Черные ножи — 4

Глава 1

Тяжелое свинцовое небо висело прямо над длинными бараками, выкрашенными в желтый цвет. Я видел его сквозь крохотный кусочек окна со своего места на втором ярусе нар. Казалось, сейчас небо рухнет всей своей непреодолимой массой прямо на лагерь, и раздавит в лепешку всех: заключенных, охранников, собак, исходящих яростным лаем и рвущихся с поводков. И это будет правильно. Потому что такое место не должно существовать даже в аду, а уж тем более на земле.

— Штей ауф! — заорал капо Осипов, бывший советский уголовник, ныне — старший по бараку. — Шнеллер, сволочи! Аппель* через полчаса!

( нем.) Встать! Быстрее! Перекличка.

Откуда-то он неплохо знал немецкий, но с нами говорил на русском, лишь используя для связки некоторые немецкие слова. Наш барак — для советских военнопленных, поэтому герра Осипова понимали хорошо, но вот в других бараках кого только не было: и англичане, и голландцы, и датчане, и итальянцы, и прочие, попавшие сюда в разное время и по разным причинам — больше шестнадцати национальностей. Впрочем, туда он и не совался. Ему хватало нас.

Осипов, сука, хорошо устроился. Жил отдельно, за территорией основного лагеря, с другими такими же предателями, согласившимися работать на врага. Следил за тем, чтобы в бараке все шло по распорядку. Переводил, если господам немцам непонятно было, или если господа желали сами сказать что-то. Морда сытая, нажратая. Одет тепло, не мерзнет. Даже варежки себе сообразил, напялил их и доволен, мразь. Впрочем, когда нужно будет избить до смерти очередного бедолагу, варежки он снимет, в них удар не тот, слишком мягкий, щадящий. А Осипов щадить никого не собирался. Наоборот, мечтал уничтожить тут каждого, желательно собственными руками. Душить, забивать ногами, и снова душить — оружия немцы ему не давали, даже нож. Гнида. Каждое утро он приходил в лагерь и устраивал очередную проверку в нашем бараке, гонял всех нещадно. Немцам это нравилось, они смеялись.

Барак зашевелился, стал просыпаться. Те, кто спали высоко, первыми начали заправлять свои кровати. Все нужно было сделать с геометрической точностью. Заправишь не так — наказание. Удобнее всего было первому ярусу, там хоть на скрипучие доски пола можно было встать. Верхним же приходилось непросто, но привыкли уже, как-то справлялись. Впрочем, всегда можно было найти к чему придраться — было бы желание, а оно у Осипова имелось в избытке.

На трехэтажных нарах, рассчитанных на пятнадцать человек, спали по сорок -пятьдесят заключенных и даже больше, кто мог поместиться, втискивались между тел. Остальные ютились на полу на соломе, им было холоднее всего.

В бараке стоял тяжелый запах, исходящий от множества мужских тел. Казалось бы, к такому все же привыкаешь… я так и не привык.

Кряхтя, люди слезали с нар. У одного неловко подломилась нога, и он рухнул вниз с третьего яруса, разбив лицо в кровь. Хорошо, капо этого не видел. Доски быстро вытрели от крови, а упавшего пропустили без очереди в умывальню, находившуюся в центре барака.

Времени на банные процедуры было выделено мало — полчаса на все про все, а очереди выстраивались ого-го какие. Успел — не успел, сам виноват. Если опоздаешь на аппель — не поздоровится. На выходе из умывальной всегда торчал Осипов с парой подручных, он может и проверить, помылся ли ты согласно правилам до пояса. Если все хорошо, то просто даст оплеуху и пропустит, но если подумает, что филонил, заставит раздеться догола, будет поливать из шланга ледяной водой, а его помощники станут чесать твое тело терновой метлой, сдирая кожу. Поэтому лучше помыться тщательно, хоть в умывальнике и плавал лед.

Новое утро наступило не для всех. За ночь умерли трое, и это только в нашем бараке. Насколько я представлял, в соседних дела обстояли не лучше.

Холод. Здесь всегда холодно, до костей пробирает. Вроде и климат мягкий, но даже при небольшом минусе уже мерзнешь. Благо, в Германии зимы далеко не челябинские, и температура здесь держалась умеренная, редко уходя до минус десяти градусов.

Солнце не было видно. Оно почти и не появлялось за последние несколько недель, лишь несколько раз мелькало в просветах между туч и вновь исчезало. Здесь оно и не должно светить, нечего вокруг освещать. Тут одни изможденные, потерявшие веру люди, худые, словно скелеты, качающиеся на ветру. Не люди даже — тени. Отголоски былых людей.

Я быстро оделся. Точнее, я и спал, не раздеваясь, а сейчас лишь нацепил свои жуткие ботинки на деревянной подошве. К бело-голубой полосатой лагерной униформе, сделанной из вискозного штапельного волокна, жесткого и грубого материала, я уже привык за эти недели, проведенные в лагере. Под куртку каждый надевал, что только мог, лишь бы поменьше мерзнуть. Помогало слабо. На голове — такая же полосатая шапочка, вовсе не защищавшая от холода.

Тряпичные нашитые буквы «SU» — «советский» на груди и тоже тряпичный обязательный «винкель»* над номером. В моем случае — красный перевернутый треугольник — таким помечали пленных, шпионов и дезертиров. Не самый смертельно опасный знак, были куда хуже. Например, человека, помеченного штрафной меткой, — небольшим черным кругом с точкой под винкелем, любой охранник мог застрелить просто так безо всякого повода.

*( нем.) Треугольник

— Чего копаешься, — Зотов был уже собран. Его злое, недоброе лицо сильно осунулось за эти недели, но глаза блестели живым огнем.

Ему очень повезло: когда нас схватили, при нем не оказалось документов, а комбинезон танкиста был без погон. Поэтому, опознать в нем коммуниста и командира экипажа танка немцы не смогли, приняв его за простого сержанта. Сам же Зотов во всех показаниях придерживался той же версии, только поэтому был все еще жив. С коммунистами немцы не церемонились, расстреливая их без лишних разговоров.

Если бы не Зотов, я бы, вероятно, не выжил. Он буквально тащил меня на себе все пешие переходы, когда упавших пленных солдаты попросту оттаскивали к краю дороги и расстреливали, сбрасывая тела в канавы. Он искал для меня еду и воду, кормил меня, когда от усталости у меня рука не поднималась даже чтобы взять сырую картошку в ладонь, поил, поднося плошку с мутной водой прямо к моим губам.

Зачем я был ему нужен? Может, таким способом он не давал сломаться себе самому. Забота о других делает тебя сильнее. А может, винил себя за то, что угробил половину нашего экипажа, и хотел сохранить хотя бы одного, последнего. Если бы не тот безумный рывок за отступающими немецкими машинами… наши товарищи были бы живы.

Умывшись и оправившись, мы выстроились в очередь за едой во второй части барака, где стояли длинные столы и лавки. Как обычно, кормили какой-то скудной бурдой в которой плавала картофельная шелуха. Ну, хоть горячее — это важно для желудка, и даже с такой жидкой похлебкой можно продержаться до обеда.

Лагерное расписание было стандартным: подъем в четыре утра, потом час на все процедуры, включая завтрак, в 05:15 перекличка, с 6:00 до полудня — работа, потом перерыв на обед и короткий отдых, затем до 18:30 опять работа, в семь часов — вечерняя перекличка, которая, как и утренняя, занимала примерно час времени, в 20:45 нужно уже обязательно быть в казарме, а ровно в девять вечера — отбой.

Я быстро прикончил свою порцию, голод хоть чуть-чуть улегся, перестало тянуть живот… впрочем, чувство голода почти никогда не проходило. Нас кормили едва-едва, лишь бы не сдохли, лишь бы могли тащить свои исхудавшие тела на работу. А кто не мог — разговор короткий — пуля в затылок…

На улице было еще темно, дул сильный северо-западный ветер. Пока я, опустив голову, бежал до своего места в строю, чуть не столкнулся с офицером-СС, и тут же сдернул шапку с головы:

— Entschuldigung, Herr Untersturmführer*.

*( нем.) Извините, господин унтерштурмфюрер.

В глаза ему не смотрел, чтобы лейтенант не счел это дерзостью.

Обычно, все происходило на усмотрение немцев. При встрече с офицером нужно было снять шапку и приветствовать его, но при этом делать это с уважением. При любом недовольстве он мог избить меня нагайкой, затравить собаками или попросту пристрелить на месте. И каждый раз это была рулетка, в которой все зависело исключительно от текущего настроения очередного офицера.

Этот брезгливо махнул рукой, отпуская. Я не заставил себя просить дважды. Самое идеальное существование в лагере — не попадаться на глаза местному начальству и офицерам охраны. Солдаты просто так без приказа обычно не стреляли, но при них всегда находился дежурный офицер, а попадет тому вожжа под хвост или нет, невозможно было предсказать заранее.

Кто был гордый и не хотел подстраиваться под систему, уже погибли. Я же мечтал отомстить и поэтому терпел.

Мы выстроились на плацу по квадратам, в каждом — отдельный барак, как было предписано. Мы с Зотовым, как обычно, стояли рядом.

Вокруг заключенных — многочисленная охрана, человек пятьсот. Солдаты с винтовками и автоматами, при офицерах лишь пистолеты. Пара десятков овчарок — злые твари, яростные, готовые по первому приказу вцепиться в глотку и рвать плоть на куски. Как же я их ненавидел!

Прежде я всегда относился к собакам с любовью, но этих… убил бы с радостью, одну за другой, задушил бы собственными руками. Их спускали с поводка легко, при первом нарушении, и псы, вкусившие раз человеческой крови, превращались в монстров. Я видел, как они драли на части людей, вся вина которых заключалась лишь в том, что недостаточно быстро сняли мютце* перед офицером или же совершили другой мелкий проступок.

*( нем.) Шапка

Потому что все должно быть по правилам и установленным порядкам!

Образцово-показательный концентрационный лагерь «Заксенхаузен» представлял собой гигантский треугольник, с бараками, выстроенными по веерному принципу полуокружностями, и лишь справа от центральных ворот имелся «малый лагерь» — там стояли полтора десятка бараков в трех рядах, в которых держали особый контингент: гомосексуалистов, так называемых «бибельфоршеров» — то есть свидетелей иеговых, а так же цыган и прочих, кто надолго в живых не задерживался.

Надпись над воротами в лагерь — «Arbeit macht frei*» — звучала особо издевательски, учитывая особенности местной жизни и правил, по которым жили пленные.

*( нем.) Труд делает свободным.

По задумке, заключенные должны верить, что если они будут честно трудиться, то их рано или поздно выпустят, а самопожертвование в виде невыносимой работы очистит их мысли и духовно обогатит.

Удивительно, но многих заключенных эта надпись действительно успокаивала. В человеческой природе заниматься самообманом, иначе просто не выжить.

Именно в «Заксенхаузене» располагалось главное управление концлагерей Германии и штаб-квартира «Инспекции концентрационных лагерей», входившая в «Главное административно-хозяйственное управление СС». Гиммлер лично контролировал и руководил проводимыми здесь опытами. Лагерь использовался как полигон для апробации новых методов содержания и уничтожения заключенных.

Территория была обнесена высокой каменной стеной, а сторожевые пулеметные вышки стояли равномерно по всему треугольнику. За первой стеной находилась широкая полоса со служебными постройками, а за ней была вторая стена, тоже с вышками. Помимо того перед первой стеной была расположена распаханная десятиметровая «мертвая зона», заходить на которую строжайше запрещалось. Охрана имела право открывать огонь по нарушителям без предупреждения. Эта зона помимо прочего ограждалась колючей проволокой под током высокого напряжения.

Было еще только пять утра, но комендант лагеря, штандартенфюрер-СС Антон Кайндль лично вышел на аппельплац — площадь, где проходила ежедневная перекличка. Был он человеком чуть за сорок, среднего роста, с большими залысинами и крупным лбом, носил круглые очки, и с виду не казался ни злым, ни строгим, хотя именно при нем эффективность работы в лагере сильно повысилась, а достигалось это методами, которые сложно было назвать гуманными.

— Драй, драй, цво, зибен!.. — рапортфюрер Зорге начал зачитывать список заключенных первого барака, а Кайндль лениво поглядывал по сторонам. Видно было, что он не выспался и от этого пребывает не в лучшем расположении духа.

Когда произносили номер, нужно было сделать шаг вперед, поднять руку и крикнуть «здесь», чтобы проверяющий поставил галочку у себя на листке. Если же этого не происходило, то чтение прерывалось до выяснения причины отсутствия очередного номера, и если задержка происходила по вине заключенного… боже, помоги ему, если повод оказывался неважным.

— Цво, нуль, нуль, цво, — наконец, очередь дошла и до меня. Наш барак номер тридцать располагался во втором полукруге справа от центрального входа, и мы стояли, соответственно, где-то в середине общего строя. Проверка проводилась параллельно сразу несколькими офицерами, иначе, это дело могло затянуться на несколько часов — одновременно в лагере находились несколько десятков тысяч заключенных.

— Hier*! — я шагнул вперед, поднял руку, а потом вернулся в строй.

*( нем.) Здесь

Краем глаза увидел, как Зотов сплюнул на землю. В его слюне были явные сгустки крови. Болен? Лишь бы не цинга, от нее страдали многие, но спрашивать я не стал — все равно не расскажет, слишком упертый. А обращаться в медицинский блок — себе дороже, оттуда одна дорога — на тот свет.

После переклички Зорге сообщил, кто и на каких работах сегодня занят. Худшее, что могло быть — бессмысленность. Заключенных не держали в лагере просто так, и если не находилось подходящего дела, то запросто могли заставить перекидывать уголь из вагона на землю, а потом обратно, или таскать камни туда-сюда, лишь бы занять физическим трудом, утомить до крайней степени, лишить последних сил.

Потом Кайндль объявил, что двадцать человек — самых слабых отправят на лечение в другой лагерь. Каждый день заключенные играли в эту своеобразную лотерею, проиграть в которой мог абсолютно любой. Тут же подъехал автофургон «Магирус» и несчастных загрузили внутрь. «Душегубка» проехала сквозь лагерь и свернула в левые ворота, туда, где находились производственные корпуса и вечно шел черный дым из трубы.

Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, куда именно повезли больных пленников. К моему удивлению, находились и те, кто верили, что людей на самом деле отправили на лечение, как бы бредово это ни звучало. Я лично слышал разговоры о том, что «они же не звери», «существует конвенция о военнопленных» и прочую подобную чушь. Впрочем, надежда — это то, что позволяло существовать здесь, и лишать последнего шанса я никого не хотел. Поэтому, зная точно о том, что за дым идет из-за стены, я ни словом не обмолвился о печах крематория.

Нам сегодня повезло… конечно, по сравнению с теми, кого увезла «душегубка». В остальном — ничего хорошего. Двести человек из нашего барака выделили на «трассу» — и это было худшее, чего только можно было пожелать. Я тяжело вздохнул, представляя свой грядущий день, но выбора не было.

Всю нашу группу под конвоем провели сквозь лагерь до боковой стены, там был устроен специальный участок, вымощенный крупным грубым булыжником — это и была знаменитая «трасса». Каждому выдали по паре армейских сапог — новеньких, блестящих, красивых… но жутко натирающих ноги.

Нам предстояло бегать туда-сюда весь день, двенадцать часов, разнашивая жесткие сапоги, которые после этого отправят на фронт солдатам и офицерам. И если первые пару часов проходили относительно легко, то к концу дня ноги уже стирались в кровь.

И не вздумай упасть или снизить темп бега — тут же один из охранников подойдет и безжалостно изобьет дубинкой, и если после этого ты не сможешь подняться, двое солдат утащат тебя прочь за внутреннюю стену… а что было дальше, оставалось лишь догадаться. Такие провинившиеся обратно уже не возвращались.

— Шнеллер, свиньи! — Осипов уже был тут как тут. — Пошевеливайтесь!

Для надежности он прошелся нагайкой по спине ближайшего заключенного. Сволочь! Я бы перегрыз ему глотку зубами, представься возможность. К сожалению, охрана в лагере была устроена хорошо — даже если бы получилось добраться до Осипова и прикончить его, меня тут же застрелили бы.

Я стиснул зубы и побежал, Зотов бежал рядом со мной слева. Он не был марафонцем, скорее — спринтером, и ему проще было сделать рывок, отдав все силы, чем бежать много часов кряду. Но выбора не было. Я старался расходовать силы равномерно, удерживая темп, не ускоряясь, но и не замедляясь. Тогда была вероятность впасть в некое состояние, в котором время по ощущениям летит быстрее. И, что важно, боль в натертых ногах чувствуется меньше. Завтра нас, скорее всего, опять поставят на этот участок — на «трассу» отсылали от недели до нескольких месяцев, в зависимости от тяжести проступка… но мы ничего не нарушали, и была вероятность, что нас кинули на этот участок просто так, случайно… два дня подряд такое испытание выдержать очень сложно, неделю — невероятно, а уж месяц редко кто доживал до конца. Но если не мы, то другие будут так же мучиться. Чем мы лучше? Ничем.

Сегодня еще весь день впереди, и нужно продержаться, не сдаться, вытерпеть, чего бы это ни стоило…

Зотов шумно дышал, ему было тяжело, но помочь командиру я ничем не мог.

Прошел час, второй.

— Мешки поднять! Живо! — Осипов придумал себе развлечение.

Чуть в стороне грудой были свалены мешки с песком — килограмм пятнадцать-двадцать каждый. Каждый взвалил себе на плечи по мешку… тут и в нормальной обуви шаг ступить тяжело, а в этих чертовых сапогах — практически невозможно.

Но…

Шаг, еще шаг, третий, четвертый… я считал и считал, постаравшись абстрагироваться от всего остального: от холода, ветра, разгорающейся боли в ногах, тяжелого мешка на спине.

Повезло в одном, сегодня сапоги были нормального размера, а могли дать и меньшего, тогда ноги стирались быстрее.

Пятьсот, пятьсот один, пятьсот два…

Только так, преодолевая себя каждый день и каждый час, можно было уцелеть. Те, кто мечтал о будущем или жил прошлым умирали. Выживали лишь те, кто существовал исключительно сегодняшним днем, часом, минутой, секундой.

Тысяча один, тысяча два, тысяча три…

Продержаться сегодня, завтра, послезавтра, и так каждый из последующих дней. Находить в себе силы жить.

Умереть — просто, достаточно не подчиниться приказу или косо посмотреть на офицера. Но жить — надо!

Потому что только живым иногда выпадает шанс отомстить…

Глава 2

Едва вскарабкавшись на второй ярус нар, я тут же отключился, забывшись тяжелым сном без сновидений. Ноги горели нестерпимым огнем, ободранные до мяса, но главное — перетерпеть. Мне было много легче, чем прочим, на мне обычно все заживало, как на собаке, хотя в последнее время это свойство организма меня все чаще подводило.

Началось все еще, когда Зотов тащил меня на себе в лагерь. Либо у организма не хватило сил, либо из-за отсутствия сна я никак не мог восстановиться, но мне было дико плохо. По факту, я умирал, и не умер лишь благодаря помощи Георгия. Это был первый главный сбой моего тела с того самого момента, как я очнулся в теле Димки Бурова. За эти месяцы я привык, что все мои раны заживают с космической скоростью, и вновь стать обычным человеком было неприятно.

К счастью, спустя неделю-другую способность к регенерации частично восстановилась. Раны вновь заживали, хотя и медленнее, чем прежде, а на прочие раздражители, вроде низкой температуры, я реагировал легче, чем остальные заключенные.

Несомненно, это меня спасало. Но с каждым днем из-за отсутствия нормального питания и плохого сна я чувствовал, что мои способности постепенно исчезают. Еще месяц-другой, и лагерь прикончит меня окончательно.

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво дергал меня за рукав.

— Василий, спишь? Проснись! Дело есть!..

Я открыл глаза и увидел лицо Зотова. Глаза у него были красные и воспаленные, он так же, как и я, отбегал весь день на «трассе», и я представлял, что он сейчас чувствует… но, казалось, что боли для него вовсе не существует. Мысли Георгия были заняты другими вещами.

Барак тревожно спал. Кто-то кричал во сне, надрывно и протяжно, пока не получал тычок в бок от соседа, тогда замолкал до следующего раза… другие тихо стонали — таких не трогали, иначе пришлось бы будить каждого второго… и на весь барак разносился разноголосый храп — бич божий, раздававшийся со всех сторон. Храп был настолько разнообразным: от глухих басов до высокого дисканта, — что спать при таком шуме было попросту невозможно. И раньше я бы не уснул, сейчас же абстрагировался настолько, что не слышал ничего, кроме крика на побудку. Ко всему привыкаешь, а если не можешь привыкнуть — умираешь.

— До утра не подождет? — вставать мне не хотелось. Я как раз хорошо согрелся, зажатый между телами других пленников. Если сползу вниз, позже придется вновь втискиваться, искать место, будить соседей.

— Рядовой Шведов, живо вниз! Это приказ!

Когда Зотов говорил таким тоном, дело было серьезным. Сон мигом слетел с меня, я аккуратно вылез из-под куцего одеяла, стараясь не тревожить соседей резкими движениями, и спрыгнул вниз, умудрившись не отбить ноги о деревянный пол.

Георгий уже нетерпеливо ждал и тут же потянул меня за собой, выводя из спального помещения барака в соседнюю комнату, где мы завтракали и обедали, мимо уборной и двери на улицу.

За столом у самодельной свечки, сделанной в половинке пустой консервной банке, сидели трое.

Одного — крупного мужчину с правильными, даже красивыми чертами лица, я знал — он жил в нашем бараке. Михаил Девятаев — летчик-истребитель, самолет которого сбили во время одного из вылетов. Сам же Михаил чудом спасся, попал в плен, пытался бежать, был пойман и отправлен в статусе «смертника» в Заксенхаузен. С таким статусом жить ему оставалось недолго, но тут Девятаеву невероятно повезло. Парикмахер в бане — бывший советский танкист сменил ему бирку с номером, взяв ее у только что умершего человека. Парикмахер уже не в первый раз проворачивал подобный фокус, ходя по невероятно тонкой грани. Будь он пойман на таком деянии, лютая смерть была бы ему обеспечена. Казалось бы, как подобное в принципе возможно? Но при всей своей бюрократии и скрупулезности, немцы не могли помнить в лицо каждого из многих тысяч заключенных, непрерывным потоком проходящих сквозь жернова лагеря, поэтому Девятаев превратился в рядового Никитенко, сменил статус со «смертника» на «штрафника», и этим выиграл себе несколько месяцев жизни.

Эту историю рассказал мне Зотов, который, казалось, знал все или почти все, происходящее в Заксенхаузене. От его внимания не могла укрыться ни малейшая мелочь, а уж подобная история — тем более. Ему верили, ему доверяли секреты — такой был человек. Разумеется, я ни с кем не делился подробностями его рассказа — никогда не знаешь, кто именно из окружающих людей тайно работал на немцев, донося обо всех сомнительных происшествиях за доппаек и обещание грядущей свободы.

Мы с Зотовым сели за стол, тесно придвинувшись к остальным. Говорили исключительно шепотом.

— Знакомься, Василий, — начал Зотов, — это Николай Бушманов, — он указал на короткостриженного мужчину с грубоватым лицом рабочего, но цепким и умным взглядом, выдающим в нем незаурядную личность.

— Шведов, — представился я. Для Зотова и всех остальных я так и остался Василием Шведовым, стрелком-наводчиком, чьи документы я взял у погибшего при обстреле конвоя парня. Моя прежняя личность — орденоносца Дмитрия Бурова — канула в лету, быть может, навсегда. Никто не знал мое настоящее имя, и я не собирался рассказывать свою историю никому, даже Зотову. Ведь, неизвестно, как отреагировали бы окружающие, сообщи я, что являюсь Героем Советского Союза, кавалером орденов Ленина и «Красной Звезды», а когда-то даже обладал именным пистолетом с дарственной надписью от самого товарища Берии? Посмеялись бы над выдумками, вряд ли хоть кто-то принял бы меня всерьез без доказательств. А если бы я к этому прибавил, что на самом деле прибыл из будущего, перенесшись в тело челябинского подростка умершего от инфаркта в возрасте шестнадцати лет, то вообще посчитали бы за сумасшедшего.

— Про Никитенко я тебе уже говорил, — продолжил Георгий. При этих словах Михаил пристально посмотрел на меня, словно прикидывая, сдам я его при случае или нет. Я кивнул ему. — И, наконец, Александр Семенович Марков, генерал-майор Красной Армии и, по совместительству, руководитель местного подполья.

Вот, значит, как! Георгий вступил в прямой контакт с подпольщиками и решил меня тоже приобщить к этому делу. Страшно не было совершенно, наоборот, появился азарт и желание сделать хоть что-то, чтобы навредить немцам. Вот только я сомневался, по силам ли небольшой группе повлиять на что-либо в лагере и, тем более, за его пределами.

Все четверо, включая Георгия, смотрели на меня, словно чего-то ожидая. Я подумал пару секунд, встал, приложил руку к сердцу и негромко произнес:

— Клянусь сделать все возможное и невозможное! Если же на меня вдруг падет подозрение в предательстве — убейте меня, не задумываясь!

— Мы верим тебе, Василий, — генерал протянул руку, и я ее пожал, — да и Георгий поручился за тебя своей головой.

В нашем бараке из этой троицы жил только Девятаев, а значит, Бушманов и генерал Марков рисковали жизнью, пробираясь ночью в чужой барак. Это было строжайше запрещено всеми правилами, и поймай их немцы, проблем было бы не счесть. Расстрелять, может, и не расстреляли бы, но перевели бы в «смертники», а это практически равносильно гибели. Да и вообще, за генерал-майором просто обязан быть пристальный контроль и содержание в отдельном бараке вместе с другими офицерами и командирами, но по какой-то причине его поселили в обычном бараке, а генерал, как оказалось, не просто трудился наравне со всеми, а организовал и возглавил подполье. Железный человек! Такого не испугаешь и не согнешь, его можно лишь убить, но не сломать.

Вот только… ведь не ради моей вербовки они так рисковали этой ночью? Слишком мелкая и незначительная фигура, тем более что о моем настоящем имени и событиях, благодаря которым я оказался в лагере, никто не догадывался.

Бушманов подтвердил мои догадки:

— Василий, через четверть часа сюда придут люди… твоя задача — постоять на страже и предупредить нас, если вдруг немцы или капо узнают о сходке и явятся в барак.

Я молча кивнул.

Понятно, значит, сейчас тут предстоит встреча подпольщиков. Наверняка, в бараке, где жил генерал, чрезмерно большой контроль и проводить собрание там неразумно, поэтому выбрали другой барак. Разумеется, я допущен до встречи не буду в силу понятных причин, но меня завербовали с определенной целью — лишние пара рук и глаз генералу не повредят. Что же, как я и пообещал, сделаю все зависящее от меня, чтобы помочь нашим.

— Завтра вас с Георгием снимут с «трассы», товарищ генерал это устроит, — сообщил Бушманов.

— И что нам предстоит? — поинтересовался я с воодушевлением. Наконец-то у меня появилась возможность не просто ждать смерти, а как-то влиять на ход событий.

— Вас с большой группой отправят на строительство завода, — пояснил Николай, — работа тяжелая, изматывающая… но у нас будет одно поручение, от выполнения которого многое зависит. Все подробности тебе сообщит Георгий, он полностью в курсе дела.

Выбраться за пределы лагеря — уже хорошо! Пусть и на тяжелую работу, плевать. Главное, хоть один день не видеть эти бараки, стены, вышки… черный дым крематория.

— Я все исполню. Или умру! — пообещал я.

— Умирать не нужно, нужно жить и бороться. Знаю, это звучит слишком возвышенно, по-детски… но это правда. Пока же у нас есть немного времени, — продолжил Николай, — если у тебя имеются вопросы, задавай!

Я задумался. Мы были практически отрезаны от новостей из внешнего мира, до нас доходили лишь крохи информации о реальном состоянии дел на фронте, и мне было интересно, что сейчас происходит в мире. Об этом я и спросил.

— Самое важное, что случилось за последнее время — первого января американцы открыли Второй фронт, — начал рассказывать Бушманов, — это сильно помогло нашим войскам. Немцам пришлось перебросить значительные силы во Францию, изрядно оголив линию обороны под Киевом…

Отличная новость! Значит, предначертанная цепочка событий все же слегка изменилась, причем в лучшую сторону. В моей реальности Второй фронт открыли на полгода позже, и то, что это случилось уже сейчас, спасло жизни миллионов советских граждан. Интересно, кто или что послужило катализатором для этого события?..

О реальном положении дел на фронте Бушманов сам знал не много. В немецких газетах, которые иногда получалось прочесть, об этом не писали. Там в статьях все было хорошо и благостно. Великая Германия неотвратимо побеждала, северные варвары в страхе отступали, теряя город за городом, настроение населения было сочувствующим, все ждали прихода немецкой армии, способной избавить народ от гнета коммунистов… и прочая подобная чушь, поверить в которую могли лишь бюргеры, традиционно не слишком обремененные критическим мышлением.

Резкое открытие Второго фронта случилось после Тегеранской встречи, на которой произошла попытка покушения на Большую Тройку — Сталина, Рузвельта и Черчилля. Об этом в газетах не писали, но у генерала были и другие каналы получения информации.

А вот о чем писали открыто — у президента Рузвельта врачи обнаружили большие проблемы со здоровьем, но так как обследование прошло вовремя, то результат лечения оказался положительным, и президент чувствует себя хорошо.

Из других новостей, произошедших в Америке, меня заинтересовал скандал с Гарри Трумэном, вице-президентом США… точнее, бывшим вице-президентом. Выяснилось, что Трумэн устроил несанкционированную прослушку членам конгресса, это стало известно, СМИ раздули скандал, его уволили со всех постов и завели уголовное дело. Так что самый вероятный претендент на пост будущего президента США потерял все шансы на дальнейшую политическую карьеру и, вероятно, вскоре сядет в тюрьму.

Шикарно! Человек, сделавший все, чтобы испортить послевоенные отношения СССР и США, выбыл из игры. К тому же Франклин Рузвельт теперь может прожить дольше, чем он прожил в прошлой исторической линии, и шанс на то, что Холодная война не случится в принципе, был велик как никогда.

Большего Николай рассказать не успел, дверь, ведущая на улицу, приоткрылась, и в барак, чуть пригнувшись и пряча лицо в воротник куртки, зашел человек. Я тут же вышел наружу и занял наблюдательную позицию с торца здания. Георгий Зотов вышел следом за мной и, стараясь оставаться в тени, пробрался вдоль корпуса к противоположному торцу. Что же, по крайней мере, мы увидим опасность и успеем предупредить заговорщиков в случае беды.

За следующие десять минут я заметил еще четверых человек, пробиравшихся к нашему бараку. Они старательно выжидали, чтобы свет от прожекторов с вышек проходил мимо, и только тогда перебегали от барака к бараку короткими перебежками. Пока им везло, и охрана никого не заметила. Чувствовался большой опыт, и все же это было чертовски опасным занятием, грозящим риском не только подпольщикам, но и всем обитателям нашего барака. Лагерфюрер Кайндль не будет долго разбираться в причинах, а попросту велит казнить всех.

Встреча длилась чуть больше часа. За это время, кажется, я поседел от волнения. Каждый звук, каждый шорох казался мне знаком, свидетельствующим о том, что планы подпольщиков раскрыты и что сюда со всех ног спешит охрана во главе с Антоном Кайндлем, славящимся своей особой жестокостью и изобретательностью в плане методов дознания. А его правая рука — рапортфюрер Густав Зорге даже среди немцев, не знающих жалости, считался опасным зверем. Говорили, что год назад его даже посадили в тюрьму, когда по приказу руководства СС проводили расследования о нарушениях и злоупотреблениях в концлагерях, но, думаю, причина была скорее в неправомерных тратах выделяемого бюджета, чем в чем-либо ином. Тем более что сам Гиммлер благоволил рапортфюреру и, выпустив его из тюрьмы, отправил на службу в Заксенхаузен.

Обо всем этом болтали заключенные, которые иногда знали гораздо больше того, чего от них ожидали.

Поэтому я вздохнул с облегчением, когда один за другим заговорщики начали покидать наш барак. Последним вышел Бушманов, на прощание махнув мне рукой и сделав знак возвращаться обратно.

В дверях я столкнулся с Зотовым. Георгий был возбужден и необычайно взволнован.

— Живем, брат! — он потряс меня за плечо. — Все еще только начинается!

Я был рад, что апатия, владевшая им последнее время, абсолютно сошла на нет. Он был человеком действия, и безвольное прозябание в лагере убивало его похлеще, чем фашистская пуля. Теперь же, когда он нашел точку приложения сил, Зотов ожил.

— Расскажешь, что нужно делать? — спросил я.

— Завтра, братишка, все завтра. Пока же могу сказать, что ничего особенного от нас не ждут. Нужно просто осмотреться на месте и, по возможности, вступить в контакт с одним человеком с завода. А сейчас — пойдем спать! А то, как бы проверка не заявилась, у Зорге исключительная чуйка на неприятности, не хочется попасть в карцер накануне важных событий…

Я не стал спорить и вернулся на свое место, втиснувшись между телами спящих на своем втором ярусе нар, но сам долго не мог уснуть, заново переживая этот вечер и прикидывая, что ждет меня завтра.

Удивительно, что теневого влияния генерала Маркова хватало на то, чтобы суметь освободить нас от одного вида работ и отправить на другие. Конечно, я понимал, что тут не обошлось без взяток и прочих ухищрений. И все же, казалось бы, что может дать пленный генерал рядовому охраннику, а тем более высокопоставленному офицеру СС? Но видно, подходы нашлись, по крайней мере, в этом вопросе. По большому счету, немцам было все равно, кого на какую работу отправлять. За распределение отвечал рапортфюрер Зорге, но зачастую у него не хватало на все времени, и он перепоручал эту работу капо, а среди них могли найтись «наши» люди, лишь игравшие свои роли, а на деле — преданные и верные. Это было разумным объяснением происходящего.

Конечно, мне было интересно узнать, что именно сегодня обсуждалось в бараке, и ради чего рисковали явившиеся сюда люди, но я понимал, что никто не выложит мне эти сведения на блюдечке. Кто я такой для них? Обычный пленный. Да, свой, но еще не проверенный делом. Может быть, в дальнейшем…

Пока же мне лишь предстояло заслужить доверие генерала и остальных, и завтрашний день должен был стать первым шагом на этом пути.

Я закрыл глаза и постарался абстрагироваться от стонов и храпа, доносившихся со всех сторон. Сделать это было не просто, но постепенно мне удалось. И даже вечный холод словно бы ушел на время, я согрелся и уснул, да так крепко, что проснулся лишь, когда кто-то начал активно пихать меня в бок.

Еще толком не проснувшись, я приоткрыл глаза и увидел Георгия. Кажется, этой ночью он вовсе не спал. Под глазами — глубокие темные круги, лицо еще более осунувшееся, чем обычно.

Разве уже подъем? Мои внутренние часы говорили, что прошло всего ничего, может, полчаса или чуть больше. Барак продолжал спать своим тяжелым, мучительным сном, да и свет еще не пробивался сквозь окна.

Георгий приложил палец к губам и качнул головой, мол, есть дело.

Взволнованный, не понимая, что происходит, я вновь начал выбираться со своего места под негромкую ругань потревоженных соседей.

Следуя за Зотовым, я вышел из комнаты. Георгий прислонился к стене, стараясь опереться на нее, словно силы внезапно оставили его. Я увидел, что на его скуле наливается синим цветом огромный синяк, а костяшки пальцев сбиты и в крови.

— Что случилось?

— У нас большие проблемы, — хрипло ответил он. — Я только что убил капо.

Глава 3

Тело Осипова лежало под бараком, ничем не прикрытое. Пройди тут патруль, тем более с собакой, и труп сразу обнаружат. А потом… лучше об этом и не думать. Осипов был на хорошем счету у руководства лагерем, и его убийство просто так не спишут. Начнутся допросы, и наш барак, разумеется, будет первым в списке подозреваемых. А уж как проводят допросы эсэсовцы, лучше не вспоминать. Человечностью и гуманизмом там и не пахло, так что шансы выйти живым после подобного «разговора» сводились к нулю.

Ну, а если никто не признается в содеянном, начнутся расстрелы. Выстроят барак на аппельплатце и ликвидируют каждого десятого прямо там, на глазах у остальных. Мало? Тогда продолжат процедуру. Могут и весь барак поголовно уничтожить, будет наглядный пример другим — немцы очень любят воспитательный процесс, дрессируют, сволочи, как собак. Только с собаками обращаются лучше, чем с людьми.

— Я тебя спать отправил, а самому не спалось, — шепотом объяснял Зотов. — Чуйка, что ли, сработала, не знаю. Покрутился вокруг барака, дождался, пока последние гости разойдутся, даже втихую проводил генерала до его барака. Мало ли, подумал, вдруг что… потом вернулся и тут вижу, этот, пригнувшись, бежит вдоль стены. Слушал он нас, у окна прятался, я нашел его позицию. И что слышал — бог знает, но явно достаточно, чтобы навредить. Догнал его, напрыгнул сзади. Он сильный оказался, приемчики знал, да и откормился на немецких харчах, но меня, понимаешь, такая злоба взяла… что из-за этого ублюдка много хороших людей пострадает. И сил словно в десять раз больше стало. В общем, задушил его… и еще, кажется, шею свернул…

Осипова мне было нисколько не жаль, гнилой был человек, выродок, тварь, из-за которого многих заключенных уничтожили, других покалечили, а третье — покончили с собой, лишь бы закончились их мучения.

Другой вопрос: что делать с телом? Оставлять его вот так валяться под бараком — не годится. Если не ночью, то утром точно найдут, и тогда начнется… переносить его под соседний барак тоже нельзя — это значит подставить других наших людей, которые, вдобавок, ни при чем. За пределы лагеря его не вынести, и места, где укрыть тело, не найти. Территория, хоть и крупная, но имеет свои границы. Плюс патрули, да прожекторы. Заметят, как пить дать. Как же поступить?

Зотов тоже лихорадочно соображал, но, как я видел, в голову ему ничего толкового не приходит. Черт! Как же это не вовремя! Только-только забрезжила крохотная надежда, а это убийство рушило все планы.

А что если?..

— Бросим его на колючку! — предложил я.

Идея была из разряда полубезумных, но… это могло сработать. Перед внутренним забором была «мертвая зона», а за ней была натянута колючая проволока под высоким напряжением, смертельным для человека. Если бросить Осипова на эту проволоку, то тело сильно обуглится, ведь сразу снять его у охраны не получится. Сначала надо отключить ток, вызвать подмогу, оцепить место происшествия.

Основная проблема заключалась в том, что пулеметные вышки располагались через каждые пару сотен шагов вдоль стен, и дежурным оттуда будут прекрасно видны все наши передвижения. Ночь недостаточно темна, а прожекторы прекрасно освещают все ближнее к стенам пространство. И если нас заметят, то выдать смерть капо за самоубийство уже не получится. Тогда проще сдаться и готовиться к смерти.

— Здраво мыслишь, Шведов, — быстро прикинул Георгий, — только кому-то придется отвлечь дозорного на вышке, иначе оба погорим!

— Давай, этим займусь я… — в принципе, ничего сложного, нужно лишь мелькнуть в луче света и тут же скрыться с глаз. Конечно, поднимется суета… но если правильно рассчитать время, то, возможно, все спишут на счет Осипова. Мол, это его заметили, а позже он самоубился. Вот только на главный вопрос: зачем это капо? — ответа не было.

— Ну уж нет, рядовой, — голос Зотова был непреклонен, — я заварил эту кашу, мне и расхлебывать. Решено, отвлеку внимание на себя, а ты в это время дотащи тело до колючки и скинь на нее, и потом сразу обратно в барак. Там и встретимся… надеюсь…

Я кивнул, все было сказано, оставалось лишь действовать. Если Зотов провернет операцию аккуратно, то все может получиться. Не больно-то и мудрено, и должно сойти за правду.

С помощью Георгия я взгромоздил тело капо на плечи — нормально, дотащу. Лишь бы никто не обнаружил нас до нужного момента. Удачно, что две ближайшие от нас вышки были частично закрыты для обзора «дезинфекционными бараками». Их было два, и они располагались не вдоль линейки, как все прочие, а поперек, этим давая нам возможность подобраться практически вплотную к «мертвой зоне».

Бараки дезинфекции по причине ночного времени были пусты, и с этой стороны подвоха мы не ожидали, поэтому прокрались вдоль строения, добравшись до правого торца, но дальше не пошли, опасаясь попасть в свет прожектора. До одной из вышек оставалось шагов двадцать, не больше, вторая же находилась с другой стороны барака. Но между ними был удобный участок, где я и хотел скинуть тело.

— Если вдруг что, — предупредил Зотов, — не поминай лихом…

— Действуй, командир, все у нас получится.

Георгий оставил меня и побежал вдоль барака на другой его конец, мне оставалось лишь ждать.

В висках стучало от напряжения, но страха не было, лишь азарт — выгорит дело или нет? Если удастся все синхронизировать и остаться незаметными, то все может получиться. Но любая ошибка грозит смертью. Впрочем, я был готов к такому исходу.

Секунды пролетали одна за другой, но ничего не происходило. Чего он медлит?

И тут ночь разрезал резкий окрик:

— Halt*!

*(нем.) Стоять!

Зотова заметили с вышки, теперь все внимание переключится на него. Все, пора действовать!

Я побежал напрямую к колючке, таща тело капо на себе. Двадцать шагов, десять… расстояние стремительно сокращалось.

И тут ударила пулеметная очередь, а луч правого прожектора мазнул совсем рядом, лишь чудом не зацепив меня. И в то же время левый прожектор тоже прошелся вдоль барака, высветив место, где я находился буквально только что.

Вот она — колючка, а перед ней несколько метров распаханной земли и два информационных щита. Первый — понятный — на черном фоне череп и перекрещенные кости. Второй на немецком: «Neutrale Zone! Es wird ohne Anruf sofort scharf geschossen*». Сюда-то мне и надо!

( нем.) — Нейтральная зона, стреляем без предупреждения.

На каждой третьей секции стены были подвешены яркие фонари, но я понадеялся, что с вышек меня не увидят — все внимание часовых сейчас было сосредоточено на Зотове. Успею!

По распаханной земле я пробежал без остановок, а перед колючкой замер. Мне пришлось сбросить тело Осипова вниз, потом вновь поднять его, чтобы бросить на проволоку лицом вперед. Иначе, странно бы вышло.

Справился, развернул труп, собрался с силами и скорее толкнул, чем бросил тело вперед. Здоровый, сволочь! Килограмм девяносто! Отъел брюхо, гнида, пока мы загибались в бараках.

Получилось! Тело упало прямо на расположенную чуть под наклоном проволоку, тут же заискрило, запахло паленым, одежда на теле начала тлеть…

Дальше я не смотрел. Тут же развернувшись, я бросился обратно, постаравшись проскочить по своим же следам, а дальше в тень от дезинфекционного барака, вдоль стены, и наискосок — к своему.

За спиной ударила еще одна пулеметная очередь, потом вторая, третья. Тело Осипова обнаружили.

Вот только заметили ли нас с Зотовым? Этого я не знал.

Завыла сирена, лагерь пробуждался от сна.

Скорее! Мне нужно успеть вернуться на свое место, пока барак не проснулся. Я не знал, кто из моих соседей может работать на СС. Если заметят, что я и Зотов отсутствовали — доложат.

С Георгием я столкнулся у дверей в барак, он запыхался и тяжело дышал, но с виду был цел.

— Получилось? — выдохнул он главный вопрос.

— Все сделал, — подтвердил я.

Он хлопнул меня по плечу, мы закрыли дверь и тихонько прошли в спальную часть помещения. Внутри царила темнота, но я чувствовал, что половина людей уже бодрствует.

— Что там случилось? — настороженно поинтересовался сиплый глухой голос откуда-то сбоку.

Со стороны ближайшего окна ему ответили:

— Не видно ни хрена, прожекторами водят, стрелять перестали… наверное, ловят кого-то!

До утра уснуть у меня уже не получилось, слишком сильный выброс адреналина, сердце до сих пор колотилось с сумасшедшей скоростью. Да и барак, проснувшись, еще долго не мог заснуть. Охрана снаружи бегала туда-сюда, бешено лаяли собаки. У меня мелькнула мысль, не смогут ли собаки по следу прийти в наш барак, но повезло, то ли эти псы не были натасканы на поиски, то ли следы уже затоптали, но никто так и не явился.

Отчетливо слышались громкие голоса и ругань на улице. Кто-то из офицеров выговаривал часовым, собралась целая толпа, и тело Осипова унесли прочь. Если проведут вскрытие, то настоящую причину смерти врач легко поймет, несмотря на все внешние повреждения. Да, тело сильно обуглилось, но сломанную шею сложно пропустить при обследовании трупа.

Впрочем, если повезет, все обойдется. Тело могут попросту сжечь в крематории — меньше возни. Не такая уж большая фигура был покойный капо, чтобы из-за его гибели устраивать масштабное расследование.

Через какое-то время возня на улице закончилась, и барак облегченно вздохнул. Любые действия немцев могли привести к проблемам. Заявись они в барак с проверкой, и кто знает, чем все кончилось бы…

Я все же задремал под утро, но почти сразу же дверь распахнулась, и в помещение вошел высокий офицер в сопровождении двух солдат. Прежде я его не видел, так что имени не знал.

Офицер осмотрелся по сторонам, неприязненно повел носом на царящие внутри запахи, и коротко приказал:

— Aufstehen*! — после чего вышел на улицу.

*(нем.) Встать!

Утренняя перекличка проходила, как обычно. Про Осипова никто вопросов не задавал, и это было хорошим знаком. Значит, наша задумка удалась, и его смерть все же приняли за самоубийство.

Мне показалось, что рапортфюрер Зорге проявил особый интерес именно к нашему тридцатому бараку. Пока шла перекличка, он не сводил глаз с наших рядов, словно выискивая кого-то взглядом. Не к добру такое внимание…

Как и обещал генерал, меня, Зотова и еще человек тридцать на сегодня определили на завод.

Нас построили в колонну и погнали, словно баранов, вперед, сквозь ворота с уже знакомой резной надписью «Arbeit macht frei», и дальше, до вторых ворот и внешней стены. Справа за внутренними воротами я увидел несколько строений комендатуры: три барака для солдат охраны СС, бюро управления и еще какие-то постройки, назначения которых я не знал.

— Там электрощитовая, — негромко сообщил мне Зотов, — оттуда подается напряжение на колючку по всему периметру. А в самом конце, вон видишь маленький дом с желтыми стенами — политический отдел, меня как-то водили туда на допрос…

Слева же располагались гаражи и склады. Там нам приказали остановиться и ждать.

Колона мрачно замерла, вокруг на равном расстоянии расположились с десяток автоматчиков, у троих были собаки. На нашу группу охраны было более чем достаточно.

Наконец, явился тот самый незнакомый мне офицер, разбудивший нас с утра на построение. Он что-то сказал переводчику, и тот закричал, обращаясь к нам:

— Грузиться в машины, быстро!

От гаража отъехали три военных грузовика «Опель», модели «Blitz S» со снятыми тентами, и мы набились в кузова двух первых машин, как селедки в бочку. В третьем грузовике разместились охранники, а офицер, имени которого нам не сообщили, сел на переднее пассажирское место в односкатный штабной «Mercedes-Benz L1500A», переводчик сел сзади. Я неплохо разбирался в марках и моделях немецких машин — поднатаскался за прошедший год, поэтому определил их без проблем.

Судя по всему, ехать нам предстояло достаточно далеко, иначе проще было бы отправить заключенных своим ходом, а раз посадили в грузовики и говорили про завод, то я предположил, что нас отвезут куда-то в сторону Берлина — это километров тридцать — тридцать пять на юго-восток — там много заводов, в том числе, строящихся, и дополнительные рабочие руки, конечно, немцам не повредят.

Погода, как и все дни до этого, стояла отвратительная. В лицо, как не прячься, била колючая морось, забиваясь и за шиворот, ветер дул с такой силой, словно пытался подхватить грузовики или, хотя бы, перевернуть их. Руки без перчаток быстро покраснели и начали коченеть.

Но я был искренне рад впервые за прошедшие недели выбраться за пределы лагеря. Я прекрасно понимал, что я не свободен, что каждое мое движение контролируется, и вздумай я выпрыгнуть за борт, как тут же получу очередь в спину от охраны. И все же… я дышал холодным воздухом, смотрел по сторонам, и чувствовал себя иначе. В лагере сама атмосфера с невероятной силой давила на психику, загоняя людей в непрерывный страх за свои жизни и жуткую депрессию, когда силы попросту покидали самые крепкие организмы, и ты не мог даже подняться с постели… а это была верная гибель. Черный дым, почти круглосуточно шедший из труб крематория, постоянно напоминал о том, что тебя ждет.

Люди в кузове почти не общались между собой, многие, несмотря на холод, дремали, пользуясь короткой передышкой, другие, как и я, глазели по сторонам.

Мы двигались по пригородной дороге, время от времени проезжая небольшие городки, часто состоящие всего из нескольких улочек, все типичной застройки в пару этажей. В такие моменты немногочисленные, скудно одетые прохожие останавливались и смотрели на нашу колону, как мне казалось, с ужасом во взглядах. Мы для них были дикими зверьми, по недоразумению оказавшимися рядом, и оттого особо опасными, несмотря на множество солдат охраны.

Женщины, носившие преимущественно однотонные пальто серых и коричневых оттенков, жались к домам, мужчины — тоже одетые в темные пальто или куртки, гневно тыкали пальцами в нашу сторону, призывая, наверное, к немедленно казни. Слов слышно не было, рев моторов перекрывал их выкрики, но общий посыл был совершенно понятен.

Много раз в будущем я слышал рассуждения о немецком народе, как об одураченных кучкой нацистов людях, которые вовсе не желали того, что происходило, а на самом деле даже и не знали обо всех ужасах, творимых на оккупированных территориях и в таких лагерях смерти, как Заксенхаузен.

Это не совсем так. Не знать они попросту не могли, некоторые лагеря вообще располагались прямо в городах, и люди, шедшие на работу, прекрасно видели советских пленных, и других заключенных, и явно догадывались, что тем живется, мягко говоря, не сладко. Но они попросту закрывали на это глаза. Кто-то верил официальной пропаганде, другие имели свое мнение, но лишь единицы пытались бороться. Большинство же воспринимало все происходящее, как естественный процесс. И когда бомбы летели уже на немецкие города, то во всем традиционно винили коммунистов — этих кровожадных варваров, цель которых уничтожить всех приличных людей в целом мире.

Мне не было их жаль, они сами выбрали свою судьбу.

К счастью для них, советские войска, пришедшие на эти земли, оказались куда более гуманными, чем о них думали.

Сейчас же мы ловили на себе взгляды, полные ненависти и страха, и понимали, дай этим бюргерам оружие в руки, они, не задумываясь, уничтожили бы всех нас до единого человека, и, более того, гордились бы этим.

Машины трясло и нас временами подбрасывало на кочках и ямах, продвигались мы с невысокой скоростью, и все же где-то через час достигли цели пути.

Мы съехали на проселочную дорогу, и вскоре остановились у массивных ворот, в обе стороны от которых шла высокая стена с колючей проволокой поверху.

— Приехали, — сообщил один из моих товарищей по несчастью, тревожно оглядываясь по сторонам, — я уже работал здесь. Это завод Брамо, тут делают двигатели для самолетов.

Глава 4

С восьмигранных дозорных вышек, расположенных по периметру, хорошо просматривалась вся территория, разве что некоторые отдельные участки оттуда было не увидеть — стены заводских корпусов частично перекрывали обзор. Административные вытянутые одноэтажные строения стояли отдельной группой справа от ворот, но мы проехали дальше, остановившись на небольшой площади, где уже стояли пустыми несколько тяжелых грузовиков.

Пока мы выгружались из грузовиков и строились в шеренгу, Вольдемар, тот самый мужчина, который уже был на заводе прежде, рассказал о месте, в котором мы очутились. Было ему лет сорок — невысокий, с залысинами, худой до невозможности, как и прочие пленные. Но в лагере он находился уже больше двух лет и считался опытным узником, умудряясь выживать там, где другие гибли.

Говорил он быстрым полушепотом, проглатывая некоторые слова, но в целом история была любопытная.

Завод «Bramo Werk» некогда принадлежал концерту «Сименс», но в 1936 году «Сименс» передумал заниматься авиационными двигателями и продал «Brandenburgische Motorenwerke GmbH» — «Бранденбургский моторостроительный завод» Третьему Рейху. Немецкое правительство было очень заинтересовано в дальнейшей разработке перспективных двигателей, и в 1938 году в Басдорфе, недалеко от городской черты Берлина, было открыто новое производство. Завод начал серийное производство двигателя Bramo 323 «Fahnir», основанном на Siemens Halske Sh 22. Интересно, что Sh22 был лицензионной разработкой, прежде принадлежащей Великобритании. Так что Люфтваффе могли бы сказать спасибо британской промышленности за обеспечение быстрого производства самолетного парка. А в 1939 году Брамо был куплен концерном BMW, и уже через год на заводах в Басдорфе и соседнем Цюльсдорфе работало более десяти тысяч человек, а к 1944 году большую часть рабочих составляли заключенные, в том числе из Заксенхаузена.

Зотов, как и я, выслушал рассказ, а потом спросил совсем о другом:

— Почему тебя зовут Вольдемар? Немецкое же имя!

— Я из Поволжских немцев, — пожал тот плечами, — мы еще со времен Екатерины Великой в России живем. Когда в сорок первом все началось, почти всех, как неблагонадежных, отправили в Казахстан и на Урал… считалось, что кровь сыграет свою роль и мы перейдем на немецкую сторону. Но мне по счастливой случайности удалось попасть на фронт в пехоту обычным рядовым. Не перешел, как видите. Воевал, потом ранение, плен, лагерь…

А ведь ему наверняка уже в Заксенхаузене немцы предлагали работу. Гитлеровцы не очень-то любили фольксдойчей, но в будущей иерархии предусматривали для них хорошие места на новых территориях. Русский язык фольксдойчи знали прекрасно, переводчики им не требовались, и их планировалось использовать в качестве низовых руководителей в разного рода проектах, считая, что корни возьмут свое, и бывшие переселенцы будут лояльны новых властям.

Не удивительно, что он сумел освоиться и, побывав здесь несколько раз прежде, сумел узнать краткую историю завода, ведь с немецким языком проблем у него не было. А в том, что передо мной не предатель, я был уверен. Слишком уж потухшим выглядел Вольдемар, словно тень от былого человека. Будь он на довольствии у немцев, явно бы не голодал.

Зотова его объяснения тоже вполне удовлетворили.

— Володя, будь другом, помоги нам освоиться… не хочется по глупости вляпаться в неприятности. А ты тут уже все знаешь…

— Наша работа простая, — меланхолично пожал плечами Вольдемар, — копать и таскать. Большего нам, как новичкам, не доверят. В цеха пока точно не пустят, там предварительный отсев строги. Меня, может, и пустят туда, но сегодня я с вами, а в цеха отправляют группами. Так что будем копать.

— Не весело, — присвистнул Георгий, — копать-то я могу… от забора и до заката.

— Это и предстоит, — кивнул фольксдойч, — и кормят тут плохо, часто вообще забывают обед дать, экономят. Да и плевать им на нас. Кто мы? Рабочий скот.

Все его предсказания сбылись в полном объеме. Нашу группу сразу же разделили на разные участки, разбив на небольшие команды по пять-шесть человек. Нас с Зотовым, Вольдемаром и еще двумя военнопленными под присмотром одного конвойного отвели за один из заводских корпусов и приказали рыть канаву под электрический кабель вдоль строения, вручив ломики и лопаты.

Сначала мерзлую землю приходилось долбить ломами, пробиваясь на глубину, потом выгребать все лопатами и опять долбить. Глубина канавы предполагалась в полтора метра, но работа шла тяжело, а кроме самых простых орудий труда никаких подручных средств не имелось. Обычным мини-трактором с ковшом я прокопал бы нужную канаву за пару часов, нам же, судя по всему, предстояло рыть ее несколько дней.

К другим корпусам завода и ангарам, между которыми ходили заводские рабочие, нас и близко не подпускали. Видно, там как раз и находилось основное производство, да и охраны там было значительно больше, чем на нашем и соседних участках.

Приставленный к нам караульный откровенно скучал и то и дело доставал из портсигара папиросы, выкуривая их одну за другой. Участок предварительно пометили колышками, наметив маршрут для работ, поэтому нас пятерых фактически предоставили самим себе. Тот самый офицер, главный в конвое, лишь раз в час прохаживался мимо, контролируя ход работ. По его виду, он дико тяготился подобным времяпрепровождением, и вообще, по выправке и стати я заподозрил в нем кадрового военного, и, судя по его фельдфебельским нашивкам на воротнике, и черепам со скрещенными костями на груди, а так же черным крестом на кармане, перед нами был не простой офицер.

— Второй рапортфюрер Алекс фон Рейсс, отпрыск знаменитой Рейсской династии, они когда-то правили в Тюрингии, — пояснил Вольдемар, невольно заметив мой интерес. — Отличился на фронте, но был ранен и отправлен в тыл на излечение. Временно отправлен в Заксенхаузен.

— Аристократ служит в СС простым вторым рапортфюрером? — удивился я.

— Тут проще всего сделать хорошую карьеру, можно быстро подняться по служебной лестнице, если имеются определенные амбиции. Если хорошо зарекомендовать себя и попасться на глаза Гиммлеру, то взлет обеспечен. Думаю, он здесь именно по этой причине.

Вольдемар оказался крайне осведомленным человеком, умеющим услышать и запомнить полезную информацию, такой нам точно пригодится… если, конечно, захочет рискнуть всем. Разумеется, сам я не был уполномочен приглашать его в движение, но после обязательно поговорю с Зотовым, и если фольскдойч пройдет все проверки, то вполне может стать одним из нас.

Между тем, час сменялся следующим часом, работа постепенно продвигалась, канава удлинялась и углублялась, может, чуть медленнее, чем хотелось бы. Но почва была сложная, попадалось много камней и разросшихся во все стороны корней деревьев, которые приходилось выкорчевывать, буквально выламывая их кусок за куском.

Зотов упрямо долбил землю, но я видел, что он с непривычки уже натер кровавые мозоли на ладонях, а перчаток или варежек у нас не было. Обмотать бы чем-то руки, было бы легче, но спрашивать караульного было опасно, а никаких материалов нам не выдали. Мне было проще, я выгребал землю из канавы лопатой и откидывал ее в сторону.

День перевалил за половину, но кормить нас никто не спешил. Да и вообще, кажется, о нас совершенно позабыли, даже фон Рейсс уже пару часов не появлялся в поле зрения, лишь наш караульный начал волноваться, видно почувствовав голод. Пару раз он подошел к нам, наблюдая за работой, потом отходил, и вновь подходил. Я видел, что он явно хочет отлучиться, либо в туалет, либо поесть, но не решается это сделать без разрешения офицера.

Я выбрался из канавы и, подняв руки вверх, сделал пару шагов в сторону конвойного. Тот нервно наставил на меня автомат, но я негромко заговорил по-немецки, стараясь его успокоить:

— Господин офицер, — преувеличил я его чин, — мы трудимся уже много часов… нам бы попить воды и съесть хоть что-то горячее… иначе, скорость работ упадет вопреки нашей воле.

Немец удивился моему знанию языка, но задумался и опустил оружие. Я понимал, что отлучаться с поста ему запрещено, но ему это было явно необходимо. Кажется, все же подвел живот, за который он непроизвольно держался левой рукой, а тут как раз появилась причина — просьба жалких унтерменшей о пище и воде.

— Работать! — приказал конвойный. — Не останавливаться! Никуда не отходить, иначе — смерть! Приказ понятен?

— Так точно, господин офицер! Будет исполнено!

Я вновь спрыгнул в канаву и работа закипела с удвоенной силой. Нужно было показать, что мы делаем свое дело. Краем глаза я все же поглядывал на конвойного, тот помучился еще минут пять, потом его, кажется, прихватило особенно сильно, и, держась за живот, он стремглав метнулся прочь.

— Пережрал, сволочь, — воткнув лом в землю, с ненавистью прокомментировал отступление немца Гришка, совсем еще молодой парень, попавший в плен в сорок втором, — вот живот и скрутило… побежал сортир искать или кусты, так что минут десять на отдых у нас имеется.

Но тут же, вопреки его словам, из-за угла показался невысокий человек в пальто и шляпе, который стремительным шагом пошел в нашу сторону. При этом он непрерывно оглядывался по сторонам, и я явно почувствовал присутствующий в нем страх.

Остановившись у края канавы, он быстро спросил по-русски с сильным грассирующим акцентом, пристально глядя нам в лица:

— Сегодня обещать погода минус семь, — он был похож на профессора консерватории, маленький, щуплый и в пенсне на носу.

— Зато завтра потеплеет до нуля! — отозвался Зотов, и до меня дошло, что это были пароль и отзыв.

— Gott sei Dank*! — радостно воскликнул немец и тут же сам себе рукой прикрыл рот.

( нем.) Слава Богу!

— Двое человек идти за мной, — приказал он. — Помочь, машина толкнуть!

Мы с Зотовым переглянулись, и он кивнул. Очевидно, перед нами был тот самый связной, с которым требовалось встретиться. Вот только предлог он выбрал весьма сомнительный, был бы на месте караульный, он не позволил бы никому отлучиться. Сейчас же, в его отсутствие, даже не смотря на прямой приказ, мы рискнули.

— Ребята, отдохните немного, а мы с Василием подсобим немчуре, — Зотов начал выбираться из канавы, и я последовал за ним.

Грязные, перепачканные в земле, мы выглядели последними оборванцами, но человека в пальто это совершенно не волновало. Он махал рукой, подгоняя нас, и не переставал оглядываться. К счастью, здесь за корпусом другие бригады не работали и прочие конвойные не могли нас видеть.

— Шнеллер, шнеллер! Торопись!

Мы прошли шагов тридцать, завернув за угол, откуда явился немец, и скрылись с глаз наших товарищей. Тут и правда нашлась машина — блестящий черный «Мерседес», который, и правда, стоял в чуть подтаявшей большой луже, но мотор работал ровно, а из выхлопной трубы валил белый дым.

— Я уже думать, вас не найти! Пройти все группы, никто не ответить правильно! — немец сильно волновался, часто оглядываясь по сторонам.

— Это при вас? — непонятно спросил Георгий.

— Alles hier*, — немец торопливо сунул руку в карман, вытащил оттуда небольшой предмет и передал его Зотову, а тот немедленно спрятал его на теле. — Отдать адресат, лично в руки!

( нем.) Все здесь.

— Передам, — кивнул командир, — а теперь садитесь скорее в машину и дайте побольше газу на нейтральной передаче, а мы будем толкать. Нужно сделать вид, что мы вам помогали!

Безымянный информатор проскочив лужу двумя нелепыми прыжками и едва не упав при этом, успел сесть за руль, а мы пристроились позади автомобиля, как вдалеке показалась группа эсесовцев во главе с фон Рейссом.

— Давай, братишка, поднажми! — Зотов навалился на багажник «Мерседеса», пытаясь сдвинуть машину с места. Я тоже начал толкать, в этот момент немец за рулем начал газовать, но что-то перепутал и, кажется, врубил сразу вторую передачу, колеса бешено закрутились, нас обдало потоком воды, льда и грязи с ног до головы, а автомобиль пулей рванул вперед, проскочил метров десять, пару раз дернулся и заглох.

Фон Рейсс уже был тут как тут, за ним наготове стояли три автоматчика.

— Господин инженер, что здесь происходит? — требовательным тоном обратился он к информатору, который выбрался из салона с самым нелепым видом. Второй рапортфюрер при это пристально оглядывал все вокруг.

Лишь бы не поплыл инженер, не поддался цепкому взору Рейсса. Но, к моему удивлению, тот поправил пальцем пенсне и отвечал вполне твердо:

— У меня застряла машина, и я приказал этим людям ее подтолкнуть! Они сильные, как животные, и быстро справились.

Но рапортфюрера этот ответ устроил не полностью.

— Вы говорите по-русски, господин инженер? Иначе, как вы смогли с ними объясниться?

Н-да, вот и загвоздка в показаниях. Насколько я сообразил, инженеру нельзя было показывать даже минимальное знание языка, это могло бы вызвать подозрения. И он явственно растерялся, соображая, что ответить.

Надо выручать человека!

— Разрешите обратиться, господин офицер! — отчеканил я по-немецки, вытянувшись во фрунт и выпятив подбородок вперед.

Рейсс с толикой любопытства перевел взгляд на меня.

— Кто таков?

— Рядовой Шведов, бывший стрелок-радист, попал в плен в декабре 1943 года, после этапирован в Заксенхаузен.

— Обращайтесь!

— Это человек… господин инженер, как вы его назвали, совсем не говорит по-русски. К счастью, я прекрасно владею немецким, моя мать была школьной учительницей немецкого языка, и с детства я говорил на нем. Поэтому, я прекрасно понял господина инженера, и мы с товарищем вызвались ему помочь.

— А где же был ваш конвойный? — глаза Рейсса опасно сузились.

— Не могу знать, господин офицер. Он отлучился за несколько минут до этого.

Тут же, в подтверждение моих слов, с другой стороны корпуса показалась фигура конвойного. От торопливо бежал, чуть придерживая штаны рукой. Автомат болтался у него на плече, постукивая его по бедру. Увидев сборище вокруг машины, конвойный непроизвольно замедлил бег, а потом и вовсе перешел на шаг. Казалось, будь его воля, он вообще развернулся бы и припустил в обратном направлении.

— Обершутце, подойдите ко мне! — голос фон Рейсса звучал подозрительно тихо, но я чувствовал в его интонациях шипение затаившейся змеи.

Конвойный, с нашивками обер-солдата, нехотя приблизился и замер, глядя в сторону.

— Вы без приказа оставили охраняемых вами людей? — недобро поинтересовался Рейсс. — В результате чего двое из них бесконтрольно разгуливают по закрытой территории. Вы понимаете, что вы наделали?

— Но… господин рапортфюрер, — перепугался солдат, — мне должны были прислать смену… время обеда давно миновало, а я с утра ничего не ел… к тому же у меня прихватило живот, и я не мог дольше терпеть, а рядом никого не оказалось…

Фон Рейсс понимающе кивал, слушая оправдания обершутце, а потом сделал шаг вперед. В руке его, словно по мановению волшебной палочки, оказался «Вальтер», и, недолго думая, он ударил солдата прямо в лицо, разбив его в кровь и, кажется, выбив несколько зубов. Конвойный еще некоторое время стоял вертикально, потом колени его подогнулись, и он кулем рухнул в лужу.

Без сознания. Готов.

Все присутствующие застыли на месте, даже автоматчики были ошарашены жестокостью фон Рейсса к собственным подчиненным. Застрели он меня или Зотова, никто бы и носом не повел — к такому привыкли… но бить по такому, казалось бы, пустяку кадрового солдата СС было не принято.

— Убрать это, — Рейсс брезгливо ткнул пистолетом в сторону тела и сунул его в кобуру у пояса. — Вы двое — вернуться к работам! А вас, господин инженер, впредь попрошу без разрешения офицера не контактировать с заключенными. Вы могли пострадать!

— Да-да, — испуганно закивал тот, — я понимаю… ни в коем случае…

Мы с Зотовым переглянулись и, пока рапортфюрер не передумал, побежали к нашей канаве. Автоматчики подхватили тело солдата и потащили его прочь.

— Злобный ублюдок, — прохрипел на бегу Георгий, — своих не жалеет. Значит, нас с тобой забьет с особой жестокостью при первом же подозрении.

— Что тебе передал инженер?

— Лучше тебе этого не знать, Вася.

— Недостаточно доверяешь?

— Это не мой тайна, должен понимать. Если генерал решит, сам расскажет. Я всего лишь курьер, и не больше.

В целом, я и не настаивал на ответе. Лишь вчера узнав о существовании подполья в лагере, конечно, мне хотелось активно влиться в сопротивление, но навязываться я не собирался. Если пройду окончательную проверку, мне об этом сообщат. Впрочем, уже то, что я участвовал в сегодняшней операции, многого стоит. Теперь бы сохранить груз и передать его в руки Маркову.

Я опасался, что фон Рейсс может устроить личный досмотр всех заключенных после инцидента, но тот, видно, удовлетворился смертью солдата.Всего одно убийство в день? Слабовато для рапортфюрера. Тот же Зорге, по рассказам, мог застрелить до сотни человек в сутки, причем делал это лично. Как вурдалак, который никак не может напиться человеческой крови, он получал от убийств особое удовольствие, которое ничем нельзя было заменить. Чистый наркотик, суррогата к которому не придумали за все время существования человечества.

Мы трудились до позднего вечера, при этом о кормежке никто так и не позаботился, и животы сводило от голода. Вдобавок, у меня дико разболелась голова. Сказалось все: впечатления от прошлой ночи, тяжелый дневной труд, ситуация с инженером. Затылок ломило с такой силой, что любое движение причиняло физическую боль.

Не знаю как, но до вечера я дотерпел, хотя пару раз едва не грохнулся в обморок.

Потом нас загрузили в знакомые грузовики, и мы двинулись в обратный путь. Часам к девяти вечера прибыли в Заксенхаузен. Всех заключенных выгрузили на стоянке и проводили на территорию лагеря, к счастью, так и не обыскав.

Я уже предвкушал, как рухну на постель и забудусь лечебным сном, как вдруг меня окликнули по-немецки:

— Эй, ты, Шведофф! — фон Рейсс нарисовался позади, словно черт, вынырнув из тени. — Привести себя в порядок и через полчаса быть у главных ворот! Назовешь свое имя, тебя проводят в мой кабинет. У меня к тебе много вопросов, Шведофф…

Глава 5

— Будь предельно осторожен, — напутствовал меня Зотов, пока я умывался и чистил одежду, стараясь предать ей мало-мальски ухоженный вид. Впрочем, практически без толку, слишком уж мы ухайдокались на канаве, а сменить вещи было не на что. — Зря ты вообще влез в разговор, инженер бы как-нибудь отбрехался.

— Не думаю, — возразил я, — он совершенно потерялся и не знал, что сказать. А фон Рейсс — та еще сволочь, носом чует ложь. Натаскан, как собака… даже лучше!

— Тебе-то откуда знать, рядовой? — Георгий все еще считал меня обычным бойцом, который мало что в жизни повидал, а я его в этом мнении не разубеждал.

— Интуиция, товарищ командир, природное чутье, если хотите. Еще бы пара секунд, и он приказал бы обыскать и инженера, и нас двоих, а значит, обязательно нашел бы то, что ты спрятал в кармане.

— Откуда немецкий знаешь? — перевел разговор на другую тему Зотов. — Да еще так хорошо! Вон как балякал с фрицем, словно на родном…

В его голосе я почувствовал некую тень недопонимания, которое могло перерасти в подозрение, если не дать объяснений сразу.

— Да мамка у меня — учительница немецкого, я это и Рейссу рассказал. Отсюда и язык — заставляла с детства глаголы спрягать.

Рассказывать ему правду я не собирался, и вовсе не потому, что не доверял, просто незачем. Здесь, в месте, где погибают сотни человек в день, в сказки не верят. И даже Зотов не поверил бы в рассказы о скорой Победе и крахе Германии — на данный момент все это звучало невероятно.

— Ладно, тебе уже пора, — не знаю, поверил ли мне Георгий, но лицо у него стало не таким каменным. — Держись, братишка. Разговор предстоит сложный. Этот гад будет давить всеми средствами… ты держись. Правда с нами!..

«Всеми средствами» — это мягко сказано. Я был уверен, что фон Рейсс применит ко мне максимальную ступень допроса, то есть пытки, и от того, что я скажу, будет зависеть степень их применения. Одно дело, если просто изобьет, и совсем другое, если начнет ломать кости и загонять иглы под ногти, да и мало ли что еще придумает его извращенный ум, лишенный всяческих моральных ограничений. Удобная позиция, не считать человека равным себе, а принимать его за недочеловека, этакого эволюционного уродца, своего рода мутанта, неудавшуюся ветвь развития, уничтожить которую так или иначе придется, поэтому убить подобную особь любым доступным способом нисколько не зазорно, наоборот, этим ты ускоряешь прогресс и очищаешь мир от ублюдской ветви развития. Ни тени сомнений, ни капли сожалений, лишь уверенность в том, что ты все делаешь правильно.

— И еще, — напоследок напутствовал меня командир, — если тебе предложат сотрудничество, соглашайся. Это приказ! Нам нужен человек там, внутри системы. Придется тяжело, понимаю, но выбора у нас нет. Мы с тобой служим одной цели, и если придется замарать руки, значит, сделай это…

Я плохо соображал, о чем он сейчас говорит. Голова раскалывалась на части, но поделать с этим я ничего не мог. Мой организм, прежде служивший мне верой и правдой, все еще сбоил, и я до сих пор до конца не оклемался. Скорее всего, во всем виноват недостаток питания. Организму просто неоткуда было черпать силы, да и постоянный недосып так же сказывался. Сон — лечит, еда — дает энергию. Если же нет ни того, ни другого, то организм начинает пожирать собственные ресурсы, а их почти уже не было в запасе.

Кое-как приведя себя в порядок, я побрел к воротам. Из-за головной боли я мало что соображал, потому что подошел слишком близко и чуть не поплатился за это собственной жизнью.

— Halt*! — в чуть заторможенном состоянии я проигнорировал оклик, продолжая шагать вперед.

*(нем.) Стоять!

И тут же у моих ног ударила автоматная очередь, а навстречу выскочили два эсэсовца и тут же сбили меня на землю и начали избивать.

Дьявол! От жестких пинков трещали ребра, пара ударов пришлось в голову, и сознание у меня окончательно поплыло. Еще пара минут, и меня забьют насмерть, и я совершенно ничего не мог с этим поделать.

— Отставить! — как сквозь толщу воды услышал я оклик на немецком, и избиение тут же прекратилось. — Сполосните ему лицо и приведите в мой кабинет!

Фон Рейсс? Кто же еще!

Меня тут же дернули под руки вверх и куда-то потащили. Я все еще мало что соображал, казалось, я вижу сон, все двигалось вокруг рывками. Чертова слабость! Нет ничего хуже, чем потерять способность ходить и видеть.

Меня грубо бросили на землю и тут же окатили из ведра ледяной водой. Мир вокруг вновь обрел краски и звуки. Несмотря на варварское средство, это помогло, я слегка пришел в себя и даже попытался подняться на ноги. Но сделать этого мне не дали — удар сзади под сгиб колена, ноги подкосились, но повторно свалиться мне все же не позволили, вновь подхватили под локти и потащили.

Удивительно, но после всего головная боль практически полностью исчезла. Видно, организм задействовал крайние резервы, постаравшись привести меня в относительный порядок. Очень вовремя! Во время предстоящего допроса я должен соображать, а не валяться сломанной куклой.

Притащили меня в тот самый домик с желтыми стенами, про который Зотов с утра сказал, что это местный политотдел. Вода стекала с меня на серое ковровое покрытие, оставляя заметные глазу темные пятна.

Мы попали в мини-приемную, из которой вело еще две двери. Секретарши на месте не оказалось, видно, час был поздний, и она уже отправилась домой, но второй рапортфюрер меня ожидал.

Деревянная мебель, стулья, оббитые кожей, стол, покрытый темным сукном.

— Проходите, господин Шведофф, — по-русски, практически безо всякого акцента предложил Рейсс, дружелюбно улыбаясь. — Зачем же вы так неаккуратно поступили? Не подчиниться команде охраны равноценно смерти. Вам очень повезло, что вы остались живы.

Он неодобрительно поглядывал на мой неопрятный, грязный вид, избитое лицо, заляпанную кровью полосатую робу.

— Господин рапортфюрер, — я предпочел ответить на немецком, — нас забыли покормить днем, и у меня дико болела голова, поэтому я совершенно ничего не соображал. Прошу простить мою оплошность, более такое не повторится!..

— Хм… ваш немецкий превосходен! — похвалил меня Рейсс и кивнул на стул. — Присаживайтесь. Говорите, вас не покормили?

«Будто, сам этого не знаешь, сволочь», — мелькнула мысль, но вслух я лишь сказал:

— Понимаю, было не до нас. У больших людей большие дела.

Алекс чуть поморщился. И это его непроизвольное движение многое мне прояснило. Хм, а не все-то у тебя тут гладко, как ты хочешь представить… не дают разгуляться таланту? Густав Зорге тянет, образно выражаясь, одеяло на себя? Очень любопытно.

— Поешьте, Шведофф, — рапортфюрер достал из ящика стола тарелку, на которой лежал полукруглый отрез колбасы, кусок сыра, несколько ломтей хлеба. — От головной боли могу предложить аспирин. Мне потребуется от вас полное внимание.

— Благодарю, боль уже улеглась. — Я смотрел на угощение и думал, как поступить. Гордо отказаться — разговора не получится, просто отведут обратно в барак или вновь начнут избивать. Зотов приказал мне внедриться… значит, придется подстраиваться, хоть это и тошно. — А вот от угощения не откажусь!..

Рапортфюрер благосклонно кивнул и придвинул тарелку ближе ко мне. Я постарался не набрасываться на еду, но живот так крутило от голода, что руки самопроизвольно ломали колбасу, а челюсти работали без остановки.

Ух, вкусно! Чесночная колбаса, нежный сыр и свежий хлеб. Желудок пел от счастья!

Чувствовал ли я угрызения совести от того, что я тут жру и не могу остановиться, а мои товарищи по бараку оголодали до такой степени, что ребра уже скоро начнут пробивать изнутри нательные рубахи? Да, я бы отдал последний кусок любому из них… но сейчас я на задании и вынужден вести себя сообразно роли. Если начну кобениться, то провалю дело.

С каждым проглоченным куском, я словно пробуждался от долгого сна. Голова совсем прочистилась, и мысли забегали быстрее, тело уже почти не ныло после побоев. Я был еще слаб, но уже чувствовал себя бодрее, чем этим утром. Пища! Мне попросту нужно было полноценное питание, иначе организм не справлялся с нагрузками, так я и думал. И сейчас я постепенно приходил в себя.

Рейсс одобрительно наблюдал за моим ужином, а потом подошел к шкафу, достал из него графин и пару высоких стопок, и самолично разлил напиток.

— Это грушевый шнапс, — пояснил он, — чуть сладковатый, но весьма насыщенный и ароматный. Напоминает мне о лете, далеких виноградниках и цветущих садах Пфальца. Попробуйте, Шведофф!

Отказаться я не мог и опрокинул в себя шнапс. Пищевод обдало обжигающей волной — градусов сорок — сорок пять, не меньше. В голову тут же ударило — давно я не пил спиртного, но так же быстро эффект прошел.

Рапортфюрер выпил тоже, но по его лицу никаких изменений я не увидел. Как капля слону. Он открыл дело, лежавшее на столе и начал пролистывать документы.

— Стрелок-радист, ранен, попал в плен… ничего особенного. Про знание немецкого языка ни слова. Вы скрывали это, Шведофф?

— Никак нет, просто никто не спрашивал, я и не сообщал, — достаточно искренне ответил я.

— Допустим, — продолжил читать Рейсс. — Нареканий не имеешь, в подрывной деятельности замечен не был, от работ не отлыниваешь. Да ты идеальный заключенный, Шведофф?

— Делал, что говорили, — помрачнел я, — не хочу туда, где черный дым.

— В крематорий? — понимающе хмыкнул немец. — Да, я бы не советовал тебе посещать это место. Это экскурсия в один конец, — и тут же резко спросил: — Коммунист?

— Никак нет!

— Причина?

— Не звали меня, — честно ответил я.

— Комсомолец?

— Состою в организации с сорок первого года, иначе не получил бы работу. А жить на что-то было надо…

Рапортфюреру понравилась моя откровенность. Он даже улыбнулся одобряюще и налил еще по стопке шнапса. Это хорошо, в алкоголе много калорий, а опьянения я уже не испытывал, организм впитал все, словно губка.

Поэтому я выпил залпом, и выпил бы еще, но рапортфюрер убрал графин в сторону.

А потом в один миг голос его изменился: дружелюбный тон пропал, превратившись в грозный, пугающий крик.

— Встать смирно!

Я подскочил и вытянулся, надеясь, что гроза обойдет меня стороной.

— Что происходит в лагере? К тебе кто-то обращался с предложениями о диверсиях?

— Никак нет, господин офицер. Со мной никто не говорил, и я ничего такого не знаю!

В его руке появилась металлическая дубинка, обшитая кожей, и в ту же секунду мое лицо обожгла резкая боль, а по щеке потекла кровь.

— Не сметь врать, красная сволочь! На кого работаешь? Отвечать! Быстро!

Второй удар был жестче первого, за ним последовал и третий. Я рухнул на пол и увидел, что весь ковролин покрыт крупными пятнами от засохшей старой крови.

Резкий рывок вперед, подбить под ноги, навалиться сверху — и конец Рейссу, мои навыки борьбы превышали его бойцовские способности, он бы даже на помощь позвать не успел. Но… надо терпеть, ради высшей цели. Казаться внешне беспомощным, слабым. Таким я и был до сих пор, пока не поел вдосталь и не дал своему организму достаточно энергии.

Я сжался в позу эмбриона и прохрипел, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более жалко:

— Я обычный танкист! Попал в плен, но лучше бы меня убили…

С улицы на шум в дом вбежали два солдата, морды у них были красные и злые, глаза — чуть навыкате, сущие орангутанги.

— Вон! — заорал на них Рейсс. — Ждать, пока не позову!

Солдаты испарились, словно их и не было, а рапортфюрер внезапно успокоился и убрал нагайку.

— Встань, Шведофф, — в его голосе чувствовалась вселенская усталость. — Возьми платок, вытри кровь…

Я с трудом поднялся на ноги и взял батистовый платочек с инициалами A. R. со стола. Надо же, свой именной платок не пожалел для обычного военнопленного, не представляющего особого интереса? Нет, что-то он замышляет… понять бы, что именно?..

Следующий час-полтора Рейсс проверял мою биографию и задавал самые разные вопросы, то пытаясь подловить на нестыковках, то вроде бы полностью доверяя моим показаниям, меняя поочередно метод «кнута и пряника». Потом он переключился на мои взгляды и пристрастия, стараясь залезть в буквальном смысле под кожу и выведать то, что я не рассказал бы никому на свете.

Я отбивался, как мог, стараясь соответствовать выбранной роли. Получалось или нет, бог знает. Рейсс был опытным дознавателем и провел не один десяток подобных допросов, поэтому прекрасно знал все ходы и уловки подопечных. К счастью, экстренные меры ко мне он пока не применял, ни пыток, ни увечий. Легкие побои вначале — не в счет. По большому счету, идиллия, курорт.

Наконец, он откинулся на спинку стула и заявил:

— Верю, ты хороший солдат, честный, преданный. Выполнял свой долг, но однажды тебе просто не повезло.

— Судьба такая…

— Верно, — воодушевился Рейсс, поднимаясь на ноги, — фатум, рок, судьба! Наш путь предрешен от рождения и до смерти, и изменить его мы не в силах. Твоя дорога привела тебя ко мне, и я решу твою участь прямо сейчас!

Вот оно, началось! Теперь либо пан, либо пропал.

— Предлагаю тебе огромную честь, Шведофф, служить великой Германии, непобедимому Третьему Рейху и лично Адольфу Гитлеру!

Несмотря на серьезность ситуации, меня едва не пробрал смех. Знал бы ты, сучоныш, что случится с твоей «непобедимой империей» через год, когда советские танки перемолют своими траками кости защитников Рейхстага, а красный флаг будет гордо реять над Рейхстагом. И хваленый Гитлер убьет себя в бункере, а наследие его будет уничтожено и идеи на долгие годы забыты. Пока в один «прекрасный» день их не решат возродить, накачивая врагов России новой порцией ненависти…

— Я согласен! — особой радости я не выражал, стараясь отыгрывать адекватно. — Еда, чистая одежда, отсутствие тяжелых работ. Бабы…

— Будут тебе бабы, Шведофф, да еще какие, сам выберешь! У нас лучший бордель в округе, девок из Равенсбрюка лично отбирает фрау Бербок. И еда будет, и одежда. Я распоряжусь. Но если хоть раз усомнюсь в твоей преданности… ты сильно пожалешь об этом, и смерть твоя будет очень страшной…

Рапортфюрер обошел стол и подошел ко мне вплотную. От него пахло хорошим парфюмом и крепким табаком.

— Что случилось прошлой ночью? — внезапно спросил Рейсс, нависая надо мной.

— Ничего не знаю, я спал, устал очень.

— В каких отношениях ты был с капо Осиповым?

— Сволочь этот Осипов, — искренне ответил я, — не человек, а животное. Избивает всех без разбора, виноват человек или нет, ему плевать!

— Прошлой ночью он погиб. Бросился на ограждение под током.

Я ухмыльнулся, не скрывая своей радости.

— Совесть замучила ублюдка? Так ему и надо!

Рапортфюрер пристально смотрел на меня, пытаясь считать каждую эмоцию, но я выдавал лишь искреннюю радость и не более.

— С завтрашнего дня его должность и задачи перенимаешь ты, Шведофф! Таково мое решение. Жить будешь в особой зоне на освободившемся месте, — решил фон Рейсс. — Начнешь обучение… а дальше… видно будет, посмотрим, как себя проявишь.

Вот, значит, как… теперь я — капо. Смогу ли сыграть эту роль так, чтобы мне поверили? Ведь меня явно будут проверять, и много раз. Заставлять делать то, что сделать я попросту не сумею. И когда откажусь — конец? Но Зотов отдал четкий приказ — внедриться любыми методами. Дьявол… как же тоскливо на душе…

Вскакивать на ноги я не стал, ограничился лишь короткой фразой:

— Буду стараться, господин офицер. Я хочу жить, и сделаю все, чтобы это мое желание осуществилось.

— Свободен, тебя отведут к бараку. Собери личные вещи, и через четверть часа тебя проводят до твоего нового жилища. Одежду и прочее получишь утром. И запомни, Шведофф, одна ошибка — и ты мертвец!

Как же мне все это дико не нравилось. Я бы предпочел остаться там, где был, и умереть, если нужно, рядом с остальными пленными. А приходилось вновь играть в театре роль, которую я не выбирал.

Конвойные провели меня сквозь ворота и остались ждать снаружи у барака.

Внутри уже все спали, и только Зотов ждал моего возвращения. Он караулил у двери, и едва я вошел внутрь, тут же бросился навстречу.

— Как прошло? — поинтересовался Георгий.

— Плохо, — честно ответил я. — Я переезжаю в другой барак.

— Завербовали?

— Да, и я согласился.

— Так нужно, Василий. Там ты принесешь больше пользы делу, поверь.

Мне нравилось, что Зотов ни на мгновение во мне не усомнился. Ведь я мог продаться немцам, а не просто отыгрывать роль. Но он был уверен во мне на сто процентов, хорошо меня изучив за проведенное вместе время.

— Боюсь, не справлюсь, — честно признался я. — Не смогу я бить людей, как Осипов и прочие скоты. Даже для дела, на своих рука не поднимется…

— Придется, Василий. Таков приказ! Пока ты был на допросе, я переговорил с генералом. Он решил тебе полностью довериться, так что не подведи!..

— Да я…

— Молчи и слушай, — прервал меня Зотов, — тот завод, где мы были сегодня, производит не только авиадвигатели и самолетные крылья. Еще там в секретном корпусе делают новое немецкое «оружие возмездия» — баллистические ракеты «Фау-2». Это, брат, жуткая вещь… инженер отснял на микропленку чертежи, документацию и даже процесс производства. А пленку эту…

— Он передал тебе, — догадался я.

— И сейчас я отдаю ее в твои руки, — Зотов вложил мне в ладонь небольшой пластмассовый чехол цилиндрической формы. — Запомни, любыми средствами ее надо вручить связному в Берлине, Фридрихштрассе семь. Фрау Марта Мюллер. Повтори!

Я повторил.

— И еще… если тебе придется ради выполнения этой цели убить кого-то, пусть даже меня — убей. Но задание должно быть выполнено!..

Глава 6

Вот удружил, так удружил мне товарищ Зотов, надо признать. Пойди туда — не знаю куда, да сделай то — не знаю что.

Почему, интересно, генерал не приказал инженеру самому передать микропленку по указанному адресу? Ведь ему, свободному человеку, явно проще было это сделать, чем мне. За ним слежка? Или Марков попросту не доверял агенту и не желал раскрыть тому своего связного? А мне, получается, доверил, хотя знал меня без году неделя. Странно все это…

Два охранника повели меня в сторону больничных бараков, мимо морга, к боковым воротам. Часовой на вышке лениво наблюдал за нами, не задавая никаких вопросов. Охранники на воротах обменялись с моими провожающими короткими репликами, после чего беспрепятственно пропустили нас дальше.

Теперь я воочию увидел и склады, и так называемый «индустриальный двор», где проходили некоторые виды работ, и два строения, к нему относящиеся, и еще какие-то невысокие промышленные помещения, назначения которых я не знал.

Обустроено все тут все было с уютом, повсюду росли пихты и березки.

А потом справа я увидел одноэтажное вытянутой строение из кирпича с несколькими высокими трубами сверху и сбился с шага. Крематорий.

Даже сейчас, в позднее время, там что-то происходило. У самого входа стоял уже знакомый мне автофургон «Магирус», рядом с которым лениво покуривал водитель и два эсесовца. Из труб шел дым. Значит, крематорий работал. И в этот самый момент внутри творилось зло.

Меня чуть подтолкнули в спину, и один из сопровождающих зло бросил:

— Пошевеливайся, дерьмо! Не час же нам с тобой возиться…

Когда мы уже почти миновали здание крематория, я услышал несколько приглушенных стенами выстрелов. Потом еще и еще, и снова.

Твари! Там убивали людей, и я ничего не мог с этим поделать. Разве что кинуться на часовых? Повалить их в снег, отобрать автомат, застрелить сначала их, затем водителя и эсесовцев рядом с ним, а потом всех, кто попадется на моем пути. И стрелять, пока не закончатся патроны или пока не убьют меня самого.

Ненависть настолько захватила мое сознание, что я почти было решился. Смерти нет — я это точно знал!

И только мысль о микропленке, надежно упрятанной на груди, остановила меня от необдуманных действий.

Эх, товарищ Зотов, если бы не твое поручение…

В бараке меня встретили без лишнего любопытства и вопросов, да и провожающий солдат коротко объяснил одному из обитателей барака, кто я и в качестве кого буду тут жить, и тут же ушел, скривившись от неприязни. Немцы презирали капо не меньше, а то и больше, чем остальных заключенных. Предателей не любит никто.

Я остановился у входа и осмотрелся по сторонам.

Барак, в котором жили капо, был расположен за внутренней стеной и отличался от обычного барака, как отличается пятизвездочный отель от ночлежки для бедных. Конечно, мраморных полов и люстры в тысячу свечей тут не имелось, но нары были двухэтажные, и у каждого имелось чистое постельное белье. У некоторых, особо привилегированных, стояли отдельные кровати. На столе горели масляные светильники, давая достаточно света вокруг. И еда, которую никто жадно не хватал и не прятал. Еды было много: несколько открытых банок с тушенкой, пара буханок хлеба, большая кастрюля с кашей, даже свежие помидоры и огурцы. Немцы хорошо подкармливали ублюдков-предателей, лишь бы те служили верно, да хорошо лизали сапоги, когда потребуется.

И теперь я стал одним из них, по крайней мере, формально. Вот же влип! Честное слово, мне гораздо проще было продолжать тяжело работать, недоедать, но… быть как все. И если бы не жесткий приказ Зотова, я бы точно отказался, а дальше — будь, что будет. Но ослушаться прямого приказа командира я не смог, хоть и понимал, что отныне мне придется еще хуже, чем было до того. Да, кормить будут от пуза, оденут тепло, но и взамен потребует то, чего, скорее всего, я дать не смогу.

Эх, командир, подставил ты меня крепко! Я — не разведчик, не шпион, не Штирлиц. Это они были такими — со стальными канатами нервов, с терпением и выдержкой умелых охотников, с умением отрешиться от происходящего. Я же — обычный человек, солдат. Мое место на фронте, но снова и снова судьба выписывает повороты, бросая меня в очередные неприятности.

В бараке было накурено так, что дышать было тяжело. У нас курить запрещали, но у капо имелись немыслимые для прочих послабления. За столом несколько человек с сытыми, лоснящимися мордами играли в карты. В углу на стуле стоял патефон и крутилась пластинка Лале Андерсон с еще довоенной веселой песенкой. Рядом стояла ваза с живыми цветами. На окнах висели настоящие шторы. Но главное, здесь топили печь, и внутри было тепло, даже жарко.

— Шведов? Чего замер? Проходи, вон твое место, — по-немецки обратился ко мне тот самый капо, только что говоривший с солдатом, и указал мне на одно из пустых мест на нижнем ярусе нар. В его речи чувствовался некий особый говор. Может, саксонец или баварец? Их диалекты сложно разобрать. На груди у него, как и у всех здесь присутствующих, был нашит шестиугольник, в котором было вписано латиницей: «KAPO».

Я безучастно прошел и опустился на постель на нижнем ярусе нар. Кто здесь жил до меня? Осипов? Возможно. Значит, я унаследовал его койку. Противно.

— Завтра тебе выдадут чистую простыню, а пока придется спать на этой, — пояснил капо. Был он высок, широк в плечах, а физиономия его казалась обманчиво добродушной, даже слегка мальчишеской, но я знал, что здесь не держат добрячков, а исключительно садистов и убийц, так что нисколько не повелся на его внешний вид. Он посмотрел на меня и добавил: — Если будут вопросы, обращайся ко мне. Помогу! Моя фамилия Виндек.

Он протянул мне руку, но я это предвидел и, отвернув голову в сторону, сделал вид, что не заметил жеста. Виндек постоял немного и убрал руку.

Разумеется, раздеваться я не стал, несмотря на жару в бараке, лишь скинул куртку, оставшись в старой робе и нательном белье. Лег поверх одеяла, предварительно перевернув подушку. Было гадко пользоваться вещами Осипова, но не ложиться же спать на полу.

Отвернувшись к стене, я попытался проанализировать сегодняшний день. Событий произошло много, и мой статус кардинально поменялся. Завтра те люди, которые прежде здоровались со мной, будут плевать мне в спину и проклинать, пусть беззвучно, но яростно, от всей души, и я-то прекрасно пойму, что у них на уме.

Микропленку я держал при себе на теле, надеясь, что обыскивать меня не будут. Погорячился Зотов, и генерал переоценил мои возможности. Капо — те же заключенные, пусть и с большими правами, чем прочие, но главное — они не имеют право покидать лагерь. Как я попаду в Берлин? И даже если это случится, меня не оставят одного, не дадут свободно гулять по городу, да и первый же патруль арестует меня.

Нет, зря подпольщики выбрали меня на эту задачу. Лучше бы все же уговорили заводского инженера, у того явно свобода передвижений на несколько порядков выше, чем у меня. Да и не трус он, раз сумел сделать снимки секретных документов и чертежей.

Я и сам не заметил, как уснул, а проснулся оттого, что Виндек похлопал меня по плечу.

— Вставай, Шведов, уже утро!..

За все время, проведенное в лагере, я впервые умылся теплой водой. Оказывается, это такое блаженство. И кусок мыла мне выделили приличного размера, зубной порошок и даже бритву. Вот только щетки не нашлось, но не беда, насыпал порошок на указательный палец и тщательно натер зубы. Потом намылил лицо и побрился, избавляясь от густой щетины.

Я и так выглядел старше своих лет, а лагерная жизнь прибавила мне возраст еще больше. Кто бы сейчас опознал во мне семнадцатилетнего паренька, который еще совсем недавно читал фантастику и мечтал сбежать на фронт, чтобы помогать своей родине…

Тот мальчишка исчез, а вместо него появился совсем иной человек: потрепанный жизнью, терявший друзей, прошедший ад, но верящий, что рано или поздно все закончится хорошо — потому что он знал это точно.

Капо, негромко поругиваясь вслух, собирались на службу. На меня никто внимания не обращал, да и с чего бы? Таких «добровольных работников» на весь лагерь было много — примерно каждый десятый служил немцам за малые дополнительные блага и надежду на освобождение.

Когда я вернулся к постели, поверх нее уже стопкой лежала одежда.

— Пользуйся! Потом на складе подберем что-то лучше, — щедрой рукой обвел вещи Виндек.

Сам он уже оделся, был чисто выбрит и даже пах хорошим одеколоном, да и выглядел щегольски: сапоги, брюки, рубашка. И двубортное пальто с меховым воротником. На голове — кепи. Вот только нашивка «Капо» на груди портила все впечатление.

Я спорить не стал и переоделся. Штаны из плотного материала, простая серая рубаха, легкая безрукавка и куртка, сапоги, кожаный ремень, шапка. Вещи не новые, но чистые. И тоже нашивка, показывающая всем, кто я теперь есть.

Оглядев меня, Виндек довольно хмыкнул и вытащил из-за пояса дубинку — копию той, что была у фон Рейсса.

— Это тоже тебе, Шведов. Хорошая вещь, может голову раскроить с одного удара. Проверено!

Он стукнул дубинкой себе по ладони, звук получился глухой и плотный.

Я едва сдержался, чтобы не дать ему в морду. Наверное, что-то промелькнуло на моем лице, потому что Виндек внезапно сделал шаг назад и настороженно замер, так и не отдав мне дубинку.

Поборов свои эмоции, я симпровизировал:

— Ненавижу их всех, коммунистов клятых! Такую страну погубили!

Виндек поверил, успокоился и кивнул:

— Да, Российская Империя была великой нацией! Если бы не краснопузые, погубившие лучших людей, вы могли бы сейчас воевать на стороне Германии в качестве равноправных союзников. Подобному альянсу не было бы равных!

Да уж, слышал я подобные россказни. Мол, не будь Гитлер настолько параноидально недоверчивым, и придерживайся он тайного договора о ненападении, то в будущем вся Европа говорила бы лишь на двух языках: русском и немецком. Но тогда речь шла о Советском Союзе, а не о Российской Империи. А как бы все сложилось, не потеряй Николай II страну, я никогда и не думал. С одной стороны, старая императорская династия, имеющая огромную историю и традиции, а так же родственников во всех королевских дворах Европы. С другой стороны, австрийский выскочка, неудачливый художник. Нет, подобный союз был бы невозможен в принципе, и Виндек ошибается.

Я сунул дубинку за широкий пояс и вышел на улицу.

Было еще темно, мы встали даже раньше, чем просыпались бараки с пленными. Немцы вообще любят ранние подъемы, но в лагере вставали совершенно ни свет, ни заря — без четверти четыре.

День обещал стать теплее вчерашнего, но меня это совершенно не радовало. Настроение было ужасное, я не видел адекватного выхода из сложившейся ситуации и в который раз проклял тот момент, когда согласился стать капо по просьбе Зотова.

Не смогу!

Виндек вышел следом и широко потянулся.

— Меня назначили вместо Осипова «опекать» тридцатый барак, а ты определен в помощь, — сообщил он.

Тридцатый — мой бывший барак. Логично, что меня прикрепили к нему, я там всех знаю, и все знают меня. Будет вдвойне непросто.

Другие капо уже неспешно брели вдоль стены в сторону внутренних ворот, и мы присоединились к остальным.

Крематорий работал. Кажется, он вообще никогда не простаивал. Автофургона у входа не было, но это ни о чем не говорило. Каждый день в лагерь пребывали все новые и новые заключенные, тысячи человек, а задерживались в нем далеко не все. Отбирали самых крепких и выносливых — Рейху нужны работники, а остальных — слабых и никчемных, с точки зрения эсесовцев, попросту уничтожали. Многих, правда, отправляли в другие лагеря, а Заксенхаузен выступал своего рода сортировочным центром.

Мы подошли к бараку ровно в четыре утра — пунктуально, четко по расписанию.

— Действуй, Шведов, — приказал Виндек, — а я посмотрю, как ты справляешься…

Вот и настал час Икс. Если не сумею показать себя с «правильной» стороны и не заслужу доверие Виндека, а вместе с ним и немцев, то задание Зотова будет провалено.

Что же, посмотрим…

Я распахнул дверь в барак и ввалился внутрь, Виндек остался стоять в дверном проеме, с интересом наблюдая за моими действиями.

— Подъем! — заорал я что было мочи. — Всем встать!

Для пущего эффекта я ударил дубинкой по стене. Звук получился глухой, но своей цели я добился. Люди проснулись и начали сползать с нар. Все шло, как обычно, пока кто-то не узнал меня в лицо.

— Вася? — ко мне подскочил Гришка, тот самый паренек, с которым мы вчера копали канаву под кабель. — Так ты теперь с ними?.. Сволочь!..

Я сделал вид, что не услышал его слова, а Гришку тут же оттеснил в сторону неизвестно откуда взявшийся Зотов.

— Все сделаем, господин капо, — громко произнес он, а потом прошептал, чтобы Виндек не услышал: — Ударь меня! Тебе нужно заработать авторитет!..

Я кивнул, давая знать, что понял, и нарочито медленно сказал:

— Не вижу, чтобы ты торопился! Живее!

И тут же, не давая своей руке остановиться в последний момент, резко ударил Георгия в лицо дубинкой. Бить я умел, и все рассчитал так, что лишь рассек ему кожу на скуле. Но кровь при этом брызнула во все стороны, а Зотов рухнул на доски пола, делая вид, что ему мучительно больно. На самом же деле удар прошел по касательной и получился постановочным — зрелищно, неприятно, но совершенно без последствий для здоровья.

И в завершении композиции несколько мощных пинков под ребра. Но мощных — лишь с виду, на самом деле это были удары вскользь, и если бы Георгий не подыграл в очередной раз, то все бы тут же раскрылось. Уж не знаю, играл ли он когда-то в театре, вряд ли, но актерского таланта у него оказалось с избытком. Он подыграл, да еще как! Отлетев на пару шагов в сторону, Георгий тяжело застонал и свернулся калачиком, якобы закрываясь от последующих ударов.

Но больше я не бил, лишь пригрозил остальным:

— Шевелитесь, свиньи! Иначе забью до смерти!

«Простите меня, братья! Когда-нибудь вы узнаете правду и обязательно простите!»

На Виндека мое представление произвело положительное впечатление. Он одобрительно закивал головой, показывая, что доволен.

Зато со стороны прочих обитателей барака я видел лишь взгляды, полные ненависти. Многие даже не опускали головы, показывая свое отношения ко мне и совершенно не боясь возмездия. Перебоялись. Им уже все равно, что будет дальше, останутся ли они в живых или нет. Они живут одной мыслью — утащить с собой на тот свет хотя бы одного фашиста, но, на крайний случай, и капо сойдет.

Поэтому теперь мне нужно опасаться, как бы не получить удар в спину от своих же. Пожалуй, в одиночку в барак отныне заходить я поостерегусь.

После построения на аппельплаце, когда рапортфюрер Зорге лично распределил группы по объектам, и все убыли на работу, Виндек подошел ко мне и сообщил:

— Иди за мной на склад. Поищем тебе кое-какие вещи.

Склады находились все там же — за левой стеной треугольника лагеря, недалеко от крематория.

Кладовщик — толстый лысый тип с очередным непонятным акцентом, назвавшимся Марио, оценивающе взглянул на меня и уточнил:

— Чем платить будешь?

Я недоуменно пожал плечами. У меня ничего не было. Виндек молчал.

Марио пояснил:

— Ты же советский? Я по лицу сразу узнаю. Тут один из ваших все плакался, что голоден и помирает. Худой был, как скелет. Читал в детстве ваши сказки, там был Кощей — кости, да череп. Вот и этот такой же. Хлеб просил.

У меня нервно задергалась правая ладонь и я спрятал ее в карман куртки.

— Денег у него, понятное дело, не водилось, зато был золотой зуб! Сторговались на триста грамм хлеба! Переплатил я, конечно, но вот такой я добряк… Виндек, чего молчишь? Ты же лично рвал его клещами!

Виндек ухмыльнулся. Сейчас его лицо уже не казалось добродушным. Из-под маски простодушного парня проглянула истинная сущность садиста и убийцы.

Твари! Какие же они мерзкие существа, недостойные жить.

Но я лишь улыбнулся, демонстрируя белые зубы.

— Как видишь, у меня все свои! А больше ничего не имею…

— Должен будешь, — подумав, согласился Марио. — Как видишь, тут можно жить хорошо и даже подзаработать при случае.

Ага, буду я тебе должен, удар заточкой под ребро. Уж тебя-то я не забуду, поверь!

— Ну, что же, пойдем и посмотрим, что у нас имеется…

Глава 7

Виндек остался курить снаружи, внутрь идти ему было лень.

В широком помещении склада было не протолкнуться. Я шел следом за Марио и на самом входе чуть было не споткнулся об один из множества плотно набитых чем-то мешков. На каждом был подписан номер и указан вес: от восемнадцати до двадцати килограмм.

— Это волосы, — пояснил кладовщик, — очередную партию из Равенсбрюка привезли, у них место закончилось, вот нам на временное хранение и отправили. А отсюда уже дальше пойдет, прямо на производство.

— Волосы? — не понял я.

— Бабские, — кивнул Марио, — уходят влет! Грубую ткань из них делают, матрасы набивают, сумки шьют. Текстильное производство братьев Шефлер большой объем выкупает, да фабрики Алекса Цинка в Баварии, и не только они. Цена — пятьдесят пфеннигов за килограмм, так что каждый такой мешок обходится им где-то в десять марок. Чистая прибыль! Мы-то все берем бесплатно. Часть сырья идет на парики, длинные толстые косы очень ценятся. А самим девкам этот товар уже не нужен, им уже ничего не нужно, — обернувшись и подмигнув левым глазом, мелко захихикал он.

Я начал задыхаться. Мне словно перехватили глотку гигантской ладонью, не вдохнуть — не выдохнуть.

А взгляд начал блуждать дальше, по хорошо освещенному складу, перебегая от одного нагромождения предметов к другому, фиксируя, осознавая.

В углу в большой куче, выше моего роста были свалены очки. Всевозможных форм металлические оправы, некоторые оплавленные огнем, другие целые на вид. С битыми и уцелевшими линзами. Видно, когда-то все это хотели перебрать и рассортировать, но пока руки не дошли.

Боже! Это только очки — маленький аксессуар, но здесь их тысячи… сколько же людей их носили… и где они теперь, понятно без слов.

Рядом — груда поменьше. Протезы для рук и ног. И простые деревяшки, и более дорогие металлические, гибкие с пристяжными ремнями. Тут же лежали чемоданы — их осталось с сотню, но видно было, что раньше их здесь было куда больше. Последние пару лет узники прибывали напрямую с фронта, а там чемоданов не водилось.

И горы мужской одежды и белья. Брюки, рубашки, куртки, пальто, плащи, жилетки, подштанники, исподнее, нательные майки — все валялось бессчетно грудами и слева, и справа. Мятое, грязное, неаккуратно брошенное, кое-где уже покрытое плесенью, в пятнах и бурых следах крови.

Отдельными кучами громоздилась обувь. Сапоги, туфли, штиблеты, калоши, ботинки.

Всякие мелочи: кисточки для бритья, носовые платки, зубные щетки и еще много всего, что ухватил и не ухватил мой взгляд.

Немцы не пропустили ничего, что могло бы представлять хоть какую-то минимальную ценность. Они сняли с тел и складировали абсолютно все в надежде использовать это в будущем.

Твари! Твари! Нелюди!

Наверное, если бы я увидел здесь еще и детские игрушки, точно сошел бы с ума. Но детей в этом лагере не было.

— Чего застыл, капо? Или глаз на что-то положил? Так бери, не стесняйся, только мне сначала покажи, я запишу в тетрадь.

Я шумно выдохнул, в первый раз с того момента, как зашел на склад. Смотрел я только на Марио, точнее, на его затылок — он как раз отвернул голову в сторону, барским взглядом оглядывая собственное хозяйство.

Прости, Георгий, твое задание оказалось мне не по силам.

С Марио нас разделяло где-то пять шагов, и я преодолел их буквально за мгновение. Он даже не успел обернуться на меня вновь, а мой кулак уже двигался в направлении его головы.

В последний момент кладовщик что-то почувствовал, но я уже взял себя в руки. Скрипя зубами и ломая собственную волю, но я остановил смертельный удар и спрятал руку за спину.

Марио обернулся, но, кажется, не ожидал увидеть меня настолько близко, и отшатнулся в легком испуге.

— Что это? — я ткнул пальцем чуть в сторону, где у самой стены валялись непонятные железки.

— Ржавь всякая, — толстяк отступил от меня на несколько шагов в сторону, — поройся, если любопытствуешь.

Мне было интересно, и я подошел ближе к куче. Обрезки металла, скобы, ржавые крепления, перочинные ножики, пряжки от ремней, гнутые вилки, зеленые от плесени столовые ножи… и правда, сплошной хлам… впрочем…

Мне под руку попалось шило, вполне острое, убить можно. И я решил было тут же сунуть его себе в карман, как внезапно увидел то, что никак не ожидал увидеть в этом месте.

Из-под кучи никчемного железа проглядывали черные ножны. Я вытащил их, и убедился, что клинок на месте. На рукояти было вырезано: «ДБ — 43» — Дмитрий Буров, 1943 год, когда златоустовские умельцы вручили мне, как и каждому из тысяч добровольцев, по знаменитому ножу.

Он вновь вернулся ко мне, мой именной клинок!

В другое время я бы удивился, но на войне случаются и не такие совпадения. Поэтому я просто сунул ножны за пазуху и сделал вид, что ничего не произошло.

Марио не заметил мою находку, либо же попросту ему было плевать, что именно я подобрал среди ржавого металла.

— Лучше вещи посмотри, пригодятся, — посоветовал он, уже отойдя от своего испуга и вновь приняв покровительственный облик, — зима холодная! Вон пальто валяется, глянь! Видно, еврей носил. Смотри, воротник какой, лиса! Бери себе, не пожалеешь. И сапоги те посмотри, твой размер, на меху!..

После приступа удушья на меня внезапно напала дурнота. Выворотит сейчас на этого жирного ублюдка теми крохами, что остались в желудке. Я едва сдержал порывы, и Марио это заметил.

— Э-э-э! Ты чего? Животом слаб? Давай-ка на свежий воздух, живо!

Я не заставил просить дважды и тут же вышел на улицу. Виндек, все так же лениво куривший у входа, удивился:

— Быстро ты, Шведофф! А почему ничего себе не подобрал?

— Ничего не надо, — смотря в сторону, чтобы не выдать в очередной раз свою ненависть, ответил я. — Того, что мне дал вчера, вполне достаточно.

— Ну, смотри, — пожал он плечами, — дело твое. Но там полно приличных вещей. Если покопаться, можно отыскать.

Я представил на мгновение, как буду копаться среди вещей, хозяева которых уже давно мертвы, и меня, наконец, вырвало прямо под ноги Виндеку. Тот едва успел отскочить в сторону.

Марио, вышедший следом за мной из здания склада, заметил:

— Странный он какой-то. И животом мается.

Виндек подумал и предположил:

— Это от голода. Ничего, отъестся за недельку, сил наберется. Этот еще не самый дохлый. Помнишь Гуго?

Они заржали своим воспоминаниям, в которые меня посвящать не собирались. Впрочем, мне не было до этого никакого дела.

Опустошенный морально и физически, я вытер выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони и посмотрел в высокое небо — неожиданно синее, с легкими кудрявыми облачками, несущимися прочь… прочь отсюда, из этого проклятого места, где те, кто гордо именовал себя людьми, превратились в монстров без морали и сострадания, в жестоких тварей, легко поверивших в то, что «унтерменши» не заслуживают сочувствия, что они — иные, животные, которых всем стадом можно отвести на убой.

Не должно быть им прощения! Ни сейчас, ни в будущем. Никогда.

Сделав три глубоких вдоха, я чуть пришел в себя. Надо собраться с силами. Ведь, если так пойдет и дальше, я тут и дня не протяну. Прибью одного из этих ублюдков, может, парочку… но на этом все и закончится. Либо охранники на вышках, либо сами же капо, бесцельно бродящие по территории в ожидании возвращения заключенных с работ, либо эсэсовцы убьют меня на месте. Задание генерала будет провалено, а микропленка обнаружена. Надо вернуть ее Зотову, тогда руки у меня снова окажутся развязаны.

К нам неспешной походкой приблизился унтер-офицер с нашивками шарфюрера в сопровождении пары солдат, тащивших под руки избитого в кровь человека. Марио поспешил скрыться на складе. От ворот в нашу сторону шла еще группа эсэсовцев.

— Эй, капо, чего стоим без дела? — спросил шарфюрер, недобро прищурившись. — Взяли этого и за мной!

У него изо рта неприятно пахло луком, переваренным мясом и кислым пивом.

— Помогай, Шведофф, — прошептал Виндек.

Мы перехватили избитого бедолагу у солдат, с радостью избавившихся от такой ноши, и буквально на руках понесли его следом за шарфюрером, к которому уже присоединились еще три унтера. Пленник был почти без сознания. Едва передвигая ноги, он пытался идти собственными силами, но у него ничего не получалось. Приходилось тащить.

Я прекрасно слышал разговор немцев, но не совсем понимал, о чем идет речь.

— Не маловато ли одного, Карстен? Сдохнет же быстро! Надо было брать хотя бы пятерых.

— А мы усложним задание, Ханнес. Завяжем тебе глаза! Справишься?

Унтершарфюрер с тоненькими усиками над верхней губой, несуразно высокий и слегка нелепый, похожий на молодого щенка, весело рассмеялся.

— Готов поставить на кон ящик шнапса! Я выбью минимум восемь из десяти!

— Принимается!..

Я только сейчас сообразил, что мы подошли к зданию крематория, но остановились у другого входа — не того, где вчера вечером выгружали заключенных из автобуса, а у небольшой двери с дальнего торца.

Виндек быстро открыл ее, и мы вошли внутрь, оказавшись в коридоре, тянувшемся через все здание. Но Виндека интересовала первая дверь слева, за которой находилась вытянутая комната длиной десять-пятнадцать метров. Кирпичные стены, низкие потолки, ни единого оконца и лишь небольшая лампочка под потолком, едва освещавшая помещение.

Запах в помещении стоял тяжелый, затхлый. Я почуял старую кровь.

В дальнем конце комнаты я увидел нечто вроде боковины от большой деревянной катушки для проводов — подобные используют на стройках и при протягивании промышленного кабеля, державшейся на крепких крестовинах, установленных по бокам.

Не мешкая, Виндек сделал знак тащить пленника туда, к самой катушке. Офицеры и солдаты остались в самом начале комнаты, ожидая, пока мы справимся с делом.

К катушке крепились ремни для жесткой фиксации рук и ног, и были яркой краской нарисованы расходящиеся круги, от малого в центре к большему по максимальному диаметру катушки.

И только сейчас я все понял.

Да мы же оказались в натуральном тире, где в качестве целей используют живых людей, а катушка — это своего рода мишень. Если пристегнуть к ней жертву, та уже не сможет дергаться, и будет покорно висеть, пока господа офицеры тренируются в стрельбе. При желании легко можно повернуть мишень боком или вовсе вниз головой. Как господа пожелают.

— Давай, Шведофф, шевелись, свинья! — потарапливал меня Виндек. — Иначе тебя самого запросто пристегнут в круг! Не искушай судьбу, русский…

Но мои ноги словно приросли к полу, я не мог сделать даже шаг, и тогда Виндек сам поволок пленного к катушке, а там ловко пристегнул его ремнями, и тот буквально повис на них, хотя всеми силами пытался стоять на своих ногах.

— Сюда, Шведофф, не спать!

Я все же пересилил себя и подошел ближе, стараясь не смотреть в лицо человеку, ставшему живой мишенью. Деревянный пол был весь в темных пятнах, а кирпичная стена за катушкой испещрена выбоинами от пуль.

— Проверь еще раз ремни, — приказал Виндек и вернулся к немцам. Те весело переговаривались между собой, подготавливая оружие.

Я поднял глаза на пленника. Он был худой и изможденный, как и все здесь, с синими от холода губами, многочисленными кровоподтеками по всему телу, проглядывавшему в прорванной одежде. Лет тридцать на вид. Обычное, ничем не запоминающееся лицо. Стриженный, как и прочие, коротко, но волосы уже слегка отросли.

Он поймал мой взгляд, и я не увидел страха, лишь усталость и вселенскую тоску. И ожидание.

— Пожалуйста, передайте моей матери, что я честно дрался и умер, как подобает, — зашептал он внезапно разбитыми губами. — Это важно для пенсии. Иначе не дадут ей… Деревня Волгино, Костромская область. Синий дом в конце главной улицы. Сидоркина Марфа Ерофеевна. А я — ее сын Федор. Если вы человек, отправьте ей весть!..

— Я все сделаю, — поклялся я, — ваша матушка не будет мучиться неведением…

— Благодарю, — глаза у него начали закатываться, сейчас потеряет сознание.

Но через минуту очнется от боли, когда в него попадет первая пуля.

Я не думал, просто коротко ударил его в кадык, вбивая внутрь. Федор удивленно открыл глаза и захрипел, умирая. Я прикрывал эту сцену своей спиной от немцев, и отошел только когда тело Федора перестало подрагивать.

Лучше так, чем от рук фашистов. Лучше так.

— Чего копаешься? Живо сюда! — крикнул мне Виндек, стоявший за спинами офицеров, уже готовых к стрельбе.

Никто из них не понял, что я только что убил пленника собственными руками.

— Господин капо! Кажется, он потерял сознание! — отрапортовал я, подбежав к остальным, и с трудом сохраняя естественное выражение на лице.

— Не страшно, — ответил вместо Вендека шарфюрер, — главное, тело хорошо зафиксировано. Ну что, Ханнес, еще не передумал?

Тот возмущенно отмахнулся и достал «Вальтер» из кобуры.

— Завязывайте мне глаза! — приказал он. — Я покажу, что нагрудный знак «За отличную стрельбу» кому попало не вручают!

— Ну-ну, — улыбнулся Карстен, — поглядим.

Я знал, что Федор уже мертв, а его тело стыд неймет. И все же смотреть на «стрельбы» было тяжело.

— Огонь!

Первый выстрел прошел мимо, пуля пролетела чуть выше и ударила в кирпичную кладку стены.

Офицеры шумно засмеялись, лишь Ханнес зло оскалил рот и приподнял повязку, корректируя прицел.

— Боюсь, одним ящиком ты не отделаешься! — подначивал его Карстен.

Повязка вновь легла на глаза, и шарфюрер проверил, нет ли зазоров.

— Огонь!

Пуля впилась в тело пленного в области живота, немцы восторженно закричали.

— Попал, Ханнес! Хороший выстрел! На уровне «семерки»! Но можно лучше!..

Унтершарфюрер молчал, лишь нервно подергивал левой щекой. Он целился. А затем выстрелил еще четыре раза, и все пули угодили в цель.

Три — в корпус, и одна — последняя, прямо в голову.

Если бы я не убил Федора своей рукой, сейчас он все равно погиб бы.

— Проверьте его!..

Мы с Виндеком побежали к катушке. Пленник был мертв, сомнений это не вызывало, но Виндек посмотрел на тело с легким удивлением, однако ничего не сказал вслух.

— Отвязывай! — приказал он после осмотра, и начал отстегивать ремни со своей стороны. Я отстегнул со своей.

Тело Федора, казавшееся практически невесомым, когда мы его тащили сюда, внезапно словно отяжелело в несколько раз и стало совершенно неподъемным.

— Так часто бывает, — пояснил Виндек, кряхтя, — мертвых нести сложнее. Душа уходит, а тело остается. А в душе вся легкость.

Я вовсе не ожидал от него подобной философии и не был к ней готов.

Мы оттащили тело к стене и оставили его там. Когда Виндек отвернулся, я быстрым жестом прикрыл глаза Федору.

— Потом унесем в мертвецкую, а ночью труп сожгут, — не оборачиваясь, пояснил Виндек. — Дождемся только, пока господа офицеры наиграются…

Но офицеры уже закончили развлекаться. Их разговор переключился на предстоящую вечером попойку.

— А не маловато ли одного ящика, господин шарфюрер? — ехидно уточнял довольный собственной стрельбой Ханнес. — На всех может не хватить!..

— А вы не забывайте, унтершарфюрер, что вы на службе, — парировал Карстен. — Хорошо, в качестве дополнительного бонуса, я оплачу сегодня трех девиц. Как раз новую партию в бордель завезли. Хватит вам столько, мой друг, или молодому организму требуется больше?

Остальные немцы возмущенно зашумели, но шарфюрер оборвал их недовольство:

— Вы, господа, способны позаботиться о своих потребностях сами. Или же тащите сюда еще мясо, будем стрелять дальше!..

Но им было лень, и никто не собирался приводить новых пленных для стрельб.

Вся группа офицеров, негромко переговариваясь между собой, вышла из «тира» и побрела к воротам. Сопровождающие солдаты потянулись следом.

— Хватай за ноги и неси, — сказал мне Виндек, когда немцы вышли из здания.

Мы взяли тело Федора и оттащили его в начальную комнату, там Виндек открыл еще одну дверцу, ведущую в проходной корридор.

Я увидел три или четыре печи крематория, заслонки в которых были сейчас закрыты.

— Не ленись, Шведофф, иначе, долго не проживешь. А ведь ты хочешь жить?..

Я ничего не ответил, лишь косил глазом на печи. Но наша цель находилась дальше, в соседнем помещении. Еще одна дверь, и мы на месте. А там…

Тела. Не знаю точно сколько, но точно несколько десятков. Может, сотня. Свалены грудой, один на другого.

Почти все голые, лишь на некоторых нательное белье.

Худые, как скелеты.

Обтянутые тонкой кожей черепа.

— Кидай труп сверху! Одежду с него потом снимем, пригодится…

Я не смог. Руки у меня разжались, Виндек тоже не удержал, и тело Федора упало на пол.

Виндек пожал плечами:

— Хорошо, пусть здесь валяется. Плевать!

У меня по щеке скатилась слеза. Я ничего не мог с этим поделать.

Отвернувшись, чтобы Виндек не заметил, я побрел к выходу.

Когда я уже почти добрался до дверей, то услышал в спину:

— А ведь этот человек уже был мертв, еще до того, как в него начали стрелять господа офицеры. Не так ли?..

Глава 8

— Не понимаю, о чем вы говорите, господин капо!

Тускло горели редкие лампочки, освещая голую бетонную коробку пустого коридора.

Сунулся было к ближайшей двери — тяжелой, железной, но отпереть ее не смог. Закрыта на ключ и внешний засов. Лишь маленькое оконце — «глазок» — запиралось снаружи на небольшую задвижку. Удобно устроили, сволочи, заводят пленника и через оконце стреляют ему в затылок.

Я отшатнулся от камеры и пошел дальше, ткнувшись в одну из следующих дверей. Где-то же должен быть выход!

Но и тут его не нашлось. Сравнительно небольшое герметичное помещение с плотной дверью, сейчас совершенно пустое.

Я чуть постоял, соображая, пока, наконец, до меня не дошло.

Газовая камера! Здесь, в Заксенхаузене они были не такие просторные, как в Освенциме, и применялись, в основном, для уничтожения больных и непригодных для работ пленных. Не двести человек разом с поднятыми вверх руками, чтобы влезло больше, но десяток-другой за один «заход» здесь убивали каждый день. А потом… туда, где томились в ожидании печи крематория.

Разве мог все это придумать человек? Казалось, подобное устроил лишь абсолютно чужой разум, лишенный всех тех качеств, благодаря которым человечество ушло из эры жестокости, начало стремительно развиваться, что бы что?.. Вернуться на множество веков и даже тысячелетий назад, откатившись в дикость и варварство. Но нет, немцы не считали себя дикарями. Наоборот, таковыми они считали всех, кроме себя, позабыв, что именно «милосердие» — это двигатель развития человечества.

Виндек, шедший следом за мной, лишь наблюдал, никак не комментируя мои находки. Он прекрасно ориентировался в этом страшном доме, многократно бывая здесь прежде.

И лишь раз пояснил:

— Недавно один из господ инженеров провел рационализацию. Придумал, как эффективнее пользоваться камерами. Раньше было сложнее, всего пару человек за раз можно было оприходовать, а теперь проще — заводи, сколько влезет, потом только вытаскивать успевай! Говорят, неплохую премию получил. Учись, Шведофф!

Я слушал, но не воспринимал информацию.

Рационализировал? Премия? О чем это Виндек говорит?

Потом дошло.

Обычный, наверное, инженер. Конструктор. Сидел и думал, а как бы сделать так, чтобы увеличить пропускную способность газовой камеры? Исключительно ради науки! И придумал. Его изобретение ввели в эксплуатацию, а самому «рационализатору» выписали премию. Заслужил, молодец'! Дома перед женой и детьми, поди, хвастался, как на работе его любят и ценят. Интересно, рассказал, за что именно премировали? Впрочем, мог и рассказать. Жена бы лишь восторженно смотрела на героя-мужа, а дети радостно хлопали в ладоши.

— Это станция «Цэт», Шведофф. Запомни это название и моли бога не попасть сюда в качестве «клиента».

Наконец, нужная дверь нашлась.

Я вывалился на улицу и морозный воздух ледяной волной обжег мои легкие. Казалось бы, я взрослый человек, прошедший через многое, и там, в будущем, и здесь, в далеком прошлом… но к подобному моя психика оказалась не готова.

Это было чересчур.

Я реально понимал, что сейчас сорвусь. Не в человеческих силах смотреть на все это и бездействовать. И нервы, казавшиеся толстыми, словно канаты, на деле оказались ниточками, за которые дернул — и порвались.

— Шведофф, ты мне не нравишься! — Виндек, вышедший следом, раскурил очередную сигарету. — Ты слишком мягкотелый, у нас тебе будет сложно. Ты просто пойми одно — перед тобой не люди! Это даже не животные, а просто мясо. Да, они умеют говорить, но они — никто. Не думай о них, как о людях, и жить тебе станет проще.

Я не отвечал, лишь стиснул зубы так, что они едва не начали крошиться.

— Ладно, Шведофф, ты привыкнешь. Все привыкают. А по-поводу трупа в тире, ты думаешь, я не понял, что произошло? Он же умер еще до стрельб. Сердце? Так бывает. Слабоват оказался, не дождался развлечения. Кхе-кхе!.. Но ты обязан был сообщить об этом господам офицерам и мне. Если бы они заметили, то могли привязать вместо мертвеца тебя самого. Повезло тебе, что я такой добрый. А ты ведь все видел, не так ли? Не захотел, чтобы на его место привели другого? Переживаешь за них? Признайся, Шведофф, я никому не скажу!..

Его облик в мгновение ока из добродушного «своего парня» превратился в хищного зверя, готового рвать и убивать.

Я смущенно пожал плечами и попытался сыграть дурачка:

— Просто лень мне было, господин капо. Как представил, что за новым идти надо, да тащить его опять… так и подумал, а ну его… авось господа офицеры не увидят, что этот… того… окочурился…

Виндек долго смотрел на меня, а потом внезапно вновь заулыбался, смягчившись. Видно, поверил.

— На первый раз прощаю. Но только на первый! В наказание — иди на аппельплац, сними там тело с виселицы и тащи в мертвецкую. Вечером другого вешать будут, место надо освободить. Тележку возьми у Марио, удобнее будет…

Я вздрогнул всем телом, а Виндек заметил это и засмеялся.

— Мертвецов боишься? Они тебе уже ничего не сделают. Ты живых опасайся, те куда опаснее.

Я побрел к воротам, едва переставляя ноги. Виндек крикнул мне вслед:

— Пошевеливайся, Шведофф. Через полчаса я проверю, как ты справился с заданием. А потом обед! Если все сделаешь быстро, в качестве поощрения отправлю тебя вечером дежурить в бордель, глядишь, тоже перепадет сладенького!..

Заглянув к Марио на склад, я взял тележку, в которую закинул метлу и совковую лопату, после чего направился на площадь, пройдя как раз мимо борделя, расположенного в самом углу территории лагеря, и лечебных корпусов — по сути, обычных бараков, в которые лучше было не попадать — отсюда мало кто выбирался живым. Обычный путь из лечебного корпуса — либо в крематорий, либо в одну из комнат с «глазком». Тут же рядом с борделем, неподалеку от вышки, находился и особый медицинский корпус, где, как я слышал, эсэсовцы проводили некие особые эксперименты… впрочем, подробности не мог рассказать никто — выживших не было.

Иссиня-черная, слегка покосившаяся от постоянных нагрузок виселица на аппельплаце практически никогда не пустовала. Каждый божий день на ней болталось, покачиваясь на сильном ветру, новое тело. Если казнить требовалось сразу несколько человек, то делали это конвейерным методом, быстро и привычно. Несколько минут на одного вполне хватало. Как только тело переставало судорожно дергаться, его снимали и вешали следующего.

Сейчас в петле был человек, одетый в привычную полосатую робу. Незнакомый мужчина под пятьдесят, почти полностью седой, с острым подбородком и хорошим, волевым лицом, сейчас посиневшим, с вывалившимся распухшим лиловым языком. Руки связаны за спиной, на голову даже мешок не надели, желая, чтобы остальные заключенные видели мучения и смерть, и боялись. Говорят, страх — главная движущая сила, заставляющая любое существо делать то, что приказывают. Вот только подобными экзекуциями немцы добивались обратного результата, и вряд ли в лагере нашелся бы человек, который при случае не вцепился бы зубами в глотку первого попавшегося фашиста. Люди уже свое отбоялись, и страх перестал быть эффективным орудием. Большинство находившихся здесь заключенных приняли грядущую гибель, как свершившийся факт. Да, они еще были живы, но считали себя мертвецами, которым судьба просто дала пару дней взаймы. У них не осталось иных чувств, кроме ненависти и жажды мести. Предложи кто-то обмен, и каждый отдал бы остатки своей жизни за крохотный шанс отомстить. Вот только в этом месте шанса ни у кого не было, даже самого небольшого.

Внизу под телом расползлось зловонное пятно. Организм после смерти непроизвольно опорожнился, так всегда бывает. Смерть от повешения — вообще довольно неприглядная вещь, хуже выглядят разве что тела, упавшие с большой высоты.

Брезгливости у меня не осталось, я взял небольшую складную лестницу в три ступени, прислоненную к балке, развернул ее и, поднявшись, аккуратно освободил тело из петли и снял его вниз, бережно положив на брусчатку лицом вверх. Труп уже окоченел, находясь тут с самого утра, немцы повесили мужчину прямо после утреннего построения, поэтому глаза у тела закрыть не получилось, и они осуждающе смотрели прямо на меня: мертвые, тусклые и пустые.

— Прости, братишка, — негромко произнес я, — я позабочусь о тебе. Понимаю, тебе это уже не поможет, но знай — мы обязательно победим! Даю слово!..

Имени его я не знал, был только номер, и я запомнил эти цифры, отложив их в памяти: «3512». Если предоставится возможность глянуть в документы, узнаю фамилию. Тогда смогу сообщить родным.

Список полнился — сначала Федор, теперь неизвестный. Но ничего, память у меня хорошая, никого… и ничего не забуду!

Веревка с петлей так и осталась болтаться, прицепленная за крестовину, но снять ее я не мог. Пара солдат стояли неподалеку и наблюдали за мной, да и часовой на вышке от скуки пугал меня — наводя дуло пулемета в мою сторону. Я делал вид, что ничего не замечаю.

Взгромоздив тело несчастного на тележку, я медленно покатил ее в мертвецкую. Меня обогнала группа охранников, конвоирующих с десяток скромно одетых женщин. Все они направлялись в сторону корпуса, занимаемого борделем. Вот, значит, про каких свежих проституток говорили унтер-офицеры в тире.

Женщины молчали, не поднимая глаз, лица у них были серые и невыразительные. Косметикой они не пользовались, и я видел, что все они здесь явно не по собственной воле.

Откуда эти девушки? Привезли из соседнего лагеря? Кажется, Равенсбрюк располагался в получасе езды на машине от Заксенхаузена, а там как раз и содержались исключительно женщины и дети. Но согласиться на подобный «труд»? Как такое возможно?..

Я их вовсе не осуждал, ситуации бывали разные, и если на кону стояла, допустим, жизнь ребенка, то каждая мать пошла бы на любое унижение, лишь бы попытаться его спасти.

Конвойные громко шутили, смеялись и пытались общаться с женщинами, но те отмалчивались, и лишь одна — самая бойкая и веселая что-то негромко отвечала вслух, отчего солдаты смеялись еще громче. Кажется, она единственная, кто находился здесь не по принуждению.

В мою сторону они не смотрели. Женщины взглянули лишь раз и в ужасе отвернулись от тележки с телом, а конвойным было не интересно. Новые работницы борделя занимали их внимание куда больше, чем труп повешенного утром заключенного.

Публичный дом предназначался, разумеется, исключительно для эсэсовцев. Приоритет имели старшие офицеры и унтера, но и обычные солдаты имели «доступ к фройляйн», и даже капо могло «повезти». Поэтому конвойные и старались, заранее облюбовывая девиц по вкусу.

Мне это зрелище было до крайности противно, и я старательно игнорировал всю компанию, продолжая толкать свою тележку и следя, чтобы тело ненароком из нее не вывалилось.

Конвойные и девушки ввалились в бордель, но солдаты практически сразу же вышли обратно на улицу, а следом на крыльце появилась женщина в теле, лет тридцати пяти на вид. Вот она была ярко накрашена и, несмотря на холод, весьма фривольно одета в легкое платьице и черные чулки с подвязками, время от времени мелькавшими из-под платья.

— Вечером, господа, все вечером! Дайте девушкам отдохнуть, освежиться и приготовиться к встрече со столь знатными кавалерами!

Конвойные явно смутились, а «мамка» продолжала подтрунивать:

— Вы, конечно, не забудете про подарки для девочек? Они будут ждать! Колечко или серьги придутся весьма кстати!..

Вот теперь солдаты совсем заскучали. Если у офицеров еще имелась возможность побаловать проституток презентами, то у обычных эсесовцев в карманах было так же пусто, как в моем холодильнике во времена давно позабытого студенчества. Да и знали они прекрасно, что до тел их допустят не раньше, чем позабавятся офицеры. Поэтому все, что говорила хозяйка борделя, выглядело форменным издевательством.

— Ничего, Марла, придет и наш час! — растеряв всяческую веселость, бросил ей один из конвойных, после чего они направились в обратную сторону.

— Придет, придет, — по-польски ответила Марла и сплюнула с крыльца, — воронье выклюет ваши глаза…

Тут она заметила меня и резко осеклась, но я сделал вид, что ничего не слышал, и прошел дальше, еще долго спиной чувствуя ее взгляд.

Я докатил тележку до места и, открыв дверь, завез ее внутрь, прошел по коридору и попал в мертвецкую.

Первое, что бросилось в глаза — отсутствовало тело Федора, которое лежало с самого края. В первую секунду я не понял, куда оно могло деться, но тут же услышал голоса за соседней дверью, ведущей к печам.

Стараясь не шуметь, я приоткрыл дверь и заглянул внутрь. У печей трудились с десяток капо. Трое закидывали уголь в топки, другие подтаскивали ближе тела убитых, среди которых я заметил и тело Федора. Он уже был раздет догола, а его вещи небрежно валялись у стены.

Крепкий, плечистый капо громко рассуждал вслух:

— Я тут сосчитал. Тело на коксовом угле сгорает примерно за тридцать-сорок минут. Таким образом, имея четыре печи в наличии, мы можем утилизировать за сутки почти полторы сотни тел. Это в теории. На практике же мы едва успеваем избавиться от сотни трупов. Где-то мы не дорабатываем! Я думаю обсудить это с господином оберкапо, а потом, если он позволит, с самим рапортфюрером!

Меня от такой арифметики замутило, но в этот раз я сдержал порыв. Зато очень хорошо всмотрелся в лицо счетовода, навсегда его запоминая. Еще один рационализатор! Сука!

— Ты забываешь, Гуго, что каждый раз требуется чистить печи, слишком много всего остается внутри… куски костей, обломки черепов, вставные челюсти, в конце концов, — возразил ему худой носатый мужчина, похожий на еврея, рукой в перчатке открывая заслонку одной из печей. — Но господину оберкапо понравятся твои мысли, уверен! Считай, премиальный поход в бордель тебе обеспечен!

Гуго непроизвольно облизнулся.

— Сегодня должны привезти новых девочек. Говорят, там настоящие красотки!

Я вспомнил измученных девиц, едва переставлявших ноги от усталости. Их печальной судьбе я мог только посочувствовать. Предлагать свои тела тем, кого ненавидишь, дурная участь. Впрочем, чем я сам отличался от них в данный момент? Прислуживал убийцам, пусть и в надежде выполнить когда-то задание генерала, но выдастся ли мне подобная возможность, я понятия не имел. Пока, скорее, мог предположить, что покинуть лагерь мне вряд ли удастся, а значит, микропленку лучше вернуть обратно Зотову. А самому… достать черный клинок и пронзить им собственное сердце. Это будет наилучший выход!..

Внезапно меня заметили.

— Ты кто такой? — носатый как-то очень ловко оказался рядом с дверью и широко ее распахнул.

— Новенький, — пожал я плечами, — вот тело привез с аппельплаца.

Носатый бросил короткий взгляд на убитого и кивнул:

— Раздень его и тащи вон к той печи, — он ткнул кривым пальцем на свободную печь. — Закинем в первую партию, сейчас только угли разгорятся, и пойдет настоящий жар!..

Разоблачать повешенного от одежды оказалось задачей сложной. В эти минуты я был противен сам себе, но отказаться от этой «работы» не мог.

В который раз негромко выматерился вслух, поминая Зотова недобрым словом. Если бы не он, трудился бы я, как все остальные. На авиационном заводе Брамо, или на кирпичном заводе неподалеку от лагеря, куда каждый день гоняли несколько сотен заключенных. Пусть бы уставал настолько, что едва переставлял бы ноги, но зато был бы как все честные люди. И не приходилось бы изображать фашистского прихвостня.

Даже сутки не прошли с того момента, как я стал капо, а я уже ненавидел себя, и ничего не мог с этим поделать.

И мне казалось, что это не только мои мысли, и что Дмитрий Буров, чье тело я захватил самым бесцеремонным способом, глубоко презирает меня в этот момент.

— Терпи, Димка, — прошептал я себе под нос, — это все для дела! Для нашей победы!..

Но кого я пытался убедить, его или себя самого, сказать было сложно.

Когда тела бедолаг оказались в печах, я отошел в сторону и снял шапку с головы. Отмучились, бойцы. Вечная вам память!..

В помещение заглянул Виндек и, увидев меня, замахал руками:

— Шведофф, ну где тебя черти носят? Живо за мной! Ты срочно нужен в лазарете!..

Глава 9

— В лазарете? — удивился я.

Виндек хмыкнул:

— Я же сказал, что использую тебя сегодня по-максимуму, а в лазарете требуется помощник на этот день. Топай скорее, доктор Риммель не отличается особым долготерпением. Кстати, там и пожрать дадут…

Несмотря на угнетенное психическое состояние после всего увиденного, есть хотелось, как никогда. Организм подавал сигналы, что силы мне еще понадобятся и что рано опускать руки. Даже в этом страшном месте можно бороться… и победить.

Год я тут не протяну, это точно. Я знал, что советские войска освободят Заксенхаузен лишь в конце апреля 1945 года, а это будет еще очень нескоро. Хотя, судя по тем данным, которые сообщил мне Бушманов, события ускорились и история пошла чуть иначе, чем я ее помнил. Второй фронт открыт на полгода раньше, немцы будут вынуждены перебросить свои дивизии, чтобы прикрыть дыры во Франции. Это значит, наши скорее начнут наступление и, возможно, доберутся до Заксенхаузена быстрее. Но, даже при самом удачном раскладе, вряд ли советские войска стоит ожидать раньше конца этого года. Поэтому, остается лишь один выход — побег!

Но сначала нужно выполнить задание Зотова и суметь передать микропленку. А потом уже думать о бегстве из ада. Пока же сжать зубы и терпеть, терпеть, терпеть во имя будущего и других людей.

Мог ли я попытаться рассказать правду тому же Маркову или хотя бы Георгию? Генералу — точно нет, он меня совсем не знал и, пусть и доверил важное дело, но сделал это исключительно по совету Зотова. А начни я говорить о будущем, о Победе, о том, что нас ждет, и меня приняли бы за одного из тех, кто не выдержал мучений и двинулся рассудком.

И даже Зотов, буквально вытащивший меня с того света в самый критический момент, не поверил бы. Слишком уж удивительной была моя история. Переместиться на сто лет назад, в чужое тело — звучит, словно бред сумасшедшего. Нет, такую правду лучше никому не рассказывать. Тем более что сейчас, когда история меняется, мои данные уже перестали быть точными. Даты сдвинулись, события изменились, и будущее может стать совсем иным, чем-то, которое я знаю и помню.

Генералу и остальным можно рассказать вторую часть правды — открыть имя Дмитрия Бурова и поведать о его подвигах и медалях. Точнее, о моих подвигах и медалях. Это, несомненно, поднимет мой авторитет в лагере, и в глазах Маркова я перестану быть случайным человеком, а окажусь тем, с кем можно посоветоваться по любому вопросу. Но, поразмыслив, я решил этого пока не делать. Останусь инкогнито, так проще. Да и не придется отвечать на вопросы, с какой целью я сменил имя и документы…

Миновав бордель, я оказался у лазарета, прямо за которым находились два вытянутых «лечебных» барака. Из лазарета как раз вышли два крепких санитара и пошли к баракам, а следом за ними выглянула высокая медсестра лет тридцати, со светлыми волосами, аккуратно убранными под медицинскую шапочку. В руках она держала тазик и тут же выплеснула его содержимое прямо на землю. Я невольно глянул и встал, как вкопанный: длинная, словно колбаса, кишка и очень много крови.

— Чего замер, капо? — холодный взгляд сестры милосердия никак не соответствовал ее должности. — Или по-немецки не говоришь?

— Говорю. Меня прислали в помощь господину доктору Риммелю, — я, наконец, выпал из временного ступора и ответил, как полагается.

— Хм, помощник? — выражение ее лица нисколько не смягчилось, я словно смотрел на каменную маску, а не на лицо живого человека. — И даже акцент почти не чувствуется. Хорошо, поступаешь в мое распоряжение. Для начала приберись тут… и внутри тоже. Рабочий инструмент найдешь в кладовке сбоку от входа, а бак для отходов за домом. Впрочем, кое-что можешь отдать собакам, они такое любят. Как закончишь, доложишь. Меня зовут сестра Мария.

Отдав приказ, она резко развернулась и скрылась в лазарете, сделав это как раз вовремя, потому что ярость вновь наполнила меня и я сжал кулаки с такой силой, что до крови расцарапал ладони. Собачкам, значит, говоришь «отходы»? Сука фашисткая!

С трудом успокоившись, я в который раз пообещал себе стараться не выходить из роли, понимая, что это дается мне все сложнее и сложнее. Буквально все вокруг кричало о том, что все здесь требуется жечь, уничтожить, раздавить в пыль танками, чтобы ни следа не осталось, ни воспоминания…

Впрочем, нет, я не прав. Как раз помнить о том, что происходит в Заксенхаузене и других лагерях нужно. Это как прививка от бешенства, если ее не получить, можно заболеть и умереть. И восемьдесят лет прививка действовала, а потом… потом ГДР и ФРГ вновь объединились в одну страну, и обязательные экскурсии для школьников в бывшие лагеря, ставшими музеями смерти и человеческих страданий, отменили. Страшные экспонаты стыдливо прикрыли пластиком, заточили в стекло, устроив там чуть не Дисней-Лэнд, разве что хот-доги на улице не продавали. И то, что должно было напоминать о самых страшных моментах истории, превратилось в скучную, не обязательную экскурсию. Исчезло чувство безысходности и ужаса, и прививка перестала действовать. И тут же бешенство вернулось вновь. А значит, придется снова и снова выжигать его каленым железом, не позволяя заразе победить.

Между тем, я зашел в лазарет и нашел кладовку. Как и сказала медсестра, там отыскался инструмент для уборки. Я взял совок, метлу и ведро и хотел было выйти на улицу, как вдруг увидел, что одна из дверей приоткрыта. До меня донеслись голоса и, прислушавшись, я вполне смог разобрать, о чем говорили.

Один голос я узнал — это была медсестра Мария, а второй — мужской, очевидно, принадлежал доктору Риммелю. Кажется, кроме них сейчас в лазарете никого не было.

— Очередная неудача! Я уже сбился со счета, сколько попыток мы сделали. Реанимационные процедуры не помогают, если пациента погружать в резервуар полностью. Если же оставлять голову подопытного над водой, то реанимировать его можно, но это нам ничего не дает. Рейху нужны солдаты, способные переносить холод.

— Господин доктор, у вас все обязательно получится! Нужно лишь больше времени и подопытных, — голос медсестры изменился. Если со мной она говорила холодным, суровым тоном, то с Риммелем ее интонации стали мягкими, даже нежными.

— Рейхсфюрер СС прибудет с проверкой уже на этой неделе, и он обязательно поинтересуется результатами моих опытов. Я слишком многое пообещал ему и обязан показать хоть какие-то положительные результаты, а времени осталось в обрез.

— Господин Гиммлер — умный человек, и он обязательно поймет…

— Он ничего не будет слушать, Мария, если не дать ему хоть что-то! Скажи Зорге, что мне потребуются сегодня еще двое… нет, четверо подопытных для опытов по гипотермии и пятерых попроси для барокамеры, вечером попробуем ее запустить! А если и с ними ничего не выйдет, то завтра пусть приведут еще десять человек. Будем брать числом, и рано или поздно, по теории статистической вероятности, мы найдем того самого, кто послужит нам основой…

Голоса опасно приблизились к двери, и я поспешил выйти на улицу, чтобы не быть обвиненным в подслушивании секретов.

Тут же я заскреб метлой по брусчатке, имитируя бурную деятельность, и когда Мария выглянула наружу, то сделал вид, что полностью поглощен процессом уборки, хотя прекрасно чувствовал ее взгляд. Она постояла немного и зашла внутрь, а я закончил уборку и отнес ведро у мусорному баку. Открыв его, я непроизвольно отшатнулся. Сто двадцати литровый бак минимум на треть был наполнен человеческими органами.

Понятно, о каких подопытных рассуждал Риммель. Заключенные — именно они выступали в качестве объектов исследования доктора.

Гипотермия — это, если не путаю, что-то связанное с излишним переохлаждением организма, при котором снижается скорость обмена веществ в организме и потребность в кислороде. Как видно, немцев сильно пугали сибирские морозы, и они пытались найти хоть какое-то средство для противодействия холоду.

По поводу же барокамеры мыслей у меня не имелось, но я был уверен, что ничего хорошего с узниками там не происходило.

Завершив все дела на улице, я вновь зашел в лазарет и лицом к лицу столкнулся с медсестрой Марией.

— Закончил? Хорошо! Теперь иди в операционную и вымой там все. Да смотри, три тщательно! Скоро девки придут на осмотр, к этому времени все должно быть уже готово.

Она указала на ту самую дверь, под которой я только что подслушивал.

Когда я зашел в помещение, доктора там уже не было. И это была вовсе не операционная, а прозекторская.

Кафельный пол оказался весь в лужах крови, стены сверху были выкрашены в желтый цвет, а снизу, примерно до уровня головы, выложены плиткой. Посреди комнаты стоял большой патологоанатомический стол с круглым кровотоком посередине. Рядом на небольшом столике на колесиках лежали инструменты. Из приоткрытого окна с розовыми шторками была прекрасно видна соседняя охранная вышка.

Тело жертвы с этого разделочного стола уже успели убрать. Наверное, это сделали те санитары, которых я видел выходящими из лазарета. Не доктору же с медсестрой заниматься такими делами, хотя Мария могла бы, чувствовалась в ней неистовая злая сила.

Из помещения вела еще одна дверь, кроме той, через которую я вошел. Тут же из любопытства я приоткрыл ее и оказался в соседней комнате, где было гораздо холоднее, чем в операционной.

Морг. Вот здесь-то и оказался последний «пациент» доктора Риммеля, и не только он. Многочисленные тела были раздеты догола и лежали вповалку друг на друге. Выпотрошенные, словно побывали на скотобойне. Молодые, старые — разные. В углу грудой свалена одежда, тут ее не сортировали, как на складе у Марио. Доктора такие мелочи не заботили.

Я прикрыл дверь и отступил назад.

Слов не было, эмоции тоже кончились. Лишь ненависть все копилась, грозя переполнить тело и разум.

Дыши, Буров, дыши!

Делай свою работу, старайся не выделяться, жди подходящий момент. А потом бей!

Я узнал многое всего лишь за один день, и эти сведения наверняка окажутся важными и полезными. Главная новость, которую сообщил доктор Риммель медсестре — скоро в Заксенхаузен пожалует Гиммлер, собственной персоной, и чувствовать в своей вотчине он будет себя спокойно и вольготно. Грех не воспользоваться таким случаем! Нужно сегодня же передать сообщение Зотову или Маркову.

Если у нас получится ликвидировать рейхсфюрера СС, то за это не жалко и свою жизнь отдать. Скольких смертей простых людей можно будет избежать, если гнида сдохнет раньше срока, не счесть.

Я набрал из-под крана в операционной воды в ведро и начал методично мыть помещение. Нельзя, чтобы у сестры Марии оказались ко мне хоть малейшие претензии. Тогда она попросту заменит меня на другого капо, более усердного, а я уже понял, что здесь, в лазарете для умеющего слышать человека открывается просто кладезь бесценных сведений.

Так что через полчаса, когда медсестра заглянула в операционную, там все блестело и сияло, насколько это было возможно.

Мария довольно осмотрела помещение, кивнула и сказала:

— Пройди в каморку в конце коридора. Там для тебя лежит колбаса, сыр и хлеб. И стакан пива. Можешь перекусить. Потом возвращайся, дам тебе новое задание.

Я поплелся по коридору в указанном направлении. На периодически встречающихся дверях надписей не имелось, лишь на одной висела медная табличка с выгравированным именем: «Dr. Rimmel», а напротив кабинета у окна стояла деревянная лавочка для посетителей, но я, разумеется, заглядывать внутрь не стал. Сам доктор из кабинета не показывался, и встречаться с ним у меня не имелось ни малейшего желания.

Каморка оказалась небольшой кладовой, где в закрытых на замки стеклянных шкафах на полочках стояли всевозможные баночки, лежали таблетки в пачках, шприцы, перевязочные бинты и прочие медицинские препараты. Но пытаться открыть один из шкафов я не стал — сразу заметят. Хотя людям в бараках эти препараты нужны были, как глоток воды в пустыне.

Посреди комнаты я увидел простой деревянный табурет, а на нем, как и пообещала Мария, лежал тряпичный сверток с продуктами и стояла кружка слегка выдохшегося кислого пива.

В животе громко заурчало, организму опять требовались силы. Я набросился на скромный обед и умял его за несколько минут, не забыв запить пивом.

От Зотова я слышал рассказы о людях, которые предпочитали умереть, но не брали еду из рук врага, даже столь скудную, как в лагере. Это было их право и выбор. Они предпочли погибнуть с честью, я же всеми фибрами души желал своими руками уничтожить это место, а для этого руки должны были быть сильными, плечи — крепкими, а ноги — неутомимыми. Слабому здесь не выжить, а значит — все условности в сторону. Еда — это жизнь.

Перекусив, я вышел из каморки и обратил внимание на единственную двойную дверь, столь широкую, что в нее без проблем можно было бы заехать верхом на лошади.

Убедившись, что рядом никого нет, я толкнул створку, и она со скрипом отворилась. В просторном помещении почти ничего не имелось, лишь стояли два больших резервуара, до верха наполненных водой. К каждому из них была приставлена двухступенчатая лесенка, по которой легко можно было подняться, чтобы перелезть через борт и оказаться внутри.

Я подошел поближе. В чанах, похожих на гигантские ванны, плавали крупные куски льда. Тронув поверхность воды рукой, я убедился, что она обжигающе холодная, почти нулевая.

Понятно, именно здесь и проводили опыты по гипотермии.

Сбоку к каждому резервуару были прислонены специальные крышки. Получается, человека помещали в чан-ванну и закрывали сверху крышкой, чтобы он не мог вырваться. И сколько часов тут держали пленников? Два, три? Сутки? В человеческих ли силах выдержать подобное испытание?

Что там говорил Риммель — если держать пациента под водой целиком, то реанимировать его невозможно. Логично, стволовые структуры головного мозга не должны переохлаждаться, поэтому затылок должен находиться над водой, иначе — смерть.

Обратно из комнаты я вышел как раз вовремя. Послышался шум сразу нескольких голосов, и в конце коридора показалась целая процессия, возглавляемая сестрой Марией. Она ступала гордо, с чувством собственного достоинства и высоко поднятой головой, а следом за ней едва передвигая ноги шли недавно прибывшие в лагерь проститутки.

Мария громко поясняла:

— Сейчас вам предстоит обязательная проверка, а через два часа начнете принимать клиентов.

Так вот зачем они здесь, для медицинского осмотра перед «вечером любви».

— Не сметь нарушать правила, иначе пожалеете! — продолжала медсестра. — Каждой из вас выделят отдельную комнату с номером, будете сидеть там и ждать клиента. Курить и пить запрещается. Ваш заезд расчитан на неделю. За вечер — максимум — восемь клиентов, на каждого — не более пятнадцати минут. Никаких извращений! Поза — исключительно миссионерская.

— Что, даже раком нельзя? — весело уточнил звонкий голос. Я узнал ту единственную девицу, которой все происходящее, кажется, приходилось по вкусу. Блондинка, с аккуратным каре и живым лицом, она выделялась среди проституток, как первый весенний цветок на пустом поле. Эффектная фигура, узкая талия — она слегка походила на Мэрилин Монро.

— Никакого «раком»! — взъярилась Мария. — Запрещено!

— Но это же совсем скучно! Господа придут развлечься, забыть на четверть часа о тяготах службы. Мы просто обязаны их ублажить со всем тщанием. Но будут ли они довольны, если я просто лягу на спину и раздвину ноги? Так скучно они и со своими женушками могут время провести.

Среди прочих девушек этот энтузиазм не нашел поддержки, наоборот, на блондинку смотрели с неприязнью, а сестра Мария и вовсе взбеленилась.

Ее лицо пошло красными пятнами, а изо рта вырывались лишь отдельные звуки. Потом, наконец, они начали преобразовываться в слова.

— Да я… тебя! Молчать! Фамилия, имя?

— Хельга Браун, и да, я не какая-то вам еврейка, а чистокровная немка. И в лагерь попала не по политической статье, а за честный грабеж! И в отличие от остальных, — она мотнула головой в сторону других девушек, — я тут по своей воле!

Я даже на миг залюбовался ей, настолько она была сейчас хороша. Вот только Мария это мнение не разделяла. Впрочем, она уже вполне успокоилась и кричать перестала, вот только ее холодный тон не оставлял сомнений в том, что она думает о блондинке.

— Предупреждаю тебя, Браун, знай свое место! Иначе, пожалеешь!

Но ту не легко было запугать, она скорчила забавную гримасу, но промолчала. И только убедившись, что все вновь полны внимания, Мария продолжила:

— Заведение откроется в девятнадцать часов и закроется ровно в двадцать два ноль-ноль. Разумеется, как вы будете принимать господ офицеров, мы проверять не будем. Но вот когда очередь дойдет до особо отличившихся узников, которые смогут заплатить за посещение три рейсхмарки, пригляд будет особый. Я лично буду наблюдать в глазок, как вы обслуживаете клиентов. И, если кто-то нарушит правила, наказывать буду тоже лично! Предупреждаю, со мной лучше не ссориться. Все понятно?

Девушки нестройным хором выразили полное согласие. Все, кроме Хельги.

— Через пять минут господин доктор начнет осмотр, и не дай бог, если он найдет у кого-то из вас гадкую болезнь. Обратно в Равенсбрюк такая не вернется. После осмотра вам выдадут специальную дезинфицирующую мазь, которой вы обязаны пользоваться перед каждым актом. Не волнуйтесь, ваших клиентов господин доктор тоже осмотрит на предмет возможных заболеваний, это очень важно. Все подданные Великого Рейха должны тщательно следить за собственным здоровьем!

Девицы выглядели несчастными и подавленными. Видно было невооруженным глазом, что предстоящее их тяготит, но отделаться от своей «работы» они никак не могут.

И только блондинка воспринимала окружающее с интересом. Она и меня приметила, и пока остальные девушки рассаживались на лавочке напротив кабинета доктора, нагло принялась меня разглядывать.

Тут и сестра Мария заметила, наконец, мое появление. Она подождала, пока я подойду ближе, и приказала:

— На сегодня свободен, не до тебя. Но в целом, я тобой довольна. Как фамилия?

— Заключенный Шведов, номер двадцать, ноль, два.

— Завтра после утренней переклички приходи снова, Шведофф. Будет для тебя работа…

Глава 10

Когда вечером узники вернулись с работы, еле передвигая ноги от усталости, я выгадал минутку, когда Виндек отошел в сторону, и шепнул Зотову:

— Есть новости, ночью приду!

Он кивнул, подтверждая, что все понял.

Я тут же отступил на несколько шагов и заорал, работая для Виндека:

— Шевелись, сволота! Быстрее-быстрее!

На меня бросали взгляды, полные ненависти, но сейчас это меня не беспокоило. Худые, изможденные, похожие на ходячие скелеты, заключенные почти перестали походить на людей. И лишь их глаза выдавали огромную силу воли и все еще несломленный дух.

Перекличка на аппельплаце длилась бесконечно долго. Вечерние проверки, вообще, проходили сложнее. Не все из заключенных доживали до вечера, и эсэсовцы сверяли списки умерших с теми, кто с утра еще был жив. Капо бегали туда-сюда вдоль рядов, выискивая пробелы. Потом все согласовывалось — главное же учет, а с этим тут было строго.

Мои задачи еще не были определены, поэтому я просто стоял в сторонке, наблюдая за происходящим. Виндек, пробегая мимо, зло бросил:

— После проверки найди оберкапо Шварца, он хотел тебя видеть.

И тут же выдернул из строя одного из заключенных, бывшего пехотного рядового:

— Как стоишь, падаль? Почему морда немытая?

Тот по немецки не говорил и Виндека не понимал совершенно, лишь пучил глаза на капо, пытаясь сообразить, что от него хотят.

— Переводи, Шведофф! — обернулся ко мне Виндек. — За непотребный вид двадцать пять ударов палкой после построения. Ты лично проведешь процедуру, а я проверю, чтобы старался, как следует. Вот, держи!

Он протянул мне резиновую палку со свинцовым сердечником, на местном сленге такие назывались «гума».

Я перевел на русский, невольно отводя глаза в сторону:

— За неприличный внешний вид двадцать пять ударов палкой…

— Сука продажная, — почти неслышно прошептал рядовой, — все тебе сторицей вернется, фашист…

Я сделал вид, что ничего не услышал, а гуму сунул за пояс. В этот раз не получится имитировать наказание, бить придется всерьез. Если бы на месте пехотного был тот же Зотов, еще можно было бы попытаться, в надежде, что тот подыграет. Но сейчас…

— Раз-з-зойтись по баракам! — команда, которую обычно я ждал с нетерпением, сегодня прозвучала слишком, как приговор.

Виндек уже был рядом, придерживая пехотного за выкрученные за спину руки. При этом капо многозначительно улыбался.

— Выполнишь экзекуцию и сразу к Шварцу, он тебя ждет в нашем бараке!

Дышать, еще раз дышать!

Мы зашли в барак в общий зал, Виндек с заключенным первым, я следом. Дух тут после улицы стоял ужасный: спертый воздух, плотный густой запах от множества мужских тел.

Виндек уже связал руки рядового за спиной и бросил его через балку.

Остальные молча сгрудились вокруг, но препятствовать процессу никто не пытался. Чревато.

— Бей!

Взглядом я обвел помещение, встречая лишь холодную ненависть вокруг. И только Зотов коротко кивнул, мол, действуй — так надо.

Выбора не было, пришлось бить всерьез.

Первый удар вышел с оттягом. Я увидел, как тело человека выгнулось от боли и осело вниз, переломившись через балку.

Еще удар, и еще.

Виндек стоял слева и одобрительно кивал, шевеля губами. Кажется, он вел счет.

Пехотный молчал, стиснув зубы. Пока ни одного стона или просьбы прекратить экзекуцию из его уст я не услышал. Будет молчать, до самого конца. Даже, если умрет здесь и сейчас, то сделает это молча.

Удар, удар, удар…

Я надеялся, что ничего ему не сломал, сдерживая удары, как только это было возможно. И все же свинцовый сердечник в гуме легко мог отбить все внутренности.

Еще раз, и еще.

Я видел, что спина бедолаги представляет собой сплошной кровоподтек. Завтра все нальется лилово-синим цветом, невозможно будет притронуться. И спать ему предстоит на животе неделю-другую, если не дольше. Но это — мелочи, переживет. Легко отделался. И то, что именно я провожу процесс наказания, лишь в плюс. Другой бы измордовал до полусмерти, и человек потом гадил бы под себя… а таких здесь не держат.

Удар, удар…

— Двадцать четыре, двадцать пять… финиш! — подытожил Виндек. — А ты молодец, Шведофф, усердный! Хвалю!

Мою жертву подхватили под руки другие заключенные и утащили прочь, подальше с глаз. Я протянул гуму Виндеку, но тот отмахнулся, как от несущественного.

— Оставь себе, еще много раз пригодится. А теперь живо к оберкапо, он уже заждался…

На выходе из барака я вновь якобы случайно столкнулся с Зотовым. Он качнул головой, показывая, что я все сделал правильно, но это не слишком помогло.

Мне стало казаться, что я ломаюсь, не выдерживаю. В Челябинске на заводе, потом на фронте и даже у англичан я действовал по большей части спонтанно, при этом осознавая, что поступаю совершенно правильно. Здесь же в лагере мое внутреннее состояние уверенности в собственных поступках корежилось, нещадно ломалось. С одной стороны, я понимал, что выполняю приказы и делаю во благо, с другой же, я вырос совершенно в ином ментальном климате, и не мог принять за аксиомы некоторые вещи. Это вводило меня состояние неопределенности и неуверенности, а так быть не должно. Любая мелочь могла оказаться то самой точкой, когда я не выдержу. И попытаюсь убить. А тогда конец всем планам.

Какой же долгий сегодня день, и он все никак не кончается…

Оберкапо Шварц оказался вассердойчем, то есть полукровкой, как и Вольдемар, вот только Шварц решил, что его немецкие корни сейчас в приоритете. Сволочь, это я понял сразу, лишь раз глянув в его лицо.

Он ждал меня в моем новом бараке, попивая чай из жестяной кружки.

Круглая физиономия, лысоват, невысок ростом — словно колобок из сказки, типичный бюргер, вот только жил он всю свою жизнь в СССР, а когда началась война сумел схорониться в лесах, потом перебежал на сторону немцев, показал свою преданность Рейху, и служит теперь от души, не за страх, надеясь на будущие дивиденды и преференции. Только не будет у тебя будущего, тварь! Сдохнешь и сгниешь в канаве, и никто не вспомнит твоего имени.

Шварц заговорил со мной по-русски:

— Шведов, хорошо, что ты пришел. Хотя я ждал тебя еще с утра.

— Мне никто не сказал об этом, господин оберкапо. Я был занят при уборке территории, после при лазарете. И только после вечернего построения капо Виндек сообщил мне, что я должен явиться к вам.

— Ну-ну, это не страшно, — Шварц мило улыбнулся, вот только я ни на грамм не поверил в эту улыбку. — Я слышал, за первый день ты себя неплохо зарекомендовал. Мне это по душе.

— Рад стараться, господин оберкапо! — я вытянулся во фрунт, и щелкнул бы каблуками, будь на мне сапоги.

— Бравый молодец, — кивнул Шварц. — Нам нужны такие. Каждый вечер будешь докладывать лично мне о том, как прошел день. С кем и о чем говорил, какие приказы выполнял. Ясно?

— Так точно, господин оберкапо! — захлопал я глазами.

Если ему нужны агенты, значит надо завербоваться в их число. Разумеется, фиктивно. Но будет больше доверия и свободы передвижения. Вот только какие испытания для проверки лояльности приготовит этот человек, похожий на доброго деревенского дядюшку, я не знал.

— Ну-с, начнем с начала. Расскажи-ка в подробностях, что делал весь день, кто и какие поручения давал, что при этом говорил?..

Скрывать мне было нечего, и следующие четверть часа я пересказал Шварцу почти все, что случилось со мной за день. Конечно, за исключением некоторых моментов, но в остальном, скрывать мне было нечего.

Работа в крематории, снятие тела повешенного, лазарет… обычный график рядового капо. Я не забыл упомянуть, что сестра Мария осталась мной довольна и завтра желала бы видеть вновь.

— В целом, ты рад переменам в твоей судьбе?

— Очень рад, господин оберкапо! — я вновь вытянулся перед ним. — Мне очень повезло, что меня выделили из прочих. Я ценю это доверие и не подведу его!

Шварц помолчал, потом перевел тему:

— Твой предшественник капо Осипов скончался вчера… что ты об этом знаешь?

— Совершенно ничего, господин оберкапо! Слышал только, что он покончил с собой!..

— Ну-ну… ладно, ступай. Я тебя запомнил и прослежу за твоей судьбой. Завтра работаешь в лазарете, раз уж так приглянулся сестре Марии. А сейчас отдыхай, заслужил…

В бараке капо было душно, топили там знатно. Состав «особо отличившихся» был многонациональным, но большую часть составляли немцы, причем из уголовных. Советских тоже хватало, предатели везде найдутся.

Один такой — длинный, с вытянутым черепом и узким подбородком, подошел ко мне, лишь только я прилег на свою постель, и спросил:

— Откуда сам?

— А тебе какое дело? — я не был настроен на диалог.

— Поздороваться хотел, свой ведь.

Я едва сдержался, чтобы не нахамить. Какой ты мне свой, морда? Я таких, как ты, бил смертным боем и бить буду покуда жив.

— Псковский.

— А я из Воронежа. Ты паек получил? Без ужина ведь останешься.

— Не голоден, — пожал я плечами и отвернулся к стене.

Мой собеседник постоял немного и отошел. Жрать мне, и правда, совершенно не хотелось. Того, чем я перекусил в лазарете, хватило, чтобы организм пока не требовал добавки. И так сегодня я получил больше, чем до того.

Виндек тоже находился в бараке, но ко мне не подходил, и даже не смотрел в мою сторону. Но я был уверен, что он следит за каждым моим шагом. Доверяет или не доверяет, не понятно, но проверяет точно. Я пока не доказал свою полную лояльность фашистам, не был повязан кровью, а значит, ненадежен. То, что я избил гумой провинившегося, в счет не шло. Это мелочи. В следующий раз, я был уверен, испытание будет куда сложнее. Скорее всего, мне прикажут убить одного из заключенных. Забить собственными руками или повесить, не суть важно. Главное, на это я никогда не пойду, даже ради великой цели. И что тогда? Конец легенде, и конец мне…

Пока же барак постепенно успокаивался, устраиваясь на ночь. Я закрыл глаза и неожиданно провалился в глубокий сон, а когда проснулся, так же внезапно, то уже было далеко за полночь. Барак спал.

Я тихонько поднялся, сунул за пазуху кирпич хлеба со стола и банку тушенки, и вышел на улицу. Ночь была необыкновенно тихая и звездная, такое редко случалось в этих краях. Сегодня же словно бы кто-то щедрой рукой раскинул по небу целый калейдоскоп светящихся огней, и крупная луна лишь дополняла картину.

На воротах, отделявших основной лагерь от специальной, меня пропустили без лишних вопросов, несмотря на поздний час. В обязанности капо входило многое, в том числе контроль за своими бараками двадцать четыре часа в сутки. И за любое происшествие, выходящее за рамки дозволенного, отвечал приставленный к бараку капо.

Спит ли Зотов? Первоначально я планировал прийти чуть раньше, сейчас же было не меньше двух часов ночи, и Георгий вполне мог улечься отдыхать, решив, что я уже сегодня не явлюсь.

Едва я аккуратно приоткрыл дверь своего бывшего барака и ступил внутрь, как меня схватили за одежду и с силой куда-то потащили.

Точнее, попытались это сделать. Но я тут же подбил нападавшего под руки, схватил за отворот одежды и провел классический бросок через бедро, тут же оказавшись сверху и приготовившись бить.

— Фашист! Мразь! — послышался сдавленный хрип. — Я все равно до тебя доберусь! Ты сдохнешь! Сдохнешь!

Так, понятно, как я ни таился во тьме, но мой приход в барак кто-то отследил, и теперь меня пытаются убить. За что? Тут и гадать нечего, я бы и сам захотел задушить каждого предателя, представься лишь подходящий случай. Вот только напавший на меня забыл, что своими действиями он подставлял не только себя, а целиком весь барак. Убей он меня, и завтра казнили бы каждого десятого… или даже каждого пятого. В худшем случае, убили бы всех — в назидание остальным.

Я, наконец, узнал его — Гришка, тот самый парень, с которым мы копали траншею на заводе. Молодой, горячий, неистовый.

Чуть ослабив хватку, чтобы ненароком не придушить его насмерть, я негромко произнес:

— Если отпущу, будешь вести себя смирно?

— Убью тебя, гад! Сдохнешь!

Выбора не оставалось, и я чуть крепче сжал его шею, ровно до того момента, пока он не отключился, а потом отпустил, чтобы не перестараться и не прикончить парня на самом деле.

Тут в коридоре появился человек со свечным огарком в руках. Зотов.

Мгновенно оценив ситуацию, он вполголоса уточнил:

— Этот живой?

— Очнется через полчаса. Скажешь, что ему все привиделось. Упал в обморок от голода. Кстати, вот немного провианта… — я выложил хлеб и тушенку на стол.

— Рассказывай! — потребовал Зотов, мазнув безразличным взглядом по продуктам.

Я быстро выложил свою главную новость о скором приезде Гиммлера, потом поведал, как провел день и поделился сомнениями, что не смогу выполнить задачу и доставить пленку по назначению. Я вытащил ее из потайного кармана и положил на стол.

— Забери, прошу! Ты не понимаешь, я могу сорваться в любой момент. Терплю из последних сил! Если я прибью одного из них, то пленку обязательно найдут, и тогда все пропало…

Зотов неожиданно оказался прямо рядом со мной, схватил за грудки и с силой потряс:

— Отставить сопли! Ты боец Красной Армии или тля безвольная? Тебе был дан приказ, и ты обязан его выполнить. Если придется самолично расстрелять весь наш барак, ты сделаешь это! Понял? Задание важнее наших жизней, важнее твоей жизни, важнее всего!

Меня проняло. Стало стыдно. Я молча сунул пленку обратно в карман.

— Слушаюсь, товарищ командир! Приказ понял!

— Так-то лучше, боец! — Зотов отпустил меня и устало опустился на стул. — За угощение спасибо, постараюсь поделить на всех.

Нереально, барак набит так плотно, что люди спали практически друг на друге, и если делить на всех, то в итоге никому ничего толком не достанется. Но я знал, что Георгий точно не станет есть в одиночку.

— Постараюсь в следующий раз принести больше, — пообещал я, кляня себя за тупость. Ведь мог же прихватить еще хлеба, да и сыр. Поостерегся, чтобы с утра не хватились пропажи. Ничего, получу свой паек, его и принесу, а может, и еще где-то раздобуду продукты. У капо с этим проще.

— Ничего приносить не надо, — оборвал мои размышления Зотов, — да и вообще, постарайся не появляться здесь без крайней на то необходимости. Нельзя, чтобы нас увидели вместе. Еще раз, Шведов, задание превыше всего! О твоих новостях я расскажу генералу. Приезд Гиммлера — это важно! А теперь, возвращайся обратно. И будь осторожен!..

Я не стал спорить и покинул барак, пока еще кто-нибудь не проснулся и не заметил меня. Риск и так был слишком велик.

По «своей» территории за внутренней стеной я шел медленно, задумавшись. Но, как ни крутил в голове, придумать, как выбраться из лагеря в Берлин пока не получалось. Для капо моего уровня это невозможно.

Со временем, заслужив поощрения, меня теоретически могут включить в группу, отправляющуюся в город, но свободы передвижения я там все равно не получу.

На что только рассчитывал генерал?

Внезапно мое внимание привлек чуть приглушенный свет в одном из подсобных строений. По идее, сейчас, посреди ночи там должно быть пусто.

Стараясь ступать тише, я подошел к двери и приоткрыл ее.

Посреди помещения на плите стоял объемный чан и его содержимое потихоньку булькало, томясь. Невысокий человек рядом помешивал варево большой деревянной ложкой. Более никого в подсобке не было.

Ужин готовит? Или, скорее, завтрак? Странно.

Пол под моей ногой невовремя скрипнул, человек обернулся и приветливо махнул рукой:

— Заходите! Мне как раз требуется небольшая помощь!

Чистый немецкий, без акцента, да и нашивки «Капо» на груди нет. Кто передо мной? Офицер? Вряд ли, человек был одет в гражданское и выглядел сугубо штатским, чуть нелепым и очень довольным собой.

— Возьмите черпак и вон то ведро, молодой человек! — приказал он, радостно улыбаясь. — Мне нужно выловить то, что плавает поверху!

Я подошел ближе, поднял черпак и заглянул в чан. По внешнему виду было совершенно непонятно, что именно там готовится.

Зачерпнув невнятные куски чего-то мутного с поверхности, я осторожно переложил их в ведро. Потом начал ловить следующие.

«Повар» между тем пояснял, потирая руки:

— Рецепт прост. На пять кило материала берете десять литров воды, плюс килограмм каустической соды. Все это варите несколько часов, затем даете немного остыть. Продукт всплывает наверх, внизу же остаются разного рода остатки. Потом добавляете свежей воды, еще соды и пригоршню поваренной соли. И варите еще три часа. Готово! Остается лишь изъять продукт, чем вы сейчас и занимаетесь!

Я не совсем понимал, о каком именно продукте он говорит, но продолжал работать черпаком, успев уже наполнить добрую треть ведра.

— Признаюсь, господин Шпаннер поделился со мной этим простым, но гениальным рецептом, и вот я решился-таки его опробовать. Все получается именно так, как и должно быть. Это ли не гениально?

Я неопределенно пожал плечами, так и не сообразив, что здесь происходит.

Но «повар» пояснил:

— Только представьте себе, молодой человек, сколько мыла можно наварить из этого жира, который в противном случае просто пропадет? Мы же экономим тысячи… да что там, десятки тысяч марок! Не чудо ли?

Черпак выпал из моих рук. Ведро перевернулось набок.

До меня дошло.

Этот слегка нелепый господин варил мыло из человеческого жира, а я ему в этом, получается, помогал.

Глава 11

Наверное, в этот момент чаща весов, которая до того все колебалась, ходя из стороны в сторону, балансируя на самой грани, наконец, перевесила, и мое сознание погрузилось в бесконечный поток ярости, остановить который я уже не смог… да и не хотел.

«Повар» пытался было что-то сказать, возмущенно тыкая пальцем в мыло, вывалившееся из ведра, но внезапно встретился со мной взглядом и в ужасе начал отступать назад.

Благо, в подсобке мы были одни, и никто не мог мне помешать.

Черный клинок мгновенно появился у меня в руке, а сам я одним плавным движением оказался рядом с «поваром». Тот выставил руки перед собой, пытаясь защититься, но это ему не помогло.

Я не пытался поговорить с ним и сообщить, за что он сейчас умрет — все равно не поймут, для него люди — грязь, а просто отвел его руку в сторону и резко ударил в бок, погрузив клинок в плоть на две трети, вытащил и ударил вновь, потом еще раз и еще.

Глаза «повара» давно застыли, лицо окаменело, а я все бил и бил, выплескивая малую часть своей ненависти.

Где-то после двадцатого удара я остановился. «Повар» был мертв, и ярость постепенно отпустила меня.

Что я наделал⁈ Сейчас сюда сбегутся эсэсовцы и схватят меня.

Пленка! Дьявол! Нужно ее спрятать!

Я обвел взглядом помещение и остановил свой выбор на куче угля, громоздившейся в одном из углов. Подбежав туда, я ножом вырыл сбоку от кучи небольшую ямку, спрятал пленку и присыпал все углем. Вряд ли кто-то найдет мой тайник, если, конечно, не будет знать точное место и искать специально.

После этого я вернулся к телу и вытер нож об одежду «повара». Потом, подумав, закопал его в самом дальнем углу. Нельзя, чтобы оружие нашли при мне в случае чего.

Охрана до сих пор не прибежала, значит, повезло, шум драки никто не услышал, и можно слегка выдохнуть. Но завтра труп найдут, и тогда… в лагере начнется тотальная проверка, и даже если меня не вычислят, то всех капо будут еще долго тщательно проверять и контролировать каждый шаг. Ведь понятно, что сюда, за внутреннюю стену обычные заключенные пробраться не могли.

В таком случае можно окончательно забыть о вылазке в Берлин. Никого не выпустят за пределы лагеря, это можно гарантировать.

Но что делать, может, спрятать тело? Вот только где? В подсобке его найдут сразу, лишь кто-то поутру заглянет внутрь. Трюк, что мы проделали с телом Осипова, второй раз не сработает. Да и заметят меня с вышки, как только я приближусь к стене и колючке.

Что остается? Бросить здесь не вариант, выдать за самоубийство не получится.

Я замер на месте, лихорадочно соображая.

А что, если…

Я быстро подошел к двери и выглянул на улицу. Никого, лишь от крематория как раз отъезжал автофургон, а значит, внутри вовсю кипит работа — крематорий работал и днем и ночью.

У меня был лишь один шанс. Я взгромоздил тело «повара» на плечи и, чуть пригнувшись от веса, потащил его к крематорию, молясь всем богам, чтобы не встретить никого по дороге.

Опять повезло, что нечасто случалось в последнее время. Я умудрился дойти до корпуса незамеченным и вошел в дверь, ведущую в «тир». По причине ночного времени, там было пусто.

То, что надо!

Морщась от омерзения, я раздел «повара» догола. Тело было еще теплым, но кровь течь уже перестала, так что я не наследил.

Обшаривать карманы мертвеца было некогда. Охапкой взяв его вещи, я отнес их в соседнюю комнату, где временно хранились вещи других убитых заключенные. Потом Марио или другие складские работники разбирались, что стоит оставить, а что нет. Я разделил предметы и раскидал их на большой куче.

Теперь оставалось последнее действие.

Я вернулся к «повару» и, взяв обломок кирпича, начал бить его прямо в лицо, уродуя до неузнаваемости. Когда физиономия немца превратилась в ужасную маску, я остановился. Теперь вряд ли кто-то его опознает, разве что по татуировкам, если они имеются, и прочим приметам, типа родинок. Но я надеялся, что до этого не дойдет.

Подхватив тело подмышки, я оттащил его в комнату с трупами и положил сверху на другие тела, после чего незаметно вышел из строения, так и оставшись незамеченным.

Теперь ночные работники крематория, явившись за очередными трупами, скорее всего возьмут тех, кто ближе. А значит, есть большой шанс, что я чужими руками уже этой ночью избавлюсь от главной улики в виде мертвеца. Если мне вновь повезет…

Тихо зайдя в барак капо, я прокрался к своему месту и лег на постель. Только теперь у меня начали трястись руки, но то был не запоздалый страх, просто адреналин схлынул, и я начал приходить в себя от стресса.

К собственному удивлению, уснул я практически мгновенно, спал крепко, как младенец, и даже видел приятные сны. Как видно, то, что вопреки ситуации, в которой я оказался, у меня все же получилось хоть что-то, оказалось лучшим лекарством от депрессии. Я прикончил «повара», который, судя по всему, был не простым эсэсовцем, а особым гражданским чином, специально приглашенным в лагерь для какой-то надобности.

А я его убил и рад этому.

Такая вот терапия.

Зотов прав, что-то в последнее время я сильно сдал и расклеился, и сам того не понимал. Но смерть врага быстро вернула меня к реальности.

Одно я знал точно — своих убивать я не стану, и никакие планы генерала не послужат тому причиной. Не потому что боялся возмездия после Победы, просто я не смогу этого сделать физически, лучше сам подохну, вот и все.

И решив этот вопрос для себя окончательно, я улыбнулся во сне и перевернулся на другой бок.

* * *

Пробуждение оказалось весьма неприятным. Меня попросту сдернули с нар на пол и тут же пару раз крепко прошлись сапогами по ребрам.

Я инстинктивно прикрыл голову руками, скорчившись от боли.

— Aufstehen, du Schwein! — заорал громкий голос сверху, но когда я попытался встать, то меня вновь сбили с ног.

(нем.) Встать, ты, свинья!

Я успел лишь заметить, что избивают не одного меня. Всех капо положили на пол, включая оберкапо Шварца, и немецкие солдаты-эсэсовцы методично обрабатывали каждого ногами. Время от времени кого-то поднимали и били прикладами, пока тот вновь не падал вниз, а потом опять пинали сапогами с металлическими набойками.

Так, главное, сохранять спокойствие. Очевидно, что проходит большой шмон, и тут важно не выделяться. Что искали, я не знал, но мог предположить, что потеряли-таки моего «повара». Кажется, изначально я его недооценил, и он был куда более важной фигурой, чем я подумал ночью.

Но не слишком ли рано его хватились? Сейчас четыре утра, а «повара» я прикончил совсем недавно, еще и пары часов не прошло. Странно…

Но, оказалось, что мои ночные приключения тут не при чем.

Эсэсовцы очень профессионально обшаривали барак и когда находили запрещенный предмет на одной из постелей, тут же выясняли, кому он принадлежит.

Под «санкции» подпадало все: холодное оружие, деньги, драгоценности — находили и такое.

Капо вовсе не являлись неприкосновенной лагерной кастой, для немцев они были такими же недочеловеками, как и прочие, и так же подвергались проверкам и чисткам. А били их даже с большим энтузиазмом — никто не любит халдеев и предателей.

Я порадовался, что так вовремя спрятал и пленку, и нож. Меня и спальное место обыскали, но ничего не нашли. Опять счастливая звезда подмигнула мне, который раз за столь короткий срок. Я это ценил, но прекрасно понимал, что удача переменчива.

У кого находили «запретку», тут же били с удвоенной силой, но, как я заметил, особо ничего не изымали. Получается, били так, для профилактики. Чтобы боялись и не забывали свое собачье место. Пока лижете сапоги господ офицеров, самое страшное наказание — пара ударов по ребрам. А потом всеми силами доказывайте, что вы верные псы империи.

Действенная тактика, «кнута» должно быть больше, чем «пряника». Иначе рабы возомнят о себе невесть что и будут подумывать, а чем, собственно, они хуже своих хозяев.

Через четверть часа все кончилось, эсэсовцы ушли, а капо, кряхтя и постанывая, начали поднимать на ноги.

Чувствую, сегодня все они будут не в духе. А значит, примутся вымещать злость на тех, кто находится в еще более проигрышной ситуации — на заключенных.

Ко мне подошел Виндек. По его виску текла кровь, но он этого не замечал. Тоже досталось гаду, я еле сдержался, чтобы не улыбнуться.

— Шведофф, ты приносишь несчастье! — выдохнул он мне в лицо. От него пахло мерзко — гнилым желудочным духом и сырым луком. Этот человек точно нездоров, к врачу ходить не надо. — Только вчера появился, и сразу все не так…

— В капо не напрашивался, — огрызнулся я. — Господин рапортфюрер фон Рейсс посчитал меня достойным и предложил это место. Если вы думаете, что он ошибся, сообщите это ему лично!

Виндек хотел было что-то еще сказать, но после моих слов осекся.

— А ты весьма непрост, Шведофф. Слушай свое расписание! Сейчас поднимаешь свой барак, потом до обеда поступаешь в распоряжение сестры Марии. После найдешь меня, и я сообщу, что делать дальше.

Так я и сделал, первым делом направившись в основную лагерную зону к бараку, но в этот раз Виндек болтался где-то в стороне, и я, разумеется, никого не тронул. Но все равно спиной чувствовал взгляды бывших товарищей. Дай им возможность, удавили бы в три секунды. И были бы правы.

Зотов, якобы случайно прошедший мимо, успел шепнуть:

— Информацию передал, генерал сказал, что сведения очень важные. Если узнаешь точную дату прибытия Гиммлера, постарайся сообщить…

Подобные сведения я мог узнать только в лазарете, поэтому сразу после того, как людей распределили на работы, чуть не бегом отправился туда.

К моему удивлению, сегодня лазарет был переполнен. К кабинету доктора Риммеля образовалась изрядная очередь из уже знакомых мне проституток. Вот только сегодня выглядели они не очень…

У двух или трех лица превратились в сплошные синяки, и из-за опухших век почти не видно было глаз. Еще одна качала руку на перевязи, кажется, она была сломана. Другая просто сидела у стены и мало что соображала, впав в полную прострацию.

Досталось им ночью знатно. Хоть и выбрали девки этот путь сами, но мне все равно было их жалко. Вот только помочь им я ничем не мог.

— Где сестра Мария? — спросил я ближайшую девушку.

Она легким кивком указала на кабинет доктора, и я, негромко постучав, заглянул внутрь.

И тут же отступил на шаг назад, не в силах смотреть на то, что там происходило.

Вчерашняя хохотушка-блондинка Хельга Браун, единственная, кто смел пререкаться с Марией, сидела на кушетке, а высокий мужчина в белом халате и пенсне, судя по всему, сам доктор Риммель, перевязывал ей голову. Сестра Мария в это же время делала укол в плечо девушке из большого стеклянного шприца.

Но не это было страшно.

Хельга перестала быть блондинкой. Собственно, и брюнеткой или шатенкой она тоже не стала. У нее вообще отсутствовали волосы, и не только они. Я увидел красное мясо, монашеской тонзурой поблескивавшее на ее голове.

Кто-то снял с Хельги скальп, и сделал это небрежно и грубо, забавляясь.

Девушка даже не кричала, хотя ей было безумно больно — я это видел. Она застыла на кушетке, чуть прикрыв глаза, но находилась в сознании.

Я прикрыл дверь и отступил назад.

— Сама виновата, — зло пояснила одна из проституток, скривившись от неприязни, — дерзила весь вечер господам офицерам, хамила. Один из них и не выдержал, взял нож… и вот. За это и поплатилась, дура.

— Слишком уж наглая она, — поддакнула девица со сломанной рукой, — я вот молчала, делала все, что скажут, но все равно досталось…

— Легко отделалась, — хмыкнула третья, с избитым до невозможности лицом, — рука — ерунда, заживет. А мне вот три зуба выбили, они уже не вырастут…

В подтверждение своих слов она приоткрыла рот, демонстрируя отсутствующие зубы — два верхних резца и один клык.

— Ничего, выйдешь на волю, железные вставишь. Главное, сейчас работать можешь, а мне что делать? Обратно в лагерь? Фрау Кан меня там замордует и в печь… — девица расплакалась, баюкая поврежденную руку.

— Тебя как звать, красавчик? — устало спросила одна из девушек, с интересом разглядывая меня.

— Василий, — не стал скрывать я имя погибшего Шведова.

— Русский что ли?

— Советский.

— Ну-ну… — протянула она, покосившись на мой винкель с буквами «SU».

От Зотова я слышал рассказ о том, как немцы поначалу хотели внести разлад в стан наших военнопленных и приказали делать винкели на робах с буквой «R» — то есть русский — Россия, но неожиданно для фашистов люди, невзирая на угрозу гибели, массово отказались от этого и даже чуть было не подняли бунт. «Мы все — советские граждане, и вы не разделите нас по национальности» — заявили они. И тогда эсэсовцы внезапно пошли на попятную, разрешив нашивать буквы «SU» — советские — Советские Союз.

Дверь распахнулась и в коридор вышла Хельга с перебинтованной головой. Взгляд у нее был отсутствующим. Следом показалась сестра Мария, которая легко подтолкнула Хельгу в спину, напутствуя напоследок:

— Отлежись до вечера в своей комнате, поспи. Сон — лечит. А там решим, что с тобой делать дальше…

Хельга безучастно кивнула и пошла по коридору к выходу.

Мария заметила меня:

— Пришел? Гляжу, не слишком-то торопился?..

— Госпожа Мария, сразу после утренней поверки явился по вашему приказанию! — были бы у меня каблуки, щелкнул бы ими, а так просто вытянулся во весь рост, поедая «начальство» глазами. Никак нельзя, чтобы меня изгнали из лазарета, поэтому приходилось стараться.

— Хорошо… — сестру мое объяснение удовлетворило. Она задумалась на пару мгновений, потом приказала: — Где инструмент, ты уже знаешь. До обеда приберись во всех помещениях, потом свободен.

— Слушаюсь, госпожа сестра Мария!

Я методично занялся уборкой. Сегодня в прозекторской было на удивление чисто, видно, ночью и ранним утром доктор еще никого не препарировал. Зато в помещении с барокамерой, в которое я прежде не заглядывал, все было запачкано рвотой, как снаружи, так и внутри мощного агрегата, занимавшего своими размерами практически всю комнату.

Сволочи! Кого-то сюда они все же затащили и, наверняка, замучили до смерти. Впрочем, это могли быть и более ранние следы, вчера я тут не убирался.

Копался я пару часов. Оттерев рвоту, я перешел в комнату с резервуарами. На одном крышки не было, на втором она была плотно задвинута сверху.

Я поднялся по специально лестнице и отодвинул крышку в сторону. В резервуаре лицом вниз, плавал мертвый голый человек.

Осторожно вернув крышку на место, я снял с головы шапку, постоял молча с минуту, потом вышел обратно в коридор.

Риммель вчера «заказал» девятерых узников для своих экспериментов, одного из них я только что отыскал. Осталось понять, что случилось с остальными?..

Ответ на свой вопрос я получил в помещении морга. Часть вчерашних трупов уже успели убрать, зато добавились новые. Ровно восемь тел, беспорядочно брошенных, как сломанные детские игрушки, на пол.

Видно, опыты доктора Риммеля опять прошли неудачно, и вот результат.

Наверное, у каждого человека наступает такой момент, когда он перестает адекватно воспринимать действительность, чувства его притупляются, и он уже не может сопереживать так же, как делал бы это в естественном состоянии.

Вот и у меня разум очерствел, эмоции перегорели одна за другой, отключившись, как лампочки в последовательной цепи, и все, что я мог — констатировать очередной факт, отправив его в копилку памяти с пометкой «не имеет срока давности».

Проституток в коридоре уже не было, и в лазарете царила тишина. Осторожно пройдя мимо кабинета Риммеля, я прислушался, но в этот раз голосов за дверью не услышал. Если доктор и был внутри, то молча занимался своими делами. Проверять я не стал, не хотелось попадаться ему на глаза.

Время постепенно близилось к полудню, и я решил пересидеть оставшееся время в кладовке, а потом вернуться в свой барак. Сегодня в лазарете я ничего нового все равно не узнаю. Но не успел этого сделать.

Дверь, ведущая на улицу, распахнулась и в коридор буквально влетела сестра Мария. Увидев меня, она призывно замахала руками.

— Шведофф, ты-то мне и нужен! Срочно за мной!

Я подбежал и вновь вытянулся, как солдат перед генералом.

Мария с удовольствием оглядела мою фигуру и приказала:

— Найди профессора Вебера и скажи ему, что доктор Риммель ждет его все утро. Профессор где-то на территории.

— Как он выглядит? — спросил я, предчувствуя нехорошее.

— Среднего роста, одет в бежевый костюм. Скорее всего, он в одной из подсобок, вчера он планировал ставить некие опыты. Профессор вечно забывает о времени, и явно заработался.

Предчувствия меня не обманули, профессор — это явно тот самый «повар», которого я прикончил ночью, и чье тело уже должно было сгореть в печи крематория. Так что вряд ли я сумею его отыскать, но приказ есть приказ, и я выскочил из лазарета и бодрой рысью рванул к воротам.

Из борделя, мимо которого я как раз пробегал, санитары на носилках вынесли завернутое в простыню тело. Следом вышли девушки. Кто-то негромко плакал, другие смотрели равнодушно. Эсэсовцы-охранники ухмылялись, глядя на девиц и делали им недвусмысленные знаки.

Носилки чуть дернули, и из-под простыни высвободилась изящная женская рука, безвольно свесившаяся вниз.

Марла появилась последней и приказала санитарам:

— Тащите ее сразу в крематорий…

Одна из девиц заметила меня и негромко пояснила:

— Хельга повесилась.

Глава 12

Никакого профессора Вебера, разумеется, я не нашел. Да особо и не искал, лишь проверил морг и убедился, что тело там отсутствует. Значит, я был прав, и те, кто работали ночью в крематории не стали проверять труп профессора, а сожгли его не глядя, как тысячи и тысячи заключенных, уничтоженных в Заксенхаузене.

Но в том, что «повара» будут усиленно искать, я не сомневался. Он был важной фигурой и прибыл в лагерь с определенной целью, а уж эксперименты с мылом проводил в, так сказать, свободное личное время…

Заодно я убедился, что мои тайники с пленкой и клинком никто не тронул. Надо бы сообщить Зотову о месте, где лежит пленка. Если со мной что-то случится, он найдет способ ее достать — в этом я был уверен.

Для вида я заглянул на склад, потом в ремонтные помещения, прошелся по индустриальному двору, интересуясь у каждого встречного, не видели ли они человека в бежевом костюме. Но все лишь пожимали плечами. Профессора никто не встречал, ни вчера, ни, разумеется, сегодня.

Разве что Марио, выглянувший со склада, сообщил, что похожий человек брал у него вчера ведро и черпак, которые он до сих пор не вернул.

Мне навстречу попался Виндек. Увидев меня, он сильно удивился.

— Шведофф? Ты что здесь делаешь, дырка в жопе? Ты где должен быть?

— Сестра Мария отправила меня отыскать одного человека, но он как в воду канул. Должен быть где-то на территории.

— Что за человек? — подозрительно прищурился Виндек.

— Профессор Вебер. Его с самого утра ожидает доктор Риммель.

Виндек задумался, потом тоже покачал головой.

— Не видел такого. Странная история. Если он гражданский, то не может ходить там, где ему вздумается. Даже с разрешения господина доктора. Хотя, если лагерфюрер Кайндль позволил, то… а ты смотрел в зоне «А»? Может, его туда занесло?

Место, о котором он говорил, находилось в отдельной части внутреннего периметра, и содержались там самые ценные пленники, чином не младше подполковника. Представить, что профессор оказался в зоне «А», было сложно, но мне требовалось потянуть время, как можно дольше. Поэтому я поблагодарил Виндека и отправился к нужным баракам.

На «трассе» очередные бедолаги разнашивали новую партию сапог, и их капо сегодня особо зверствовал. Мало того, что он нагрузил каждого мешком с песком, так еще и бежал рядом, подгоняя палкой.

— Шевелитесь, неблагодарные свинья! — азартно кричал он по-русски. — Только трудясь в поте лица вы имеете право на тарелку похлебки!

Люди едва передвигали ноги, и я видел, что некоторые из них уже на грани.

— Господин капо! — громко позвал я надзирателя, давая людям немного отдыха.

Тот подошел ко мне, нахмуренно разглядывая.

— Кто таков? Русский что ли?

— Советский. Шведов.

— Земляк, значит. Ну-ну… Моя фамилия Хлынов. Так что надо то?

«В аду твои земляки», — подумал я, но вслух сказал другое:

— Ищу человека в бежевом костюме и, очевидно, пальто или плаще. Не встречал такого?

— Я тут с самой утренней поверки, чертей этих гоняю, — он небрежно махнул рукой в сторону заключенных, перешедших на более размеренный шаг, — но никого похожего не видел. Важный господин?

— Профессор, — пожал я плечами. — Инспектирует что-то в лагере.

— Он бы тут без охраны не появился. Впрочем, всякое бывает…

Поблагодарив его кивком головы, я пошел дальше, к самым дальним баракам, за которыми в летнее время был разбит сад, где выращивали свежие овощи к офицерскому столу. Справа находились два корпуса дезинсекции, но туда я даже не стал соваться.

Побродив там для вида, я вернулся обратно, миновав столовую, из которой доносились не слишком аппетитные ароматы готовящейся еды. Напротив столовой была прачечная, но оттуда пахло еще хуже — хлоркой и кипяченым бельем.

Особая зона «А» находилась справа от главных ворот и была огорожена кирпичной стеной, за которой располагались несколько бараков, надежно охраняемое эсэсовцами.

Меня остановили у входа на территорию, но я объяснил, что ищу профессора по поручению доктора Риммеля.

Унтерофицер, которого я помнил в лицо, он был вчера в «тире», кажется, Ханнес, лишь покачал головой:

— Его тут нет, я бы знал. Впрочем, я заступил на дежурство лишь час назад.

Солдаты тоже были свежие, и Ханнес принял решение:

— Хорошо, пройдем внутрь, поищем господина профессора. Кстати, я тебя помню, капо. Вчера мы хорошо повеселились, надо бы повторить!

Он широко заулыбался, а я едва сдержался, чтобы не ударить его в лицо.

— Здесь заключенные живут в сказочных условиях. Гораздо лучше, чем капо, — начал пояснять Ханнес, пока мы шли к первому бараку, — каждый из них получает повышенный паек: полбуханки хлеба в день, немного маргарина или колбасы! Каково? На завтрак — кофе, на обед — картошку с квашенной капустой или кольраби, а в хорошие дни — гороховый суп с беконом. Тебя кормят беконом, капо?

— Не особо, — честно ответил я, — но жаловаться не приходится.

— От работ все они освобождены, да и вставать могут, когда сами пожелают. Особые условия!

Этот словоохотливый немец мне изрядно надоел, но без него в зону «А» я бы не попал, приходилось терпеть.

— Зато в каждом бараке целых четыре раковины, два унитаза и два писсуара! И это всего на восемь человек! Кстати, у каждого своя камера. Там и стол, и стул, и кровать, и коксовая печь. Вот только ночами тут холодно, скрывать не буду. Печь можно топить с половины пятого, угля хватает часов до десяти, а потом приходится слегка померзнуть, — он беззлобно хохотнул.

Меня привлекло отдельное одноэтажное бетонное строение, выделяющееся среди прочих бараков.

— Карцер, — пояснил Ханнес. — Там сидят провинившиеся… впрочем, недолго. Мало кто может зимой протянуть дольше пары ночей. Мрут, как мухи, но что поделать, таковы правила и распорядок…

Мы зашли в один из бараков, прошлись вдоль камер, в каждой из которых сидел заключенный, но профессора ожидаемо не встретили. Обстановка в камерах была скудной, ровно та, что описал Ханнес, но в сравнении с ужасом, царящим в обычных бараках, здесь, и правда, было много лучше.

Выйдя на улицу, я увидел человека лет тридцати пяти, с задумчивым лицом прогуливающегося вдоль барака. Одет он был в расстегнутую военную шинель без погон, под которой были свитер и бриджи для верховой езды, а на ногах носил обычные солдатские сапоги.

— Разве заключенные могут свободно гулять в рабочее время?

— Это особый человек, — усмехнулся Ханнес, — для него делают исключения, хотя он всего лишь лейтенант.

Мне стало любопытно. В зоне «А» сидели полковники и генералы, а что здесь делал простой лейтенант?..

— И чем же он такой особенный?

Унтерофицер понизил голос:

— Все дело в его фамилии — Джугашвили.

Он выговорил эту фамилию с огромным трудом, коверкая ее, как только можно, но я все же догадался, что он хотел сказать.

— Однофамилец?

Немец сделал таинственное лицо:

— В том-то и дело, что нет. Этот человек — сын Сталина!

Я сбился с шага и чуть не споткнулся. Быть этого не может! Насколько я знал, Яков Джугашвили умер еще в 1943 году. Впрочем, то были лишь слухи, толком же никто ничего не знал. Дело было засекречено, а все воспоминания очевидцев явно подчищены. Я даже не был уверен, что он в принципе сидел в Заксенхаузене. По крайней мере, его сводный брат, приемный сын Сталина — Артем Сергеев, утверждал, что тот погиб в бою еще в самом начале войны, в 1941 году.

Получается, все источники врали. Яков на самом деле был в Заксенхаузене и дожил до зимы сорок четвертого года. Слишком уж козырной фигурой он являлся — такими не разбрасываются. Даже если Верховный не захотел обменивать сына ни на кого из немецких генералов высшего эшелона, включая фельдмаршала Паулюса, все равно держать его под рукой было выгодно. Сегодня ситуация одна, завтра — другая.

Нужно рассказать о нем Зотову или генералу Маркову. Впрочем, скорее всего, они и так знают о его присутствии в лагере. И все же… сын самого товарища Сталина мог бы стать тем объединяющим элементом, который еще более сплотил бы ряды заговорщиков.

Я бросил на Якова долгий взгляд, хорошенько его запоминая. Он казался чуть застенчивым. Чисто выбрит, но непослушные волосы, не прикрытые шапкой, трепались на ветру. Пронзительный, но при этом чуть печальный взгляд. Это был скорее поэт, чем солдат. По крайней мере, так мне показалось.

Яков зашел в барак, и больше мы его не видели.

Ни в одном из прочих бараков профессора мы не нашли и, когда вернулись к выходу из особой зоны, Ханнес негромко спросил:

— Капо, ты сейчас прямиком к доктору Риммелю?

— Наверное, — осторожно ответил я, — нужно доложить, что профессора нигде нет.

— Такое дело ночью произошло, — неловко пожал плечами Ханнес, — я слегка перебрал, а она постоянно дерзила и смеялась так вызывающе…

— Вы о чем, господин унтерофицер? Я вас не понимаю!

— Вот… — он сунул руку в карман шинели и вытащил оттуда нечто непонятное, напоминающее белокурый женский парик. — Отдай это доктору. Вдруг он сможет пришить обратно?

Лишь взяв это в руки, я сообразил.

Я держал окровавленный скальп Хельги. Волосы спутались в невнятный клубок.

Так вот, кто стал причиной ее смерти. Молодой унтерофицер, худой и улыбчивый. Чей-то сын, чей-то брат. Кровавый убийца.

Дыши! Дыши! Его время еще на наступило, но оно наступит, клянусь!..

— Она умерла сегодня, — стараясь контролировать голос, негромко произнес я, и отдал скальп обратно Ханнесу, — не выдержала боли.

— Неудобно вышло, — пробормотал эсэсовец, — впрочем, сама виновата, шлюха!..

Он брезгливо отбросил волосы в сторону, прямо в грязь, и, резко развернувшись, вернулся на свой пост.

Теперь мне стало понятно, отчего он так охотно провел экскурсию по особой зоне. Хотел через меня загладить свою вину перед доктором, который был вынужден тратить собственное время и лечить Хельгу. Да и рапортфюрер Зорге был бы явно недоволен произошедшим. Проститутки — это не обычные заключенные, они зарабатывают деньги для Рейха и поэтому состоят на особом счету. Убивать или калечить их было не желательно.

Я двинулся в сторону лазарета, но внезапно пошатнулся. В груди резко кольнуло, да так, что дыхание перехватило.

Едва балансируя на грани сознания, я замер на месте, стараясь дышать очень осторожно.

Через минуту отпустило.

Но что это было? Наследие Димки? Его сердечный дефект, который, казалось, ушел навсегда, внезапно вернулся? Но, я думал, с этим покончено.

Или так сказалось волнение последних дней?

Я всегда считал себя человеком достаточно черствым, много всего повидавшим, но здесь, в Заксенхаузене я понял, что глубоко ошибался. Погрузившись с головой в человеческую мерзость и жестокость, я понял, что милосердие годится не во всех случаях.

Некоторые преступление нельзя простить или искупить. За них нужно наказывать, причем безо всякой жалости. Гуманизм, который можно проявить в других случаях, тут не подходит. Исключительно, смерть! Причем, прилюдная.

Не зря раньше казнили преступников на площадях, при скопище народа. Люди от мала до велика должны видеть, что правосудие существует, и зло будет наказано. Это основа основ.

Насилие — прерогатива государства, но лишь в мирное время. В случае войны каждый гражданин обладает правом карать врага собственной рукой.

Я выжгу тут все дотла, если хватит удачи и сил. Убью всех, до кого смогу дотянуться. Дайте только немного времени, и пусть не подведет здоровье. Надеюсь, приступ был случайным и единичным, и ничего серьезного мне в ближайшее время не грозит.

Сестра Мария приняла известие о том, что профессора нигде нет, с огромным удивлением и даже, как мне показалось, недоверием.

— В спецмастерских искал? — спросила она и тут же покачала головой: — Впрочем, тебя туда не впустят без пропуска. Секретность.

Хм, мне сразу стало интересно там побывать. Если уж я зашел в особую зону «А», то, наверняка, сумею проникнуть и в эти спецмастерские. Интересно, где они находятся? В индустриальном дворе я обошел уже все строения, кроме одного, у которого постоянно дежурили четверо эсэсовцев. Скорее всего, мастерские там и располагались. В них явно производили нечто важное, если даже обычные капо не могли попасть внутрь без пропуска. Очень любопытно…

Если я не могу попасть в спецмастерские, то, быть может, сумею встретиться с теми, кто в них трудится? Но как это сделать?

Лагерная иерархия строилась просто: в самом низу стояла основная масса — она работали при любой погоде и любых условиях, причем работа им доставалась самая тяжелая — таскать, грузить, копать. Потом шли те, кто работал в закрытых помещениях. Они не обладали никакими привелегиями, но им все же было гораздо проще, чем первым. Еще выше стояли заключенные-спецы, мастера своего дела, профессионалы. Вот они-то, скорее всего, и трудились в спецмастерских. Селили их тоже отдельно, и до сих пор никакого контакта с этой группой я не имел, придется это упущение наверстать. Ну а самый верхний уровень — капо, фашисткие приспешники, надзиратели. Этим дозволялось многое.

Подумав немного, Мария приказала мне продолжить уборку в лазарете, сама же быстрой походкой направилась к кабинету доктора.

Тот как раз вышел в коридор и нетерпеливо спросил:

— Ну что, где он?

— Отсутствует, — сестра Мария выглядела слегка растерянной, — я отправляла капо найти профессора, но тот, словно испарился.

Знала бы она, насколько была права.

— Нет, так дело не пойдет! — доктор Риммель выглядел сердитым. — У нас совершенно нет времени на эти игры. Я немедленно иду с жалобой к начальнику лагеря!

Размашистой походкой он вышел на улицу и направился в сторону главных ворот.

— Эй ты, как там тебя? — крикнула мне медсестра.

— Капо Шведов, госпожа Мария, — напомнил я, подойдя к ней и вежливо поклонившись.

— Твое основное задание — за три дня вычистить лазарет так, чтобы тут все блестело. У нас ожидаются важные гости, и господин доктор не желает встречать их в хлеву. Все понял?

Я прекрасно все понял. Значит, визит рейхсфюрера СС Гиммлера запланирован через три дня. Вполне достаточно, чтобы попытаться обеспечить «достойную» встречу.

— Могу я приступать к работе, госпожа Мария?

— Приступай!..

Она потеряла ко мне интерес и вышла из лазарета, оставив меня в одиночестве.

Особо усердствовать я не планировал, но все же требовалось сделать вид, что я поглощен делом. Я взял ведро, налил в него воды до половины, смочил тряпку и принялся неспешно мыть пол, поглядывая в ближайшее окно.

Прошло с четверть часа, после того, как доктор ушел в комендатуру, как, наконец, все зашевелилось.

От главных ворот в сторону индустриального двора резвой рысью побежали с десяток эсэсовцев под предводительством уже хорошо мне знакомого Алекса фон Рейсса.

Опомнились! Теперь будут шерстить все вокруг в поисках пропавшего профессора, но найти его не смогут. И даже одежду не отыщут, я тщательно раскидал вещи по разным кучам, и собрать их в одно целое не сумеет никто. За это можно не волноваться. Как, впрочем, и за то, что найдется свидетель, видевший, как я нес тело. Если бы такой человек существовал, он уже давно сдал бы меня.

Так что… профессор бесследно исчез на ровном месте. И это очень разозлит лагерфюрера Кайндля. Вот только сделать он ничего не сможет. Нету тела — нету дела…

Главное, чтобы разгневанный начальник лагеря не устроил выборочные казни заключенных. Но Вебер пропал не в общей части лагеря, так что предполагать причастность кого-то из узников к его исчезновению было бы странно. А если достанется кому-то из капо, я буду только рад. Среди предателей нет тех, кого бы я пожалел.

Я продолжал наблюдение.

Где-то через полчаса фон Рейсс промчался в обратном направлении, а еще через десять минут я увидел целую процессию.

Впереди шел лагерфюрер Антон Кайндль, рядом с ним по левую руку — рапортфюрер Зорге, а справа — доктор Риммель, чуть позади следовал фон Рейсс. Их сопровождали два десятка эсэсовцев — половина с винтовками, половина с автоматами. Пятеро солдат едва удерживали рвущихся с поводков овчарок.

Серьезная компания! Хорошо, что все они миновали лазарет и направились в индустриальную часть. Кажется, там грядет тотальная проверка, и мне в ближайшие часы туда соваться не стоит.

И в ту же минуту громко заорала сирена.

Глава 13

По всему лагерю шел тщательный обыск. Переворачивали буквально каждый камень, эсэсовцы бегали туда-сюда, собаки лаяли и рвались с поводков, офицеры кричали, но все было без толку, профессор сгинул без следа.

Потом выстроили на аппельплаце всех, кто находился в данный момент в периметре лагеря, включая капо. Начался массовый допрос, который тоже ни к чему не привел.

Мне все это было видно из окон лазарета, из которого я благоразумно не высовывался.

Сестра Мария так и не вернулась, да и доктора не было на месте, а санитаров я до этого видел лишь издали, и сейчас они тоже отсутствовали. Прочие медработники находились в больничных корпусах, и в лазарете появлялись редко. Поэтому сейчас я остался в полном одиночестве, и при этом оказался внезапно предоставлен самому себе и, конечно, воспользовался случаем.

Замок в кабинете Риммеля был очень простым, я вскрыл его без особого труда за пару минут.

Я уже знал, что увижу внутри — заглядывал в кабинет, когда Хельга находилась на перевязке. Все стандартно: стол, шкаф, пара стульев, кушетка. Но главное — массивный сейф в углу, его я приметил сразу. Он-то и был моей целью.

Не знаю, что я хотел отыскать внутри, но взглянуть хотя бы одним глазком на секреты доктора было интересно. Тем более, в ожидании прибытия рейхсфюрера СС, доктор мог собрать очень любопытные материалы.

Но сначала — сейф. Он был крупным, состоящим из двух отсеков. Нижняя часть была, по сути, высокой подставкой из красного дерева, само же потайное отделение располагалось сверху. Лакированный, он так и притягивал мой взор. Латунная ручка поблескивала на солнце. Сбоку была прикреплена табличка: «J. — C. Petzold. Geldschrankfabrik. Magdeburg» — «Фабрика по производству денежных шкафов Петцольда» — старая фирма, еще конца XIX-го столетия. Шкаф крепкий и надежный, без ключей открыть будет сложно. В то время в ходу были хитроумные замки-головоломки, вскрывать которые дело хлопотное.

Но была у меня одна мысль, и я очень надеялся, что она верная.

Доктор так торопился к лагерфюреру с жалобой на профессора, что бросил все вещи в кабинете. Тем более что сестра Мария должна была остаться в лазарете. А связка с ключами от такого сейфа — явно крупная и тяжелая, если сунуть в карман — будет сильно оттягивать. Риммель вряд ли прихватил ключи, надеясь вскоре вернуться. Скорее всего, он оставил их где-то в кабинете, и если мне повезет, то…

Повезло. Ключи оказались в нижнем ящике стола, отпереть который импровизированной отмычкой проблем так же не составило.

Ключей было три. Два из них для внешних замков и один для внутреннего отделения. Разобраться с тем, в какой последовательности надо открывать сейф, оказалось не сложно. Через минуту я уже повернул ручку и потянул ее на себя. Толстая дверца тяжело пошла на меня. Сам же сейф весил не менее полутонны, и сдвинуть его с места я бы в одиночку не смог. Наверняка, из-за солидности и надежности доктор до сих пор пользовался этой устаревшей конструкцией, хотя мог бы заказать и более современную модель.

Внутри в основном отделении лежали папки с документами. Сверху в двух ящиках, закрывающихся на отдельный ключ, были деньги — в основном пятидесятимарковые купюры Рейха и немного золотых монет — это отделение я проверил первым делом, но деньги и золото меня не интересовали. После приступил к изучению документам.

На каждой папке было выведено свое обозначение: «Мутации гена LRP5», «Мутации 'железного желудка»«, 'Гиперакузия», «Выработка миостанина и фоллистанина»… и еще с десяток папок с названиями, понять которые я был не в силах — слишком специфическая отрасль.

Но общую концепцию я уловил — основной задачей доктора Риммеля было создание «суперсолдата». Об этом я догадывался и прежде, но теперь получил реальные доказательства.

Но не только барокамерами и резервуарами с ледяной водой пользовался доктор в своих опытах. Одной из главных его задач было найти иммунитет от тифа и ряда других болезней. Идеальный солдат не должен болеть ни в каких условиях.

Чтобы этого достичь, нужно было создать вакцину.

Я пролистал несколько папок. Много научных слов вначале, потом таблицы с цифрами, и вот:

«…Для эксперимента отбирали от шестидесяти до восьмидесяти, а порой и до ста двадцати человек. Третью часть из них отделяли от остальных — они составили опытную группу. Остальные получали профилактическую прививку. Подопытной части делали инъекции внутривенно или внутримышечно. Каждая инъекция содержала вирус тифа…»

«…Девяносто пять процентов подопытных ждал смертельный исход. Часты случаи буйного помешательства, горячечного бреда, многие зараженные отказывались от еды. Тех, кто выживал, обследовали повторно…»

«…Подопытных решено было отбирать произвольным образом из числа политических заключенных, уголовников, гомосексуалистов и военнопленных. Национальная принадлежность не важна. Для опытов подходят поляки, немцы и русские военнопленные…»

«…Блок номер 77 стал своего рода инкубатором, где содержатся зараженные…»

«…За 1940–1943 гг. в ходе экспериментов КЦ Заксензаузен умерло 12.942 заключенных…»

«…В связи с этим я прошу передать мне дополнительно двести заключенных в возрасте от восемнадцати до тридцати шести лет. Они должны обладать должным здоровьем и телосложением, чтобы из них вышел материал соответствующего качества…»

Докладные записки, отчеты, цифры, подробное описание различных методов воздействия на человека. Это было куда хуже, чем читать дневники маньяка. Доктор Риммель и его подручные действовали системно и при полной поддержке государства.

Это была империя, которую требовалось уничтожить. Стереть с лица земли и наказать потомкам добить всех, кто чудом уцелел.

Зло вечно, как и добро. И возрождается спустя время. И каждый раз добро вынуждено вновь и вновь вступать в бой. Ради будущего, ради детей, ради жизни.

Последняя папка называлась: «Серия экспериментальных опытов под наблюдением др.Риммеля и проф.Вернера». Папка была пуста. Как видно, опыты еще не успели начаться, а теперь, если и начнутся, то явно без участия профессора.

Дальше листать бумаги я не стал. Ценность этих материалов я прекрасно понимал, но, к сожалению, у меня не было фотоаппарата, чтобы сделать фото с документов. Иначе, переправил бы все это в Берлин, вместе с микропленкой Зотова…

Аккуратно сложив все документы обратно в сейф, я запер его и убрал ключи в ящик стола. Мне было все понятно — доктору Риммелю было еще очень далеко до успеха, хотя он умудрился загубить уже не одну тысячу жизней.

Физическое устранение доктора было бы хорошим ходом. Пока на его место придет новый человек, пока вникнет в суть дела — эксперименты приостановятся. Пример с Вебером был тому подтверждением.

Оставалось придумать, как убить Риммеля, чтобы подозрение не пало на меня. Или плевать? Прибить гада в открытую — на это у меня хватит сил, а потом будь что будет?..

Нет, оставался еще Гиммлер, на которого я тоже имел определенные виды. Решено! Действую, как всегда, по ситуации. А там, как карта ляжет…

Между тем, суета на улице не заканчивалась уже который час. Я выждал момент и вышел из лазарета, чтобы вылить ведро с грязной водой. Мимо как раз проходил эсэсовец высокого чина — целый штурмбаннфюрер. Он бросал недовольные взгляды на переполох, а потом неожиданно обратился ко мне:

— Как вы считаете, сегодня мы все же сыграем спектакль? Или эти… хм… обстоятельства могут всему помешать?

Признаться, я несколько опешил. И не нашел ничего лучше, чем переспросить:

— Простите?

Штурмбаннфюрер удивился:

— Судя по вашему одухотворенному лицу и умным глазам, я подумал было, что вы являетесь поклонником нашего театра? Извините, если ошибся.

Я совершенно ничего не понимал в происходящем. Театр? Здесь в концентрационном лагере? Что за бред?

— А знаете что, молодой человек. Если представление все же не отменится, я вас приглашаю. Начало в девятнадцать ноль-ноль. Приходите в малый лагерь к семнадцатому бараку. Охране скажите, что вас позвал господин Крюгер. Это, собственно, я и есть.

— Капо Шведов, — автоматически представился и я.

— Вот и отлично, молодой человек. Надеюсь, вы нормально относитесь к еврейской нации? Тогда до вечера. Удачного дня!

С этими словами странный штурмбаннфюрер отправился дальше по своим делам, я же в некоторой растерянности вернулся в лазарет.

Что это сейчас было?

От Зотова я ничего не слышал про Крюгера, как и от других заключенных, с которыми общался прежде. Но, судя по всему, фигурой он был достаточно важной. Вот только его манера говорить смущала меня. Во-первых, он обращался на «вы», что было не просто редкостью в стенах лагеря, а, наверное, единичным случаем. Во-вторых, театр. Это уже само по себе нетипично. Ну, и главное, «еврейский вопрос». Почему он уточнил, хорошо ли я отношусь к евреям? Здесь, в Заксенхаузене, да и в других лагерях, эту нацию пытались извести под корень, стереть с лица земли, но у Крюгера, кажется, была особая точка зрения на этот вопрос.

В общем, я пребывал в состоянии недоумения, и решил для себя, что если получится, вечером обязательно побываю на представлении.

Малый лагерь, про который говорил штурмбаннфюрер, находился рядом с карцером, где я видел сына Сталина, и зоной «А», но был отделен от них, как и от основного лагеря, еще одной стеной.

Сестра Мария вышла из больничного блока и пошла к лазарету, но, заметив меня с пустым ведром, приблизилась и спросила:

— Выполнил работу?

— Да, госпожа Мария, я все сделал.

— Тогда свободен до завтра.

Признаться, я планировал отсидеться в лазарете до самого вечера, но выбора не было. И так повезло, что основной шмон я пересидел там. Сейчас же все уже несколько успокоилось. Начальник лагеря и остальные высокие чины вернулись в комендатуру, но охранники еще продолжали поиски.

Особенно свирепствовали эсэсовцы из подразделения «Мертвая голова», проходящие стажировку в Заксенхаузене. Их легко можно было отличить по нашивке с черепом и перекрещенными костями на воротнике. В их задачи как раз и входила общая охрана, организация труда и быта узников, а так же изощренная система наказаний и уничтожения заключенных. Самые ублюдочные твари, которые с моей точки зрения просто не могли называться людьми, служили как раз в «Мертвой голове».

Вот и сейчас, выйдя за внутренние ворота, я увидел, как трое солдат подвесили Марио на столбе за вывернутые назад руки. Тот кричал от боли, потом начал просто скулить и, кажется, обмочился, а эсэсовцы весело посмеивались, время от времени проходясь по его спине плеткой из стальной проволоки.

Как видно, зря Марио рассказал им, что он видел профессора Вебера. Теперь, за неимением иных свидетелей, ему пришлось отдуваться за его пропажу. То, что он являлся капо, не играло ни малейшей роли.

Мне не было жаль Марио. Он, работая на складе, изрядно нажился на чужих бедах. А за все рано или поздно приходится платить…

Я обошел стороной место экзекуции, прекрасно понимая, что ничего от Марио эсэсовцы не добьются, а в конце, позабавившись как следует, попросту прикончат его. Можно было лишь порадоваться, что в этот раз смерть обошла стороной достойных людей, и выбор провидения пал на жирного складского работника.

В бараке капо царила мрачная атмосфера.

На лицах надсмотрщиков виднелись следы недавнего избиения. Эсэсовцы из «Мертвой головы» не обошли своим вниманием почти никого. Впрочем, радоваться я не стал. Капо обязательно отыграются за свои страдания на заключенных, причем отыграются многократно.

Я прошел на свое место и лег на постель, не расправляя ее.

Вокруг злобно бухтели надзиратели, переругиваясь между собой. Все кляли профессора, но никто и понятия не имел, куда тот мог подеваться. Как я и предполагал, следа Вебера не отыскали, несмотря на полномасштабную проверку.

Отлично! Надеюсь, хоть одному фашистскому плану я сумел таким образом помешать, и без профессора эксперимент не состоится.

Провалявшись в постели до вечера, и даже немного вздремнув, я съел кусок хлеба и ближе к семи часам направился в малый лагерь, куда меня столь любезно пригласили.

Охрану на входе вполне удовлетворило объяснение, что штурманнфюрер Крюгер желает меня видеть на представлении. Кажется, здесь это было обычной историей.

Я вошел на закрытую территорию и осмотрелся по сторонам.

Тут все совершенно не походило на жизнь обычных бараков. Скорее малый лагерь напоминал отдельные бараки для капо, настолько тут все было богато устроено. И главное — все вокруг носили на груди не одну, а две треугольных нашивки, наложенных одна на другую и составляющих знакомый шестиугольник — знак принадлежности к еврейской нации.

Куда я попал?

В основном лагере евреев остались считанные единицы, почти все были или отправлены в другие лагеря, или уничтожены. Тут же они даже не выглядели узниками, все вокруг носили обычную гражданскую одежду, никаких роб.

Между двумя бараками я увидел столик для пинг-понга, и двое заключенных сосредоточено гоняли шарик, не глядя на охранников-эсэсовцев, которые лениво курили в стороне.

Из приоткрытого окна одного из бараков раздавались звуки музыки — там играл патефон.

На ступеньках барака номер семнадцать сидел тщедушный мужчина в пенсне и шляпе, и читал газету. Да, это был «Völkischer Beobachter*» — пропагандистское издание Третьего Рейха, но все же это была сама настоящая газета! В концлагере! В руках заключенного-еврея! Немыслимо!

*(нем.) Народный обозреватель.

Я привык, что заключенные при виде солдата, офицера или капо замирали навытяжку, боясь получить палкой по спине или удар кулаком в лицо. Этот же мужчина не обращал на меня ровно никакого внимания, спокойно продолжая читать.

Более того, из барака то и дело выходили и заходили внутрь другие заключенные, и ни один не соизволил поздороваться со мной, за что в общем периметре мгновенно получил бы от любого капо по зубам. Тут словно царил свой мир, в котором существовали совершенно иные правила поведения.

Я чуть смущенно потоптался рядом, потом все же спросил:

— И о чем пишет пресса?

Мужчина поднял на меня взгляд, мгновенно оценил и дружелюбно ответил:

— Любопытствуете? Вот, к примеру, весьма интересная статья о том, как прелестная Генриетта Зонтаг, известнейшая оперная певица прошлого века, впервые повстречалась с Бетховеном в Вене чуть более ста двадцати лет назад.

Он развернул газету пошире, чтобы я лучше мог видеть текст. Я глянул в угол, газета была от шестнадцатого января 1944 года, совсем свежая.

— А вот прелестная заметка о некоей Катарине Грубер, — продолжил мужчина, — у которой целых восемь сыновей. Тут сказано, что четверо старших участвовали еще в Первой Мировой, а младшие пошли добровольцами на фронт сейчас. Какая отвага, вы не находите? Какое самопожертвование! Как думаете, многие из них вернутся домой живыми?

Я не привык к подобному тону и к таким темам, да и не понимал, говорит ли он всерьез или же это скрытый сарказм. Как поступить? Если это проверка и я не отреагирую правильно, меня попросту вышвырнут отсюда, а после уволят из капо, предварительно подвергнув пыткам.

— О, вижу, вы в замешательстве, — улыбнулся мужчина, — впервые в малом лагере?

Я кивнул, все еще сомневаясь. Все же на проверку это было не похоже.

— Тут у нас все несколько иначе устроено. Кстати, моя фамилия Шварцман.

— Капо Шведов, — выдавил я из себя.

— Русский? Интересно. Так вот, господин Крюгер не совсем обычный руководитель. Он относится к «своим евреям», как он нас всех тут называет, весьма уважительно и, я бы даже сказал, почтительно. Всегда чистое постельное белье и улучшенное питание. Обращается исключительно на «вы», физические наказания исключены. Но взамен требует качество!

— Качество? — переспросил я. Кажется, Шварцман принял меня за человека, обладающего всеми полномочиями, и решил немного похвастаться. А я готов был слушать.

— Ну а как же! Работаем по двенадцать часов в день, не разгибая спины. С бумажной фабрики Ханемюле каждый месяц поступает не менее двенадцати тысяч листов бумаги. Представляете, сколько работы? Наши станки никогда не простаивают. Но мало отпечатать, нужно просушить, потом разрезать, и не просто, а с помощью стальной линейки. Тогда края получаются правильные, слегка шероховатые, на ощупь не отличить от оригинала. Ну а затем самое интересное! Нужно выстроиться в два ряда и передавать изделия из рук в руки, многократно сворачивать их и разворачивать, некоторым прокалывать края, как делают в Британии, на других писать фамилии и имена. Много способов придать изделиям видимость подлинности!

Я никак не мог сообразить, о каких именно изделиях идет речь. Но внезапно до меня дошло — да ведь тут производят фальшивые банкноты, кажется, английские! Причем, массово и, судя по рассказу Шварцмана, весьма профессионально. Дело поставлено на поток, и, как видно, уже давно.

Это сколько же фальшака немцы забросили в Англию? Сотни тысяч фунтов стерлингов, да что там, миллионы…

— А недавно, — продолжал, как ни в чем не бывало Шварцман, — господин Крюгер выбил для нас целых двенадцать медалей «За военные заслуги». Приказ подписал лично обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер! Думаю, он даже не читал, что подписывает. Но в итоге девять медалей достались охранникам, а целых три — заключенным. И все эти трое, как вы понимаете, евреи. К сожалению, руководство лагеря запретило носить награды вне бараков, а ведь люди их честно заслужили…

Я слушал его и не верил своим ушам. Крест «За военные заслуги» вручен евреям в концлагере? Что за чушь? Но я видел, что Шварцман не врал. Более того, он гордился своими «коллегами».

Да уж, штурмбаннфюрер Крюгер, и правда, был человеком исключительного ума. Он нашел подход и заставил работать тех, кто был ему нужен. Вот только я сильно сомневался, что после того, как в работниках пропадет надобность, кто-то из них останется жив.

— Пойдемте же внутрь, все скоро начнется! — внезапно заторопился Шварцман, сворачивая газету.

— А что сегодня дают?

— Как, вы не знаете? — он даже возмутился. — Классика! «Ромео и Джульетта». Правда, с некоторыми правками. К примеру, юная Джульетта — тевтонская девушка, волею судеб оказавшаяся в Вероне, а Ромео — белокурый арийский юноша из хорошей семьи… современная интерпретация. Но, не волнуйтесь, суть великого произведения осталась прежней!..

Новой информации за сегодняшний день для меня оказалось столь много, что я молча позволил увлечь себя в барак, который сегодня играл роль настоящего театра. Следом потянулись другие заключенные, и даже охранники.

Представление начиналось.

Глава 14

После спектакля я возвращался в барак в подавленном состоянии. Нет, само представление мне понравилось — актеры играли достойно и даже талантливо, а на женские роли Крюгер выписал из расположенного неподалеку женского концлагеря «Равенсбрюк» подходящих актрис, что было просто немыслимо с моей точки зрения.

Дело было в другом. Я никак не мог понять, зачем это самим заключенным? На пару часов убежать в мыслях прочь, в нормальную жизнь? Или потешить себя надеждой, что все хорошо, и даже в лагере живут люди? Или польстить самолюбию штурмбаннфюрера, явно считавшего себя этаким херувимом?..

Несмотря на все свое показное или даже истинное дружелюбие, Крюгер оставался эсэсовцем, и место его было на плахе. Жаль только, что до освобождения лагеря нашими войсками было еще больше года, если, конечно, события внезапно не ускорят свой ход. Раннее открытие Второго фронта давало мне такие надежды.

И все же… как можно играть спектакль, когда буквально в двух шагах, за каменной стеной прямо в эти мгновения убивают людей? Как?

Ответа я не находил, поэтому пребывал в мрачном настроении. Хотя, когда Крюгер, заметивший меня на представлении, после поинтересовался, понравилось ли мне, я растянул губы в улыбке, всячески расхваливая это начинание.

Своей цели я добился. Крюгер явно поверил и долго тряс мою руку, зазывая приходить еще. Я выразил горячее согласие, но пожаловался на нехватку времени. И тогда, чуть подумав, штурмбаннфюрер предложил переговорить с доктором Риммелем, чтобы забрать меня в свое ведение. Мол, драить пол в лазарете может любой, а тонко чувствовать и понимать искусство — далеко не каждый.

Я с радостью согласился, это мне и было нужно. Лишь узнав о производстве фальшивок, я сразу же захотел посмотреть на все своими глазами и прикинуть, как можно навредить делу, устроив пару диверсий. Не то, чтобы я так уж заботился о британцах, волнуясь о том, что фальшивые банкноты заполонят их рынок, но сейчас они были нашими союзниками. Тот же Флемминг оставил о себе лишь положительное впечатление, да и остальная его команда состояла из людей достойных. Я считал просто: любое начинание фашистов нужно было остановить или хотя бы замедлить — это пойдет нам на пользу.

Еще меня тревожила явная невозможность выполнить задание генерала Маркова. Из лагеря меня не выпускали, даже, как в прошлый раз, на работу на завод, и вряд ли выпустят в ближайшее время. Останусь ли я при лазарете или перейду в подчинение Крюгера, все равно буду находиться в периметре.

Нет, микропленку нужно срочно вернуть Зотову! Вдруг он придумает, кто сможет передать ее контакту быстрее и надежнее?

Заодно, нужно сообщить дату прибытия Гиммлера и рассказать о производстве фальшивых купюр. Кстати, Крюгер и компания вполне могли делать не только деньги, но и документы и прочую липу. В таком случае, еще более необходимо попасть на производство. Вдруг удастся и для себя выкроить паспорт, который весьма пригодится, если удастся бежать. Да и Зотову паспорт не помешает. Хотя он и не знал немецкий, но выдать себя за глухонемого сумеет, однако без документов его арестует первый же патруль. А вот с документами… варианты имелись.

Удивительно, что в «малом лагере», где держали так же гомосексуалистов и цыган, я не увидел никого, кроме «евреев Крюгера». Неужели всех остальных уже уничтожили за эти годы? Вполне вероятно.

Покинув периметр «малого лагеря», я собрался было вернуться в барак, но остановился. На аппельплаце даже в этот довольно поздний час проходила казнь.

Я приметил фон Рейсса, стоявшего чуть в стороне от основного действия, и внимательно наблюдавшего за происходящим и даже время от времени записывающего что-то в небольшой блокнот.

С десяток эсэсовцев во главе с Карстеном — приятелем Ханнеса, вешали заключенных, выстроив их в шеренгу, одного за другим. Человек двадцать, измученных тяжелым трудовым днем, худых и голодных, не способных больше работать и даже, казалось, шевелиться. Они уже были полураздеты, лишь в одном исподнем, босыми ногами переминаясь на снегу аппельплаца.

Сегодня немцы придумали себе новое развлечение — вместо веревки они использовали рояльную струну, а подставку, на которой стоял узник, установили невысоко, буквально в полуметре от земли, и когда ее выбивали из-под очередного несчастного, тот мог пытаться какое-то время балансировать на цыпочках, мучаясь еще добрых четверть часа, прежде чем задохнуться окончательно. Высоты не хватало, чтобы сломать шею, и человек, стараясь сохранить собственную жизнь, отдавал последние силы… чтобы все равно умереть.

Вторая подлость заключалась в том, что выбивать подставку должны были следующие в цепочке. Из «очереди» брали сразу двоих, для симметрии, и ударить они должны были синхронно. Если кто-то отказывался, ему попросту без затей стреляли в затылок. Казалось, кровь пропитала аппельплац насквозь, просочившись сквозь саму землю. Многие выбирали этот способ уйти на тот свет, но другие надеялись до последнего, веря что их обойдет общая участь. Не обходила.

«Забава» длилась уже долго. Мертвых тел тех, кто отказался выбивать планку, набралось с десяток. Двое капо оттаскивали их чуть в сторону и складывали одного на другого.

Отдельно складывали повешенных, их число перевалило за пару десятков человек.

Смотреть на смерть людей и не мочь ничего сделать было выше моих сил, поэтому я стыдливо отвернулся.

— Я слышал, что генералы кончили точно так же… — Виндек материализовался справа от меня. — Их вешали одного за другим, они дрыгались, балансируя, а потом сдохли, как свиньи!

— Какие генералы? — не понял я.

— Те, кто хотел смерти фюрера! Они готовили покушение, но судьба хранит Адольфа для нас!

— Германия превыше всего! — отозвался я, надеясь, что голос не выдаст настоящих эмоций, переполнявших меня.

— Шведофф, не уходи далеко, нам еще тела хоронить… крематорий не справляется с нагрузкой.

Я встал в стороне и вскоре впал в некий транс, отключившись от окружающей действительности. Иначе… не знаю, что бы я сделал в этот момент.

Когда меня грубо толкнули в плечо, я очнулся. Времени прошло… не знаю сколько, но уже стемнело.

— Не спи, Шведофф, пора!..

Все приговоренные были мертвы, а другие капо грузили их тела в кузова двух грузовиков, специально подъехавших поближе к виселице.

Офицеры и унтера уже ушли, остались лишь обычные солдаты-эсэсовцы, которые в погрузке тел не участвовали, а лишь наблюдали за процессом со стороны

Я, наверное, выплакал все слезы, потому что в этот вечер не проронил ни слезинки. Просто брал очередное тело за ноги или за руки, тащил к машине, поднимал, отпускал. И так раз за разом, снова и снова.

В два грузовика поместились все трупы. Машины загудели и медленно двинулись к воротам. Капо и охрана неспешно пошли следом, и я в том числе.

Первые ворота, вторые ворота… машины повернули налево по мощеной дороге, в сторону небольшого подлеска, расположенного неподалеку.

— Ямы уже вырыли, долго не провозимся, — деловито сообщил Виндек. Он никак не хотел от меня отвязаться и постоянно находился где-то рядом, то слева, то справа, не выпуская из виду.

Чуть в стороне я увидел дома — обычная немецкая деревушка, ничего особенного. Из труб шел белый дым, на улице никого не было видно. Поздно уже, благопристойные бюргеры, их женушки и дети давно дома. Поужинали и готовятся ко сну. Идиллия. Рай на земле.

Но не для всех.

Именно в такие моменты я понимал, насколько же мы разные.

Что русскому хорошо, то немцу смерть.

Я бы перефразировал: что немцу хорошо, то русскому тоска.

Всю жизнь существовать по их скучному, неизменному распорядку — врагу такого не пожелаешь, если этот враг, конечно, не немец. Подъем в пять утра, отбой — в девять вечера. Отпуск планировать за год-два. Экономить на всем: не мыться — вода стоит денег, считать каждый пфенниг в магазине, не жечь масло и керосин. А главное — не иметь собственного мнения.

Жить, не зная, что такое свобода.

Зато эти люди прекрасно научились приносить беду в чужие дома и поставили смерть на конвейер.

Я не хочу клеветать на всю нацию, но конкретно это поколение совершило то, за что их дети, внуки и правнуки будут каяться еще очень долго… пока в один прекрасный момент не решат, что уже достаточно… и все закрутится по-новой…

Мы добрались до подлеска. Ямы, и правда, были подготовлены заранее. Мы еще лишь подходили к ним, когда я почувствовал гнилостный запах разлагающихся тел.

— Тут еще пять общих могил, на днях выкопали, — пояснил Виндек, — вот и воняет падалью…

Грузовики просто сбросили содержимое кузовов на землю, развернулись и уехали.

— Взялись! Раз-два!..

Если бы мы были с Виндеком вдвоем, то тут он и кончил бы свой земной путь. Но рядом, матерясь и таская тела, были и другие капо. А всех убить я бы не сумел, даже будь при мне мой нож.

Вот бы мне автомат… или хотя бы наган, а еще лучше пулемет с одной из вышек. Но это я размечтался…

Когда наполнили первую могилу, сложив убитых до самого верха одного на другого, Виндек скомандовал:

— Бери ведро и лопату!

Чуть в стороне стояли массивные чаны с негашенной известью. Мы пересыпали ее в ведра и засыпали тела в ямах — так от них меньше смердело, а после уже присыпали землей.

— Прежде пробовали сжигать, — пояснял Виндек, — выкапывали яму, сверху клали большую решетку и кидали трупы, снизу разводили сильны огонь… но жара не хватало, и потом копаться в этой каше никому не хотелось. Проще закапывать: известь гасит почти все запахи, а тела мумифицирует… глядишь, и через сто лет сохранятся!

Закончили поздно. Я не чувствовал рук, спину ломило, плюс — не ел с самого утра. Но, зайдя в барак, просто рухнул в постель, не чувствуя ни малейшего аппетита. Умом я понимал, что мне нужна энергия, иначе тут не выжить, но так и не смог заставить себя встать и пожевать хотя бы кусок хлеба. При одной мысле о еде к горлу подкатывала волна тошноты, и я еле сдерживался.

Капо же, ворча на начальство, заставившее их трудиться так долго, заварили чай и устроили себе шикарный ужин.

Хлеб, большой шмоток сала, каша с тушенкой. Отвратительный толстый немецкий лук со склизкой начинкой — другого в Германии не водилось. И несколько бутылок шнапса, появившиеся на столу, словно по мановению руки. Заиграла негромко пластинка, кто-то подкинул угля в печку, стало жарко.

Хорошо жили гады и предатели, не хуже, чем на воле. Вольготно себя чувствовали, сытно ели, пили, сладко спали.

— Шведофф, иди пожри чего-нибудь! — Виндек, уже слегка разговевшись, подошел ко мне и потрепал за плечо.

— Не голоден!

— Ну, как знаешь. Хотя, на твоем месте, я бы набрался сил. Тебе завтра предстоит особая работа!..

Он отошел, не пояснив толком, что именно задумал. «Особая работа» — звучало опасно. Я все боялся, что меня заставят лично участвовать в казнях, тогда бы я сдался сразу, выйдя из заданной роли. Но Виндек, полагаю, не знал, что мной заинтересовался Крюгер и обещал забрать в свое ведомство. Впрочем, надеяться исключительно на это тоже было глупо. Штурмбаннфюрер уже вполне мог позабыть о нашем мимолетном разговоре. Значит, моя задача — напомнить ему о себе! Производство фальшивых денег крайне занимало меня. Плюс — рядом находилась зона «А», в которой я планировал побывать еще раз. Мне нужно было обязательно поговорить с Яковом Джугашвили и настроить его на нужный лад. Кроме меня, этого никто не мог сделать.

Устав слушать гомон разгулявшихся капо, я вышел на улицу. Ночная прохлада приятно ударила в разгоряченное лицо.

На крыльце курили несколько капо, шумно общаясь между собой. Обсуждали, само собой разумеется, сегодняшние поиски профессора и случившийся по этому поводу обыск, который так ничего и не дал.

Мнения разделились, некоторые полагали, что Вебера в принципе уже давно не было на территории лагеря, другие же считали, что все это являлось лишь очередной проверкой, и никакого профессора не существует в принципе.

Я отошел чуть в сторону, до самого торца барака, подальше от разговоров. Тут было тихо, лишь ночной ветерок чуть тревожил лицо.

Подумав, что грех не воспользоваться случаем, и раз все равно всеобщий обыск уже завершился, я, пользуясь темнотой, прошел к тому строению, где прикончил «повара». Там все было, как я и оставил. Даже чан валялся на земле, перевернутый. На него никто не обратил внимания при поисках.

Пошарив в тайнике, я нашел микропленку, потом достал и нож.

Верну ее Зотову завтра. Пользуясь влиянием генерала Маркова, лучше отдать ее кому-то другому, кого посылают в Берлин или ближайшую округу — таких полно в лагере.

Мое внимание привлекла необычная группа, несмотря на поздний час, прогуливающаяся неподалеку,

Двое мужчин в гражданской одежде: костюмы, шляпы, кашемировые пальто, туфли. Их сопровождали трое эсэсовцев с автоматами, и явно не с целью защиты, а в качестве надсмотрщиков. То есть передо мной все же были узники, а не случайные гости Заксенхаузена.

Странно, подобного в лагере я еще не видел и даже не представлял себе, кто из узников может обладать такими привелегиями, чтобы гулять где вздумается и когда вздумается, пусть и под охраной. Даже Яков Джугашвили, содержавшийся в относительно хороших условиях с разрешением на прогулки рядом с бараком, не мог бы похвастаться столькими свободами.

Эти люди явно стояли на особом счету у местного начальства, и мне тут же захотелось выяснить, кто они такие.

Пользуясь темнотой и прикрываясь стеной барака, я приблизился на такое расстояние, чтобы это не выглядело слишком подозрительным, если меня все же заметят, но при этом до меня доносились обрывки разговора.

Говорили на украинском. Я не слишком хорошо знал этот язык, но общий смысл беседы уловить, конечно, мог.

— УПА опять активизировались, — высокий мужчина с густыми бровями был взволнован. — Бьют всех, до кого могут дотянуться, и красных, и немцев. Говорят, рейхсляйтера Лютце ликвидировали, хотя по официальным данным он погиб в автокатастрофе.

*УПА — украинская повстанческая армия.

— Ну, а я что могу сделать? — негромко ответил второй, среднего роста, с короткой, но аккуратной стрижкой.

— Нужно принимать предложение Штольце! Возглавь УПА! Иначе, рано или поздно, все это плохо кончится.

— Господин полковник ничего прямо мне не предлагал, — отмахнулся его собеседник, — одни намеки, но этого недостаточно. Андрий Атанасович, мне нужны гарантии!

— Какие могут быть гарантии? — тот даже возмутился. — Лишь честное слово.

— Этого недостаточно. Я лучше останусь здесь.

— Конечно, у тебя условия содержания отличаются от прочих. Даже жена приезжает раз в неделю — курорт, а не лагерь!

— Ты же знаешь, Андрий, я сиживал и в других местах. Нет, даже не уговаривай. Без гарантий и слова самого фюрера я за это дело не возьмусь.

— Когда Штольце давал нам задание три года назад, мы оба охотно за него взялись. Нервы Советам мы тогда изрядно потрепали.

— А в итоге оказались в Заксенхаузене, — пожал плечами короткостриженый. — Такова благодарность Рейха.

— Ничего, Степан Андрийович, все еще наладится. Если новый план Штольце сработает, то скоро мы окажемся вне этих стен. Главное, ты не противься, не набивай цену. Соглашайся на то, что предлагают…

Они отошли далеко, и я больше не мог разобрать слов. Но мне хватило и того, что услышал, чтобы понять, что за люди были передо мной.

По поводу Андрия Атанасовича у меня оставались сомнения — я не слишком-то разбирался в украинских предателях, чтобы помнить их имена. Кажется, все же Мельник — одна из ключевых фигур этого времени.

Но меня больше заинтересовал второй. Человек, ставший в будущем символом национализма. Поставивший своей целью истребить всех, кто по его мнению являлся врагом украинской нации. Военный преступник. Палач. Убийца.

В его славу спустя восемьдесят лет будут кричать фашисткие недобитки, его имя сделается нарицательным, а фигура — культовой у нацистов нового образца.

Степан Бандера.

И сейчас он здесь, совсем рядом, в Заксенхаузене, пусть и под охраной… но при желании до любого можно добраться.

У меня начал вырисовываться план.

Глава 15

Утром я все ждал, пока Виндек расскажет о той «особой работе», которой пугал накануне, но он словно забыл обо мне и не показывался на глаза. Зато внезапно после завтрака ко мне подошел Хлынов, тот самый, что вчера издевался над заключенными на «трассе».

— Тебя вызывает господин штурмбаннфюрер Крюгер, — сказал он, поглядывая на меня с подозрением. — Приказал явиться срочно! Натворил что-то?

— Вовсе нет, — я широко улыбнулся, — просто мы с господином штурмбаннфюрером сошлись в вопросах современных подходах к интерпретации классики…

— Ну-ну, — Хлынов явно мне не поверил. — Как-то больно резво ты начинаешь, Шведов. Смотри, не споткнись. А то покатишься, да шею свернешь…

Это было похоже на угрозу, но я лишь улыбнулся еще шире. Ничего, тварь, и до тебя руки дойдут, обещаю! Я не забуду ничего и никого.

— В таком случае я просто не буду бежать. Тогда и не споткнусь…

Я отвернулся от Хлынова, но спиной еще долго чувствовал его взгляд. У меня появился очередной… пусть не враг, но недоброжелатель, и теперь это надо учитывать. А еще и Виндек затаился, это настораживало. Я уже успел немного узнать этого внешне добродушного капо, за показным дружелюбием которого таился жестокий зверь.

Ладно, будут проблемы, буду их решать. Пока же нужно узнать, что на самом деле потребовалось от меня Крюгеру. Да и про сестру Марию не стоит забывать, она тоже ждет меня.

Опаздывать к штурмбаннфюреру было бы себе дороже, поэтому я не стал игнорировать «приглашение» и сразу направился к Крюгеру. В Малый лагерь меня пропустили безо всяких сложностей, стоило лишь упомянуть имя Крюгера, но вот дальше все вышло вовсе не так, как мне бы хотелось.

В идеале, я мечтал попасть в те помещения, где производили фальшивые банкноты, посмотреть на процесс производства и прикинуть, как можно навредить нацистам. Но один из солдат пошел со мной, показывая дорогу, и свернуть в сторону попросту не получилось.

На крыльце барака, в котором вчера проходило представление, стоял Крюгер и задумчиво глядел в светлеющее небо.

— А, Шведофф! — штурмбаннфюрер явно мне обрадовался. — Вы-то мне и нужны!

Я вытянулся во фрунт и браво отрапортовал:

— Рад стараться!

— Ну-ну, — поморщился Крюгер, — не усердствуйте. Не люблю этого.

Право слово, странный человек. И все же эсэсовец, враг… об этом я не забывал ни на мгновение. И все же принял стойку «вольно», чуть расслабив в колене правую ногу.

— В общем слушайте внимательно, — штурмбаннфюрер подошел ко мне ближе. — Я всю ночь думал, и вот что надумал. Наш фюрер говорил: «Искусство есть единственный бессмертный результат человеческого труда». А уж он-то разбирается в вопросе. Шекспир — уже не актуально. Поставить нечто масштабное не получится, для тингшпиля у нас недостаточно людей.

Я не знал этот термин и неопределенно пожал плечами. Крюгер уловил жест и пояснил:

— Тинг — это древнегерманское родовое собрание. Тингшпиль — представление под открытым небом, где главным героем выступает сам народ, человеческие массы. Ох, вы бы видели то представление в тридцать девятом в Грюневальде, когда одних лишь статистов было семнадцать тысяч человек, а зрителей — шестьдесят тысяч! Такое больше не повторить…

— Но вы что-то придумали?

— Придумал, — с немалой долей гордости согласился Крюгер. — Более того, я уже заручился поддержкой коменданта Кайндля. Но у меня не хватает актеров для постановки.

— Уж не думаете ли вы?.. — с ужасом начал я, представив на мгновение, что меня пытаются завербовать в актеры.

— Нет-нет, что вы, господин Шведофф, — улыбнулся Крюгер, догадавшись о ходе моих мыслей. — Вы мне нужны в ином качестве.

Я облегченно выдохнул, а штурмбаннфюрер продолжил:

— Вчера вы зарекомендовали себя в моих глазах, как тонкий ценитель искусства, человек понимающий. Таких здесь мало, мне буквально не на кого положиться, а сделать все в одиночку невозможно. Я уже сообщил доктору Риммелю, что временно вы переходите в мое распоряжение. Теперь к сути вопроса: актеров-мужчин у меня в избытке, проблема в достойных актрисах.

Вчера на представлении все женские роли играли женщины, а не переодетые в женское платье мужчины, но играли они… скажем так, весьма посредственно. Впрочем, на месте Крюгера я бы радовался, что кто-то вообще мог играть в подобной обстановке. Находясь в гнетущей атмосфере страха и ужаса, каждый день ожидая собственной гибели, переживая за родных и близких — люди еще умудрялись дарить себя театру.

Нет, не для того, чтобы повеселить лагерное начальство или выпросить себе лишний кусок хлеба. Я долго думал и понял. Они играли, чтобы сохранить человеческое достоинство. Только так они могли доказать себе, что есть вещи, стоящие выше страха и смерти. Дух и воля.

— Так вот, — Крюгер торжественно пожал мне руку, — я назначаю вас своим поверенным. Ваша задача — набрать женский актерский состав для следующей пьесы, которая будет поставлена в нашем лагере.

Я слегка растерялся.

— А где же я их наберу?

— Вы поедете в Равенсбрюк. Разумеется, не в одиночку. У меня договоренность с комендантом, так что вы сможете отобрать самых достойных и забрать сюда. Обещайте им все, что угодно, кроме, разумеется, свободы. Мои полномочия довольно широки. Усиленный паек, теплая одежда, горячая вода… да, работать они не будут. Их задача — играть в театре.

Мои мысли лихорадочно забегали. Про женский и детский лагерь Равенсбрюк я слышал многое и прекрасно представлял, как живется тамошним обитательницам. За те блага, которые обещал Крюгер, любая согласилась бы стать актрисой на время. А тем более, если пообещать защиту детям…

— Господин штурмбаннфюрер, а что на счет детей? — тут же решил уточнить я этот очень важный вопрос.

— Детей в новой пьесе не будет, — не понял Крюгер.

— Я имею в виду, могу ли я выбирать женщин с детьми, не разлучая их?

Крюгер задумался, потом кивнул.

— Если вы, Шведофф, посчитаете, что отыскали настоящий талант, пусть и обремененный ребенком, то привозите обоих. Найдем дело для каждого. Но смотрите, не злоупотребляйте! Детский сад я тут устраивать не намерен!

Спасибо и на том. Если хотя бы пару ребятишек я сумею прихватить с собой и дать шанс выжить, уже все не зря.

— Выезжаете немедленно. С вами отправится капо Виндек, трое солдат охраны и унтер-офицер Ревер. Но за подбор актрис отвечаете лично вы, и никто иной. Это понятно?

Дьявол, только Виндека мне и не хватало. Я бы с радостью не видел его морду хотя бы пару дней, но судьба вновь и вновь сводила нас друг с другом.

— Так точно, господин штурмбаннфюрер! Все сделаю в лучшем виде! Вот только…

— Что еще? — терпение Крюгера, как видно, уже иссякло. Театр интересовал его в достаточной степени, но все же основные его мысли витали вокруг совсем иных дел.

— Я не имею чести знать, какую пьесу вы намерены ставить? Соответственно, не могу посчитать число женщин, необходимых для ролей.

— Ах, это… вы, и правда, не можете знать пьесу, поскольку она существует пока лишь в моей голове. Но могу сказать, что нам потребуется пять… нет, лучше восемь женщин. Желательно, молодых девушек. Проследите, чтобы они соответствовали арийскому типажу, были красивыми и с зубами. Евреек не брать… впрочем, их в Равенсбрюке уже не осталось. Полячек тоже не берите, Шведофф, они бездарны. И проверьте, чтобы все в достаточной степени говорили по-немецки. Не подведите меня, я очень на вас полагаюсь. Мы обязаны прославить германскую женщину, ее мужество и героизм! И мы сделаем это!

— Так точно, господин штурмбаннфюрер!

Крюгер потерял ко мне интерес и ушел к дальним баракам, мне же оставалось лишь вернуться к проходной в Малый лагерь.

Это новое задание было интересным и давало мне возможность, наконец, покинуть территорию лагеря, но штурмбаннфюрер дал его мне совершенно не вовремя. Я все никак не мог сообщить Зотову те новые данные, которые узнал, а несвоевременный отъезд еще более отдалял выполнение этой задачи. Оставалось надеяться, что группа сопротивления справится и без меня. Как минимум, о приезде Гиммлера они знают и приготовятся к этому событию, насколько это возможно. Но хотелось бы подключить еще и Якова Джугашвили, это был бы идеальный вариант. За ним люди пойдут исключительно благодаря его знаменитой фамилии.

Виндек ждал меня у проходной с недовольной мордой. Я чувствовал исходящую от него злость и раздражение. Сначала я не понял, из-за чего он взъелся на меня, но после первой же его фразы дошло.

— Что, Шведофф, выбился в начальники?

Завидует, собака. Крюгер назначил главным меня, а не его, хотя, по логике вещей, Виндек служил капо гораздо дольше и явно претендовал на лидерство. Но до обер-капо его никак не повышали, и этот факт ему явно не нравился.

— Знаешь, Виндек, — я впервые перешел с ним на «ты», — я не напрашивался. Но если у тебя есть вопросы, иди прямиком к господину штурмбаннфюреру. Он все объяснит.

Виндек сплюнул в снег и отвернулся.

— Где сопровождающие? — резким тоном спросил я. Пора его дрессировать, а если будет сопротивляться, что же, у меня найдутся для него особые методы. Знай свое место, тварь!

— У проходной, — после некоторой паузы соизволил ответить капо. — Господин Ревер как раз оформляет пропуска и предписание у коменданта.

— Транспорт?

— Обещали выделить грузовик…

— Так чего мы ждем?

Я, не оборачиваясь, двинул в сторону проходной. Виндек, сопя, потопал следом. Ничего, ты у меня еще будешь бегать по струнке, обещаю!

Опять пошел снег, причем густой. Такими темпами к полудню все вокруг будет в сугробах. И ехать при подобной погоде на машине — не самое лучшее решение. Благо, Равенсбрюк располагался примерно в часе-полутора езды от Заксенхаузена, но если заметет дороги, можем застрять.

У проходной я увидел Ханнеса, того самого унтера, снявшего скальп с Хельги Браун. Он громко выговаривал что-то солдату-эсэсовцу, а тот замер по стойке смирно с каменным выражением на лице.

Кажется, Ханнес и был тем унтер-офицером Ревером, о котором говорил Крюгер.

— Наконец-то, капо! Я жду вас уже добрых четверть часа!

Ханнес переключил свое внимание с солдата на меня.

— Я только что получил приказ господина штурмбаннфюрера, и сразу же бросился его исполнять!

— Бросился? — прищурился Ревер. — Я вижу, ты еле плетешься, хотя должен бежать со всех ног.

— Виноват, господин офицер! Исправлюсь!..

Как обычно, лесть сработала. Какой унтер не хочет стать офицером хотя бы в глазах презренных капо?..

— Ладно, — поморщился тот, — вы оба следуйте за мной.

Он предъявил охранникам пропуска и мы миновали ворота. Пришлось немного отойти в сторону, по одноколейке, идущей в промышленную часть, как раз двигалась груженая дрезина.

Грузовик с открытым бортом уже тарахтел, ожидая пассажиров. За рулем сидел водитель, еще трое солдат курили рядом с машиной — охрана, о которой говорил Крюгер.

Хм… семь человек: Ханнес Ревер, водитель, солдаты, плюс капо Виндек. Никак не справлюсь без оружия, нож не в счет. Пытаться бежать и думать не стоит, хотя… если выпадет удачная ситуация…

— Господин офицер, — я подошел в Ханнесу поближе, — у нас мало места в кузове. Мне приказано отобрать восемь девушек для постановки, они в машине не поместятся.

— Там возьмем подводу, — отмахнулся унтер. — Нам обещали полное содействие.

От солдат, несмотря на ранний час, воняло кислой капустой, пивом и потом. Один из эсэсовцев громко испортил воздух.

— Зов природы! — хмыкнул он, ничуть не комплексуя.

Остальные громко рассмеялись.

Дикие люди, которых я совершенно не понимал и не принимал. Всякое бывало прежде, но представить себе в подобной ситуации моих товарищей, с которыми я проводил много часов на перегонах в танке, было сложно. Работяги, люди простые, но не скоты. И всегда думали о тех, кто рядом.

Главная отличительная черта порядочного человека — думать об окружающих, не доставлять им дискомфорт. Кто лишен этого качества — недалеко ушел от дикарей.

Благо, свежий воздух быстро разогнал неприятные запахи.

Ревер забрался в кабину, заняв место рядом с водителем, остальным же пришлось лезть в кузов.

Снег бил в лицо, и грузовик долго буксовал на месте, прежде чем тронуться. В кузове никто не разговаривал, все прикрывали лица от ветра и снега.

Ехали долго. Несколько раз нам с Виндеком, и даже солдатам приходилось выбираться из кузова и толкать застрявший в очередной раз грузовик. Но, тем не менее, мы продвигались вперед, и через пару часов выехали с пригородной дороги к красивому озерцу.

Вид тут был просто шикарный.

Идиллия!

Позади — небольшой городок со шпилем кирхи и милыми фахверковыми домиками. Слева от дороги — несколько вытянутых казарм для охранников-эсэсовцев, а на небольшом пригорке — пара аккуратных двухэтажных домов для высшего командного состава. На высоком крыльце одного из домов стоял офицер в кителе и пил кофе из фарфоровой чашки, поглядывая на проезжающий мимо грузовик.

Температура была недостаточно низкой, и озеро не замерзло. Снег красиво падал в лучах солнца, тая в воде.

Слева и справа от озера раскинулся хвойный лес, воздух был чист — дышалось прекрасно… впереди возвышалась стена, непременные пулеметные вышки, а чуть в стороне от лагерных ворот, из небольшого строения с высокими трубами шел дым.

Крематорий! Работает без перебоев: и днем, и ночью.

Если в Заксенхаузене я еще держался, то теперь меня начало трясти. Слишком хорошо было развито воображение, и я четко представлял себе, чьи именно тела сжигают сейчас в печах.

Женщины и дети, других заключенных в лагере не имелось.

Я заметил небольшую группу женщин в полосатых длинных робах и куртках у самого озера, конечно, под присмотром охраны. Они что-то делали, и я не сразу догадался, что именно.

Потом сообразил.

Широкими лопатами женщины выгребали из ручной тележки пепел и бросали его в воду. Когда тележка пустела, переходили к другой, потом к третьей…

— Говорят, в Шведтзее больше не водится рыба, — негромко сказал один из солдат, тоже заметивший «похоронную команду». — А раньше я любил здесь рыбачить…

Грузовик остановился перед комендатурой, пулемет на башне повернулся в нашу сторону. Ханнес, поругиваясь, выбрался из кабины и направился к зданию, дуя на замерзшие ладони.

— Пожрать бы, — проворчал Виндек, — со вчерашнего дня не жрал.

— А ты дыши глубже, воздухом наешься, — посоветовал ему один из эсэсовцев и грубо расхохотался.

Виндек промолчал. Ругаться с солдатами было опасно, могли побить.

Вскоре Ревер вернулся и сделал знак водителю глушить мотор. После чего скомандовал:

— Выгружаться!

Солдаты один за другим выпрыгнули из кузова, следом выбрался Виндек, потом и я. Дальше нужно было идти пешком.

Ворота неспешно приоткрылись, предоставляя нам возможность пройти. Насколько хватало обзора, я видел лишь ровные ряды бараков. Кое-где трудились женщины, но издали было не разглядеть, чем именно они занимались. Детей я не увидел.

— Нам выделили помещение для смотра, — пояснил Ханнес. — Идиотская затея! Театр… это же надо придумать!..

Территория лагеря была практически столь же большой, как и в Заксенхаузене, но, к своему удивлению, я заметил рядом с бараками и обычные тканевые палатки, стоявшие прямо в сугробах.

Женщины как раз вытаскивали из палаток окоченевшие тела и методично грузили их на стоявшую чуть сбоку на рельсах вагонетку.

— За ночь замерзли, — Виндек заметил мой интерес и презрительно сплюнул на землю. Затем громко высморкался, после чего закончил мысль: — Лагерь переполнен, вот и пришлось палатки ставить. Но по такой погоде мало кто ночь переживет…

Когда я увидел, как из палатки достали детское тело, то не выдержал и отвернулся.

Мир устроен несправедливо, зло часто остается безнаказанным. Гораздо чаще, чем хотелось бы. И иногда с этим ничего нельзя поделать.

— Капо! Не отставать!

Резкий окрик Ханнеса привел меня в чувство. Он быстро шел по тщательно очищенной от снега дорожке в направлении к отдельно стоящему бараку.

Один из солдат чувствительно пихнул меня прикладом ружья в спину. Виндек, не дожидаясь, пока и ему достанется, живо припустил следом за унтер-офицером.

В бараке уже освободили место, притащили стол и стулья.

Ревер расстегнул шинель и сел на один из стульев, закинув ногу на ногу.

— Ну что Шведофф, с этого момента ты у нас главный. Распоряжайся!..

Я слегка растерялся, не представляя, что именно должен делать. Эсэсовцы как раз завели в барак первую группу женщин, которые явно не понимали, для чего они здесь находятся. Судя по винкелям на робах с буквами «SU» — все наши, советские.

— Встаньте в ряд, — обратился я на русском к женщинам.

Ревер поморщился, но промолчал.

— Вас позвали сюда ради театра, — продолжил я, когда все выстроились в шеренгу. — Планируется постановка спектакля, и нужны актрисы.

Я шел вдоль ряда, заглядывая в их лица. Было страшно увидеть ненависть, но я видел только усталость и безразличие.

Мне было противно от себя самого, но я верил, что смогу помочь хоть кому-то… поэтому продолжал:

— Те из вас, кого мы отберем, отправятся в Заксенхаузен. Там вам будут обеспечены подобающие условия для работы…

Я взглянул в очередное лицо, резко замолчал и остановился.

Нет, только не она! Только не здесь!

Передо мной стояла Настя и смотрела прямо мне в глаза.

Глава 16

Дорогая, милая, любимая, как ты сюда попала?..

В голове в мгновение ока промелькнуло все: наше знакомство в медблоке Танкограда, прогулки по Челябинску, концерт, тот поцелуй… а потом случайная встреча на фронте, где мы оба стали уже совсем иными людьми.

У нее появился кто-то другой, более близкий и родной, у меня — никого. Но сейчас, в этот момент я вновь любил ее, как и тогда в морозном Челябинске в новогоднюю ночь — искренне и по-детски.

Настя смотрела на меня, не произнося ни слова. Главное, не сболтни ничего лишнего!

Я видел, что она меня узнала, но никак не показывает этого. Умница!

Лицо ее сильно осунулось, появились темные круги под глазами, но в целом выглядела Настя хорошо. Как видно, в плен попала недавно и не успела еще вкусить лагерную жизнь в полной ее красе.

Пауза затянулась. Я спиной чувствовал проснувшийся интерес Ревера, поэтому нарочито громко произнес:

— Вот вы, например, девушка. Как ваше имя?

— Заключенная Волжина. Номер три, два, пять, два, восемь.

— Ко мне обращаться капо Шведов, — громко сказал я, обращаясь сразу ко всем. Потом вновь повернулся к Насте. Она — молодец — ни жестом, ни взглядом не выдала наше знакомство. — Вот вы, Волжина, любите театр?

Давай же, не подведи меня, отвечай именно то, что я хочу услышать. Тогда есть шанс вытащить тебя хотя бы из этих стен, а дальше — посмотрим.

— Очень люблю, господин капо, — безразличным голосом ответила девушка, — раньше не пропускала ни одной постановки.

— Надеюсь, и немецким вы владеете? — подсказал я правильный ответ.

— В достаточной степени, — на чистом хохдойче сказала Настя, — а так же французским и английским.

— Шикарно! — восхитился я. — Идеальная кандидатура! Подходящая фактура, знание языков. Господин штурмбаннфюрер будет очень доволен! Что вы скажете, господин офицер?

Ханнес равнодушно пожал плечами.

— Обычная девка, капо. Таких много. Но решать вам. Господин Крюгер четко выразился по этому поводу.

— Вы нам подходите, Волжина. Отойдите в сторону. После общего отбора поедете с нами. Надеюсь, детей у вас нет?

Я уставился на нее в упор, пытаясь передать свою мысль. Догадается или нет? Давай же, Настасья, ты всегда отличалась умом. При этом, разумеется, я знал точно, что ребенка у нее нет и быть не может — даже, если бы она была беременной в последнюю нашу встречу, то за столь короткое время не успела бы родить — слишком мало времени прошло с тех пор. Но в Равенсбрюке существовало негласное правило: если мать погибала, то о ее ребенке брала на себя заботу другая женщина. Так рассказывал мне Зотов, а уж откуда он это знал, бог весть.

— На моем попечении находится мальчик пяти лет от роду, — Настя ответила спустя, выдержав небольшую, практически незаметную паузу.

Отлично! С собой надо забрать как можно больше детей, тут они не выживут, а там… шанс имеется.

— Его можете взять с собой. Мальчику так же будет обеспечен усиленный паек и хорошие условия. Приказ господина штурмбаннфюрера.

Услышав эти слова, женская шеренга оживилась. Одно дело пытаться спасти свои жизни, на которые многие уже давно махнули рукой, а совсем другое — дать шанс уцелеть одному из детей.

Я шел вдоль строя и говорил с каждой женщиной. Большинство пытались произвести на меня хорошее впечатление, рассказывая о своих талантах, реальных и мнимых. Думаю, если бы не возможность увезти отсюда детей, большинство проигнорировали бы это предложение. А так… они старались. Не для себя, для будущего.

Вот только брать всех подряд я никак не мог, Крюгер бы не понял и отстранил бы меня от этой задачи. Приходилось отказывать, и каждый отказ был — словно ножом по сердцу.

Те, кого я отобрал, отходили в сторону и ждали. Остальных уводили, потом приводили новую группу, и все начиналось сначала. Понятное дело, я не требовал исполнять женщин этюды или читать стихи, просто разговаривал с ними, выясняя, чем они занимались прежде и могут ли их навыки оказаться полезными.

Постепенно, труппа набиралась. Я даже нашел одну бывшую оперную певицу, двух цирковых и трех театральных актрис, которые смогли бы сыграть, по моему разумению, любые роли, предложенные Крюгером. Все они в силу профессии в некоторой степени владели иностранными языками, в том числе, немецким. Остальные… придется поработать и подучить. Надеюсь, штурмбаннфюрер даст немного времени на это.

Дай бог, что я не ошибся, и что, увезя их из Равенсбрюка, помогаю им, а не наоборот. Я постараюсь сделать все, от меня зависящее, чтобы спасти тех, кто невольно попал под мою опеку.

Периодически я поглядывал в сторону Ревера. Тот откровенно скучал, но потом две огромные, по габаритам схожие с мужчинами, надзирательницы принесли ему бутылку вина и закуску, и Ханнес перестал тяготиться скучным времяпровождением, чуть расслабился, поглядывая в нашу сторону лишь изредка. Через минуту он уже мило болтал с надзирательницами, а те млели от его внимания.

Солдатам подали пиво и колбасу, и они тоже чувствовали себя вполне комфортно.

Один лишь Виндек, которому не принесли ничего, зло ходил за спиной унтер-офицера туда-сюда и следил за каждым моим действием. Поэтому приходилось быть очень осторожным. Он явно что-то смутно подозревал, но никак не мог сообразить, в чем именно я повинен. Однако, интуиция у Виндека работала прекрасно. С ним нужно было решать вопрос, причем, самым кардинальным образом. Вот только как все устроить?..

В итоге, к полудню я отобрал восемь женщин — тот максимум, что обозначил Крюгер. Вместе с ними я взял пятерых детишек. На большее число не решился, опасаясь, что наш меценат взбеленится и велит всех отправить обратно. Но пять детей — два мальчика и три девочки — это первая удача!

После того, как отбор завершился, в Равенсбрюке мы более не задержались и двинулись в обратный путь. Как и обещал Ревер, для женщин и детей выделили две подводы, запряженные старыми кобылами. Править одной назначили меня, ко второй определили Виндека, весьма недовольного таким поворотом дела.

Особого скарба у женщин не имелось, дети же вообще напоминали собой призрачные тени — были до ужаса худыми, молчаливыми и практически безучастными ко всему происходящему.

Я многое мог понять: война, всеобщая ненависть… но при чем тут дети? И Ревер, и остальные эсэсовцы, и даже Виндек смотрели на них лишь, как на обузу, не видя в них будущих людей. Для них это были животные, не приносящие пользы, но требующие еды и ухода. Бесполезный материал.

И в очередной раз я поразился различиям в подходе и порадовался за наших солдат, которые не опустились до подобного уровня, сохранив в душе и сочувствие, и человеколюбие, и милосердие. То, что делает человека — человеком, а не бездушной тварью.

Двигались мы следующим образом. Впереди ехал грузовик с унтер-офицером Ревером, которого слегка разморило от вина, и он задремал сразу же, как только уселся на свое место в кабину. В кузове машины разместились эсэсовцы, с высоты приглядывавшие за повозками, двигавшиеся следом. Сначала повозка Виндека, затем моя.

Тоже мне, охранение. Да будь у меня оружие, положил бы всех фрицев за пару секунд. Но солдаты даже в мыслях не держали возможность сопротивления или, тем более, бегства заключенных, поэтому к конвоированию относились спустя рукава.

Впрочем, организовывать побег я и не думал. Куда бежать в феврале в десятке-другом километров от Берлина? Прятаться в лесах не получится, нет ни еды, ни тепла, ни укрытия… а дать просто так сгинуть женщинам и детям я не желал. Возможно, они и предпочли бы такой исход концлагерю, но… еще поборемся.

Внезапно я ощутил легкое прикосновение к своей руке. Настя сидела чуть позади и, улучив момент, дала понять, что прекрасно понимает, как нужно себя вести в сложившейся ситуации. Рядом с ней приткнулся белокурый мальчонка, похожий на ангелочка, с детским лицом, но совершенно взрослым, мрачным взглядом.

Он хмуро смотрел на меня, не моргая, и словно запоминал.

— Это Ванюша, — прошептала Настя, — теперь он мой сын.

Расспрашивать девушку я не стал, слишком много ушей вокруг. Я не верил, что кто-то из женщин, сидевших сейчас за моей спиной на телеге, захочет доносить немцам, но рисковать я права не имел. Поэтому всю долгую дорогу молчал, хотя у меня имелся миллион вопросов.

Молчали и будущие актрисы, и дети не плакали, наученные горьким опытом.

Помню, слышал, как один из эсэсовцев хвастался перед своими друзьями, что «эти мелкие животные такие невозможно шумные». А потом рассказал, как взял за ноги младенца, мешавшего ему спать, и разбил тому голову об печь.

Поэтому дети, сумевшие уцелеть в Равенсбрюке, умели молчать. Вопрос жизни и смерти.

Из-за обилия снега двигались мы чуть ли не с шаговой скоростью. Благо, немецкие зимы далеко не столь суровые, как русские, и я не боялся, что женщины и дети замерзнут за время пути. По моим прикидкам, к ночи мы должны были вернуться обратно в Заксенхаузен.

Через какое-то время сделали по приказу Ревера остановку. Тому срочно потребовалось в кусты по естественным нуждам — вино и обильная закуска дали о себе знать. Заодно, женщины и дети тоже успели сбегать по личным делам в кусты с другой стороны дороги. Солдаты, обязанные за ними присматривать, даже не вылезли из кузова, укрывшись там под толстыми одеялами. Но бежать никто не пытался, через несколько минут все вернулись обратно к подводам.

После остановки женщины чуть оживились, начав негромко перешептываться за моей спиной.

Я специально не прислушивался, однако, все равно слышал, о чем они говорили. К моему удивлению, никто не обсуждал лагерь, ни прошлый, ни новый, куда вела их жизнь. Женщины обменивались рецептами блюд, которые обязательно приготовят, когда окажутся на свободе. За полчаса услышал я и рецепт настоящего борща, чтобы ложка стояла, и густого гуляша с травами, и о том, как правильно надо жарить рыбу, и какое мясо лучше брать для правильных сибирских пельменей, и много еще всего. У меня, фигурально выражаясь, слюнки потекли.

Эти тихие разговоры были похожи на издевательство над самими собой. Зачем они это делали? Ведь воображение — штука сильная, и я был уверен, что многие воочию сейчас представляли перед своими глазами все те шикарные кушания, о которых говорили.

— Жаль, Евы Гессе* тут с нами нет, — печально произнесла одна из женщин, — ей бы пригодилось для будущей кулинарной книги…

(прим. авт) Ева Гессе — еврейка, узница Равенсбрюка. В 1988 году выпустила книгу «Я умираю от голода — кулинария концлагеря Равенсбрюк», в которой собрала больше сотни рецептов, записанных в концлагере.

Я разговорам не препятствовал. Пусть себе беседуют, если им так легче.

Покончив с рецептами, одна из девушек начала негромкий рассказ. Это была история о любви, верности и чести. Кажется, она придумывала ее на ходу. Остальные слушали очень внимательно. Обернувшись, я увидел у многих на щеках слезы. Эти сильные женщины, без единой слезинки переносившие ужасные тяготы лагерной жизни, растрогались от выдуманной истории. В этом было что-то непередаваемо-правильное. Настоящее.

Мальчик Ваня задремал, и Настя чуть передвинулась ближе ко мне.

— Димка, — зашептала она, пока остальные были увлечены рассказом о любви, — ты почему здесь?

— Так вышло, — так же шепотом ответил я. — Но теперь я Шведов. Смотри, не перепутай!

Она кивнула.

— Я поняла, ты на задании под прикрытием. Я все сделаю, как скажешь, клянусь!

Все такая же пылкая и самоотверженная. Смелая и слегка наивная. Она и подумать не могла, что я по собственной воле стал надсмотрщиком-капо. Верит в меня.

— Но как ты держишься? Это же невозможно физически! — она чуть повысила голос, но тут же вновь взяла себя в руки. — Мы же в аду, Димка, в самом настоящем аду!..

Я не знал, что ответить, поэтому просто промолчал. То, что этот мир превратился в место, которому позавидовал бы сам Сатана, я прекрасно понимал.

Настя жарко зашептала:

— Немцы, как только узнали, что я медсестра, очень обрадовались. Сказали лезть в грузовик и повезли в лагерь… детский лагерь, для совсем маленьких. Детей отбирали у матерей и держали там. От грудных младенцев до пятилеток. Следил за всеми лишь один фельдшер.

Я знал, что не услышу сейчас ничего хорошего, но то, что рассказала Настя, было выше моего понимания.

— Когда меня туда привезли, фельдшера не было на месте. Потом его отыскали — вусмерть пьяного, он спал в медблоке. Идти в детский барак он отказался, солдаты тоже не пожелали. Тогда я пошла туда одна…

Взгляд ее остекленел, руки нервно затряслись. Бедная, что же ты увидела в тот день?..

— Деревянный барак, — продолжила Настя, — но без высоких нар, детям туда не забраться. Ясли. Я открыла дверь и отшатнулась. Запах. Гниение, разложение. Мертвечина. Весь барак был завален детскими телами. Младенцы, дети постарше. Мальчики, девочки. Никого живого. Черви и мухи. И сотни мертвых детей…

Она не плакала, ни слезинки. Мышцы напряжены до предела, сжатые скулы. Этот рассказ давался ей очень тяжело.

— Потом добудились фельдшера. Он и пояснил, что детей просто свозили в барак и оставляли там. Без еды и воды. Новорожденных младенцев и тех, кто постарше. Больных и здоровых. Просто бросали в барак и забывали о них. Не кормили — не было подвозов продуктов… а сам фельдшер туда даже не заходил. Знал, наверное, что увидит, поэтому пил.

Ее плечи все же дернулись от воспоминаний, но Настя тут же взяла себя в руки.

— Это нелюди, Дима. Они перешли черту. Нельзя им спустить такое с рук…

— Мы не спустим. Они ответят за все, за каждую жизнь, за каждого погибшего взрослого и ребенка!

Я врал. Враги ответят, но далеко не все. Многие сумеют бежать, чтобы вскоре, спустя небольшое время, под другими именами и личинами вновь оказаться на коне, возглавлять концерны, руководить корпорациями, жить вдосталь. Другие, самые известные, вынуждены будут бежать дальше, в Аргентину и прочие страны, где так же заживут чудесно, сумев вывезти ценности и денежные средства, а потом легализоваться на новом месте.

Настя глубоко вздохнула. Потом продолжила рассказ:

— Там я нашла Ваню. Он был единственным живым в бараке, ползал среди мертвых. Ему повезло — он был уже достаточно взрослым, и привезли его туда совсем недавно. Сил хватило продержаться. Ваня был очень плох, но мне позволили взять его в лагерь. С тех пор он не говорит. И даже имя я сама ему придумала, никаких документов не осталось…

История была жуткая, и я понимал, сколько погубленных жизней стояло за этими словами, ведь Настя увидела лишь верхушку айсберга.

Девушка замолчала, лицо ее превратилось в застывшую маску, глаза смотрели куда-то мимо меня. Она вспоминала и заново переживала тот страшный день. Не хотел бы я оказаться на ее месте.

Я привык к смертям. Вокруг меня постоянно гибли люди: и незнакомые, и мои друзья. Я и сам убивал не раз, но дети… это всегда особенное. К этому нельзя привыкнуть, нельзя пройти безразлично мимо, иначе из человека ты превратишься в полную мразь.

Из задумчивого состояния меня вывел нарастающий шум над головами. Самолет? Да, и не один. Судя по мощному гулу, не меньше десятка.

По звукам моторов я давно научился отличать наших от чужих, но сейчас слегка растерялся. Эти моторы я не знал. Получается, самолеты и не советские, и не немецкие. Но чьи они тогда?

— Союзники, — прошептала Настя, задрав голову вверх и пытаясь хоть что-то разглядеть в темнеющем небе.

Точно, американцы! Как же я сразу не догадался. Бомбардировочная авиация США уже около года трепала нервы немцам, совершая ночные и дневные налеты на Берлин и ближайшую округу под прикрытием истребителей. А сейчас, когда они, наконец, открыли Второй фронт, частота налетов должна была лишь увеличиться.

Как раз в это мгновение из облаков вынырнул стремительный силуэт и понесся в нашу сторону.

— Воздух! — заорал я, догадавшись, что начнется через несколько секунд.

Женщины прекрасно знали, что означает эта команда. Все они побывали на фронте, прежде чем оказаться в плену, и дважды повторять им не требовалось.

Посыпавшись, как горох, с телег, они бросились в придорожные канавы и залегли там, прикрывая своими телами детей.

Я выдернул Настю с ребенком и навалился сверху, понимая, что пулеметная очередь с легкостью прошьет мое тело, а потом убьет и девушку. Но даже такая, пусть мнимая, защита лучше, чем ничего.

И только Виндек — зажратая морда, никогда не видевший смерть в лицо, застыл на своем месте, испуганно тараща глаза на приближающийся истребитель. Его лицо побелело от страха, но он не мог даже шевельнуться. И солдаты в кузове сплоховали — одно дело избивать пленных, которые не могут дать сдачи и постоять за себя, и совсем другое — внезапно оказаться в реальном бою под обстрелом.

Носовые пулеметы истребителя заработали, ударив с двух стволов прямо по дороге. Видно, стрелок был мастером своего дела, потому что очередь прошлась ровно по обеим телегам, убив лошадей и, кажется, Виндека, а потом добралась и до грузовика, из которого так никто и не успел вылезти.

Мощный взрыв мгновенно заложил мне уши.

Грузовик уткнулся в дерево и полыхал. Видно, взорвался топливный бак. Без шансов.

Истребитель чуть повел крыльями и резко набрал высоту. На второй заход он не пошел, хватило и первого.

Гул постепенно отдалился, самолеты ушли своим курсом дальше, в сторону Берлина.

Женщины стали выбираться из импровизированных укрытий. На первый взгляд, все были целы, чего нельзя сказать о Ревере и эсэсовцах. Из находившихся в грузовике не уцелел никто. Туда им и дорога.

Я подошел к распростертому телу Виндека. У него отсутствовала левая рука, и из обрубка обильно лилась кровь, но капо был еще жив. Если сейчас туго перевязать руку, может, и выживет. Фашисты — твари живучие.

— Помоги, Шведофф, богом заклинаю! — прохрипел он, смотря на меня мутным взглядом.

— Сейчас, — отозвался я.

Потом склонился над его искалеченным телом и всадил клинок прямо в сердце.

Он бы сдох и сам, но мне было приятно прикончить подонка своей рукой. Жаль, Ревер ускользнул от меня, умудрившись сгореть в машине. Я желал поквитаться с ним и за Хельгу Браун, и за других, замученных им людей. Не вышло, но и так хорошо получилось. Спасибо неизвестному стрелку.

Женщины столпились за моей спиной, наблюдая за произошедшим, и молчали. Многие еще не осознали случившегося, другие ждали моих слов.

Я повернулся к ним. Они смотрели на меня глазами, полными робкой надежды. Устало вздохнув, я вытер кровь с ножа и спросил:

— Девчата, и что мы с вами будем делать дальше?..

Глава 17

Если бы все случилось еще раз, я, разумеется, не стал бы убивать Виндека вот так открыто, на глазах у всех. Но тогда, под наплывом эмоций, когда смерть пронеслась буквально в считанных сантиметрах, оставив после себя изувеченные трупы лошадей, горящий грузовик и раненного убийцу, которого я ненавидел всей душой, я сделал то, что сделал.

Вот только теперь у меня появилась проблема: женщины видели, как я расправился с Виндеком, и если хоть одна из них проговорится… мне конец.

Впрочем, я, конечно, могу попробовать рассказать «свою версию». Что, мол, просто избавил капо от страданий «ударом милосердия», но поверят ли мне… сомневаюсь. Слишком уж недолго я работал на фашистов, чтобы заслужить их доверие. А вот Виндек «трудился» уже несколько лет и был на хорошем счету.

Эти мысли пронеслись у меня в голове, когда я оглядывал женщин и прильнувших к ним детей.

Никто не плакал, даже самые маленькие. Все стояли на пронзительном ветру и ждали, пока я решу, как поступить дальше.

Те аргументы, которые я приводил мысленно раньше, никуда не делись. Мы находились всего в нескольких десятков километров от Берлина, в глубоком тылу, и советские войска тут появятся еще очень нескоро. А партизаны… если в окрестностях и действовали их отряды, то выбраться к ним я бы не сумел. Бродить же по лесам без еды и воды в феврале, да при наличие маленьких детей — сомнительная затея. Но и доставить всех в концлагерь, где смерть буквально царит в воздухе, тоже не лучший вариант.

Что же делать?

Я не находил ответа, разрываясь в душе от осознания собственного бессилия. Для себя я решил твердо — я вернусь обратно, мои дела в Заксенхаузене еще не окончены. Кроме меня, никто не сделает того, что нужно. Никто просто не понимает важность задуманного мною.

Восемь женщин, прошедших за последние месяцы сквозь ужас и ад преисподней, не торопили меня. Они прекрасно поняли, что я не простой капо, поэтому не нападали, хотя могли бы наброситься всем скопом и буквально разорвать на части. Я знал, на что способны матери, защищая своих детей от смерти. Своим, конечно, я для них в одночасье не стал, но и чужим быть перестал.

— Кто хочет, может уйти в лес, — произнес я, так и не придя ни к какому конкретному решению. — Может, замерзнуть лучше, чем сгореть в печи…

— У тебя есть оружие? — спросила Настя.

— Только нож. У солдат в грузовике были винтовки, а у унтера в кабине — пистолет, но для нас они пропали.

Я бросил короткий взгляд на полыхающий грузовик — не подобраться. Жаль, что капо не доверили хотя бы обрезы — все лучше, чем ничего.

— Следы на свежем снегу, — негромко сказала Настя, — тех, кто уйдет в лес, быстро по ним найдут.

Ее услышали все.

— Я ухожу! — едва слышно, но твердо сообщила невысокая рыжая девица из цирковых.

— И я!

— Я тоже!..

В общем, это было предсказуемо. Лучше неизвестность, чем гарантированная смерть.

Но, черт подери, куда им бежать в этом куцем лесу? Здесь не сибирская тайга с ее бескрайними просторами, если к поискам подключат собак, то беглецов отыщут уже завтра. И все же я не мог и не собирался решать за них. Каждый отвечает за свою судьбу самостоятельно, но вот дети… что делать с ними?

Из-за поворота показалась повозка, груженая сеном и ведомая одной единственной лошадкой. В повозке сидели трое, и все с оружием в руках. Простые охотничьи ружья, но и этого достаточно.

Ну вот и все, поезд ушел. Теперь уже и бежать бесполезно.

— Значит так, — я говорил негромко, но без тени сомнения в голосе, пытаясь успокоить женщин, придать им хоть немного уверенности, — вы все останетесь живы, и дети тоже. Это я вам обещаю! Я вытащу каждую, клянусь!

— Эх, парень, да кабы все было, как ты говоришь, и Гитлера бы давно прикончили, и победили бы! — полная женщина лет сорока скупо улыбнулась мне.

— Победим! Через год возьмем Берлин! Я это точно знаю! Клянусь жизнью своей! Главное, девчата, продержитесь до этого дня!

Они встали за моей спиной широким полукругом, держа малых детей на руках, а тех, кто постарше, прижимая к себе.

Никто не побежал, никто не истерил.

Повозка подъехала ближе, остановившись в десятке шагов. Ей правил мужик лет пятидесяти, с суровым, неулыбчивым лицом.

На землю спрыгнули два парня. Один — совсем молодой, годов пятнадцати. Второй — чуть постарше. Братья, сразу видно. Оба хмурые, такие же мрачные, как и отец.

Одеты по-простому. Плотные штаны, куртки, на головах — картузы, на ногах — сапоги. Типичные бауэры — немецкие крестьяне, соль этой земли во все времена: и в прошлом, и в будущем, и в настоящем.

Братья обошли нашу группу с двух сторон, держа на прицеле ружей. Их отец неспешно слез с повозки, подошел к грузовику, оценил обстановку, немного потоптался у тела Виндека, но не трогал его, сожалея покачал головой у трупов лошадей, потом вернулся обратно, как видно, все для себя решив.

Меня он осмотрел быстро, лишь мазнув глазом по нашивке «Капо». На женщинах и детях его взгляд задержался дольше.

Наконец, бауэр спросил:

— Что здесь случилось?

Я молчал, прикидывая шансы. Если я прыгну прямо на него, то точно дотянусь и прикончу, благо, нож под рукой. Но тогда поймаю пули с обеих сторон от сыновей, которые, судя по их виду, с оружием обращаться умеют. Даже если девчата подсобят и бросятся на них, то я точно не уцелею.

Но это не главное. Моя регенерация еще кое-как работала, хоть и сбоила в последнее время. Повезет, восстановлюсь. Да и скорость реакции у меня превосходила всех здесь присутствующих. При удаче, увернусь от выстрелов, но вот если братья решат стрелять в женщин — тут я уже не успею, и в этом был главный затык.

— Сам не видишь? Разбомбили нашу группу…

— А куда ехали?

— Сопровождали заключенных в Заксенхаузен, тут неподалеку. Охрану всю перебили, я один остался.

Нужно произвести хорошее впечатление, а потом воспользоваться моментом, выхватить ружье и завалить хотя бы одного, а при везении — и всех троих.

— Кто они, русские? — углядел он винкели с буквой «S» на груди у женщин.

— Военнопленные, — неопределенно пожал я плечами, — пригнаны на принудительные работы в Германию.

Бауэр смотрел на женщин странным взглядом. Нет, ни желания, ни похоти я не чувствовал, как и ярости или злости. Поэтому до конца и не понимал, что от него ожидать.

— Знаешь, капо, у меня четверо детей, все — сыновья. Двое из них на фронте, двое при мне… пока при мне, молодые еще. Но если эта война продлится дольше, призовут и их.

— Не страшно, что молодые, — оценивающе глянул я на парней, — по виду, они — крепкие ребята, такие нужны в Гитлерюгенде.

— Ничего-то ты не понял, капо… иногда я представляю себе, что мои сыновья вот так же попали в плен к русским. И я очень хочу, если такое случится, чтобы к ним отнеслись, как к людям, чтобы не мучили, дали выжить…

— Там их не убьют, если только бежать не попытаются, — я говорил уверенно, — и пытать не будут. Какие тайны или секреты может знать обычный солдат? Никаких. А издеваться над людьми просто так у русских не принято.

— Поступай с людьми так, как желаешь, чтобы поступили с тобой. Многие из моих знакомых делают вид, что ничего не знают о том, что именно делают с заключенными в концлагерях эсэсовцы, — бауэр подошел ближе и посмотрел прямо мне в глаза, — мол, не знают ни о пытках, ни о расстрелах без суда и следствия. Им проще жить в таком мире, где можно верить газетам и официальной пропаганде. Закрыть глаза на несправедливость, бесчестность и бесчеловечность. Но знаешь, капо, на самом деле они все знают и все понимают. Они же не дураки. Просто так им легче.

Он говорил серьезно, даже торжественно, и я не перебивал, несмотря на то, что ситуация не располагала к долгим дискуссиям. Впрочем, он не оставлял мне выбора. Оружие было лишь у него и его сыновей.

— Нельзя относиться к людям хуже, чем к животным. У людей есть душа, она бессмертна. И за все придется ответить, рано или поздно. Высший суд покажет, жил ли ты праведно или грешил. И тогда мучения души будут длиться вечность… я очень надеюсь, что научил своих сыновей разбирать, что есть добро и что зло…

Он резким движением вскинул двухстволку, целя мне в грудь, и без раздумий нажал на спусковой крючок.

Громко бахнуло, ударив по ушам. Бауэр бил на смерть, прямо в сердце, но я успел уйти с линии огня буквально за мгновение до выстрела.

— Бегите, фройляйн! — крикнул мужик. — Мы с ним разберемся!

Краем глаза я увидел, как его сыновья тоже поднимают ружья, готовые стрелять

Но я оказался быстрее. Мгновение, и я оказался рядом, плавно обошел и ударом ноги подбил бауэра под колени, заставив рухнуть в снег.

Нож уже лежал в моей правой ладони. Левой же рукой я обхватил мощную шею крестьянина в захват, приставил к ней клинок и заорал на его сыновей, которые уже спешили со всех ног на выручку:

— Стоять! Или зарежу!

Братья нерешительно замерли, не желая стать случайной причиной гибели отца.

Впрочем, я тоже совсем не хотел его убивать. Этот человек не побоялся мести властей и попытался освободить пленниц, приняв меня за обычного капо, пособника эсэсовцев. И сыновья были ему под стать — хмурые, но решительные. Готовые отдать свои жизни за совсем незнакомых им людей.

Жаль, как же жаль, что такие люди — даже не исключение из правила, а «неучтенная величина». Единичный случай. Один на миллион.

— Уважаемые! — Настя встала между нами. — Вы хотите помочь? Этот человек тоже. Мы на одной стороне!

— И нечего сразу стрелять, — проворчал я в ухо бауэру. Тот сразу понял, что я ему не враг, расслабился, и я выпустил его из захвата, помогая подняться на ноги.

— Опустите оружие, — шикнул он на сыновей, которые все еще сомневались, — не видите, что ли — это человек!

Потом мы отошли с ним чуть в сторону и обсудили дальнейшие планы. Бауэр назвался Вернером, сказал, что неподалеку у него хозяйство, поля под рапс и коровники. Сыновья помогают, но все равно рабочих рук не хватает. Ему предлагали взять в аренду военнопленных за совершенно смешные деньги, но он отказался. Ненавидит войну, Гитлера и все, что происходит в стране последние годы. Не коммунист, боже упаси, но придерживается понятной идеологии — не причиняй зло и живи по совести.

Я как-то сразу ему поверил, тем более, что видел в деле, когда поставил под угрозу гибели себя и своих сыновей.

Теперь, когда все разъяснилось, я сказал ему, что бежать женщинам и детям некуда — замерзнут, умрут от голода. Без шансов.

Выжить они могут, лишь добравшись до Заксенхаузена, как бы нелепо это ни звучало. Там есть шансы, а здесь, без помощи и четкого плана — их нет.

Вернер думал, наверное, минут пять. Молчал, жевал губу, размышлял основательно, прикидывал «за» и «против», пытался просчитать варианты. Я буквально чувствовал, как работает его мозг в поисках правильного решения.

Наконец, Вернер повернулся и произнес:

— Заберу их, накормлю, спрячу. Есть место, там искать не станут.

— Уважаемый, ты же понимаешь, что если их у тебя найдут — это смерть. Не только тебе, но и всей твоей семье. Сыновьям, жене… подумай хорошенько, оно тебе надо?

— Не дави, прошу. И так тяжко. Но им — еще тяжелее. Кем я стану, если не помогу?..

Он принял решение, и я видел, что Вернер не передумает. Я кивнул ему, подошел к женщинам и вкратце объяснил предложение бауэра.

— Это лучший выход. В Заксенхаузене рано или поздно — смерть. В Равенсбрюке — подавно. Уходите с ними. Они, хоть и немцы, но, кажется, все же люди.

— Верить им? — спросила рыжая. — Фашисты же!

— Могут предать, — честно ответил я, — завезут к себе, потом выдадут эсэсовцам. Получат награду. Или снасильничают. Но я так не думаю, им проще задержать всех здесь, чем куда-то везти. Лица у них обветренные, рабочие. Руки мозолистые. Трудяги. В душу им заглянуть не могу, хотя желал бы. Решать вам.

— А как же вы? Вас же накажут за наш побег!

— Я — простой капо, сопровождающий, человек на подхвате, мне даже оружие не положено. Скажу, что все разбежались при бомбежке и потом я никого не нашел. Обо мне не думайте, думайте о себе и детях. На решение вам две минуты, дольше ждать не могу…

Я лукавил, прекрасно понимая, что к единственному выжившему у лагерного начальства будет масса вопросов, и на слово мне точно никто не поверит. Скорее всего, будут пытать — так проще и быстрее добиться результата. Ничего, как-нибудь выкручусь, не впервой.

— Пойду с немцами, — решила рыжая, — авось не пропаду! Все лучше, чем в лесу замерзать. А если что, нож в сердце. В лагерь я точно не вернусь…

— Я тоже!

— И я!

— Пойдем, девчата! Должно же и нам хоть раз в этой жизни повезти…

Я кивнул Вернеру, и тот разворошил сено на подводе, намереваясь спрятать там всех беглянок и детишек. Места было маловато, впритык, но он коротко мне пояснил, что поедет особыми дорогами, где обычный транспорт не появляется. Лишних глаз там нет, и добираться до места недалеко. Справятся.

— Я остаюсь! — конечно, Настя имела собственное мнение, я и не сомневался.

— У тебя ребенок, товарищ военврач! Твоя первая забота — защитить его!

— За ним присмотрят, а потом я к нему вернусь.

Еще мне не хватало тащить Настю в лагерь на верную смерть. Одно дело, когда все вместе, да по поручению Крюгера, а совсем другое — вот так, вдвоем.

Ее губы задрожали, но не от слез, а от негодования. Она рвалась в бой и не хотела бросать меня одного.

— Дима! — она подошла вплотную, встала чуть боком, слегка касаясь меня плечом.

Нас никто не слышал, все грузились на телегу, а Вернер укрывал их сеном.

— Анастасия Павловна! Это приказ!

— Я старше тебя по званию, забыл⁈..

Поправлять ее я не стал, лишь сказал негромко:

— Сохрани себя. У тебя есть мужчина, ты нужна ему. Ираклий Давидович, кажется? Он врач?

Настя почернела лицом.

— Хирург. Был. Он погиб.

— Соболезную, но теперь у тебя есть Ваня, спаси его! Это сейчас твое главное дело!

Я видел, что она упрямится. Еще не хватало, чтобы, когда я отойду, она пошла за мной следом. Это нужно было решить здесь и сейчас.

— Настя, я очень тебя любил, ты была для меня всем. Но я изменился, через многое прошел и больше не испытываю эмоций. Моя душа мертва. Сгорела и развеялась пеплом. Ты тоже стала другим человеком. Прошу, делай то, что я говорю! Это очень важно! Понимаешь?

Она долго смотрела на меня, потом кивнула.

— Я все сделаю, не переживай.

— Возьми мой нож. Пусть это оружие защитит тебя в случае опасности, — я протянул Насте свой именной черный клинок в ножнах, прошедший со мной и огонь, и воду, и медные трубы.

Девушка взяла нож двумя руками и спрятала его под робу.

Мгновение я думал, не отдать ли ей микропленку? Со знанием немецкого Насте легко будет попасть в Берлин — нужно лишь добыть гражданскую одежду и документы. И уже потянулся было рукой к пленке, но в последний момент передумал. Слишком большая ответственность и риски. Пусть она лучше думает о себе и Ване, пусть они выживут. Не буду подвергать ее новой опасности.

— Теперь уходи, времени больше нет…

Настя выдохнула, будто откидывая от себя все плохое, и пошла к телеге, ни разу не обернувшись. Через минуту Вернер тронул поводья, и повозка двинулась в обратный путь. Его сыновья шли следом, места на повозке для них не осталось.

Восемь женщин и пятеро детей, тесно прижавшись друг к другу, сумели укрыться под сеном и со стороны были не видны. Конечно, любая проверка их легко обнаружит, но бауэр поведет повозку обходными дорогами, и даст бог, они доберутся до места.

Я проводил их взглядом, а потом пошел в направлении лагеря. По моим прикидкам, идти оставалось километров десять — пятнадцать.

Сдержит ли Вернер слово, сможет ли спасти женщин и детей? И Настю?

Несмотря на мои слова, я чувствовал, что в душе у меня все еще остались чувства к этой девушке. Она была первой, в кого я влюбился в морозном Челябинске, и я пронес это чувство сквозь годы. Любовь моя была простая и наивная. То были и чувства офицера, погибшего в далеком будущем, и почти детские эмоции Димки, который не дожил до момента первой взаимности. И все сплелось, запуталось, перемешалось в моей душе. Но одно я знал точно: Настя была и останется особенным человеком, за которого я отдам свою жизнь, если понадобится. Но уйти с ней я не мог. Есть вещи важнее личных эмоций. Я мог изменить будущее в лучшую сторону, я один мог это сделать, и этим спас бы тысячи… нет, миллионы жизней. А значит, я уже не принадлежал себе. Я стал элементом в этой новой истории, своего рода заводным ключом, который может запустить весь механизм, заставив его сработать в этот раз иначе. И если я мог это сделать в теории, значит, обязан был осуществить на практике. Получается, и говорить не о чем.

К Заксенхаузену я добрался почти в полночь.

На подходе к лагерю, понимая, что меня ожидает, я устроил тайник в лесу сбоку от дороги, куда спрятал микропленку. Тут никто не найдет, и лишь я буду знать правильное место.

Я медленно шел по дороге, обдуваемый всеми ветрами, запорошенный снегом, пока не попал в луч прожектора с одной из вышек.

— Стоять! Не двигаться!

Я поднял руки вверх и замер на месте. С дозорными лучше не шутить, расстреляют при малейшем намеке на неподчинение.

Из ворот выскочили несколько эсэсовцев с винтовками в руках.

— Капо Шведов! — прокричал я, наблюдая за их стремительным приближением. — По приказу штурмбаннфюрера Крюгера!

Не помогло.

Первый же солдат сходу ударил меня прикладом в живот с такой силой, что я тут же согнулся от боли пополам.

Вторым ударом меня бросило в полное небытие.

Глава 18

— Кто твой связной в лагере? — удар плетью со стальными нитями резко ожег мне спину.

Алекс фон Рейсс проводил допрос собственноручно, лишь один из солдат-эсэсовцев помогал ему, подавая инструменты. Сейчас дело дошло до плети. До этого были клещи, которыми у меня вырвали три ногтя на левой руке. Раскаленный прут, оставивший на моем теле несколько пульсирующих болью отметин. И обычный хирургический скальпель, срезавший изрядный кусок кожи на левом плече.

— Господин рапортфюрер, — я едва мог говорить, слова терялись во рту, зубы скрипели, — я ничего не знаю… я еле уцелел и вернулся в лагерь… прошу, поверьте мне!..

Фон Рейсс смотрел на меня презрительно, как солдат на вошь, мои слова попросту проигнорировал и продолжил кричать прямо в лицо:

— Кто отдал приказ помочь бежать заключенным? Кто координировал удар по каравану? Отвечай, свинья! Скажешь правду, умрешь быстро!

— Я говорю правду, господин рапортфюрер…

Удар, еще удар. Сколько боли может вытерпеть человеческое тело? Каковы пределы физических возможностей организма? Я думал, что никогда этого не узнаю лично. А, вот, довелось…

Допрос шел уже третий час, и пока я держался. Правда, несколько раз сознание плыло, но ледяная вода, которую плескал мне эсэсовец в лицо, быстро приводила в чувство. При этом я прекрасно понимал, что до серьезных пыток дело еще не дошло. Это была просто разминка. Полагаю, фон Рейсс сам не до конца был уверен в том, что я причастен к случившемуся, поэтому не слишком усердствовал. Но он должен убедиться в моей невиновности на все сто процентов и поэтому будет продолжать выполнять свою работу, пока не запытает меня до самой смерти. Если же я выживу, то… что потом? Скорее всего, пуля в затылок, а тело — в крематорий. Самое легкое и привычное ему решение. Но до тех пор, пока остается шанс вытащить из меня сведения, убивать меня не станут.

Шансы выбраться из этой передряги живым я оценивал теперь, как минимальные. Дьявол! Если бы я не был столь самоуверен! Решил, что сумею отговориться, убедить в своей непричастности. Как же!

Теперь я клял себя, что не решился передать микропленку Насте. Пожалел ее, уберег от проблем. А если я погибну тут сегодня, никто и никогда не найдет тайник, и ценные сведения, добытые с таким трудом, попросту пропадут.

Сейчас бы я все переиграл иначе, но было уже поздно.

— С какой целью тебя заслали в Заксенхаузен? Кто твой командир? Как твое настоящее имя?

Вопросы он вбрасывал наугад, надеясь, что рано или поздно попадет в цель. И, надо признать, частенько попадал, сам того не ведая.

— Меня зовут Василий Шведов, я стрелок-радист, попал в плен в ноябре 1943 года…

— Молчать, тварь! Не врать!

Очередной удар плетью рассек кожу почти до кости. Если бы Рейсс захотел, я был бы уже мертв, но он растягивал удовольствие.

— Поглядим, как долго ты сможешь сопротивляться. Поверь мне, еще никому не удавалось утаить от меня истину…

Рейсс говорил тихо, почти шепотом, но я отчетливо слышал каждое его слово. И вот, что удивительно: мое тело под воздействием пыток словно стало просыпаться. Та внутренняя энергия, благодаря которой я продержался все эти долгие месяцы, уснувшая на время, постепенно пробуждалась. Я чувствовал, что если бы не эти скрытые резервы, то давно потерял бы сознание.

Но я еще держался.

— Господин рапортфюрер, я говорю правду…

— Молчать! — свист в воздухе и новый удар.

В голове поплыл туман, но солдат не дремал, тут же плеснул мне в лицо порцию воды. Я встрепенулся и пришел в себя.

— На удивление крепкий экземпляр попался, — задумчиво произнес фон Рейсс. — Если я продолжу, то последствия для твоего тела будут уже необратимыми. Для начала я отрежу пальцы. На руках, после — на ногах. Потом вырву тебе ноздри, затем начну снимать кожу. У меня есть особая машинка для такого дела. Тот кусок на плече не в счет — это был своего рода пробный образец, чтобы ты понимал, что тебя ждет дальше. Ну а дальше… у меня много идей! Тебе понравится!

— Что я должен сказать? — я изо всех сил старался удержать рвущийся прямо из груди крик. — Хотите, я во всем признаюсь! Скажите, на кого указать — и я укажу! Все, что угодно, чтобы жить!

Я из последних сил играл роль трусливого и недалекого капо, для которого нет ценности превыше собственной жизни. Купится он на мое вранье или нет?

— Не считай меня идиотом, Шведофф или как там тебя зовут на самом деле, — рапортфюрер не купился, — я проанализировал твое поведение за последние дни и пришел к выводу, что ты слишком часто мелькал там, где умирали или пропадали люди. Все началась с капо твоего барака… как там его, Осипов? Уж больно удачно он самоубился. Это сразу вызвало у меня подозрения, но не было фактов. А потом так же удачно ты подвернулся мне на глаза на заводе, втерся в доверие, и я тебе поверил, назначив новым капо тридцатого барака. И буквально тут же бесследно исчезает профессор Вебер. Был и нет, как в воду канул. Удивительно? А ведь ты как раз получил возможность относительно свободно ходить по территории лагеря. А вместо Осипова твоим наставником стал Виндек. И что с ним случилось? Он скончался. А восемь пленниц бежали, прихватив с собой пятерых детей. И следа их не нашлось! Чудеса, да и только. И опять некий Шведофф оказался рядом. Скажи, могу ли я верить в подобные совпадения?

— Это все череда случайностей, господин рапортфюрер, — прохрипел я пересохшим горлом, — если бы я был предателем, то сбежал бы с остальными. Зачем мне возвращаться в лагерь?

— Да, — согласился фон Рейсс, — это единственная неувязка во всей истории. Скажи, зачем же ты вернулся?

— Потому что я ни при чем! — я постарался придать своему голосу убедительности. — И про побег я ничего не знаю. При налете меня контузило, и я потерял сознание. Когда очнулся, никого рядом с повозками и автомобилем уже не было. Одни лишь мертвецы. Я побрел к лагерю… остальное вы знаете.

— Складно излагаешь, — усмехнулся рапортфюрер, — и я бы тебе даже поверил, тем более, что за тебя просил штурмбаннфюрер Крюгер лично, но… я изучал теорию вероятности в университете Мюнхена, и скажу, что столько одновременных совпадений быть попросту не может. Они не укладываются ни в какие исключения. А посему, продолжим наши упражнения. Ганс, — обратился он к солдату, — подай-ка мне вон тот набор игл…

Страха не было. Боль — да, а страха — нет. Чего бояться? Смерти? Она эфемерна, и мы с ней никогда не встретимся лично. Разойдемся краями. Когда она придет, я уйду.

Оказалось, что мое тело все же имеет болевой порог. Едва фон Рейсс загнал мне первую иглу под ноготь, немыслимая прежде боль пронзила все мое существо. Я и не подозревал прежде, что наши нервные окончания способны на такое предательство.

Тьма накатывала и вновь отступала, я держался сколько мог, но после второй иглы не выдержал и отрубился.

Подозреваю, что меня пытались привести в чувство, но в этот раз простого купания в холодной воде оказалось недостаточно. Краем сознания я чувствовал извне попытки воздействия на мой организм, но в себя так не пришел. К счастью… потому как меня кинули на ночь в одиночный карцер.

Думаю, фон Рейсс в глубине души, несмотря на все свои предположения, не верил в то, что я знаю какие-то тайны, иначе поместил бы меня в более комфортное место. В карцере в феврале мало кто доживал до утра без печки и угля. Таким образом рапортфюрер попросту решил избавиться от меня.

Очнулся я посреди ночи от лютого холода. Все тело не просто болело, оно кричало от причиненных страданий, ныло и стонало.

Руки, спина, плечи, голова — не было места, которое осталось бы невредимым.

Но мне очень повезло, судя по ощущениям, все кости были целы. Фон Рейсс работал аккуратно, бил, но не калечил. До поры до времени. Пытки тоже разделяются на уровни. Пока я преодолел самый первый, даже, скорее, нулевой. Если доживу до утра, познаю следующий.

Я пошевелился… пытался сдержаться, но непроизвольно застонал.

— Братишка, живой? — послышался незнакомый мне голос.

— Пока не понимаю, — честно ответил я.

— Я видел, как тебя приволокли. Это камера смертников. В такую погоду ты не выживешь.

— Это мы еще посмотрим, — упрямо возразил я.

— Постарайся не спать. Ходи, прыгай, пляши, делай, что угодно, только не спи. Иначе замерзнешь и уже не очнешься. Если сможешь продержаться до утра, победишь.

Едва сдерживая повторный стон, я встал на ноги — могу ходить, цел и относительно здоров, — подошел к двери в камеру. Небольшое смотровое оконце было приоткрыто, я выглянул в него и при свете лампочки увидел, что прямо напротив меня точно в такое же оконце смотрит человек, которого я мгновенно узнал.

Яков Джугашвили. Пусть я и видел его лишь однажды, но спутать его с другим человеком точно бы не смог. Но что сын Вождя Народов делает в карцере? Ведь в прошлый раз мы мимолетно встретились в зоне «А», где условия содержания были вполне комфортными.

— Я тебя знаю, ты — сын Верховного. Почему ты здесь?

Он нахмурился. Я чувствовал, что упоминание имени отца доставляет ему неудобство. Еще секунда, и он уйдет вглубь камеры, а мне нужно было поговорить по душам с этим человеком и упускать такой редкий случай было глупо.

И все же он ответил:

— Мы знакомы?

— Лично нет, но ты мог видеть меня, — быстро заговорил я приглушенным голосом, надеясь, что кроме адресата меня никто не услышит, — вместе с унтер-офицером Ревером.

— Капо? — узнал Яков. — Я помню, видел вас обоих, но…

— Так было надо. Все не так, как кажется. Унтер уже мертв, а нам нужно поговорить!

Этот всплеск энергии дался мне с огромным трудом. Тело не выдерживало нагрузки, сбоило, меня то и дело пыталось бросить в бессознательное состояние, и лишь огромным усилием воли я еще держался.

Такой редкий шанс упустить я не мог. Судьба сама свела меня с человеком, о котором я думал все эти дни и на которого очень рассчитывал.

Но не зря же мы повстречались здесь и сейчас, и он был еще жив. Это знак судьбы, а я не привык разбрасываться подобными подарками.

Яков смотрел на меня с подозрением, и даже раны, видимые в свете лампы, не могли его убедить в правдивости моих слов. И все же он предложил:

— Я отвечу на твой вопрос. Вечером я повздорил с английским полковником, он слишком многое себе позволял в разговорах. Дал ему в морду, и за это меня бросили сюда. В воспитательных целях. Но при этом обеспечили печкой, углем и пледом, так что до утра я точно дотяну. Ты сказал, что хочешь поговорить? Так говори спокойно. Этой ночью в карцере мы одни. Никто не подслушает.

Очень хорошо, если это правда. Шептать было утомительно, но не врет ли Яков? Что, если его давно перевербовали? Нет, вряд ли. Но почему он так удачно оказался в карцере именно в этот момент?

Верить или нет?

По слухам, в «прошлой жизни» Яков бросился на колючку под током, услышав заявление Сталина по радио, в котором он обещал лютую смерть всем предателям, давшим фашистам взять себя в плен. Конечно, трансляцию специально включили в нужный момент для особо важного заключенного, но вот его реакция вряд ли порадовала эсэсовских кукловодов. Неизвестно, так ли все случилось на самом деле или же вся история была выдумана для протокола, а умер он совершенно иначе.

Но я привык доверять собственным ощущениям.

Нет, не мог этот человек быть предателем.

И теперь мне требовалось убедить его, что и я не отношусь к их числу.

Подумав мгновение, я начал:

— Я не провокатор и не агент СС. Моя история гораздо сложнее и запутаннее, и поверить в нее будет непросто. И все же, я попробую рассказать. Если я не доживу до утра, то хотя бы один человек будет ее знать. Для начала представлюсь. Зовут меня Дмитрий Буров, еще недавно я был простым рабочим на челябинском Танкограде, собирал танки для фронта, а нынче — действующий кавалер ордена «Красной Звезды», «Ордена Ленина», Герой Советского Союза и до недавнего времени обладатель именного пистолета «ТТ» с личной гравировкой товарища Берии. Возможно, имею и иные награды, о которых мне не известно, потому как уже долгое время не имел возможности контактировать с собственным начальством. Так же вероятно, что уже давно объявлен агентом Гитлера, британцев, американцев, японцев и врагом советского народа. А началось все вот так…

Рассказывал я долго, разумеется, опуская некоторые факты, а на других, наоборот, акцентируя внимание моего собеседника.

Потом устал и замолчал, собирая остатки сил. Яков, никак не комментировавший мой рассказ все это время, тоже молчал. Поверил или нет, я не понимал…

Холодно, как же холодно! Я дул за замерзшие ладони, не чувствуя пальцев. С ногами та же проблема. Если я отморожу пальцы окончательно, к утру они почернеют и начнут просто отламываться, как засохшие веточки. Я уже видел подобное, и не раз.

— Значит, женщины спасены? — после долгого ожидания услышал я голос Якова.

— Не могу этого гарантировать. Даже если крестьяне не предадут, на их след могут выйти эсэсовцы. Тот район будут проверять досконально… если повезет, уцелеют.

— Если повезет… — эхом откликнулся Джугашвили. — Что ты хочешь от меня, Дмитрий? Почему говоришь со мной столь откровенное?

— Нужно устроить массовый побег, — я впервые высказал вслух свою идею, казавшуюся безумной, нереалистичной… но смелость города берет. — Иначе все, кто сейчас находится в лагере, погибнут.

Яков не рассмеялся над нелепостью этого предложения — уже хорошо.

— Считаешь, это возможно?

— Да, если все сделать правильно и вовремя, то возможно. Но времени на подготовку мало.

— Я тебе зачем?

— Имя, точнее, твоя фамилия, — я не стал врать, — сын Сталина — это не обычный заключенный. Это даже не генерал и не маршал, это символ, за которым пойдут на смерть многие.

— Допустим, — согласился Яков, — но одной фамилии мало.

— Есть люди, их много здесь, они сумеют все организовать. У них есть оружие. Но нужен формальный лидер.

— Только формальный? — я чувствовал, что он недоволен, но ничего иного предложить не мог.

— Пока, да. А дальше, кто знает…

Яков замолчал, обдумывая мои слова. Я прекрасно понимал, что в его душе сейчас происходит борьба. На свою жизнь он уже плюнул, но теперь внезапно появился шанс на то, что отец простит его, если узнает о той роли в восстании, которую я предлагал. И не просто простит, а оценит по-достоинству. Сталин был сложным человеком, и заслужить его одобрение было непросто.

— С кем мне нужно связаться?

— Георгий Зотов, тридцатый барак. Расскажи ему все, что услышал от меня. Он объяснит, что делать дальше.

— Хорошо, я сделаю это. Но сначала ответь: зачем ты вернулся в лагерь? Почему не ушел с беглянками? Тебя ведь не выпустят из карцера, и в восстании ты уже ничем помочь не сможешь. Ты — мертвец, хотя еще жив и дышишь. Ведь ты это осознаешь?

Он был прав, но лишь отчасти. Не считал я, что все настолько безнадежно, и, как обычно, просто верил в свою звезду, надеясь на лучшее.

Теперь наступала самая зыбкая часть моего рассказа. Сказать ему, что я знаю будущее? Нет, сразу посчитает за сумасшедшего. Выдать знание за некие видения? Еще хуже. Яков — материалист и коммунист, поднимет меня на смех. Но требуется донести до него всю важность задуманного мной.

— Тут в лагере находится один человек, — осторожно начал я, старательно подбирая слова, — украинец по национальности, он находится на особом положении.

— Предатель? — сплюнул на пол камеры Яков. — Перебежчик?

— Враг, — согласился я. — Очень опасный враг. Украинский националист, противник советской власти. Он должен быть ликвидирован.

— Как его зовут? — спросил лейтенант.

— Степан Бандера.

— Я слышал это имя, но он один из многих. Тут в Заксенхаузене сидит довольно много националистов, какую опасность представляет именно этот человек?

— Из него сделают символ, знамя, под которым соберутся все, кто и сейчас, и в будущем будет представлять опасность для нашей родины. Поверь мне, этот человек должен быть уничтожен, и чем раньше, тем лучше.

В моем голосе было столько внутренней убежденности в собственной правоте, что Яков проникся.

— Понял тебя. И передам все Зотову. Завтра меня заберут из карцера, и я сумею с ним связаться. А теперь отдыхай! Желаю тебе дожить до утра…

Я тоже очень на это надеялся.

Глава 19

К своему собственному удивлению, этой ночью я выжил. Более того, с утра чувствовал себя уже гораздо лучше. Подарок от неизвестного отправителя — моя способность регенерировать — стал работать все лучше и лучше.

Сначала я пытался действовать по совету Якова, ходил по камере, приседал, делал упражнения, но через некоторое время выдохся настолько, что едва соображал. Тогда я сел на каменный пол, прислонившись спиной к стене, и сделал то, что нельзя было делать ни в коем случае — задремал.

Полагаю, любой другой человек никогда бы больше не проснулся. Холод и раны убили бы вернее пули.

Я же очнулся через три часа в прекрасном расположении духа. Холод меня не тревожил, наоборот, мне было вполне тепло и комфортно, будто мое тело излучало столько энергии, что могло разгонять мороз вокруг. Истерзанная спина почти не болела, покрывшись розовыми шрамами. На плече, где мне срезали кожу, за ночь наросла толстая корка. Только вырванные ногти на левой руке слегка беспокоили, но и там наросла корка, и болело не настолько сильно, чтобы задумываться об этом.

С одной стороны, подобная работа моего организма не могла не радовать. Там, где другой провалялся бы в постели несколько недель, мне хватило короткого сна. С другой же стороны, фон Рейсс обязательно обратит внимание на мою исключительную способность, и что он сделает потом, даже я не мог себе представить.

Якова уже увели из его камеры, и больше мы не увиделись. Но я сказал ему все, что хотел, и надеялся, что, проснувшись с утра, он не посчитает ночной разговор предсмертным бредом и нелепыми иллюзиями потерявшего разум бедолаги, а отнесется к информации с полным пониманием ее важности.

Зотов не знал моего настоящего имени, а Джугашвили я его сообщил с той целью, чтобы повысить собственную значимость в его глазах, да и в глазах генерала Маркова, к которому эти сведения непременно попадут.

Одно дело доверять планам простого стрелка-наводчика, а совсем другое — принимать доклад от Героя Советского Союза и кавалера множества орденов и медалей, человека заслуженного и опытного.

В общем, я надеялся на успех.

Если генерал поспешит, то к приезду Гиммлера успеет завершить подготовку к бунту. То, что с рейхсфюрером СС прибудет собственная охрана, казалось бы, усложняло ситуацию, но на самом деле лишь упрощала ее. Лагерная охрана и охрана Гиммлера будут слишком расслаблены. Они на своей земле, где все и вся принадлежит рейхсфюреру. И бунт тут невозможен по определению… однако, я-то знал, что далеко не все дыры залатаны, и подполье в лагере ведет свою борьбу уже несколько лет, так до сих пор и оставаясь нераскрытым.

Часам к семи пришли и за мной. Тяжелые шаги двух эсэсовцев я услышал загодя и тут же лег на пол, свернувшись калачиком и сделав вид, что едва дышу.

Дверь камеры со скрипом отворилась.

— Сдох он, как думаешь, Клаус? — спросил первый голос, отличавшийся легкой хрипотцой.

— Понятно, что сдох, — с уверенностью ответил второй. — Всю ночь мороз стоял. В такую погоду собак в дом берут, чтобы не околели, а люди слабее собак.

— Тащить его теперь… надо было капо позвать, пусть бы надрывались.

— Ничего, дотащим. Господин рапортфюрер лично приказал. Может, отметит где-то в деле наше старание.

— Отметит он, как же. От него никогда ни премий, ни поощрений. Скуп.

— Говорил бы ты потише. Тут даже у стен есть уши.

— И то верно…

Оба замолчали, потом подошли ближе. Я чувствовал запахи, исходящие от них — дурные желудочные отрыжки, что-то кислое и неприятное.

Я шевельнулся.

— Смотри-ка, живой! Ну-ка, переверни его!

Сильные руки резко дернули меня за плечи, в глаза ударил свет фонаря.

Лица эсэсовских солдат были грубые и простоватые. Понабирали всех подряд, без образования и даже намека на интеллект. Зато преданные и послушные исполнители, каратели, готовые убивать по первому слову начальства, а часто, и по собственной инициативе.

Я чувствовал себя достаточно хорошо и мог бы прикончить их обоих немедленно, но что дальше? Из карцера не выбраться, наружняя охрана тут же расстреляет меня. Поэтому лучше прикинуться еле живым, глядишь, протяну чуть дольше.

— Дышит, — констатировал первый. — Что делать будем?

— В крематорий, как фон Рейсс приказал? Пока допрем, сам подохнет.

— А если не подохнет? Нет уж, давай оттащим его к господину рапортфюреру, пусть он и решает.

Опять фон Рейсс? На этот раз он придумает новые пытки, и не факт, что после второго круга я выживу.

— А, может, к доктору его? — предложил Клаус, который, судя по всему, был чуть умнее своего напарника. — Пусть осмотрит и скажет, жилец или труп?

Вот эта идея понравилась мне больше. В лазарете не было того жесткого контроля, который создал бы рапортфюрер, и если мне повезет и меня положат на излечение, то это обеспечит некоторую свободу действий. К тому же с сестрой Марией мы находились в довольно хороших отношениях.

Меня подхватили под руки и волоком потащили из камеры по коридору на улицу. Я повис, изображая бессознательное состояние, но при этом тяжело дышал, чтобы у моих конвоиров все же не мелькнула мысль отправить меня в крематорий.

До лазарета и больничных корпусов от карцера было рукой подать, и через пять минут мои запыхавшиеся от усилий сопровождающие внесли меня в знакомый корпус и, словно мешок с мусором, бросили на пол.

— Что это? — раздался знакомый голос сестры Марии. Судя по интонациям, она была недовольна.

— Принесли заключенного. Провел ночь в карцере. Без печки. Выжил, — отрапортовал Клаус. Его голос чуть дрожал от волнения. Кажется, он изрядно побаивался сестру милосердия.

— Ночь в карцере, говоришь? — из кабинета вышел доктор Риммель, с интересом выслушавший доклад. — А ну-ка, давайте его ко мне на кушетку. Желаю осмотреть!

Вот те на! Попал из огня да в полымя. Но теперь деваться некуда, придется продолжать прикидываться полутрупом. Вот только доктора обмануть будет далеко не так просто, как солдат.

Меня вновь бесцеремонно дернули с пола, буквально на руках протащили до кабинета Риммеля, внесли внутрь и швырнули на кушетку лицом вниз. Из моей груди вырвался непроизвольный стон, хотя я и пытался всеми силами сдержаться.

— Вижу, вижу, не умер! — живо отреагировал Риммель, потом задумался и добавил: — Хотя должен был, если вы, господа, все описали, как оно было.

— Не извольте сомневаться, господин доктор! — Клаус вытянулся от усердия и удовольствия, его редко именовали «господином», и эсэсовцу было приятно. — Без тепла, еды и воды, после «приема» у господина фон Рейсса. Мы думали, сразу загнется, а он, глядите, даже порозовел лицом… и пальцы не отморозил!

— А ну-ка, сестра, подойдите сюда! — приказал доктор.

Я почувствовал, как меня переворачивают в четыре руки лицом вверх, потом Мария быстро прошлась ножницами по одежде, срезая ее, и уже через минуту я лежал на кушетке совершенно обнаженный.

— Не может быть! — восторженно вскрикнул Риммель. — Смотрите, ни одной омертвевшей конечности, все пальцы целы, руки и ноги в полном порядке, нет характерных пятен. Пульс в норме. Говорите, он побывал у фон Рейсса? Но этим шрамам на вид несколько недель. Этот человек совершенно здоров!

Я понял, что обманывать собравшихся вокруг людей дальше не имеет смысла, но вот так резко прекращать игру тоже было глупо, поэтому я приоткрыл глаза и попросил срывающимся голосом:

— Пить!..

— Сестра! — приказал Риммель, и вскоре я уже пил воду из стакана, поднесенного Марией.

Ее лицо выражало недовольство, а вот вид доктора, напротив, лучился искренним счастьем. Он ходил вокруг кушетки, поглядывая на меня. Я неспешно допил, вернул стакан медсестре и взглянул на Риммеля.

— Как вы себя чувствуете? — тут же спросил он.

— Очень плохо, слабость, головокружение, тошнота. Я едва не замерз насмерть этой ночью. И лишь чудо спасло меня от смерти!

— Но вы провели ночь в карцере без какого-либо источника тепла?

— Провел, — вынужденно согласился я.

— Вы-то мне и нужны! — безапелляционно заявил Риммель. — Если бы я сразу понял ваш потенциал, то не потерял бы столько времени. Впрочем, мы еще можем успеть до его приезда!

Тон и целеустремленность доктора мне однозначно не понравились. К тому же, я прекрасно понял, о чьем скором приезде он говорит. Конечно же, речь шла о Гиммлере. Я уже думал, что лучше бы вернулся в лапы жесткого и жестокого, но относительно предсказуемого фон Рейсса. А вот, что именно намеревается проделать со мной доктор Риммель, я даже представлять не хотел, памятуя о тех документах, которые обнаружил в его сейфе.

Я попытался подняться с кушетки, но доктор сделал знак, и солдаты схватили меня за руки, придержав меня в лежачем положении. Можно было попытаться вырваться, но я не стал показывать собственные силы до поры до времени.

Сестра Мария ловко взяла у меня кровь из пальца для анализов, а доктор ходил по кабинету и довольно потирал руки. Увидев, что медсестра закончила, он приказал:

— Тащите его за мной!

И вновь меня подхватили под руки. Я не сопротивлялся, пока ничего не предвещало смертельной угрозы, но когда меня занесли в знакомую комнату с двумя резервуарами, а руки тут же сцепили наручниками за спиной, дергаться было поздно.

— Внутрь его!

Голый, со скованными руками, я слегка растерялся от скорости происходящего, а через минуту уже отплевывался, с головой погрузившись в ледяную воду. К счастью, глубина резервуара, в который меня буквально зашвырнули, была не больше полуметра, так что в сидячем положении захлебнуться я никак не мог.

Но главная проблема тут была иной. Температура воды была почти нулевая, на поверхности плавали куски льда, и сверху уже задвигали плотную крышку с небольшим отверстием для доступа воздуха.

— Пять часов! — услышал я приглушенный голос Риммеля. — Если продержишься столько, потом тебя вытащим. Обещаю!

Пять часов? Да он шутит! В такой холодной воде сложно пробыть и четверть часа, даже если ты тренированный «морж».

Дьявол! Почему опять я?

Двигаться, нужно больше двигаться! Если ночью в камере я даже уснул, и это мне помогло, то здесь в резервуаре о подобном и думать не стоило. Никакая усиленная регенерация не справится со столь сильным стрессом для организма.

По сути, шансов у меня нет. Никто не может выдержать это испытание, человеческое тело попросту не приспособлено для пребывания при таких низких температурах столь долгий срок.

Но самостоятельно выбраться наружу я не мог. Раньше, чем через пять часов меня отсюда не вытащат. Да еще эти чертовы наручники… сталь охладилась настолько, что жгла запястья могильным холодом.

Если бы резервуар был больше, я мог бы ходить, это дало бы минимальный запас тепла, но я сидел, стараясь дышать глубоко и равномерно, благо, свежего воздуха внутри хватало.

— Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять…

Некоторое время я пытался читать вслух детские стишки, но вскоре перестал — зуб на зуб не попадал. Потом начал крутить головой влево и вправо, надеясь чуть размять шею, поджимать ноги к груди, но скоро понял, что все бесполезно.

Я едва мог дышать от леденящего душу холода, сковывавшего все мои члены. Сначала свело икры на ногах, и это на какое-то время даже помогло, дикая боль освежила мозг, впрыснув в кровь немного адреналина. Ноги стали как деревянные колодки, и находись я на глубине, непременно утонул бы.

Потом свело руки и шею, и я бы точно нахлебался воды, если бы вырубился. Но я еще держался, отчаянно сражаясь за собственную жизнь.

Сколько прошло времени? Я давно сбился со счета. Полчаса? Час? Ответить я не мог.

В какой-то момент я понял, что не чувствую больше ничего, даже холода. Тело почти перестало мне подчиняться, и сознание вновь начало угасать.

Если не выдержу и потеряю сознание, то попросту захлебнусь.

Сердце начало биться с перебоями.

Неужели болезнь Димки опять вернулась? Совсем недавно, несколько дней назад, уже проявились первые симптомы, но потом они ушли и не возвращались, и я подумал, что это была случайность.

Нет.

Организм, который переродился с моим появлением и, как я думал, полностью восстановился, вновь начал сбоить. Как процесс рецессии у ракового заболевания. Казалось, болезнь побеждена, и все в порядке, но в какой-то момент она возвращается вновь, стократно усилившись, и мало кому удается выиграть повторную битву.

Я поплыл… не в физическом смысле, а ментально. Мысли мои перепрыгивали с одного события на другое, я вспоминал все, случившееся со мной за эти месяцы.

В любом случае, я успел сделать многое, и даже, если сейчас меня не станет, то, надеюсь, я оставил свой небольшой след в нашей истории.

И все же, хотелось большего.

Чертов Риммель и его методы! Впрочем, не он первый.

Многие думают, что именно немцы в Первой мировой перестали использовать «джентльменские» правила ведения войны, начав массово применять отравляющие вещества, распыляя их над русскими окопами. А потом, тридцать лет спустя, они лишь продолжили собственную практику истребления солдат противника, используя для этого все возможные средства и самые современные достижения химической промышленности. А до этого, мол, войны велись по правилам, по совести и чести, где пленных не убивали, а с захваченными мирными жителями обращались уважительно.

Чушь! Даже в войне 1812 года войска Наполеона, эти «славные» французы вырезали деревни и села похуже фашистов сто лет спустя, насиловали, убивали, грабили. Сжигали людей живьем, вешали их, резали на куски, топили в нужниках. Уничтожали все живое, что встречалось на их пути. Вырезали целые деревни, не жалея ни женщин, ни детей.

Потом те деяния ушли в историю за давностью лет, и никто не хотел вспоминать былые «недопонимания», дабы не ругаться с нынешними представителями союзной нации. Но это было, и это надо знать.

Однако, немцы превзошли своих учителей во всем. Они не возвели процесс убийства в культ, они сделали гораздо хуже. Они устроили организованный поток, конвейер, словно на заводе Форда, где собирали машины. Там каждый рабочий знал свое место и отведенную ему роль.

В Америке 30-х каждый рабочий с автозавода был на хорошем счету и всегда мог претендовать на место в другой компании. Кроме тех, кто работал у Форда. Почему? Все просто. Конвейерная система не позволяла человеку стать специалистом широкого профиля, как в других местах. У Форда каждый отвечал за свой крохотный участок работы, и убери его оттуда, он становился полностью бесполезен.

У фашистов все было устроено схожим образом, разве что профиль местных «работников» был чуть шире.

Но доктор Риммель и прочие, подобные ему, были вне системы. Они — создатели, исследователи и изыскатели. Им дали неограниченный ресурс человеческих жизней, поставив задачу — принести наибольшую пользу Великой Германии. И они старались изо всех сил, ведь такой шанс выпадает немногим.

Поэтому моя жизнь, как и жизни всех заключенных этого лагеря, не стоила даже жалкого медяка.

Я судорожно вздохнул и вынырнул из сна.

Черт! Черт! Черт!

Только что мне казалось, что я в относительном порядке, и вдруг — провал, смутные видения, мысли.

Я все еще находился в резервуаре. Сколько часов прошло? Руки, скованные за спиной, я давно не чувствовал. Ноги отказывались двигаться, но я еще дышал.

Слышите, твари! Я — живой!

Крышка над головой со скрипом сдвинулась. Я не мог шевельнуться, лежал, почти полностью, с головой погрузившись в воду, и лишь мутным взглядом следил за происходящим.

— Пять часов! — как сквозь вату услышал я голос, но не смог опознать его владельца. Слух отказывал, как и зрение.

Неужели срок истек? По моим внутренним часам я насчитал существенно меньше.

Кажется, я все-таки отключился, причем, надолго. Но каким-то чудом смог выдержать холод и не умереть.

— Жив он?

— Не пойму.

— Достать его!

Тело мое выдернули из резервуара, но я не ощущал прикосновения чужих рук. Я был, словно полено, этакий Буратино, еще не обретший способность двигаться.

Свет больно бил по глазам, до этого в резервуаре было темно. Но это ничего, меня больше занимал иной вопрос: жив ли я на самом деле? Или мне это лишь кажется?

— Сестра Мария, проверьте у пациента пульс и дыхание!..

Надо мной склонилась крупная тень.

Вот сейчас все и прояснится.

— Доктор, вы не поверите. Это попросту невозможно, но пульс прощупывается… и он все еще дышит!

— Невероятно! Кажется, я нашел моего «Идеального солдата».

Глава 20

Потом меня отнесли в больничный корпус, сам ходить я не мог, привязали к кровати и оставили в покое. Впрочем, время от времени сестра Мария наведывалась, чтобы проверить мое самочувствие, а, точнее, убедиться, что я еще не сдох.

Все это я ощущал краем сознания, находясь после резервуара в некоторой прострации. Тело отказалось повиноваться мысленным командам, и я даже подумал, что оказался полностью парализованным.

С этой мыслью и уснул.

А проснулся оттого, что меня с нежностью гладила по голове женская рука.

— Бедолага, намучился, отдохни, родненький! — услышал я голос, показавший мне смутно знакомым.

Я открыл глаза. На моей постели сидела Марла — та самая «мамка» в привозном борделе. Она смотрела на меня, как мать смотрит на сына, и на ее щеках я отчетливо увидел слезы.

Заметив, что я очнулся, она неожиданно смутилась, покраснела и вскочила, как юная девушка. Эти слезы были не для стороннего зрителя.

Я не нашел ничего лучшего, чем сказать — точнее, прошептать, настолько слаб я был:

— Он мертв!

Марла, почти дошедшая до двери, услышала, остановилась, потом вернулась к моей койке.

— Кто мертв? — женщина и любопытство — две неразлучные подруги.

— Тот унтер, из-за которого погибла Хельга. Я лично видел, как машина, в которой он находился, сгорела дотла…

Эта короткая речь далась мне с трудом, но я увидел, каким ярким огнем загорелись глаза Марлы после этих слов.

— Спасибо! Давно я не получала столь приятных новостей! Девочки будут очень рады!..

Она не боялась говорить открыто, не видя во мне врага. Я врагом и не являлся. Да и кому нужно провоцировать лагерную проститутку на откровения? При этом выглядел я настолько плохо, что с точки зрения любого опытного человека, вряд ли протянул бы долго, так что Марла не особо и рисковала.

Но они меня не знали! Я и сам себя не знал. Мой организм то сбоил, то работал по-максимуму, вытаскивая меня из самых опасных кризисных ситуаций.

Марла вышла из комнаты, а меня внезапно скрутило от боли. Чувствительность возвращалась, но процесс этот оказался до ужаса болезненным. Меня всего корежило, кидало то в жар, то в холод, но главное — я вновь мог двигать руками и ногами. Слава всем богам, я не останусь парализованным!

Кажется, я слегка задремал, давая организму окончательно прийти в себя, и проснулся, когда Марла вновь вернулась в палату, держа на подносе тарелку и ложку.

— Поешь суп, красавчик, наберись сил, они тебе еще понадобятся…

То ли запах, исходящий от супа, сыграл свою бодрящую роль, то ли присутствие Марлы, при которой мне не хотелось выглядеть слабым, но я понял, что мое тело вновь слушается своего хозяина, и, пусть скривившись, но смог самостоятельно сесть в постели. Марла поставила мне на колени поднос и собственноручно принялась кормить меня с ложечки, за что я был ей весьма признателен. Несмотря на весь свой гонор, я не был уверен, что смог бы удержать ложку в руках и не пролить ее содержимое на себя самого.

Жидкий бульон с парой кусочков картошки и моркови придал мне энергии. Хлеба не было, как не было и мяса, но это ничего. Главное, еда оказалась жидкой и горячей, и это было лучшее, что только можно придумать.

Накормив меня, Марла ушла, и я попытался проверить, на что еще способно мое тело. Оказалось, все не так уж и плохо.

Мышцы болели, как после интенсивной тренировки, суставы буквально скрипели, а сил хватало лишь на минимальные усилия. И все же я мог праздновать победу! Я в очередной раз выжил, причем, там, где других ждала гарантированная смерть.

Вот только теперь доктор Риммель будет иметь на меня особые планы, а это значит…

Ничего хорошего это не значит. Не сегодня, так завтра он прикончит меня тем или иным способом в попытках создать «идеального солдата».

Только черта помяни, он тут же явится. Не успел я подумать о докторе, как дверь отворилась и внутрь вошла целая делегация: Риммель, сестра Мария и два дюжих санитара. Мария катила перед собой небольшой столик, на котором были разложены врачебные инструменты.

Доктор с интересом посмотрел на меня, ожидая увидеть полутруп. Однако я находился в уже относительно приличном состоянии, конечно, по сравнению с тем, что со мной было после резервуара. Лицо порозовело, я сидел, а не лежал, мог двигаться.

— Н-да, удивительный пациент, вы не находите, сестра?

Мария вновь проверила у меня пульс и удивленно покачала головой.

— Господин доктор, это попросту невозможно. Он почти полностью восстановился!

— Да, мы стали свидетелями истинного чуда. Регенерация на невероятно высоком уровне, скорость ее поражает. Я был теоретически уверен, что подобное возможно, и вот, могу наблюдать процесс собственными глазами. Немедленно возьмите у него все возможные анализы, включая спинномозговую жидкость. Мы обязаны выяснить, как работает его организм, тогда сможем повторить подобное!

Я беспокойно дернулся, не желая, чтобы эти люди узнали обо мне хоть что-то, а потом использовали в своих целях, но санитары свое дело знали — меня тут же придавили к кровати и зафиксировали ремнями. Теперь, при всем желании, я не мог даже шевельнуться.

И, разумеется, сестра не озаботилась тем, чтобы дать мне обезболивающее, а процедура взятия спинномозговой жидкости оказалась весьма болезненной… но я, стиснув зубы, не издал ни звука, хотя Мария заполнила ликвором сразу несколько пробирок, явно взяв проб больше обычного. И крови у меня взяли изрядно, впрочем, на мне это никак не сказалось. Слабость еще присутствовала, но с каждой минутой я ощущал себя все лучше и лучше.

Дверь вновь распахнулась, и в палату вошли еще трое — фон Рейсс и два эсэсовца с автоматами.

— Что здесь происходит, господин доктор? — с отчетливой неприязнью в голосе спросил фон Рейсс.

— Я провожу эксперименты с моим пациентом, господин рапортфюрер, — Риммель, как видно, тоже не слишком жаловал Алекса.

— Неужели? — саркастически возразил тот. — А мне казалось, что это не ваш пациент, а мой заключенный, который подозревается во множестве преступлений. И я требую немедленно вернуть его мне!

Доктор слегка растерялся, такого напора он не ожидал. Я, со своей стороны, тоже не понимал, что было бы лучше: вернуться в руки рапортфюрера или остаться у Риммеля. Пожалуй, сейчас первое было более предпочтительным. Доктор, в пылу исследовательской страсти, замучает меня до смерти, никакая регенерация не спасет.

— Да-да, господин рапортфюрер, я готов во всем признаться! Я преступник и заговорщик! Заберите меня отсюда!

Фон Рейсс победно взглянул на Риммеля, и взглядом приказал эсэсовцам развязать меня.

Но доктор придумал выход, который устроил всех, исключая лишь меня.

— А что, если мы объединим наши усилия, уважаемый господин рапортфюрер? Признаюсь, этот человек, а точнее, возможности его тела, очень меня интересуют. А вот преступления и заговоры — совершенно нет. Но ведь вы планируете применить к нему жесткие меры дознания, не так ли? Я могу поспособствовать этому, предложив некие совершенно оригинальные процедуры. И мы оба останемся в выигрыше: вы получите ваши сведения, а я — данные для моего исследования, которое, могу вас уверить, будет очень интересно господину Гиммлеру. Ведь он уже завтра должен прибыть в Заксенхаузен. Несомненно, я положительно отмечу перед рейхсфюрером СС ваш вклад в эту работу. Что скажете?

Я едва сдержал тяжелый вздох. Если эти двое объединят свои усилия, они точно меня прикончат, можно не сомневаться. Садист-доктор и серийный маньяк-убийца, работающие вместе, что может быть хуже?

— А вы знаете, — задумчиво произнес фон Рейсс, — это интересное предложение…

Ну вот, так я и знал. Спелись, голубки.

— Отлично, — улыбнулся Риммель, от его былой холодности не осталось и следа. — Предлагаю начать со следующего… раз уж наш пациент успешно перенес гипотермию, то попробуем иной подход. У меня есть барокамера, и если поместить в нее живого человека и имитировать определенное давление, то будет весьма любопытно понаблюдать за его реакциями… или другой вариант, послушайте…

Они чуть не под ручку вышли из палаты, а эсэсовцы начали отвязывать меня от постели.

И главное, я ничего не мог с этим поделать. Попал, что называется.

До лазарета было тридцать метров, и вскоре я уже лежал на столь знакомом мне прозекторским столе, который до этого чистил от крови и грязи.

Только теперь подопытной жертвой был я.

В затылке пульсировала боль. Кажется, организм таким образом выплескивал предыдущую нагрузку, но теперь ему предстоит столкнуться с новой, еще более мощной.

Но почему «разделочный» стол? Доктор же говорил о барокамере?

Через минуту я узнал ответ на этот вопрос.

Риммель и фон Рейсс вошли в прозекторскую, а сестра Мария вкатила столик, на котором лежало несколько шприцев и ампулы с непонятными растворами. Эсэсовцы неотлучно находились в помещении, следя за безопасностью, но я все равно ничем не смог бы сейчас навредить окружающим, туго связанный ремнями.

Доктор вел пояснительную беседу, которая мне совершенно не понравилась:

— Для начала мы опробуем один препарат, который я называю «Скажи мне правду» — это, так сказать, смесь, которую я изобрел на основе лизергиновой кислоты, иприта, рицина и других веществ, названия которых вам вряд ли что-то скажут. Короткая предыстория. Я давно дружу с Альбертом Хофманом* — швейцарским химиком, так вот, в прошлом году он испытал на себе некое вещество и обнаружил странный эффект от его применения. Альберт говорил мне, что когда он поехал на велосипеде из лаборатории домой, то окружающие его предметы: деревья, машины, дома стали видеться ему совсем иначе, чем в действительности. Они были странно вытянутыми, словно на картинах Дали, имели причудливые формы. Ему казалось, что булыжники ползут в разные стороны, а стены домов покрывает рябь.

*Альберт Хофман — создатель ЛСД. День первого применения препарата вошел в историю под названием «День велосипедиста».

— Изменения сознания? — заинтересовался фон Рейсс.

— Именно! Его психика подверглась временной трансформации и полной эйфории. Альберт прислал мне образцы, а я улучшил их, насколько это возможно. После инъекции наш пациент сможет ответить на любые ваши вопросы, и сделает это искренне. Таким образом, вы сумеете точно выяснить все, что он знает. Гарантирую вам это!

— Превосходно, — потер руки фон Рейсс, — это как раз то, что мне нужно. Но нет ли шанса, что заключенный попробует ввести нас в заблуждение?

— Пробовать он может, но у него ничего не выйдет. Препарат развяжет ему язык лучше любых клещей! Вы узнаете все, что желаете. А потом мы продолжим наши изыскания в барокамере, о которой я вам уже говорил…

Одно другого не лучше. Признаюсь, я бы выбрал сейчас барокамеру, чем неизвестные наркотики, которые, судя по всему, вколет мне сестра Мария.

Это была проблема. Я не знал точно, как отреагирует мой организм на стороннее вмешательство, сумеет ли совладать с ним, или через пару минут я выдам всех и все.

Мария уже наполняла шприц раствором, и я приготовился к худшему.

Теперь мне не казалось, что смерть — самый печальный исход. Я боялся, что после «сыворотки правды», сам того не желая, смогу разболтать секреты. И погибнут люди.

Нет, у меня еще оставался путь, которому ни доктор Риммель, ни рапортфюрер фон Рейсс не смогут помешать.

Самоубийство.

Японские самураи прекрасно познали это искусство в самых разных вариациях. Из всех доступных методов мне подходил один — откусить себе язык. Сделать это было непросто, но вполне возможно. Кусать нужно не кончик языка, требовалось откусить его под самый корень, где проходит артерия, тогда умрешь, хоть и не быстро, но вполне гарантированно от потери крови. Самураи специально изучали этот способ, примеряясь к особой технике укусов.

Я не тренировался, но был уверен, что справлюсь.

К тому же, выбора у меня не было. Если сыворотка подействует, то я подведу под смерть десятки людей.

Все очевидно: одна жизнь против многих.

Я был готов.

И все же, поразмыслив, я решил дать себе еще один шанс. Организм у меня был особый, и сыворотка могла на него не подействовать. А совершить самоубийство я смогу в любой момент, так мне казалось.

Содержимое шприца огнем прошлось по моим жилам, заставив крепче стиснуть зубы, чуть не кроша их.

Больно! Даже больнее, чем замерзать в ледяной ванне. И сама боль иной природы, в тебе словно бы поселился огонь, который жег изнутри, и ты ничего не можешь с этим сделать. Если бы у меня были свободны руки, я, наверное, начал бы раздирать себе грудь, пытаясь добраться до источника пламени.

— У него капилляры в глазах полопались! — обеспокоено заметил фон Рейсс. — Не случится ли кровоизлияния? Вы обещали, что я смогу с ним поговорить.

— Доза стандартная, — доктор слегка заволновался, — пациент должен чувствовать себя нормально, но я наблюдаю необычную реакцию. Его организм… активно борется с привнесенным извне источником беспокойства.

Я слышал их разговор, но слова доносились словно издалека, приглушенно. Внезапно заломило затылок. А потом стало тепло и хорошо, боль ушла, тело расслабилось.

— Ты меня понимаешь, Шведофф? — фон Рейсс подошел вплотную и склонился надо мной, вглядываясь в лицо.

— Понимаю, — согласился я. Язык еле шевелился. Во горле пересохло.

— Тогда отвечай быстро и не раздумывая! Твое настоящее имя?

Очень хотелось сказать правду, рассказать все без утайки этому прекрасному человеку, который добр ко мне. Слова почти сорвались с губ. Но поверит ли он в мою историю? Или будет смотреть разочарованно, как на человека, которому он доверился, а тот его подвел.

Впрочем, кто я такой на самом деле? Заключенный Василий Шведов, номер два, ноль, ноль, два? Или рабочий Танкограда Дмитрий Буров? Или же Коренев Никита Алексеевич, капитан танковых войск, командир штурмового меха, входящего в состав роботизированной танковой бригады… и погибший при исполнении в 2040 году?

Какая из этих личностей моя? Как правильно нужно ответить этому важному господину, чтобы он перестал нервничать?

Думал я долго и основательно, но так и не пришел ни к какому выводу.

— Он молчит! — раздраженно повернулся фон Рейсс к доктору. — Вы мне обещали, что он будет говорить!

— Сам не понимаю. Может быть, ввести вторую дозу? Но это может его убить.

— Плевать я хотел на его жизнь! Мне нужно понять, существует ли в лагере подполье, а мы даже не можем выяснить его имя!

Риммель развел руками:

— Хорошо, если вы настаиваете… сестра, повторите укол!

Какие милые, приятные люди здесь собрались. Я широко улыбнулся всем присутствующим, искренне желая им добра.

Мария что-то вколола мне в правое плечо, и я почувствовал, как большая волна накрывает меня с головой.

— Назови свое настоящее имя! — чей-то голос настойчиво звучал в моей голове, слегка отвлекая от внутреннего созерцания красоты.

Почему люди такие настырные? Оставьте меня в покое!

Это я и сказал вслух, а затем вновь улыбнулся, чтобы не выглядеть грубым и невежественным.

Кажется, меня ударили по лицу. Боли не было, но я не понимал, зачем кому-то причинять мне вред? Ведь я, как листок на ветру, парю…

— Кто связной в лагере? Кто устроил побег заключенным? Как погиб капо Осипов? Куда исчез профессор Вебер?..

Очень много вопросов, слишком много, я перестал их воспринимать уже после первого.

Рассказать им все, что ли? Но вроде была причина этого не делать.

Я нахмурился, вспоминая. В голове плыли облака.

Раз причина была, лучше промолчу. Целее буду.

Я не угадал. Удар, еще удар. Моя голова дергалась из стороны в сторону. Наверное, крови много натекло… жаль, не вижу.

Я улыбнулся. Из уголков разбитых губ на стол стекала вязкая кровавая слюна.

— Бесполезно, доктор. Он — словно овощ!

— Уникальная реакция организма. Любой другой болтал бы без умолку, а этот впал в некое состояние защиты. Если удастся искусственно вызывать такое свойство организма, то наши разведчики не выдадут ни единого секрета, будучи схваченными в плен!

— Выходит, он для меня бесполезен?

— К сожалению, да. Вам его не разговорить.

— А барокамера, о которой вы рассказывали?

— Если он пережил препарат, то барокамера его не сломает.

— Тогда завтра с утра его расстреляют!

— Прошу отложить выполнение приказа до прибытия господина рейхсфюрера СС. Я хочу показать ему этого человека… потом же делайте с ним, что пожелаете. Только после казни я заберу его тело и препарирую. Мне любопытно посмотреть на его внутренние органы и мозг.

На лицо фон Рейсса вернулось брезгливое выражение. Он коротко кивнул и вышел.

А я еще раз всем улыбнулся и прикрыл глаза, погрузившись в мир грез.

Глава 21

В этот раз я пробудился от солнечного лучика, пробивавшегося сквозь окно. Сколько же времени прошло с того момента, как мне ввели препарат? Судя по всему, уже наступило утро, а значит, я провалялся в отключке добрую половину дня.

И я еще жив? Это радует, но и печалит одновременно, потому как именно сегодня, после встречи с Гиммлером, меня обещал расстрелять рапортфюрер фон Рейсс.

Никаких негативных ощущений от дикой смеси из наркотиков, которой меня напичкали фашисты, у меня не осталось. Организм прекрасно позаботился о том, чтобы вывести всю дрянь из организма. Полагаю, обычный человек выболтал бы все секреты, которые знал, а после сошел с ума — слишком ядреный коктейль соорудил доктор Риммель.

А я? Не проболтался ли?

Но все доступные мне воспоминания говорили о том, что я смог удержать язык за зубами и молчал, как рыба, только открывал рот и глупо улыбался — все же коктейль подействовал на меня, да еще как, но, к счастью, не так, как предполагал доктор.

Повезло. Хорошо, что не откусил язык, тогда точно истек бы кровью, и никакая регенерация не спасла бы.

А сейчас? Может, стоит все же уйти по собственной воле сейчас, чем потом от пули в затылок?

И все же я всегда придерживался правила: пока жив, шансы есть. Главное, действовать, ловить удачу за хвост и рвать перья у этой синей птицы.

Попробовал пошевелиться. Конечно, привязан к кровати, причем, не только ремнями, какими стягивают душевнобольных, но еще и дополнительными наручниками на запястьях, и тяжелыми браслетами на лодыжках.

Неужели меня настолько боятся? Но ведь фон Рейсс так и не доказал мою причастность ни к одному из случаев. Я для него — обычный заключенный, пусть и со странностями организма, но рапортфюреру на то было глубоко наплевать. А вот доктор, уверен, с удовольствием еще поизучал бы мои возможности, но приказ есть приказ, а в местной иерархии фон Рейсс все же стоял чуть выше доктора Риммеля. Хотя позже он планировал разрезать мое тело на куски и изучить его самым доскональным образом. Так что, если все сложится неудачно, он еще возьмет свое. Но мне хотелось бы верить в иной исход событий.

Судя по свету за окном, уже часов девять утра. Обо мне забыли?

Дьявол! Ведь именно сегодня ожидается прибытие рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Точно, сначала меня покажут ему, а потом уже расстреляют. Значит, немного времени в запасе еще есть.

Я находился все в той же палате, что и вчера. И, как и вчера, дверь тихонько приоткрылась, и в помещение, озираясь через плечо, зашла Марла с тарелкой в руках.

Добрая женщина не забыла обо мне, а пища придаст мне сил перед предстоящим испытанием, возможно, последним в моей жизни.

— Настрадался ты, бедолага, — сочувственно произнесла Марла, присев сбоку на кровать и поднеся ложку к моему рту. — Кушай!

Это вновь был суп, на этот раз в нем присутствовали рыбные ароматы, хотя ни одного кусочка рыбы мне так и не попалось. Но еда сделала свое дело, я почувствовал заряд энергии.

— Спасибо тебе, Марла! — искренне поблагодарил я.

— У меня сын твоего возраста, — быстро вытерла она слезу из уголка глаза, — был. Немцы убили его еще в тридцать девятом.

— Сочувствую.

— Есть еще дочь, из-за нее я здесь. Надеюсь, хоть она…

Я не мог ничем ее утешить, сам будучи в весьма сомнительном положении. Но Марла в моих утешениях и не нуждалась.

— Знаешь, парень, мы с девочками будем их резать, если выдастся шанс.

Видно, я внушал доверие, потому что это откровение дорогого стоило. Если бы ее слова услышали солдаты, то Марла не дожила бы и до вечера.

— Думаю, такой шанс еще представится, — сказал я, — будьте к нему готовы!

Я не сообщил никакого секрета, лишь дал надежду, но Марла посмотрела на меня сверкающими глазами, потом кивнула и молча вышла. Я не боялся, что она побежит с докладом, хотя был уверен, что она слишком уж доверяет своим «девочкам», половина которых явно работают на эсэсовцев.

Еще с полчаса я провел в ожидании, а потом за мной пришли. В этот раз это был не доктор и не рапортфюрер, а целых три эсэсовца, причем, все с автоматами MP 40 в руках. Безо всяких церемоний они отвязали ремни и подняли меня на ноги.

Повезло, что я все же оказался одет в нательное белье, а не был голым, но, к сожалению, пролежав столько времени и не имея возможности даже перевернуться на бок, все мое тело затекло до такой степени, что ноги попросту подкосились, и я рухнул бы на пол, если бы меня не удержали под локти на весу.

— Эй, ты, свинья! — рыкнул мне в лицо один из эсэсовцев с нашивками обера, обдав меня запахом кислой капусты. — Иди своими ногами или мы их тебе сейчас переломаем!

В довершение своих слов он ткнул стволом автомата прямо мне в бок. Больно, сволочь!

— На ногах — браслеты, — пояснил я, стиснув зубы, — с ними я далеко не уйду.

Эсэсовец выматерился, но браслеты все же снял, оставив только наручники на моих запястьях. К этому времени я уже слегка обрел чувствительность конечностей и смог передвигаться самостоятельно.

К моему удивлению, на аппельплаце до сих пор, несмотря на давно наступившее рабочее время, молчаливыми рядами стояли заключенные. Все бараки, каждый на четко отведенном ему месте. По какой-то причине людей сегодня не отправили на работы, и они так стояли, боясь пошевелиться, несмотря на холод, с самого утреннего построения.

Вокруг лениво прохаживались охранники, которым очень хотелось вернуться в тепло, но приказ есть приказ. Приходилось ждать, пока не скажут, что делать дальше.

Мне кажется, я догадался о причинах этого построения. В лагерь прибыло давно ожидаемое высокое начальство, и комендант хотел показать «товар лицом».

На меня бросали взгляды, но без удивления. Зрелище было привычным — эсэсовцы куда-то тащат одного из заключенных, и угадать, что будет с ним дальше, было легко.

Обуви мне не дали, верхней одежды тоже, так я и шел босиком по снегу, зябко ежась от резких порывов северного ветра.

Я увидел Зотова в одном из квадратов. Он неотрывно смотрел на меня, и я быстро ему кивнул. Сегодня! Надеюсь, он понял.

Несмотря на ясное небо, было морозно, и далеко бы в таком виде я не ушел. Но далеко идти и не пришлось — лишь от лазарета до главных ворот, потом направо до корпуса комендатуры. К единственному входу в одноэтажное строение вели несколько каменных ступеней, а сверху над дверью нависала крупная металлическая свастика.

Слева от крыльца переминались с ноги на ногу с десяток эсэсовцев в форме службы безопасности рейхсфюрера СС. Все, как я и думал.

— Пришли! — сообщил солдат. — Внутри вести себя смирно, глаз не поднимать, отвечать громко и четко, и только когда спросят. Все понял, свинья?

Что они так зациклены на свиньях? Это животное, конечно, любит грязь, но некоторые люди любят ее не меньше.

И все же я ответил по форме:

— Так точно! Все понял, господин обер-солдат!

Тычок в спину я все же получил и почти влетел в приоткрывшуюся дверь. В просторном помещении, в котором помимо стеллажей и пары столов не имелось другой мебели, оказалось многолюдно: доктор Риммель стоял в сторонке и нетерпеливо теребил свой галстук, тут же неподалеку я заметил рапортфюреров Зорге и фон Рейсса, еще несколько важных чинов не ниже оберштурмбаннфюрера и штандартерфюрера, а сам лагерфюрер Антон Кайндль что-то объяснял мужчине среднего роста с аккуратными усиками, столь же аккуратной стрижкой, с выбритыми по бокам и на затылке волосами и круглыми очками на переносице.

Последнего я узнал бы и без генеральской униформы, много раз видел его лицо на фотографиях, — это был не кто иной, как Генрих Луитпольд Гиммлер, рейхсфюрер СС, рейхсляйтер, рейхсминистр внутренних дел Германии и так далее, и тому подобное… должностей у него было не счесть.

Гиммлер, до этого момента внимательно слушавший Кайндля, резко обернулся и с изумлением уставился на меня.

Выглядел я, признаюсь, не очень. Черные круги под глазами, синюшнего цвета кожа, следы побоев на лице и теле. Я был тут явно не к месту, среди лощеных господ-офицеров. Словно простого работягу после смены на заводе привели в «Оперный театр» прямо в пропахшей потом, промаслянной спецодежде.

— Что здесь происходит? — негромко спросил Гиммлер в наступившей тишине. Глаза его гневно сверкнули под очками. — Кто этот человек?

Кайндль не смог ответить на вопрос, его взгляд испуганно забегал по сторонам, но тут вперед выступил доктор Риммель и торжественно заявил:

— Это тот самый русский танкист, о котором я вам докладывал! Вы пожелали взглянуть на него лично, господин рейхсфюрер!

— И вы додумались притащить его прямо в комендатуру? Вот в таком виде?

— Но… я думал… — доктор явно растерялся. Он явно надеялся, что его сведения окажутся настолько важными и своевременными, что за этим последует поощрение и повышение, но Гиммлер уже отвернулся от меня, нисколько не заинтересовавшись.

— Доктор, вы неисправимы! Разумеется, я имел в виду, что мы посмотрим на него в ходе проверки лагеря в вашем лазарете, но не здесь же!

— Прошу простить… — сбившись, забормотал Риммель, который не привык быть в роли провинившегося школьника, а Алекс фон Рейсс злорадно усмехнулся, когда думал, что этого никто не видит.

— Ладно, — махнул рукой рейхсфюрер СС, — если уж так случилось, то проведем осмотр вашего пациента немедленно. Чем он так важен, рассказывайте! — и он уставился на меня, как посетитель музея смотрит на экспонат, ценность которого для него весьма сомнительна.

Доктор занял лекторскую позу и начал:

— Этот человек, назовем его пациент Икс…

— Почему Икс? — удивился рейхсфюрер. — Вы что, не знаете его настоящее имя?

— Я знаю только то имя, которое сообщил мне господин рапортфюрер фон Рейсс, — мстительно ответил доктор, — но есть подозрение, что это имя фальшивое.

— То есть перед нами красный шпион? — Гиммлер потер руки в тонких кожаных перчатках друг о друга. Кажется, эта история заинтересовала его.

— Мы не знаем, — ответил из своего угла Алекс, — препараты доктора, которые должны были развязать язык заключенному, не дали результата. Как и сеанс гипотермии.

— Как и ваши пытки, — не остался в стороне Риммель. — Он их даже не заметил!

— Господа! Довольно! — резко оборвал начавшуюся перепалку рейхсфюрер и, дождавшись, пока все умолкнут, продолжил: — Кажется, я уже уловил суть вашего доклада, господин доктор. Обобщая сказанное: пациент Икс устойчив к психоделикам, не боится холода, а также обладает высокой регенеративной способностью и невосприимчивостью к боли?

Надо признать, Гиммлер был умен и все схватывал буквально на лету. Недаром много лет он пребывал практически на самой верхушке власти в этой стране. Опасный противник. Его просто необходимо уничтожить.

Все время, пока шел разговор, я не терял времени даром. Стараясь не поднимать глаз слишком высоко, я все же сумел хорошенько осмотреть комнату и кое-что приметил.

— Совершенно верно, — доктор вновь сбился с мысли, — пациент Икс — уникум!

— Какими еще свойствами он обладает? — Гиммлер подошел ко мне ближе, осматривая, как скотину на базаре. — И сможем ли мы каким-то образом понять, как воспроизвести эти качества, передав их другим людям? Признаюсь, одна лишь устойчивость к холоду очень пригодилась бы нашим солдатам!

— Господин рейхсфюрер, я планировал провести еще ряд экспериментов. Поместить пациента Икс в барокамеру, попробовать привить ему холеру и посмотреть, как он справится с такой мощной инфекцией… но господин фон Рейсс отдал приказ расстрелять его сегодня после вашего визита!

Н-да, знатно подгадил доктор своему «коллеге». У фон Рейсса аж лицо пятнами пошло, а ведь он так мечтал отличиться перед Гиммлером, чтобы тот красной ковровой дорожкой выложил ему путь в Берлин. Знатный тут гадюшник!

Гиммлер повернулся к Кайндлю:

— Вы вообще следите за тем, что происходит в стенах подконтрольного вам лагеря? Почему эту историю я слышу не из ваших уст? И почему этот ценнейший экземпляр, который может принести огромную пользу Великому Рейху, содержится в таких диких условиях? Я немедленно забираю его с собой в Берлин!

Ну уж нет, так мы не договаривались. Если бы я хотел попасть в Берлин, я бы уже был там, уйдя с беглянками. Но у меня еще остались незавершенные дела здесь, в Заксенхаузене, и ты — фашистская сволочь — одно из этих дел.

Пока Кайндль пытался найти оправдания, и все отвлеклись от меня — не каждый же раз выпадает столь яркое зрелище — рейхсфюрер СС отчитывает подчиненного, да еще кого — самого начальника лагеря! — я сделал вид, что пошатнулся и теряю сознание, сделав шаг навстречу Гиммлеру.

Очень повезло, что ноги у меня были свободными, а руки, хоть и скованы, но впереди. Этого мне хватило.

Рейхсфюрер СС стоял рядом с одним из столов, на поверхности которого я еще раньше заметил лежащий нож для вскрытия писем. Был он не слишком большим — сантиметров двадцать в длину, и не особо острым, но это не играло никакой роли.

Я двигался очень быстро, на пределе своих возможностей, и никто из присутствующих в помещении людей не успел мне помешать. Одним ловким движением подхватив нож, я буквально обтек Гиммлера со стороны, оказавшись у него за спиной, и, набросив скованные руки ему на шею, схватил ее в крепкий захват правой рукой. Левой же рукой прижал нож к яремной вене. Легкое касание — и я пробью ее насквозь, и тогда жить без посторонней помощи рейхсфюреру останется не больше нескольких минут, а я сделаю все, зубами вцеплюсь, чтобы никто эту помощь ему оказать не успел.

— Всем стоять! Иначе зарежу! — прохрипел я, отступая спиной к стене. Благо, позади меня никого не оказалось, и я сумел удачно совершить этот маневр.

Все вокруг замерли. Глядя на мою разъяренную, полубезумную физиономию, никто бы не усомнился, что я выполню свою угрозу. Гиммлер был ростом чуть выше моего плеча, и держать его было удобно. Он не вырывался и не пытался освободиться. Кажется, он впал в некую прострацию.

Резко запахло дерьмом. Да ты обгадился, сволочь!

На меня со всех сторон уже направили оружие, но стрелять никто не решался. Если я все же успею прикончить Гиммлера, то каждого в этой комнате ожидают огромные неприятности, вплоть до тюрьмы или расстрела. Это понимал каждый из эсэсовцев, поэтому никто не торопился бросаться рейхсфюреру на выручку.

Мелькнула мысль, что даже если Гиммлер и выживет каким-то чудом, никого из свидетелей своего позора он не простит.

— Не стрелять… — просипел в моих жарких объятиях рейхсфюрер, уже слегка пришедший в себя. — Приказываю никому не стрелять!

— Пусть опустят оружие, — прошептал я ему в самое ухо.

— Опустите оружие!

Его словам повиновались. Я видел, что дольше всех колебался фон Рейсс, который решил, что ему уже нечего терять, и что карьерный взлет оборвался на старте, но, подумав мгновение, он тоже сунул Вальтер в кобуру.

Эх, мне бы пистолет, чувствовал бы себя уверенней, или хотя бы мой привычный нож, который был сейчас у Насти. Ничего, и так справлюсь!

— Мы выходим! — громко сообщил я.

Двигаться было неудобно, приходилось контролировать тело Гиммлера и постоянно следить, чтобы в случае внезапной атаки со стороны я успел бы прикончить рейхсфюрера. Поэтому шли мы медленно, мелкими шажками, вдоль стены.

Никто не напал, побоялись.

На улице эсэсовцы уже стояли широким полукругом, направив на нас автоматы и винтовки.

Мы спустились вниз по широким каменным ступеням, потом сместились влево от крыльца. Я держал Гиммлера перед собой, как щит, и уперся спиной в стену комендатуры, стараясь восстановить дыхание.

— Вы же понимаете, что не уйдете отсюда живым? — голос Гиммлера звучал глухо, ему было тяжело дышать, слишком уж сильно я сдавливал его шею.

— А кто сказал, что я хочу жить? — я быстро осматривал местность, прикидывая свои дальнейшие шаги.

— Чего же вы хотите?

Смотри-ка, вежливо заговорил, на «вы», не то, что десять минут назад, когда смотрел на меня, как на неодушевленный предмет.

— Хочу, чтобы все вы сдохли, — честно ответил я, — но до всех мне не добраться, поэтому прикончу хотя бы одного…

— Мы можем договориться! — заторопился рейхфюрер. — Вы прекрасно владеете немецким, я этого не знал. Готов предложить вам лучшие условия, если согласитесь сотрудничать лично со мной. Все, что пожелаете!

— Все, что пожелаю? — заинтересовался я.

— Без ограничений! — горячо заверил Гиммлер. — Кроме, разве что, полной свободы действий. Доверьтесь мне, и не пожалеете! Даю слово!

— Довериться тебе? — удивился я. — Слово? А давай-ка немного прогуляемся по лагерю. Ты же сюда с проверкой приехал? Вот мы сейчас ее и проведем! Прикажи всем отойти на десять шагов назад!

Я чуть отпустил его шею, чтобы он мог громче передать мой приказ.

Гиммлер повиновался, солдаты отступили, давая возможность пройти, но я не забывал и о тех, кто оставался в здании комендатуры. Выстрелят через окно мне в спину, и пиши пропало.

— Если кто-то хотя бы дернется, бью сразу насмерть! — предупредил я.

Рейхсфюрер поверил в угрозу и завопил, срываясь на фальцет:

— Не стрелять! Приказываю, не стрелять!

Мы осторожно двинулись вперед в сторону лагерных ворот. Почему туда? А куда же еще.

Расстояние, которое обычным шагом можно было пройти за пару минут, мы преодолевали почти десять. Но добрались без приключений.

— Открыть ворота! — приказал я.

Гиммлер громко повторил мои слова, и его услышали.

Ненавистные створки с надписью «Arbeit macht frei!» послушно распахнулись, и через минуты мы оказались на территории Заксенхаузена.

Ворота за нашими спинами вновь сошлись вместе, перекрывая путь к отступлению.

Но это было уже неважно.

Глава 22

Я тянул Гиммлера за шею, а он упирался, потому что уже догадался, куда именно я его тащу. Прямиком к молчаливым застывшим тысячным шеренгам изможденных, потерявших всякую надежду людей, смотревшим на нас… сначала с недоумением, а потом с разгорающимся в глазах яростным азартом.

Остановившись в самом центре аппельплаца, я заорал во всю глотку:

— Смотрите, братцы, какова гуся поймал! Ж-и-и-и-рного!

Ворота за моей спиной вновь открылись, и на территорию завалилась вся честная компания: и служба безопасности рейхсфюрера — SD, и высокие чины, его сопровождающие, и местное начальство, и солдаты, и кого тут только не было.

Но я схватил того единственного, чья жизнь была неприкосновенна, поэтому до сих пор никто не пытался напасть, не кинулся мне в ноги по дороге, стараясь сбить наземь, не выстрелил в спину или голову. Повезло, что на вышках сидели не снайперы, а обычные эсэсовцы за пулеметами, и они точно так же охреневали от происходящего, как и все вокруг.

Рейхсфюрер СС, к слову, был обычного телосложения и полнотой не отличался, но мой юмор оценили.

— Да это же… — неверяще выкрикнул кто-то из заключенных, — сам Гиммлер!

И по построению понеслось эхом:

— Гиммлер… Гиммлер… Гиммлер…

Капо и солдаты тут же принялись лупить палками и дубинками направо и налево, пытаясь восстановить порядок, но было поздно. Позор рейхсфюрера СС стал достоянием всего Заксенхаузена, и это они еще не чувствовали запах, исходящий от Генриха Луитпольда.

А я не преминул об этом громогласно сообщить:

— Он еще и обосрался от страха!

И тогда сначала из ближних рядов, от тех, кто услышал это первым, а потом по нарастающей от всего построения начали доноситься смешки, постепенно перерастающие в оглушительный хохот. Тем, кто не понимал русский, тут же переводили соседи.

Никогда прежде концлагерь Заксенхаузен, ставший местом гибели многих десятков тысяч человек, не заходился в таком приступе безумного веселья. Смеялись — нет, ржали во всю глотку все: и скелетообразные, с торчащими из-под тонкого белья ребрами, смертники, и измученные, едва держащиеся на ногах штрафники, и новички, прибывшие сюда лишь недавно, и опытные узники, прошедшие через годы лишений и унижений.

Этот смех, как чистый горный ручей, смывал с людей страх и боль. Это было то, что надо: увидеть, как ненавистный враг — холеный и лощеный большой немецкий начальник, с которого все вокруг пылинки сдували, оказался обычным человеком — более того, трусом, обгадившим собственные штаны.

Но при этом я прекрасно осознавал, что Гиммлер подобного унижения не простит, и каждый здесь присутствующий в его глазах — уже мертвец. Рейхсфюреру ничего не стоило уничтожить всех заключенных разом, это было в его власти.

Вот только сам он в данный момент находился в моих руках, и выпускать своего «гуся» я не собирался.

Ситуация была настолько странной, нелепой и нетипичной, что эсэсовцы растерялись. Открывать огонь на поражение было нельзя — я бы сразу прикончил Гиммлера, а усмирить людей, внезапно почувствовавших свои силы, было необходимо.

Но первыми сориентировались наши. Я услышал голос Зотова, перекрывший на мгновение всеобщий смех:

— За Родину! Смерть фашистам!

И тут же началось.

Ряды заключенных потеряли свою стройность, рассыпались на отдельные составляющие. Пленные бросались на капо и солдат, валили их на землю, вырывали оружие.

Когда-то давно я слышал выражение «толпа разорвала преступника на куски», но до сего дня я и не думал, что подобное возможно в действительности. То, что могли избить, запинать, переломать все кости — это да, но реально разорвать на части? Мне казалось, подобное невозможно.

Сегодня же я убедился в обратном. Это какой силой и ненавистью нужно было обладать, чтобы буквально за две минуты от нескольких эсэсовцев не осталось буквально ничего, кроме обрывков одежды и крови на плацу?..

Тут же раздались отдельные выстрелы, несколько человек упали, но пулеметы пока молчали. Боялись задеть Гиммлера.

Я увидел, как к одной из пулеметных вышек откуда-то со стороны барака бросились два унтера. Черт! Сейчас они заберутся наверх и отдадут приказ пулеметчику открыть огонь.

И только я об этом подумал, как заработала пулеметная вышка с противоположной стороны, кося людей десятками. И тут же еще одна.

Всего вышек было шесть, установлены они были на равноудаленном расстоянии друг от друга по всему периметру.

Неужели Зотов и Марков ничего не подготовили на этот случай? Я был уверен, что у них припрятано кое-какое оружие, и не только топоры и ножи, а в том числе и огнестрельное. Но пока я не видел его применения.

Кто успел — прятался под бараками, спасаясь от неминуемой смерти, остальных же прошивало насквозь, и трупы множились с огромной скоростью.

Мы все так же торчали с Гиммлером посреди аппельплаца, как два тополя на Плющихе, а вокруг царила полная суета и неразбериха. Наш сектор стрелки обходили своим вниманием. Спасибо Генриху Луитпольду, его шкура все еще была ценна.

— Отдай мне рейхсфюрера, Шведофф, и останешься жив! — а вот и третий «тополь» пожаловал, весьма вовремя.

Алекс фон Рейсс стоял в десяти шагах от нас, заведя руки за спину, и не обращал ни малейшего внимания на творившийся вокруг хаос. Он смотрел прямо на меня, глаза в глаза, спокойно ожидая ответа.

За его спиной развертывались в широкий полукруг эсэсовские автоматчики из команды охраны рейхсфюрера. Высокие же чины, включая коменданта Кайндля, поспешили ретироваться за ворота, бросив Гиммлера на произвол судьбы.

А вот доктор Риммель не ушел. Точнее, он побежал в сторону своего лазарета, но у больничных бараков его встретили проститутки во главе с Марлой. Вооружившись чем попало: ножницами, столовыми ножами, вилками — они набросились на доктора, как дикие обезумевшие кошки, и рвали его, драли, царапали лицо, резали, кололи.

Сестра Мария, выскочившая было на помощь, тут же сама оказалась вовлеченной в кучу-малу, а Марла уже сидела на ней сверху и методично била по лицу тяжелой пепельницей, вбивая череп вовнутрь.

Конечности доктора конвульсивно подергивались, а медсестра уже точно была мертва — у нее не хватало половины лица.

Какой-то унтер с автоматом в руках, пробегая мимо, глянул и срезал всех проституток одной короткой очередью. Марлу снесло с тела Марии, и она упала рядом со своей жертвой.

Все были мертвы, и доктор, и сестра милосердия, и проститутки. Хотя нет, несколько женских лиц мелькнули в окнах больничного корпуса — видно, не все девушки захотели последовать за Марлой на верную гибель, надеясь отсидеться и переждать бунт.

Не отсидятся. Даже если выживут, немцы их прикончат, как пить дать. Свидетелей в живых не оставят — это дело чести. Лучше бы уже дрались до последнего, глядишь, шансы уцелеть бы появились. Ну да не мне их судить…

— Нет уж, — кровожадно усмехнулся я, — это моя гарантия!

Я понял, что затеял фон Рейсс. После того, как он потерял всяческие шансы на повышение из-за доктора Риммеля, теперь он решил сыграть ва-банк — спасти рейхсфюрера, заслужить этим деянием глубочайшую благодарность и в дальнейшем рассчитывать на поощрение с его стороны.

Но для этого ему требовалось отнять Гиммлера у меня, причем, целым и невредимым, а отдавать своего «жирного гуся» я не собирался.

— Ты мне не нужен, Шведофф, — пытался увещевать Алекс, — не дури!

— Ты и доктор пытали меня, хотя я был невиновен. Я тебе не верю!

— Это была ошибка, я был неправ. Капо, отдай рейхсфюрера! Будешь кататься, как сыр в масле!

У него была смелость, я это признавал. Вокруг творился хаос, но фон Рейсс сохранял видимое спокойствие, невзирая ни на что.

Мне бы избавиться от наручников…

— Сначала ключи от браслетов! — приказным тоном заявил я. — Потом отдам Гиммлера!

— Ключи! — закрутил головой Алекс. — У кого ключи?

Обер-солдат, конвоировавший меня к комендатуре, быстро подбежал к нему и протянул увесистую связку.

— Что ты мне суешь, дырка в жопе? — выругался рапортфюрер. — Иди, отопри замок!

Тот бочком подбежал ко мне, испуганно дергая головой при каждом выстреле, и, не пытаясь напасть, аккуратно расстегнул браслеты.

Свобода!

Я хищно улыбнулся. Возвращать Гиммлера я не собирался.

И тут вновь заработал пулемет на левой вышке. Людей убивало вокруг десятками… сотнями, от выстрелов было не скрыться. Позиция пулеметчика позволяла простреливать весь аппельплац насквозь до противоположной стены.

Внезапно затарахтел правый пулемет.

Это конец. Сейчас под перекрестным огнем пулеметчики уничтожат всех восставших подчистую.

Но…

Выстрелы буквально разнесли пулеметное гнездо напротив, а потом пулеметчик перевел огонь на соседнюю вышку и методично расстрелял и ее.

Что происходит?

Значит, те два унтера, которые бежали к вышке, были нашими? Просто переодеты в немецкую форму. Все-таки генерал Марков отлично подготовился к этому дню!

Из-под бараков раздавались одиночные выстрелы, каждый из которых приходил точно в цель, убивая эсэсовцев.

Опять наши, да еще с оружием!

Как я и думал, подпольщикам все же удалось собрать кое-какой запас заранее, и воевали они не с голыми руками.

— Отдай рейхсфюрера! — напомнил фон Рейсс.

Я быстро огляделся по сторонам. Сейчас наличие в заложниках Гиммлера не играло решающей роли. Эсэсовцы давно плюнули на жизнь своего начальника и стреляли вокруг, не думая о том, заденут они его или нет.

Исключение составлял лишь Алекс, поставивший свою будущую карьеру на эту карту.

Я вернул ему пристальный взгляд и подмигнул.

— Не дури, Шведофф! — заорал рапортфюрер, почуявший неладное.

Но было поздно.

Одним сильным движением я проткнул горло Гиммлера снизу вверх, буквально вбивая клинок острием ему в мозг.

Тело рейхсфюрера СС конвульсивно дернулось у меня в руках. Я придержал, сколько нужно, потом отпустил обмякший труп на холодную землю.

Гиммлер не шевелился. Я убил его своими руками!

— Зачем, Шведофф? — воскликнул фон Рейсс, выхватывая пистолет. — Мы могли договориться!

— Бешеной собаке — собачья смерть!

Я уже бежал в сторону, уходя с линии огня.

Но стрелок из рапортфюрера был отличный, и если бы не один из заключенных, с безумными глазами схвативший меня за руки, то до барака я бы не добрался. Пуля попала ему в спину, он захрипел, изо рта выплеснулась кровь прямо мне в лицо. Второй выстрел пробил ему череп, но я уже несся дальше, петляя, как заяц.

— Ты — мертвец, Шведофф! — парадоксальным образом крик Алекса перебил на мгновение царящую вокруг какофонию звуков.

— Ну-ну, — пробормотал я себе под нос, — встань в очередь!..

На плацу, вокруг бараков, везде, насколько хватало взгляда — царила смерть.

Я нырнул ласточкой вперед и закатился за угол барака, стараясь немного отдышаться. Мне вслед ударило три выстрела, но ни один не достиг цели.

Алекс фон Рейсс был в списке людей, коих я желал умертвить собственной рукой. Но сейчас я находился не в том положении, чтобы желать невозможного. Ничего, я подожду! Я и так сделал куда больше, чем мечтал. Гиммлер — мертв, и одно это уже меняло очень многое.

История не статична. И я тому свидетель.

Не знаю, как насчет пресловутой «бабочки», которую нельзя раздавить в прошлом, чтобы не изменить будущее, но сомнений, убивать фашиста или оставить все идти своим чередом, у меня не имелось. Давить гадину, пока есть возможность и силы!

Что поменяется в будущем? Да хрен его знает. Не может будущее стать хуже, если в прошлом я годом раньше, чем сложилось в прошлой исторической линии, уничтожу врага. Уверен, будущее станет только лучше и светлее. Иначе к чему все?..

Эх! Мне бы автомат или хотя бы пистолет, я смог бы принести куда больше пользы…

Эсэсовцев было много меньше, чем заключенных, но каждый человек прекрасно понимает, что может наделать всего лишь один человек с автоматом в руках. А десять? А пятьдесят?

Благо, у наших тоже имелось, чем ответить.

Пулемет на вышке тарахтел без остановок, выискивая свои цели в пределах зоны видимости. Потом он замолк на некоторое время и вновь заработал, разнося строение над центральными воротами.

Но и немцам было, чем ответить. Дальние вышки работали исключительно по заключенным и баракам, прошивая насквозь деревянные строения. Укрыться там было попросту невозможно, и сейчас, спустя четверть часа, все смешалось вокруг: наши, чужие. Началась бойня в замкнутом пространстве, ограниченном периметрами проволоки под напряжением.

Пока подается ток на ограждение, за пределы лагеря не вырваться. Это понимали все.

— С нами сын Сталина! — услышал я сквозь выстрелы рык сотни глоток.

Все же он сумел связаться с Марковым или Зотовым. Отлично!

Самого Якова с моей позиции видно не было, но одно его имя, произнесенное вслух, воодушевило многих.

— За Сталина!

Человек сорок пленных в одном отчаянном порыве бросились вперед. Сначала я вовсе не понял цель их маневра — впереди колючка, за ней — стена, — но тут же все стало на свои места.

Первая пятерка грудью кинулась на проволоку, сметая ее своим весом с креплений и стараясь разорвать провода.

Но электричество никто не отключил, и люди гибли, обгорая до черноты, корчась от ударов током. Пахло паленой шерстью и горелым мясом. Но часть заграждения они умудрились повалить, разорвав непрерывную цепь. Путь к стене был открыт, но перебраться через нее вот так с ходу казалось невозможным — три-четыре метра гладкой поверхности нужно было еще преодолеть.

Я перебежал к ближайшему бараку, подхватив по пути пистолет, валявшийся рядом с телом одного из офицеров.

Хорошее оружие — надежное и готово к бою. Фриц не успел им воспользоваться по назначению, лишь выхватил из кобуры и тут же лег намертво от удара по голове.

— Буров?

Я чуть дернулся, услышав эту фамилию. Давненько меня так не называли…

Яков прятался за торцом соседнего барака, сжимая и разжимая кулаки.

— Ты цел?

— Относительно, — Яков был весел и бодр, — я все сделал, как ты сказал. Связался с Зотовым, он познакомил меня с генералом…

— Твое имя многое значит.

— Имя отца, не мое.

— Сегодня люди идут в бой с твоим именем на устах. Не преуменьшай их подвиг.

Яков замолчал, обдумывая, потом серьезно кивнул:

— Я понял.

— Что с Бандерой? — этот вопрос интересовал меня особенно сильно, но Джугашвили лишь пожал плечами в ответ.

Я начал закипать:

— Это очень важно! Он нужен мне! И лучше мертвым, чем живым!

— Я выбрался из блока и сразу бросился искать генерала, так мы с ним договорились. Понятия не имею, где этот человек…

— Ур-р-р-а! — мощный крик, одновременно раздавшийся из десяток глоток, отвлек меня на мгновение.

Новая волна поднявшихся людей попыталась сбить колючку с правой стороны, где вынесли вышку вместе с пулеметчиками. Люди жертвовали собой, не раздумывая ни секунды, не теша себя надеждами.

Они просто бежали вперед, своими телами сбивая преграду, чтобы другие, те, кто шли за ними, смогли пройти там, где упали они.

И получалось.

Я уже видел пирамиды из человеческих тел то тут, то там — люди пытались перебраться через стены прямо по трупам погибших секунду назад.

Выли сирены, и с минуты на минуту стоило ждать подкрепления из казарм, в которых размещались эсэсовцы. Человек двести — триста сейчас отдыхали, но когда они возьмут оружие и прибегут на звуки, мало не покажется.

Фон Рейсс давно пропал из виду, и я понятия не имел, где он сейчас, и жив ли вообще.

Мой путь лежал к «Целленбау», и Яков побежал за мной следом, держа в руке подобранную по дороге палку.

Ворота были нараспашку, охраны я не заметил, и мы ворвались на территорию с лету, так и не встретив сопротивления.

— Зачем он тебе? — Яков запыхался, но держался четко за моей спиной.

— Так надо…

Я считал, что все рассказал еще в прошлый раз, и повторяться не хотел.

Первая камера была пуста — лишь кровать без матраца и упавший на бок стул.

Вторую камеру мы взломали легко, лишь сбив запор на двери. Внутри — картины на стенах, ковры на полу, тихая музыка, струившаяся из патефона. Запах вкусной еды.

— Да тут две комнаты! — восхитился Яков. — Царские хоромы!

В первой комнате мы никого не нашли, а во второй…

Мужчина пытался взломать еще одну дверь, ведущую в коридор, но ничего не получалось, и теперь он обернулся на нас с испугом во взгляде и попятился к стене.

Я сунул Якову в руку пистолет.

— Сделай это. Не думай. Просто стреляй!

— Почему не ты? — спросил Джугашвили, принимая оружие.

— Так будет правильней. Я здесь чужой, а ты сегодня меняешь историю!

Он тяжело вздохнул и разрядил всю обойму в грудь и лицо пленнику.

Я подошел к телу и проверил пульс.

Степан Бандера был мертв.

Глава 23

Это не была жестокость или безжалостность, и я не чувствовал ни малейшего сожаления, хотя только что участвовал в убийстве безоружного человека.

Хотя нет, убийством я бы произошедшее не назвал — это была казнь.

И я очень надеялся, что мы совершили правое дело, предотвратив многочисленные преступления и бесчинства, которые должны были произойти в будущем под знаменем этого имени, которое я даже произносить вслух не хотел.

Все, что я чувствовал — невероятное облегчение, словно камень с души.

Чтобы изменить мир иногда приходится марать руки, но пусть уж лучше это сделаю я, мне не привыкать, чем кто-то другой.

Светлое будущее невозможно без темного прошлого.

И пусть это глупость, но я верил, что Эра милосердия возможна. Что люди могут стать и чище, и добрее, но для этого нужны предпосылки. Общество и воспитание обязаны сделать из человека — Человека, и советский строй был, как никто другой, близок к этому.

В детстве само понятие «насилие» казалось страшным и мрачным. Убийства в фильмах и книгах живо воспринимались психикой, оставляя свой след. Но прошло несколько десятков лет, и детям с яслей начали внушить, что насилие — неотъемлимая часть жизни. И новые поколения не получили ту детскую «прививку доброты» и оказались подвергнуты совсем иной методике воспитания, построенной на грязи, лжи и смерти.

Я очень хотел, чтобы в этом мире, куда я попал волею случая, все пошло немного иным путем. И я делал все возможное для этого.

— Что дальше? — Яков был взволнован.

— Дальше? — я задумался. — Будем выбираться из этого проклятого места!..

Мы вышли из «Целленбау», хотя, по хорошему, нужно было проверить и другие камеры, где немцы держали особо ценных объектов, которых планировали в дальнейшем использовать в своих целях. Тот же Мельник, наверняка, сидел где-то по соседству.

Но… двойного убийства мне хватило. Надеюсь, остальных покарает сама судьба, рок или, если угодно, фатум. Кому как нравится. А с меня на сегодня достаточно.

Точнее, воевать я был готов и дальше, но с оружием в руках против таких же вооруженных врагов. Чтобы все по-честному!

— Если ты вдруг выживешь и доберешься до наших, расскажи им обо мне! — попросил я, безрадостно оглядывая обстановку. — Пусть знают, что Дмитрий Буров был, сука, героем, честно дрался до последнего и пал смертью храбрых!

Яков мрачно кивнул, не питая особых иллюзий на счастливое будущее.

Побоище на улице все не стихало. У стены добивали пойманного эсэсовца, методично размазживая его голову камнем. Рядом, у стены барака, трое заключенных навалились на солдата. Двое держали, третий душил. Солдат дергался, пытаясь вырваться, но я видел, что ему конец.

Особый лагерь Крюгера полыхал. Над бараками клубился черный дым. Производству фальшивых купюр и документов пришел конец. Работники подожгли машины и сами бараки. Надеюсь, хоть остались живы.

Но не все было радужно.

Как раз в этот момент внешние ворота распахнулись и на территорию лагеря въехали три броневика, за которыми строем шло не меньше пятидесяти солдат.

Наш пулемет на вышке на мгновение замолчал, а потом начал разворачиваться к новым противникам, но пушка одного из броневиков гулко ухнула, и снаряд угодил прямо в вышку, снеся половину смотровой площадки.

— Дьявол! — вскрикнул Яков. — Так мы долго не продержимся!

Я вполне разделял его точку зрения. Три броневика, автоматчики и разрушенная вышка практически не оставляли нам шансов на успех. Даже если кто-то все же сумеет перебраться через стену, то большинство все равно полягут здесь.

— Убивать всех! — услышал я громкий приказ на немецком, обращенный к эсэсовцам. — Никакой пощады!

Да это же Алекс вылез из того места, где прятался последние четверть часа, и начал руководить процессом. Вот же гнида!

Я навел пистолет на фон Рейсса и нажал на спусковой крючок.

Мимо!

Еще раз, и снова мимо.

Как же так? Ведь обычно я стрелял метко. Видно, госпожа удача пока берегла немца. Поглядим, надолго ли?..

— Огонь!

Автоматчики ударили слаженно и четко, расстреляв всех, кто был поблизости. Сейчас они не разбирали ни своих, ни чужих, просто уничтожали каждого, кто попадался на их пути.

Я увидел, как один из заключенных, с оскаленным от ярости лицом, бросился вперед, занося топор для удара. Он прекрасно понимал, что максимум — заберет с собой кого-то одного.

— Огонь!

Не забрал никого.

Сразу три автоматные очереди прошили его худое тело, изломав и отшвырнув в сторону.

Еще один узник с винтовкой в руках, выскочил из-за угла барака, быстро поднял оружие и выстрелил, практически не целясь. Пуля выбила крайнего автоматчика из строя, но остальные тут же сконцентрировали огонь на смельчаке, крест накрест оставив отметины на его нательной рубахе.

Автоматчики шли вперед неспешно, выискивая взглядами новые цели. Аппельплац, усеянный телами, опустел. Каждый, кто мог передвигаться, пытался отползти как можно дальше. Броневики остались стоять у ворот, грозно водя дулами пулеметов и пушек из стороны в сторону.

Да, восставшие перебили уйму немцев, еще больше — капо, но этого оказалось недостаточно. Подкрепление из казарм явилось очень невовремя для нас, и теперь, свежие и полные сил, они почти переломили ход боя.

Почти.

Пулемет на расстрелянной вышке зашевелился, кто-то уверенной рукой наводил его на цель. А сбоку, со стороны больничных бараков, наискосок к воротам бросился человек, увешанный связками с гранатами.

Я со своей позиции прекрасно видел его. И узнал.

Георгий Александрович Зотов, командир моего танка, человек, не знающих слово страх, честный, настоящий… он бежал сейчас, чуть пригнувшись к земле, и надеялся, что его не заметят раньше времени.

Нет!

Я резко рванул вперед, уходя от пуль, перекатился и схватил винтовку у валявшегося лицом к небу тела немецкого солдата. Инерции движения как раз хватило, чтобы укрыться за соседним бараком. Яков остался там, где был прежде.

Автоматчики тут же сосредоточили огонь на мне, разнося барак в щепки, но я уже полз под днищем, не выпуская из рук винтовку.

Хорошая позиция. Подтянуть оружие чуть выше, прицелиться, огонь!

На этот раз я попал, прострелив колено одному из эсэсовцев. Остальные полностью переключились на меня, не обращая внимания ни на что прочее.

Это дало те самые необходимые несколько секунд Зотову на его финальный рывок.

Все, что я видел со своего неудобного места, это ноги и уже упавшие тела. Поэтому вся картина происходящего была мне недоступна, но я домыслил ее в своей голове.

Зотов, все это время стремительно бежавший к броневикам, сначала метнул впереди себя первую связку гранат, целясь в дальнюю от него машину, и тут же, почти без паузы, кинул вторую.

У него в запасе имелось всего секунд десять до того момента, как должна была рвануть первая связка, и за это время требовалось успеть все.

Он успел.

На ходу срывая кольца с гранат, банановыми связками болтавшимися у него на шее, он подскочил к последнему броневику и рыбкой нырнул прямо под него.

Сначала рванул дальний броневик. Машину подбросило в воздухе, перевернуло и крышей уронило обратно на землю. Тут же раздался второй взрыв — Зотов зашвырнул гранаты куда надо.

Вдох. Выдох.

Я закрыл глаза.

Бахнуло так, что вибрация по земле дошла и до меня. Уши заложило, а взрывной волной автоматчиков разбросало в разные стороны.

Матерясь и отплевываясь от земли, я пополз наружу.

Горело все. Три раскуроченных, изувеченных броневика чадили ужасным черным дымом до самого неба. Соседние деревянные бараки зашлись веселым синим пламенем, и никто не собирался их тушить. Сама земля дымилась и плакала на том месте, где погиб Зотов.

Он сумел остановить атаку, уничтожил всю технику врага, но сам сросся навсегда с этим дьявольским местом, разорванный на тысячи кусков взрывом, впитанный в землю, вбитый в нее. Даже похоронить было нечего. От моего командира не осталось ничего.

— Я не забуду тебя, брат… — прохрипел я, изо всех сил шагая вперед. Правая нога чуть волочилась, кажется, ее зацепило одним из осколков.

Смерти нет!

Может быть, и Георгий сумеет переродиться, не мне же одному тянуть эту лямку, и станет в будущем кем-то иным… врачом или, хм, журналистом…

Те автоматчики, которые выжили после взрыва, контуженные и потерянные, шевелились, пытаясь встать.

Походя, не думая, я добивал их выстрелами в голову, одного за другим.

И тут заработал пулемет на раскуроченной вышке, расстреливая уцелевших автоматчиков. Теперь преимущество явно было на нашей стороне.

— Бей фашистов! — первый выкрик был довольно тихим, но я его услышал.

И тут же со всех сторон начало раздаваться многогласное:

— Бей надов! Ура! За Родину!

Люди вставали на ноги, выползали из укрытий, поднимались… и единым строем двинулись вперед.

Три оставшиеся дозорные вышки молчали, четвертая горела, пулемет в шестой покосился — с этой стороны опасности уже не предвиделось.

— Вперед! — я увидел генерала Маркова с автоматом в руках.

Он поднял за собой человек двести с левого фланга и бросил свой отряд к главным воротам. Справа тоже шли люди, пусть не организованно, но кое-какое оружие у них имелось.

Минута, и вся человеческая масса достигла ворот, которые не выдержали напора, и левая створка повисла, выдернутая из петель.

Ненавистная надпись «Arbeit macht frei!» раскололась надвое, а люди бежали дальше, врываясь в башню, комендатуру и прочие помещения.

Эсэсовцы встречали их лютым огнем, но этот поток было уже не остановить.

Часть заключенных двинулась направо в сторону производственных помещений, складов и крематория, мигом снеся внутренние ворота и чиня разгром и хаос по всей территории.

Капо и солдаты пытались отбиваться, но огнестрельного оружия у них почти не имелось, поэтому их сопротивление сломили легко.

Убивали всех без какой-либо пощады. Любой, проведший в Заксенхаузене хотя бы двадцать четыре часа, имел на это полное право.

Кто пытался бежать, стреляли в спину. Кто отстреливался или бросался на наших с оружием, забивали на месте.

Смерть царила вокруг, правила свой хоровод. Даже если среди заключенных и были верующие, никто не вспоминал о том, чтобы подставить другую щеку под удар.

В этот момент каждый превратился в язычника, требующего око за око.

Немцев уничтожали без капли жалости или сочувствия. Рвали на куски. Били до смерти. И не было ни одного человека, кто захотел бы заступиться за них.

Сам господь бог аплодировал с небес, наблюдая за побоищем. А ему вторил грубым хохотом Перун, в этот раз все же положивший на обе лопатки германского Одина.

Все смешалось вокруг, и я не видел и сотой части происходящего.

Колючка по периметру заискрилась высоким напряжением и тут же потухла. Кто-то вырубил подачу тока на электроподстанции.

Я бежал к воротам наравне со всеми и успел увидеть, как несколько машин унеслись вперед, скрывшись за деревьями.

Эх! Кажется, начальство поспешило ретироваться раньше времени, не дождавшись развязки этого спектакля.

Тингшпиль, так говорил Крюгер. Масштабное представление под открытым небом, где в качестве героя выступает сам народ в своей массе.

Вот только сейчас главными героями стали русские, а не немцы. Впрочем, не только русские. Я видел отчаянно дерущихся людей с самыми разнообразными винкелями на груди. Британцы, поляки, французы. Кажется, мелькнул даже один американец.

Это был межнациональный тингшпиль, единственный в своем роде и, конечно, неповторимый.

— Джугашвили! — услышал я клич в десяток-другой глоток.

Покрутив головой по сторонам, я увидел Якова, объединившего вокруг себя бойцов. Они атаковали проходную, в которой забаррикадировались эсэсовцы. Те отстреливались из окон, нанося огромный урон нападавшим.

Яков был ранен, кровь текла по его плечу, но на лице я не заметил и тени страха или сомнений. Он готов был убивать и погибнуть, если придется.

Он зарабатывал сейчас свое имя, свой авторитет. И знаменитый отец в эту секунду был совершенно не причем.

Горело все вокруг, тяжелый дым окутывал лагерь. Горели бараки, индустриальный двор, лазарет и больничные корпуса, «Целленбау» и зона «А», склады и хозпостройки. Уже подожгли проходную и комендатуру, подстанцию и эсэсовские казармы. Хозяйство Крюгера выгорело дотла.

— Правильно, — прошептал я, — что б и следа не осталось…

Вот только мне нужно было в лазарет, в кабинет Риммеля. Я хотел забрать документы, которые нашел в прошлый раз в его сейфе. Слишком уж ценная информация в них имелась. К тому же, доктор проводил исследования и надо мной, и данные многочисленных анализов могли помочь мне понять самого себя. Точнее, того, кем я стал.

Вот только дым окутывал строение целиком, огонь рвался из окон и всех щелей, и сгореть заживо я не хотел.

Была не была!

Обмакнув рукав в воде в бочке, стоявшей слева от лазарета, я уткнулся в него лицом и ворвался внутрь.

Тут все было не так страшно, как выглядело снаружи. Больше дыма, чем огня — не так уж и много предметов могли гореть тут в принципе. Но деревянные стены начали потихоньку заходиться, и следовало поспешить.

Проковыляв по коридору до знакомой двери с табличкой «Dr. Rimmel», я толкнул дверь и вошел в кабинет. С моего прошлого визита, здесь ничего не поменялось. Тот же стол, стулья, этажерка, кушетка и, конечно, громоздкий сейф — цель моего пути.

Вскрыть его во второй раз оказалось куда легче, чем в первый. Я справился за рекордный срок и уже через минуту распахнул дверцу сейфа и вытащил папки с документами и формулярами.

Бегло пробежавшись глазами, убедился, что нашел именно то, что искал, и выскочил в коридор, стараясь не раскашляться от удушающего дыма, проникающего в легкие, как бы я ни пытался прикрываться рукавом.

— Вот и ты, Шведофф! Я знал, что найду тебя здесь! — голос Алекса разнесся по коридору, эхом отражаясь от стен.

Рапортфюрер стоял в десятке шагов от меня, держа в правой руке пистолет, и улыбался.

Он не погиб, как я думал, от взрыва, устроенного Зотовым. Ему лишь слегка опалило лицо, сожгло брови и частично волосы. И теперь этот холеный аристократ выглядел, как помоечный пес… но от этого он не перестал быть чертовски опасным. Я же, как назло, сунул пистолет в карман, а в руках держал документы.

Бросить папки и вытащить оружие? Не успею. Фон Рейсс настороже, он следит за каждым моим движением и выстрелит, не раздумывая.

Ведь не сбежал, как остальные, поставил свою жизнь на кон, оставшись в лагере с нелепой, казалось бы целью, выследить меня.

Вот же мстительная сволочь!

По коридору пробежался сквозняк, и внезапно я зашелся в приступе кашля, казалось, легкие сейчас разорвет от боли. Лицо Алекса тоже перекосило, но он то ли успел задержать дыхание, то ли дым до него еще не дополз.

Я же сейчас попросту задохнусь! Надо выбираться на улицу!

— На выход! — правильно понял фон Рейсс. — Только медленно!..

Мы вышли на свежий воздух, и новый приступ кашля накрыл меня целиком и полностью. Из глаз выступили слезы, но тычок в спину заставил меня идти дальше, за лазарет, откуда нас уже не было видно с аппельплаца.

— Пришли, — негромко сказал рапортфюрер.

Я остановился и повернулся. Пистолет в его руке был нацелен мне в грудь.

— Поговорим начистоту, Шведофф? — предложил Алекс. — Сейчас, когда остались только ты и я…

— Поговорим, — согласился я. Нужно тянуть время и ловить момент. Рано или поздно мой враг расслабится и тогда…

— Если дернешься, буду стрелять, — предупредил фон Рейсс. — Хотя, признаюсь, мне чертовски любопытно узнать твой секрет!

Я тяжело вздохнул:

— Нет никакого секрета, я обычный пленник. Такой же, как и все прочие здесь. Воевал, был ранен, контужен, попал в лагерь…

— Допустим, — протянул Алекс, поигрывая пистолетом. — Но ты ведь работал на местное подполье?

По лицу его тек пот, рот непроизвольно кривился. Кажется, он все же был ранен, но старался этого не показывать.

Признаться, что ли? Все равно это не играет уже ни малейшей роли.

— Работал, — сказал я, — труп Осипова не на моей совести, я лишь помог избавиться от тела. А вот профессора Вебера я прикончил лично.

— А тело? — жадно спросил фон Рейсс.

— Сжег в крематории.

— Так просто… и никто не найдет, сколько не ищи.

— Виндека тоже я убил, а женщин отпустил. Ты был во всем прав, рапортфюрер. Твоя чуйка сработала прекрасно!

— Но показания выбить не удалось, хотя я старался… очень старался. Почему? Что с тобой не так?

Я заметил, как на правом боку у рапортфюрера постепенно расплывается темное пятно венозной крови. У него повреждена печень? Тогда жить Алексу осталось совсем немного.

Туда ему и дорога!

Главное, чтобы напоследок он не прихватил с собой и меня.

— Все здесь, в документах! — я поднял папки вверх на вытянутых руках и сделал небольшой шажок к фон Рейссу. — Доктор Риммель не зря проводил свои опыты, он все отыскал!

Взгляд Алекса непроизвольно переместился на папки, и тут я швырнул их ему прямо в лицо, а сам прыгнул вперед, головой врезавшись в его грудь и сбивая с ног.

Упали мы неудачно. У рапортфюрера что-то хрустнуло в спине, у меня от дикой боли в ноге перехватило дыхание, но в себя я пришел первым и тут же схватился обеими руками за кисть Алекса, стараясь выкрутить руку и вырвать пистолет из его ладони.

Он вцепился в оружие, как клещ, и никак не хотел его выпускать. Тогда я ударил его локтем в висок, а потом вторым тычком — в печень.

Рапортфюрера охнул и отпустил пистолет. Ему было очень больно, я видел это. Смертельная бледность опустилась на его лицо, сопротивляться он больше не пытался.

Я поднялся на ноги и нацелил оружие на немца.

— Ты был прав, фон Рейсс, — сказал я, — у меня есть еще одна тайна. Этот секрет не знает абсолютно никто.

— Расскажи, — прохрипел Алекс, — прошу…

— Все просто, — улыбнулся я, — дело в том, что я прибыл из далекого будущего убивать фашистов! Это у меня отлично получается…

И нажал на спусковой крючок.

Эпилог

Из многих тысяч заключенных Заксенхаузена в живых осталось восемьсот человек. И даже это число оказалось огромной удачей, учитывая, что восстание произошло, по сути, спонтанно, и хотя генерал Марков и его люди имели кое-какие наработки, вроде комплектов формы унтер-офицеров и солдат-эсэсовцев, украденных со склада, нескольких пистолетов, винтовок и гранат, которыми Зотов уничтожил броневики, но этого было чертовски мало.

Повезло, что поначалу эсэсовцы старались уберечь Гиммлера. Если бы не это, то… пулеметы на вышках выкосили бы всех и каждого в пределах видимости, а автоматчики добили бы уцелевших.

Чуть приволакивая ногу, я вышел к главным воротам со свертком в руках. В свертке — мундир офицера СС, который я снял с трупа Алекса фон Рейсса. Потом, чуть позже, нужно будет переодеться. Сейчас же делать это было рано, еще примут за уцелевшего эсэсовца и добьют свои же, не разбираясь.

Все документы в папке доктора Риммеля, поразмыслив, я сжег, бросив их в полыхающий лазарет. Возможно, изучив бумаги, я смог бы многое понять о себе, но если они попадут в чужие руки, то причинят немыслимый вред. Рисковать я не хотел.

Генерал Марков героически погиб в бою, и командовал выжившими сейчас Яков Джугашвили. Это было не по уставу, среди пленных имелись и более высокие армейские чины, но Яков стал неким символом для уцелевших — еще бы, сам сын Великого Сталина повел людей за собой и победил. Поэтому оспаривать его право отдавать приказы желающих не нашлось. Впрочем, я не сомневался, что он прислушается к советам Бушманова и Девятаева, которые уцелели и теперь думали, что делать дальше.

Немцев вырезали до последнего человека безо всякой жалости. Крюгер, кажется, выжил, его сегодня не было в лагере, но Зорге и многие высокопоставленные чины уйти не успели. А вот Антон Кайндль сбежал, оставив лагерь на произвол судьбы. Что же, надеюсь, Гитлер ему этого не простит, как и гибели Гиммлера.

Я до сих пор чувствовал кровь рейхсфюрера СС на своих руках, и это было приятное ощущение.

Что делать с маньяком? Отпустить, предать праведному суду или взять правосудие в свои руки. Пожалуй, если бы была хоть малая надежда, я бы не стал его убивать. Отдал бы нашим, а там Нюрнберг или иной другой трибунал, без разницы. Но в моем случае выбора не имелось. Убей или отпусти на свободу, и я выбрал первый вариант.

— Уходи отсюда, братишка! — крикнул мне один из заключенных, пробегавших мимо. — Скоро тут будет жарко!

Я и сам это прекрасно понимал. Времени на сборы было чертовски мало. Я был уверен, что о восстании уже знают в Берлине, и что в нашу сторону движутся отборные части СС, чтобы покарать и уничтожить всех причастных.

Люди сновали по лагерю, собирая оружие, продукты питания и прочие нужные вещи. Куда они пойдут?

Скорее всего, часть попытается укрыться в окрестных лесах. Все же взрослые мужчины — это не девчата, обремененные детьми. Справятся. Но будет тяжело. Немцы постараются отомстить, будут преследовать с собаками, перекроют весь район и повезет ли кому-то уцелеть, бог весть…

Другая часть будет пробиваться к нашим соединениям, либо к союзникам. Советские войска продвигались вперед семимильными шагами после открытия Второго фронта. Я не знал точное расположение текущей линии фронта, но отсюда до Варшавы было километров восемьсот, а наши уже взяли Минск и двигались в направлении Польши и Прибалтики.

Можно было рискнуть и попытаться прорваться сквозь глубокий немецкий тыл к своим, это было вполне реально. И я сам сделал бы так же, если бы не одно обязательство, нарушить которое я не мог.

Каждый из бывших пленников решал за себя сам. Кто-то сбивался в группы, другие решили уходить в одиночку.

Но сейчас, в эту минуту, мы все были братьями, прошедшими сквозь ад и вернувшимися к свету новой надежды.

Я вышел за ворота. На стоянке примостилось несколько автомобилей, брошенных немцами. Пара машин горели, но остальные никто не трогал за ненадобностью. Все равно воспользоваться ими заключенные не видели смысла.

У меня же был свой план, и полностью заправленная машина на ходу играла в нем важную роль.

Я сел за руль и повернул ключ, торчащий в замке зажигания.

Мотор чахло закряхтел, а потом завелся, гудя и набирая обороты. Отлично! Первый пункт выполнен — средство передвижения я себе нашел.

Быстро скинув с себя кровавые тряпки заключенного, я надел мундир рапортфюрера СС. Да, он тоже был заляпан в крови фон Рейсса, но ничего иного подходящего у меня не имелось под рукой. Благо, шинель скрыла пятна кровь насколько это было возможно.

Документы Алекса я нашел у него в кармане. Фотографически мы с ним не были похожи, но кто будет разбираться при беглом осмотре.

Все остальное примерно соответствовало: возраст, рост, телосложение.

Благо, я не успел слишком осунуться и похудеть, находясь в стенах Заксенхаузена, и, если не приглядываться, издалека меня вполне можно было спутать с фон Рейссом. Главное, не наткнуться на людей, знавших рапортфюрера лично.

Но я и не собирался слишком долго пользоваться его личиной. Мне нужно было выполнить приказ, а потом я думал выбираться к своим. Несколько дней и, если повезет, я проскочу линию фронта.

Но сначала… у меня имелось одно дело.

Я начал выезжать за пределы лагеря, как внезапно мне наперерез бросился человек, неистово размахивая руками. Надавив на тормоз, я выглянул из машины.

Ко мне, кидаясь буквально на капот, подбежал парень. Кажется, я вспомнил его. Гришка — с ним мы копали траншею на заводе, а после он пытался убить меня, приняв за настоящего капо.

— Стой! Стой!

Чего он хочет? Довершить начатое? Знает ли он, что я играл роль капо, выполняя особое задание? Вряд ли, откуда, ему никто не стал бы ничего объяснять, слишком он мелкая сошка.

— Чего тебе?

— Погодите… я это, хочу извиниться…

Я удивленно глянул на него.

— Мне Зотов кое-что объяснил тогда… сказал, что вы — наш, настоящий!

Все же Георгий — молодец, ничего не упускал из виду. Сейчас этот парень мог бы создать мне проблемы, но Зотов заранее уладил все вопросы и недопонимание.

— Тебе не за что извиняться, друг! — искренне сказал я. — На твоем месте я поступил бы так же.

Гришка замялся.

— Что-то еще?

— Могу я с вами? — наконец, выговорил он. — Вижу, вы опять в деле! Я немного знаю немецкий, обузой не стану!

Он выглядел отчаянно. Словно прыгнул в омут с головой.

Брать с собой этого парня было плохим решением. Он обязательно выдаст меня рано или поздно — слишком молод, горяч и несдержан. Но бросать его здесь…

Размышлял я недолго.

— Слушай приказ, боец. Найди дохлого фрица, чтобы форма была почище, и переоденься. Будешь моим водителем. За рулем ездил?

— Конечно, — кивнул Гришка, — я справлюсь, даже не думайте! Дайте мне пару минут!

В две минуты он не уложился, но через пять уже стоял передо мной в достаточно чистой солдатской униформе.

Я кивнул ему на заднее сиденье.

— Посиди пока там, потом поменяемся…

Он запрыгнул и затих, довольный.

Я отъехал от лагеря на полкилометра, остановившись у отметки, которую знал только я один. Мотор не глушил, и он бурчал на низких оборотах, пока я выбирался из машины.

Именно здесь я припрятал микропленку, и теперь нашел свой тайник и вытащил ее наружу. Пленка ничуть не испортилась за это время, влага и холод не повредили ценный предмет.

Я сунул ее в карман шинели, поднял воротник и снова сел за руль.

Гришка сопел, уснув в тепле на заднем сиденье. Какой же он был еще мальчишка, совсем ребенок… хотя, фактически я мог быть и младше, просто выглядел взрослым не по годам.

Автомобиль плавно тронулся с места, набирая скорость.

Поеду в объезд, чтобы не столкнуться ненароком с теми, кто сейчас мчит на всех парах к Заксенхаузену.

Лучше потеряю несколько часов, может, даже переночую где-то в подлеске, забросав машину ельником, но гарантированно доберусь до города.

А там…

Берлин, Фридрихштрассе семь, фрау Марта Мюллер.

Этот адрес я помнил наизусть.

Посылка Зотова обязательно найдет своего адресата. Его приказ я выполню, чего бы это мне ни стоило…

От автора

От автора

Эта книга завершена, но история Дмитрия Бурова продолжится.

Впереди Берлин.

Финальная книга цикла «Черные ножи».

Анонс: «История может меняться, и Дмитрий Буров увидел это своими глазами. Линия фронта стремительно движется на запад, немцы отступают. До Берлина — рукой подать. Победа так близка, но пока Германия не капитулировала, возможно всякое…».

Чтобы не пропустить уведомление о выходе следующей книги цикла, подпишитесь на автора. Сделать это очень просто, достаточно нажать на кнопку «Подписаться».

С компьютера это выглядит так:

С телефона чуть иначе:

Всем спасибо за отзывы и комментарии! До новых встреч!

Автор благодарит:

Веру из Майкопа – за помощь при редактуре — https://author.today/u/veraizmaykopa

Всех читателей за отзывы и комментарии, благодаря которым книга получилась лучше!

Перечень реальных лиц, упоминаемых в «Черных ножах — 4»:

Генрих Луитпольд Гиммлер — немецкий политический и военный деятель, один из главных деятелей нацистской Германии, НСДАП и рейхсфюрер СС (1929—1945).

Антон Кайндль — комендант лагеря, штандартенфюрер-СС.

Густав Герман Зорге — Железный Густав, гауптшарфюрер СС, надзиратель концлагеря Эстервеген, позже концлагеря Заксенхаузен.

Михаил Петрович Девятаев — гвардии старший лейтенант, лётчик-истребитель, Герой Советского Союза. Совершил побег из немецкого концлагеря на угнанном им бомбардировщике.

Николай Степанович Бушманов — советский офицер, полковник, участник Гражданской, Советско-финляндской и Великой Отечественной войн; находясь в плену в Германии руководил подпольной антинацистской организацией.

Александр Семенович Зотов (в книге фигурирует под фамилией Марков) — генерал-майор Красной Армии.

Франклин Рузвельт — 32-й президент США.

Гарри Трумэн — 33-й президент США.

Иосиф Виссарионович Сталин — с 1922 года руководитель СССР.

Лаврентий Павлович Берия — генеральный комиссар государственной безопасности.

Уинстон Черчилль — британский премьер-министр.

Адольф Гитлер — диктатор нацисткой Германии.

Лале Андерсен — немецкая певица и автор песен, первая исполнительница знаменитой песни «Лили Марлен».

Йозеф Виндек — лагерный капо, был обвинен в убийстве, в 1968 году попал под суд в Германии, но был признан невиновным за недостатком доказательств.

Рудольф Шпаннер — немецкий патолог, профессор медицины, директор анатомического института в Данциге (ныне Гданьск), офицер СС. Проводил эксперименты с производством мыла из человеческого жира в 1943—1944 годах.

Яков Джугашвили — старший сын Иосифа Сталина, старший лейтенант РККА.

Бернхард Крюгер — штурмбаннфюрер СС, руководитель Операции «Бернхард» (одна из крупнейших операций по производству фальшивых денег). После войны год просидел во Франции, после был оправдан. До конца своей жизни он проработал в компании по производству бумаги. Умер Бернхард Крюгер своей смертью в 1989 году.

Генриетта Зонтаг — известная оперная певица.

Катарине Грубер, — немка-патриотка, у которой восемь сыновей отправились воевать на фронт.

Эрнст Кальтенбруннер — немецкий государственный деятель, начальник Главного управления имперской безопасности СС и статс-секретарь имперского министерства внутренних дел Германии, обергруппенфюрер СС и генерал полиции, генерал войск СС.

Ян Флеминг — британский журналист, писатель, офицер военно-морской разведки.

Виктор Лютце — начальник штаба СА.

Эрвин Штольце — офицер военной разведки и контрразведки нацистской Германии.

Андрей Афанасьевич Мельник — украинский военный и политический деятель, один из активных участников украинского националистического движения.

Степан Андреевич Бандера — украинский политический деятель, лидер и организатор украинского националистического движения на Западной Украине.

Уильям Шекспир — английский поэт и драматург.

Ева Гессе — еврейка, узница Равенсбрюка. В 1988 году выпустила книгу «Я умираю от голода — кулинария концлагеря Равенсбрюк».

Альберт Хофман — создатель ЛСД. День первого применения препарата вошел в историю под названием «День велосипедиста».

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Черные ножи – 4

Content

Черные ножи — 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

От автора

Nota bene