Экзамен для чародея-2: Немое Заклинание

Глава 1

Топи, трупы и принцессы, или Приграничье как оно есть

«Тайная тропа» терялась в кромешной тьме шагах в десяти спереди, и я вел своего скакуна по ней очень осторожно, чтобы он, не дай бог, не свернул с перепугу в сторону. А потом темноту эту вдруг распорола сверху-вниз огненная полоса, и словно бы раздвинула гигантский занавес, за которым скрывался светлый наполненный жизнью мир. Я сразу звонко шлепнул белогривую Снежку голяшками по бокам. И быстро устремился вперед, не теряя драгоценного времени. Магия в Приграничье работает абы-кабы, и потому может выкидывать порой весьма странные фокусы.

За спиной у себя я слышал топот копыт лошади Завадского.

В проход мы заскочили всего за пару секунд до того, как он схлопнулся. Позади послышался чмокающий звук, с каким обычно закрывается «тропа», и Кристоф принялся истово молиться. Да и было отчего: выход открылся на самом краю вонючего болота, и случись это на пару саженей левее — мы с ним угодили бы прямиком в самую топь.

Но удивляться тут было нечему. Приграничье — они есть Приграничье. «Тайные тропы» в этих местах могут вывести куда угодно, хоть прямиком в ад. Потому их и используют здесь крайне редко, стараясь открывать проходы при этом как можно дальше от границы. Во избежание, так сказать…

Снежка, испуганно заржав, шарахнулась вправо, где был виден поросший веселой травкой пригорок. Сделав пару шагов, она замерла, покачнулась и даже чуть не завалилась на бок, но устояла все-таки и дальше продолжила свой путь. Ноги ее с натугой и чавканьем вылезали из топи, чтобы вновь погрузиться в нее, но я чувствовал: с каждым шагом лошади моей становится все легче.

— Давай, родная, давай! — приговаривал я, не разжимая зубов. — Еще немного!

Кристоф позади меня тоже что-то бормотал на великолепной смеси русского, польского и французского языков.

Снежка наконец ступила на твердую почву, уперлась передними ногами в пригорок и с победным ржанием вырвала себя из топи. Я сразу соскочил на траву и обернулся на Кристофа, который все еще барахтался на своем Рыжем в болоте и непрерывно крестился.

— Служба мага Синей Линии порой заключает в себе весьма неприятные моменты, — сказал я нравоучительным тоном, — но все они с лихвой покрываются теми знаниями и опытом, которые маг получает в результате.

— Весьма рад это слышать, мсье Сумароков! — отозвался Кристоф, едва не сверзившись с Рыжего в топь. — Но мне хотелось бы, чтобы таких неприятных моментов было как можно меньше. Видите ли, мой друг: моменты моментами, а я у маменьки с папенькой всего один сын. Не хотелось бы их расстраивать.

— Тогда рекомендую вам взять немного правее, — посоветовал я, рукой указав на то место, где еще недавно сам выбрался на сухое место. — Глядишь, и маменька с папенькой останутся довольны.

Кристоф послушал моего совета и уже скоро стоял рядом со мной, притопывая, чтобы сбить с сапог налипшую тину. Потом медленно осмотрелся.

— И где мы находимся, если не секрет? — поинтересовался он.

— Не секрет, — отозвался я, помотав головой. — Понятия не имею, друг мой. Понятия не имею!

Вокруг был лес. Не особо дремучий, и не особо темный, но высота деревьев не позволяла увидеть и без того спрятавшееся за тучками солнце, чтобы определить направления движения. Впрочем, вариантов у нас было немного — граница топи в этом месте изгибалась подковой, в нижней части которой и находились сейчас мы с Кристофом. Так что двигаться мы могли только в одну сторону — к открытой части этой «подковы».

Это радовало. Не потому, что я знал, что это верное направление, а потому, что не нужно было сейчас делать какой-то выбор. Его у нас попросту не было.

Оправившись и вновь заскочив на своих лошадей, мы двинулись в путь. Около получаса мы петляли промеж деревьев, постепенно удаляясь все дальше от болота.

А потом увидели мертвеца. Он сидел у высокого мшистого пня, прислонившись к нему спиной, и только обломанные сучья, торчащие по обе стороны от него, не давали ему упасть. Голова его была слегка запрокинута назад, отчего у нас была возможность рассмотреть его лицо совершенно отчетливо.

Впрочем, лучше бы ее не было. Покойник пролежал здесь никак не меньше недели, и лицо его сильно опухло, буквально раздулось, превратившись в шар. Глаза ему выклевали птицы, и вместо них у него были сейчас просто две черные дыры, заполненные высохшей кровью, в которой отвратно копошились белые опарыши. Щеки и шея были обглоданы зверьем, и воняло от него настолько отвратно, что я на всякий случай отвел Снежку от Кристофа подальше — если его вдруг затошнит, не хотелось бы получить на себя порцию блевотины.

Рядом с трупом лежала обнаженная шпага. Должно быть он какое-то время отбивался от зверья, которое почуяло скорую поживу. Странно еще, что его до сих пор не растащили по косточкам.

Приблизившись к мертвецу, мы спешились. Мельком глянув на Кристофа, я заметил, как скривилось у него лицо от отвращения.

— Бедолага, — пробормотал неофит, поглядывая на покойника сквозь растопыренные пальцы. — Как же он очутился в этой глуши? Почему умер здесь? Обратите внимание, Алексей, рядом с ним два пистолета!

Я уже и сам заметил оружие, лежащее рядом с трупом. Должно быть, перед смертью несчастный разрядил их в каких-то тварей, которые пытались откусить от него лакомый кусочек. Убить не убил — иначе бы их трупы тоже валялись бы где-то поблизости, но отпугнуть наглецов ему удалось.

— У него нет правой стопы, — заметил Кристоф. — Полагаю, ее отгрыз какой-то зверь.

Я глянул на него хмуро и присел у правой ноги покойника. Стопы действительно не было. Но вряд ли это было делом звериных зубов. Голенище сапога осталось на ноге, а сама же стопа была словно отсечена очень острым топором. Белеющий срез кости был очень гладким, и вряд ли кто-то из животных мог разгрызть ее настолько ровно.

— Это не зверь, — сказал я, осматриваясь. — Думаю, около недели назад где-то поблизости открылась «тайная тропа», но он сошел с нее слишком поздно. И лишился ноги.

Кристоф посмотрел на меня ошарашенно.

— Разве так бывает⁈ — воскликнул он. — Как такое вообще возможно⁈

— Магия, друг мой, требует уважительного к себе отношения, — пояснил я. — Причем, оттенок ее при этом совершенно не важен, будь он синий, красный или, мать его, желтый… Приграничье тем и опасно, что применять магию здесь довольно опасно. И если этот человек воспользовался «тайной тропой», чтобы попасть сюда, значит, у него на то были веские причины.

— Как у нас с вами? — понимающе кивая, уточнил Кристоф.

— Как у нас с вами, — согласился я.

— Значит, мы могли оказаться на его месте?

Я промолчал. Впрочем, Кристоф ответа от меня и не ждал, ведь вопрос его был скорее риторический. Он медленно пошел вокруг мертвеца, обошел пень и вдруг остановился.

— Здесь какой-то конверт, — сказал он, указывая пальцем под себе ноги чуть позади мертвеца.

Я подошел. Рядом с трупом в траве действительно лежал конверт из плотной бумаги. Он был распечатан, сургуч на нем был сломан. Кристоф сделал движение, чтобы наклониться и поднять этот конверт, но я его остановил, положив руку на плечо.

— Погодите, Кристоф! Оставьте это мне.

Я присел над конвертом и осмотрел сургуч. Печать на нем была точно такой же, как на том конверте, который я забрал у гонца в лесах под Новгородом. И на нее наверняка было наложено заклинание «молчаливого кустодия». Но конверт был пуст — никакого письма в нем не имелось.

Подумав об этом, я аккуратно взял мертвеца за левую руку и повернул ладонь вверх. Она была сильно обожжена. Местами плоть прогорела даже до кости. Потом я взял мертвеца за нижнюю челюсть и с силой потянул за нее вниз. Но труп окоченел до полного одеревенения, и открыть ему рот шире, чем он уже был приоткрыт, у меня не вышло. Тогда я пальцем прижал распухший язык и заглянул в рот, насколько это вообще представлялось возможным.

У себя на затылке я чувствовал полный брезгливости взгляд Кристофа.

— Все ясно, — сказал я наконец, поднявшись на ноги. Обтер руку пучком травы и направился к своей лошади.

— Что вам ясно⁈ — окликнул меня Кристоф. — Алексей! — за спиной послышался торопливый топот его ног. — Мсье Сумароков! Если уж вы все поняли, то может и мне объясните, что здесь произошло? Кто этот человек⁈

— Это гонец светлейшего, — коротко ответил я, проверяя подпруги у Снежки на брюхе. — Точнее, то, что от него осталось. Но я не уверен, что имею право пояснить вам что-то еще. Поверьте: время для этого пока не подошло.

Спорить мой неофит не стал, только понимающе покивал. А я запрыгнул в седло, дождался пока Кристоф сделает тоже самое, и мы вновь двинулись в путь.

Теперь я был уверен, что светлейший князь Черкасский, прежде чем отправить в Великое княжество Сагарское двух своих конных гонцов, снарядил туда этого человека, чей труп гнил сейчас за нашими спинами. Маг-«тропун» светлейшего открыл для этой цели «тайную тропу» в приграничную зону. Но ничего из этой затеи не вышло — гонец на долю мгновения запоздал с выходом, и проход закрылся вместе с частью его ноги. Думаю, гонец сразу осознал, что до ближайшего поселения ему без стопы не добраться, и дальше действовал по инструкции.

Он вскрыл конверт, запечатанный заклинанием «молчаливого кустодия», и светлейший в то же мгновение понял, что план провалился. Потому и отправил в Сагар двух верховых. Для надежности.

А безногий гонец попытался сжечь письмо вместе с конвертом. Вероятно, он был знаком с эфирной магией и решил использовать для этого заклинание «летящего пламени». Но Приграничье и в этот раз разрушило его планы. Силовое поле магии Красной Линии, столь развитой в Сагаре, неким непредсказуемым образом повлияло на произнесенное заклинание, и оно не сработало. Точнее, сработало, но совсем не так, как этого ожидал гонец. Вместо того, чтобы сжечь конверт с письмом, «летящее пламя» спалило ладонь ему самому, и затушить огонь удалось, лишь сунув засунув руку в мокрый мох под пнем.

И тогда он принял решение попросту съесть это письмо. Но разжевать конверт, а тем более проглотить сургучную печать, было проблематично, и тогда он достал письмо и съел только лишь его, с трудом пережевывая качественную заграничную бумагу.

Наверняка, сил к тому времени у него уже почти не осталось. Он потерял много крови, к тому же на него нападали какие-то дикие звери, которых он смог отогнать, судя по всему, выстрелами из пистолетов. Однако набора для перезарядки оружия у него при себе не было, ведь он все-таки простой гонец, а не солдат. И тогда в ход пошла шпага. И ее он, похоже, использовал до того момента, пока не испустил дух…

Вот так примерно я представляю себе все произошедшее. Удивительно только, что место появления его «тропы» почти совпало с местом появления той «тропы», по которой прибыли сюда мы с Кристофом. Вероятно, силовое поле Красной Линии при взаимодействии с полем Синей Линии наводит на него определенную погрешность. И если найдется чародей, в равной мере овладевший как магией Синей Линии, так и магией Красной Линии, он легко сможет вычислять эту погрешность, делать на нее поправку и открывать «тайную тропу» точно в нужном месте Приграничья.

Впрочем, о таких чародеях я никогда не слышал. Для того, чтобы совместить знания о двух магиях одновременно, необходимо основать академию, где каждого неофита будут обучать два куратора одновременно. К тому же еще не факт, что наличие способностей к магии Синей Линии будет означать и наличие таких же качеств и к магии Красной Линии. Хотя, этот вопрос пока еще никто не изучал досконально.

Чем дальше мы уходили от болота, тем светлее становилось вокруг. Деревья здесь росли реже, да и серое полотно туч на небе разорвалось, а сквозь длинную в полнеба прореху проглянул краешек солнца.

Убедившись, что мы движемся в верном направлении, я жестом приказал Кристофу ускориться, и сам пришпорил Снежку. И еще через полчаса пути лес неожиданно закончился. Прорвавшись через густой подлесок, мы вышли на усеянный красными, синими и желтыми цветами луг. Он простирался перед нами далеко-далеко, но примерно в одной версте от опушки его прорезала дорога. Заметно ее пока не было, но зато я увидел запряженную четверкой вороных карету, которая катила с весьма приличной скоростью.

— Там дорога, — несколько запоздало сообщил Кристоф, указывая на карету. — Догоним?

— Догоним, — согласился я, тут же дав шенкелей своей лошади.

Мы устремились вперед и скоро действительно выскочили на хорошо укатанный проселок. Солнце все еще не оставляло попыток выбраться из разрыва туч и посылало на землю отчетливые полосы лучей, расходящихся над всем лугом. Судя по расположению солнца, пограничный городок Горная Поляна, куда мы с Кристофом и собирались попасть, находился справа. Карета, пылящая в двух сотнях шагов от нас, направлялась туда же.

Мы ускорились и уже скоро нагнали карету, поравнялись с ней. Бородатый кучер глянул на нас угрюмо и тут же отвернулся. Сидящий рядом с ним лакей кинул встревоженный взгляд сначала на меня, затем на Кристофа. Оценил размер наших шпаг и испуганно вжал голову в плечи. Ничего не сказал.

Чуть придержав Снежку, я поравнялся с дверью кареты и слегка пригнулся, как бы давая понять тому, кто находился внутри, что хотел бы его поприветствовать. Окошко тут же распахнулась, цветастая занавеска резко отодвинулась, и я увидел дуло пистолета, смотрящее мне прямиком в лоб. Затем показалось и нарочито серьезное лицо светловолосого человека лет тридцати со столь же светлыми нахмуренными бровями. Губы его были поджаты, превратившись в узкую полоску.

— С кем имею честь? — напряженно спросил человек. Сильный акцент выдавал в нем иностранца. Вероятно, немца.

Я сделал вид, что не замечаю направленного на меня пистолета, или же что это не доставляет мне никаких неудобств.

— Камер-юнкер Сумароков Алексей Федорович, — отозвался я, коснувшись пальцами своей треуголки. — Следую в Сагар по служебной надобности.

Со мной тут же не замедлил поравняться Кристоф. Тоже тронул поля своей большой шляпы.

— Разрешите представиться: Кристоф Завадский. Из Варшавских Завадских! — Кристоф не увидел в глазах собеседника никакой заинтересованности и с жаром добавил: — Из тех самых Завадских, что в родственных связях с королем Стахом! Правда, связи эти весьма далекие, и их наличие нам пришлось долго доказывать, но…

На этих самых словах мужчина в окне несколько потеснился, пистолет исчез, и в проеме появилось светлое личико прелестной девицы лет восемнадцати. Ее большие глаза внимательно и даже с каким-то восхищением осмотрели нас с Кристофом, а пухлые губки слегка раздвинулись, показав аккуратные белые зубы. Затем девица улыбнулась и что-то проговорила по-немецки.

Мы с Кристофом переглянулись.

— Ихь ферштее зи нихт, — ответил я, вспомнив по-немецки единственную фразу.

— Да-да, — деловито кивая согласился со мной Кристоф. — Мы вас не понимаем. Вот если бы вы говорили по-польски…

На передний план в окне вновь выступило лицо мужчины.

— Принцесса сказала, что очень рада встретить в этих глухих местах столь благородных людей, — сильно коверкая слова произнес он. — Она спрашивает, куда вы направляетесь и не сможете ли составить нам компанию?

— Принцесса⁈ — воскликнул Кристоф. — Я не ослышался⁈

— Угомонись, безумный, — сказал я ему шепотом, отпрянув от окошка, чтобы меня не услышали пассажиры кареты. — Принцесса она или нет, но явно не про тебя…

— Йа, йа! — отозвался мужчина. — Принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, следует из Померании в Великое княжество Сагарское, чтобы стать супругой великого князя Ульриха.

— Вот же черт… — пробормотал Кристоф с досадой, словно уже давным-давно сам рассчитывал получить в жены ангельтинскую принцесску, хотя на самом деле был знаком с ней меньше минуты.

А я снова коснулся своей треуголки.

— Тогда позвольте мне поздравить ее высочество. Остается только позавидовать Великому князю Ульриху, ведь в жены ему достанется настоящее сокровище.

— Я сам хотел это сказать! — возмущенно прошептал мне на ухо Кристоф.

Но я от него отмахнулся. Должно быть внутри кареты кто-то подал знак кучеру, потому что тот неожиданно остановил лошадей, а сидящий рядом с ним лакей соскочил с козел и подбежал к двери. Мы с Кристофом почтительно отвели лошадей в сторону и спешились. Лакей распахнул двери и откинул подножку.

Глава 2

Принцесса жаждет знаний, а герцогиня чего-то еще

Из кареты сначала вышел тот самый светловолосый мужчина. Одет он оказался в форму прусского офицера. Ножны со шпагой он держал в руках (оно и понятно — путешествовать в карете со шпагой на боку не особенно удобно), но сразу же приторочил их себе на пояс. Следом за ним в дверном проеме показалась принцесса. Пышные юбки бирюзового платья только подчеркивали хрупкость ее еще окончательно не сложившейся фигуры.

Мужчина подал ей руку, и принцесса мягко сошла на дорогу. Но смотрела она не по сторонам, а на нас с Кристофом. И во взгляде ее я видел восхищение. Мне даже как-то неудобно стало от этого, словно я был какой-то диковинной вещицей на ярмарке, которую эта девица жаждала заполучить всем сердцем, но средств на это не имела.

Я поклонился с максимальной галантностью, на какую только был способен.

— Ваше высочество, позвольте спросить… Почему столь высокопоставленная особа передвигается в этих диких краях без должного сопровождения?

Принцесса София Августа Фредерика выслушала меня с улыбкой, а затем повернулась к своему спутнику. Вопросительно наклонила голову на бок. Тот что-то ответил ей по-немецки.

— Ихь плёхо знать руськи, — сказала принцесса нежным голосом. — Абер всегда хотеть знать. Ви можете преподать моя небольшой урок?

— Да запросто! — с готовностью воскликнул Кристоф. — Вот небо! — он потыкал вверх. — Вот дорога! — Он указал на дорогу. — Вот лошадь… Она только что навалила кучу.

Принцесса послушно следовала взглядом за его рукой.

— Гениально, друг мой! — сказал я, разводя руками. — Пожалуй, мне следует как-нибудь взять вас с собой во дворец. Возможно после знакомства с вами император вернет свое расположение камер-юнкерству. Он ценит веселых людей.

Вряд ли принцесса София Августа Фредерика многое поняла из моих слов, но все же рассмеялась. И даже с озорством стукнула Кристофа кулачком в плечо.

— Вундершён! — заявила она.

— Спасибо, — скоромно улыбаясь, отозвался Кристоф. — Чуть позже мы можем продолжить наш урок, ваше высочество!

Принцесса снова рассмеялась, и в это момент из кареты выглянула женщина лет тридцати пяти с весьма странной прической. Должно быть, когда это чудесное сооружение еще только-только было уложено, начесано и закреплено, смотрелось оно впечатляюще и даже наверняка великолепно. Но сейчас, после многочасового пути по тряской дороге, от начального великолепия не осталось и следа, и выглядела дама скорее жалко.

По некоторым чертам ее обильно напудренного лица можно было понять, что является она близкой родственницей принцессы. Вероятно, ее матерью. Прусский офицер немедленно предложил ей руку, и дама спустилась по скрипучей подножке на дорогу.

Внимательно осмотрев нас Кристофом, дама что-то очень быстро заговорила на немецком, обращаясь при этом непосредственно ко мне. Я ошарашенно слушал, раскрыв рот. А когда дама закончила свою тираду, прусский офицер откашлялся в кулак, подумал немного и объявил:

— Э-э-э… Герцогиня Иоханна предлагает вам отобедать вместе с нами и просит вас сопроводить нас до сагарского города Аухлита, где нас ожидает кортеж великого князя Ульриха… Это к вашему вопросу о том, почему мы передвигаемся по дорогам без должного сопровождения, герр Сумароков. Герцогиня с принцессой покинули Цербст в сопровождении четырех конных офицеров. Но первый из них оставил нас еще в Померании — в трактире подавился костью, упал на пол и издох, словно пес!

— Какое горе, — почти искренне заметил я.

— Йа, йа! — согласился со мной офицер, качая головой. — Но злой рок продолжал преследовать нас на всем пути. Три дня тому назад в каком-то русском лесу на нас напали разбойники, майн фройнд! Их было человек восемь, и мы бились, как тигры. Мы застрелили и закололи почти всех, а кого не успели заколоть, те сами убежали. Но и мы понесли потери. Потеряли еще двоих офицеров и трех лошадей. Как видите, теперь мне приходится передвигаться в одной карете с дамами, а это весьма их стесняет! И мы опасаемся, что если в этой глуши на нас еще кто-то нападет, то мы уже не сможем оказать должный сопротивлений.

— Не буду спорить, — согласился я, — вероятность такого события весьма высока. Лесные дороги на Руси полны лихих людей. Принцесса София Августа Фредерика рискует встретиться с князем Ульрихом полностью лишившись своего наследства.

— О! — сказала вдруг принцесса и в очередной раз рассмеялась. — Мой имя слишком длинный, чтобы произносить его целый. Зовите меня просто Фике! Меня так зовут мой друзья. Вы ведь хотите быть мой друг, герр Сумароков?

Я коротко склонил голову.

— Безусловно.

— Значит, вы исполните маленький просьба моя матушка?

Собственно, просьба матушки юной принцессы никак не шла в разрез с моими планами. Сагарский Аухлит, расположившийся не очень далеко от границы, и был конечной целью нашего с Кристофом небольшого путешествия. Пограничный городок Горная Поляна являлся последним российским поселением перед границей, дальше начинались земли Великого княжества Сагарского, и мне было даже не руку преодолеть оставшийся путь в качестве официального сопровождения невесты великого князя.

Однако, чтобы добавить весу, я сделал вид, будто размышляю. Герцогиня Иоханна напряженно следила за моим лицом.

— Далеко ли до границы? — поинтересовался я у офицера.

Он явно обрадовался такого повороту событий и поторопился с ответом:

— Не более четырех часов пути до Горной Поляны. Путь оттуда до Аухлита мы сможем проделать еще часа за три. К сумеркам мы должны быть на месте… Кстати, прошу меня простить! Я до сих пор вам не представился: обер-вахмистр Генрих Глапп, бакалавр магии Зеленой Линии. К большому сожалению, ни в России, ни в Сагаре моя магия не в силах мне помочь. Честно признаюсь, порой она даже мешает!

В ответ я глубоко вздохнул.

— На Руси ныне магия не в почете!

Оттопырив губу, обер-вахмистр Глапп потряс головой с видом глубочайшего сожаления.

— Я наслышан об этом, — сообщил он. — Правда, не могу понять причин этих гонений. Вы не просветите меня, майн фройнд?

Мне оставалось только развести руками.

— Поверьте, обер-вахмистр, нам и самим очень хотелось бы это узнать…

Тут из кареты выскочила девка лет шестнадцати, на вид служанка. В руках она держала какие-то корзинки, завязанные сверху платками, и котомки с масляными пятнами.

Лакей откуда-то извлек походный столик с раскладными ножками, несколько таких же раскладных стульев, и уже вскоре прямо на обочине дороге мы с удовольствием обедали, запивая копченые колбасы терпким красным вином.

Очень скоро я понял, что принцесса Фике гораздо лучше говорит по-русски, чем старается это показать. Либо же она имела необычайные способности к обучению и буквально на лету схватывала все, о чем говорил ей Кристоф.

А он не умолкал! Незадолго до того, как ступить на «тайную тропу», специально по этому случаю открытую для нас куратором Амосовым, мы с Кристофом довольно плотно перекусили, так что теперь больше делали вид, что поглощены трапезой, нежели ели на самом деле. И Кристоф этим пользовался, чтобы проводить для принцессы уроки русского языка.

Дерево. Рука. Нога. Шпага. Бокал. Птица. Хлеб… В общем, Кристоф перечислял все, что мог увидеть вокруг себя, и юная ангельтинка послушно повторяла за ним, каждый раз звонко смеясь. Но запоминала абсолютно все. И уже к концу трапезы, как мне показалось, у нее даже акцент стал менее выраженным.

А вот матушка ее, герцогиня Иоханна, по-нашему, похоже, не понимала вообще не бельмеса. Общалась со мной она исключительно через офицера Глаппа, и за время нашей беседы я смог выяснить, что супруг ее герцог Христиан получил свой титул от короля Фридриха совсем недавно, как только пошли слухи о возможном сватовстве Великого князя Сагарского к его дочери. И тогда уж и сама Иоханна, как законная жена герцога перед богом и людьми, внезапно превратилась в герцогиню.

Брак царственных особ — это всегда политический ход, и на сей раз король Фридрих весьма успешно развил свою партию. Всевозможных принцессок в его землях было хоть пруд пруди, и в массе своей они были бедны, как церковные мыши. Так что любой, даже самый ничтожный брак, зато устроенный самим королем, был для них хорошим шансом выбраться из этой нищеты.

Немецкие принцессы были очень ходовым товаром, и они мало-помалу занимали положение царственных особ во многих государствах, пограничных с Россией. И постепенно замысел «хитрого Фрица» стал ясен даже не посвященному: Российская империя теперь была окружена государствами, где влияние прусского двора являлось достаточно сильным.

А сейчас вот и Сагар неуклонно шел к тому, чтобы попасть в этот список. Впрочем, тут следует упомянуть, что императрица Российская Мария Николаевна имя свое получила лишь незадолго до того, как вступить в брак с нынешним императором. При православном крещении. А до того времени она звалась Магда фон Ингельштром, и была родом именно из Сагара.

Уж не было ли это каким-то заранее спланированным ходом «хитрого Фрица»? Впрочем, вряд ли. Скорее всего Фридрих просто старался повсюду напихать своих принцессок, надеясь, что хотя бы из одной в будущем выйдет какой-то толк, и однажды она сыграет на политической сцене именно так, как это выгодно прусскому королю…

Но ни о чем подобном я сейчас, разумеется, не думал. Да и не входило в мои обязанности размышлять о подобных вещах. Для этого есть светлейший князь Черкасский, Тайная канцелярия и череда весьма влиятельных родов, в интересах которых было заботиться о том, чтобы их земли оставались в Российском подданстве.

Я же просто наслаждался вином, незамысловатыми закусками и картиной того, как будущая Великая княгиня Сагарская обучается русскому языку. А Кристоф перед ней разливался соловьем! Указывать вокруг уже было не на что, и он принялся изображать различных животных и даже предметы, и это превратилось в своего рода игру. Сначала нам необходимо было угадать, что именно он изображает, а уж затем он учил принцессу Фике этому слову на русском.

Тут обойтись без переводчика было сложно, так что обер-вахмистр тоже был втянут в эту игру. А следом за ним сами собой подтянулись и мы с герцогиней. Хохот и крики на смеси русского и немецкого витали над лугом. И я как-то совсем упустил из вида тот момент, когда герцогиня Иоханна в первый раз коснулась под столом моей ноги своей щиколоткой.

Легонько так, как бы невзначай. Я потому сперва и не придал этому значения — ну мало ли что? Бывает. Хорошо ведь сидим, весело. Да и вино немецкое уже в голову ударило.

А потом смотрю: ан-нет, и не случайность это вовсе! Трется о меня немка и так и сяк. Даже неудобно стало. Ну слуги же видят все! Я, конечно, понимаю, что она с высоты своего головокружительного положения их и за людей-то не считает. В крайнем случае — за мебель, а кто же стесняется мебели? Но ведь и обер-вахмистр ее телодвижения заприметил, и только вид делает, что в этом нет ничего предосудительного.

А герцогиня не унимается — и потрется о меня ножкой, и по коленке похлопает, словно бы в приступе веселья от выходок Кристофа. И фиником сладким меня угостит, в который вместо косточки мозговинку греческого ореха засунули, но при этом сделает так, чтобы обязательно пальчиком моих губ коснуться. И прядь непослушную у меня со лба уберет.

Совсем она, как видно, истосковалась за время путешествия. А тут еще и Генрих сообщил как бы между прочим, что герцог Ангальт-Цербстский, муж герцогини, почти на два десятка лет старше ее самой, и к тому же совсем недавно отдал богу душу. И тут мне стала понятна причина ее тоски. Не удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что офицеров из ее сопровождения и не разбойники вовсе порешили, а сама она укатала.

Какая занятная особа… Пожалуй, ухо с ней следует держать востро. Да и не только ухо.

Довольный собственной шуткой, я ухмыльнулся и вновь почувствовал, как герцогиня под столиком трется о меня своей ножкой. Вот же чертовка распутная! Даром что немка…

Уж не знаю до чего довели бы все эти знаки ангальт-цербстского внимания, если бы не лакей, которого, как выяснилось к тому моменту, звали Гансом. Он подошел к Генриху Глаппу, склонился ему к самому уху и что-то негромко произнес по-немецки, покашиваясь при этом на небо. Взглянув туда же, я и без перевода понял, о чем идет речь. Прорехи на тучах затянулись, солнца уже не было видно, а сами тучи постепенно приобретали угрожающий черный оттенок.

— Эс бегинт цу регнен…

Фраза была незнакомой, но было ясно, что лакей опасается, что с минуты на минуту начнется дождь.

Остальные, впрочем, тоже заметили изменения в погоде. Кристоф с принцессой Фике перестали дурачиться, и лица их наконец приняли серьезные выражения. Обер-вахмистр поднялся со стула и что-то сказал герцогине по-немецки. Она недовольно наморщила носик, затем кинула на меня лукавый взгляд и, подобрав юбки, направилась к карете. У двери остановилась и обернулась к дочери:

— Фике, ком цу мир!

Принцесса излишне мило улыбнулась напоследок Кристофу и послушно направилась к матери. Ганс и девка-служанка торопливо убирали оставшиеся продукты, посуду и стол со стульями.

Несколько минут спустя мы тронулись в путь. Мы с Кристофом двигались немного впереди кареты, своим присутствием как бы расчищая путь, который и без того был свободен. Дождь все никак не начинался, и я уже решил было, что мы так и доберемся до Горной Поляны по сухому, но стоило только об этом подумать, как на щеки мне упало несколько холодных капель. Потом их целая пригоршня простучала по плащу, и следом зарядило так, что дорога перед нами моментально превратилась в грязь.

Кутаясь в плащи и придерживая шляпы, чтобы не сдуло ветром, мы упрямо продолжали путь. Слева и за нашими спинами в отдалении время от времени сверкали молнии, гром грохотал с большой задержкой, говоря о том, что центр грозы находится достаточно далеко от нас. И чем дольше мы ехали, тем длительнее становились перерывы между проблеском молнии и следующим за ним громовым раскатом. Это внушало надежду на то, что гроза отдаляется от нас, и вскоре уйдет совсем, забрав с собой и этот холодный дождь.

Не тут-то было! Гром утих, молнии уже не блистали, но дождь продолжал сыпать, превратившись в сплошную мокрую пелену, сквозь которую сложно было что-то рассмотреть. По всей видимости, сыпал он здесь уже довольно давно, потому что дорога превратилась в сплошную зыбкую грязь.

Мы с Кристофом отвели лошадей на обочину, в траву, чтобы им было легче идти. Карета же двигалась вперед еле-еле, а когда перед ней появилась вдруг огромная лужа, больше похожая на небольшой пруд, кучер и вовсе остановил лошадей.

Он что-то крикнул нам по-немецки. Рассудив, что он спрашивает у меня совета, как ему поступить, я подвел к нему Снежку, показал на лужу, а затем покачал у него перед лицом пальцем. Показал на обочину.

— Хир, — сказал я, вспомнив еще одно немецкое слово. — Нужно ехать здесь, понимаешь? Хир, мать твою!

Кучер соскочил прямо в грязь и, с чавканьем выдергивая из нее сапоги, вышел на траву. Прошелся, осматриваясь. Обер-вахмистр Глапп что-то крикнул ему из кареты, кучер многословно принялся что-то объяснять. Затем вернулся на козлы и, то и дело понукая лошадей, попытался вывести карету на траву. Вскорости это ему удалось, и карета медленно покатила дальше, так сильно кренясь при этом, что я всерьез стал опасаться, как бы она не перевернулась. Не сложно было представить, что чувствовали внутри ее пассажиры. Примерно так чувствуют себя игральные кости в стакане, когда их перемешивает азартный игрок, прежде, чем бросить на стол.

Дождь сопровождал нас до самой Горной Поляны. Этот городишко притаился под южным склоном высокого холма, рядом с извилистой рекой, которая служила естественной границей между Российской империей и Великим княжеством Сагарским. С русской стороны она звалась ласковым словом Серебрянка. В Сагаре же ее больше знали под довольно грубым именем Зильберхаль.

Берега Серебрянки соединял мост, с обеих сторон закрытый шлагбаумами. В будках рядом с ними скучали солдаты, неизвестно за какие провинности сосланные в это дальнее Приграничье.

Промокшие до нитки, сворачивать к мосту мы не стали, вместо этого проследовали прямиком в город. Но едва лишь окраинные домики остались за нашими спинами, как дождь прекратился. Тучи быстро отползали к югу, освободив раскрасневшееся солнце, которое висело уже над самым лесом, готовясь провалиться в его пушистое покрывало.

Глава 3

Вынужденная остановка и собственный Пенициллин

Похоже, мы изрядно задержались в пути. И речи не могло быть о том, чтоб сегодня же отправляться в Аухлит. Для начала следовало обсохнуть и передохнуть, да и лошади тоже порядком устали.

Постоялый двор под вывеской «Султановское Подворье» представлял собой двухэтажное деревянное здание, построенное буквой «П». Въезд внутрь преграждала высокая кованая ограда с такими же высокими коваными воротами. Они были закрыты, но едва мы приблизились, как невесть откуда выскочил бодрый мужичок с острой торчащей вперед бородой, и ворота перед нами тотчас распахнулись.

— Милости просим, гости дорогие! — заголосил мужичок, подперев воротины чурбаками, потому что они так и норовили закрыться сами собой.

К нам уже бежали слуги, услужливо придержали лошадей, пока мы с Кристофом спешивались.

— Ай, барин, промок совсем! — изрек очевидное один из слуг, помогая мне избавиться от напитанного водой плаща. — А продрог-то как… Семка! — заорал он вдруг и махнул кому-то рукой. — Водки тащи! Тут барин продрог, отогреть надобно!

Другие слуги уже забрали наших лошадей и повели их в конюшню. Еще двое распрягали карету. Происходило все это столь быстро, слаженно и решительно, что если бы я не был уверен в том, что это именно постоялый двор, то мог бы решить, что нас попросту атаковали цыгане.

Из кареты высыпали все ее пассажиры. Дамы осматривались, вид при этом стараясь держать достаточно высокомерный. Мужичок, открывший нам ворота, тут же подскочил к ним и что-то сказал на хорошем немецком. Герцогиня удивленно на него взглянула и что-то ответила. Мужичок прижал руки у груди, низко поклонился и забежал в дом.

— Боюсь, сегодня нам в Аухлит не добраться, — сообщил я подошедшему обер-вахмистру Глаппу. — Гроза нас порядком задержала, да и лошади выбились из сил.

— Ничего удивительного, — согласился Генрих. — Вы видели, какая здесь грязь? После каждого дождя дороги превращаются в болота, и я уверен, что на том берегу Зильберхали ситуация ничуть не лучше. Даже если бы лошади были полны сил, и мы выехали прямо сейчас, то в Аухлит все равно добрались бы лишь ночью. А путешествовать в этих местах в ночную пору просто верх безрассудства.

— Почему вы так думаете? — поинтересовался я.

Обер-вахмистр ухмыльнулся.

— А как вы полагаете, герр Сумароков, почему великий князь Ульрих решил встречать свою невесту в Аухлите, а не здесь, на самой границе?

— Потому что такова традиция? — предположил я.

Все еще ухмыляясь, Глапп покачал головой.

— В Сагаре нет строгих традиций на этот счет. А встречать невесту на границе князь не пожелал, потому как места здесь кишат всякой нечестью.

— Разбойниками? — уточнил я.

— И не только. Разбойники местные — лишь часть беды. Я слышал всякое, но не знаю, чему следует верить, а чему нет. Но если даже малая часть из этого правда, то по пути в Аухлит нам скучать не придется. И князь Ульрих это знает. Невесту всегда можно выбрать и другую, а Великий князь в Сагаре только один… Я рад, что герцогине удалось уговорить вас сопроводить нас до самого Аухлита. Пара длинных шпаг нам совсем не помешает.

Осмыслив его слова, я коротко поклонился.

— Буду счастлив, если моя шпага сослужит добрую службу ее высочеству. Но вместе с тем будем надеяться, что это в пути не понадобится.

Тут к нам подбежал запыхавшийся Семка — долговязый рыжий парень лет двадцати — с круглым подносом в руках, на котором стояло несколько чарок с водкой и солеными огурцами на блюдце. Все, кроме дам, выпили, захрустели огурцами. И действительно — сразу полегчало. Жар разлился по телу, согревая его изнутри, а мелкая дрожь, которая донимала меня уже больше часа, наконец-то улеглась.

А обер-вахмистр так тот даже передернулся и крякнул, приглаживая усы.

— Данке шён, — просипел он. — Отличный шнапс, отличный…

Тот самый мужичок с торчащей бородой вскоре вернулся и несколько суетливо пригласил нас в дом. Выяснилось, что зовут его Прохор Султанов, и это подворье, как и вообще половина всей Горной Поляны, принадлежит ему. Не в том смысле, что государь подарил ему половину этого города, а в том, что большинство доходных мест он отстроил здесь за собственные деньги. Хозяйственный такой мужик, из казаков яицких.

И пост пограничный он здесь за свой счет содержал, потому как государственных денег на это выделялось крайне мало. Откровенно говоря, почти вовсе не выделялось, так что двум разжалованным гвардейцам, которых сослали в эту глушь за смертельные дуэли, приходилось вести здесь хозяйство, чтобы прокормиться. А старшим при них был секунд-майор Лосев, который и ожениться здесь даже успел на девке сагарской, из деревни на том берегу. За этим секунд-майором, кстати, тоже числилась какая-то темная история, о которой он никому не рассказывал. Не просто так попадали сюда служивые! Для этого нужно было изрядно накуролесить.

Все это Прохор Султанов поведал нам, пока провожал к комнатам, расположившимся на втором этаже того самого здания, которое являлось перекладиной буквы «П». В итоге мы заняли весь этаж, даже кучеру с лакеем досталась каморка с самого края.

Пригласив нас через час спускаться в столовый зал на ужин, Прохор удалился, предоставив нас самим себе. Закрывшись в своей комнате, я вывесил сушиться влажный камзол за окно и прилег на кровать отдохнуть, чувствуя, что это сейчас единственное, что мне действительно нужно.

Теперь можно было и подвести некоторые итоги. Итак, до Сагара мы добрались. Вот она граница, рукой подать. Реку перешел — и ты уже в Великом княжестве. Кстати, кто его так назвал? За какие такие заслуги или победы? Сагар издавна славится лишь своими лошадьми, и это действительно достойные животные. Стоят они немало. Их поставляют к королевским дворам всей Европы, но чем-то другим, кроме лошадей, Сагар похвастаться не может.

А, впрочем, оставлю это. Завтра мы уже будем в Аухлите, и хотя произойдет это с некоторой задержкой, но магистры принимали ее в расчет, когда отправляли туда нас с Кристофом. И даже выход открыли подальше от границы, чтобы не получилось с нами, как с тем гонцом светлейшего князя. Конечно, вряд ли магистры знали о существовании этого гонца, но зато они прекрасно знают, что бывает, когда заклинание дает сбой, и магия начинает работать совсем не так, как рассчитываешь…

В Аухлите нам надлежало встретиться с человеком по имени Ван-дер-Флит. Он был магом Красной Линии, достаточно известным сагарским колдуном. При себе я имел то самое письмо, адресованное Кривому Нго и написанное рукой светлейшего князя Черкасского. В нем светлейший просил Кривого Нго привести в действие Немое Заклинание, и нашей с Кристофом задачей было убедить Ван-дер-Флита в том, что это проблема не только Российской империи, но в первую очередь именно Сагарского княжества. Потому как именно оттуда начнется крах магического мира. В том случае, разумеется, если заклинание сработает.

Коль Ван-дер-Флит проникнется проблемой, это может нам здорово помочь. А коли не проникнется…

Но об этом лучше не думать. Наша с Кристофом задача определена магистрами совершенно отчетливо: найти человека по имени Ван-дер-Флит и передать ему письмо светлейшего Кривому Нго. Задача эта нам вполне по силам, и не стоит сейчас отвлекаться на то, с чем совладать мы не в состоянии.

Почему-то мне вспомнилась Катерина. И я подумал, что ей придется не просто, если я не вернусь из этого похода. Матушка с сестрицами, заслышав о моей гибели, обязательно и немедля приедут в Петербург, и будут очень удивлены тому факту, что в нашем доме проживает некая молода особа, которая называет себя моей кузиной.

Но если посторонних эта легенда еще хоть как-то убедила, то с матушкой и сестрицами она точно не сработает. Уж им-то все наши родственники известны, и ближние, и дальние. Матушка моя — женщина умная, и сразу поймет, что не просто так я поселил эту девицу в своем доме, и шум поднимать не станет, но все же потребует объяснений. И если Катерина начнет ей рассказывать то, о чем я прочитал в ее записках, то все может закончиться весьма худо. Приют для умалишенных вполне может стать ее очередным местом жительства.

Подумав об этом, я даже голову приподнял с подушки. Не могу сказать, что эта мысль меня не посещала ранее, но сейчас она вдруг заблистала со всей отчетливостью: я должен представить Катерину своей семье! И поведать им ее историю. Не ту, разумеется, которую она описала в своих странных записках, а менее умопомрачительную ее версию. Например: с несчастной девушкой произошла некая беда, она частично лишилась памяти и нуждается в помощи достойных людей. Как-то так. Либо что-то в этом же роде, но тоже очень душещипательное. Женщины любят подобные истории.

А еще я подумал, что Катерина, пожалуй, и без меня сможет пробить себе дорогу в этом мире. Нет в ней никакой беспомощности, и страха тоже нет. С ее внешностью ей не составит большого труда найти себе влиятельного покровителя, а учитывая ее хватку и боевой характер — она сможет использовать такого покровителя целиком по своему усмотрению.

Хотя, может быть мое мнение о ней излишне цинично, и на самом деле она гораздо мягче и слабее, чем показалась мне изначально. Подозреваю, что я сужу о ней несколько предвзято…

Я вспомнил, как мы с ней вчера вновь навестили Ваньку Ботова в гвардейских казармах. Честно говоря, я боялся застать своего раненного друга умирающим, мечущимся в поту и бреду. Да где ж там! Очухался друг мой любезный! Чай из блюдца пьет, да пряники тульские трескает, которые ему Мишка Гогенфельзен притащил. Целый кулек. Помирились они наконец-то. Обнялись, поцеловались троекратно и торжественно поклялись, что отныне никогда друг с другом драться не станут, а если уж обида лютая, подогретая водкой, кого-то из них обуяет, так уж лучше помахать шпагой с кем-нибудь посторонним. Да не насмерть, а так — чтобы пар слегка выпустить.

Завидев Катерину мою, Ванька в ноги к ней так и брякнулся, я даже подхватить его не успел.

— Ангел небесный! — заголосил он. — Спасительница моя! Жизнь за тебя отдам! Позволь ножки твои прелестные поцеловать!

И впрямь полез туфельку ей лобызать. А Катерина, не будь дурой, за волосы его — цап! И вверх потянула, да сильно так, что Ванька даже зубы оскалил от боли. Зато других гвардейцев, что толкались здесь же в казармах, это здорово повеселило.

— Ты куда, собака, под юбку полез⁈ — спросила его Катерина. Да строго так, что даже мне не по себе стало, и я порадовался тихо, что это не я сейчас на Ванькином месте. — Живо в койку, рану чистить будем.

— Да там зажило все! — отмахнулся было Ванька.

Но Катерина пихнула его на койку.

— Это я решать буду, зажило там или нет!

Тут Гришка Орлов, который стоял чуть в отдалении вместе с братом Федором и наблюдал за происходящим, проговорил сдавленно:

— Какая женщина! Федя, ты видел? Какая женщина! Я хочу, чтобы меня тоже до полусмерти ранили, а она бы меня врачевала!

Катерина это услышала и показала на него рукой.

— Эй, как там тебя?.. Гриша! — она звонко щелкнула пальцами. — Неси воду кипяченую и водку.

— Сию минуту, ангел наш! — воскликнул Григорий. — Я мигом!

И полетел за самоваром, не отводя от Катерины восхищенного взгляда. Я даже ревность почувствовал. Ну почему все мужчины смотрят на нее так, словно немедля хотят утащить к себе в опочивальню и использовать ее там себе на усладу? Знаю я эти взгляды. Сам неоднократно так на нее смотрел…

В общем, выходила она Ваньку нашего. Может быть и совпадение это, и он бы и сам очухался, да только пошел по гвардии слух, что Катерина моя лечит получше любого лейб-медика. И слово еще такое странное в обиход ввела: «антисанитария». Это то же самое, когда в казармах грязно, только по-научному, на медицинском языке.

Велела она отыскать штаб-лекаря Петрова и, когда привели его, ни живого ни мертвого, приказала она, чтобы к раненным он отныне подходил только с тщательно вымытыми руками и в чистых одеждах. Если таковой нет, то можно накинуть поверх чистую белую простыню. Раны она велела обрабатывать только кипяченой водой, а вокруг протирать водкой, потому как она имеет целебные свойства. Кстати, мой батюшка всегда это говорил. Только он все больше внутрь ее принимал, но в лечебных целях! Тоже, наверное, медиком мог бы стать, если бы пожелал.

Еще Катерина приказала штаб-лекарю Петрову весь инструмент медицинский держать в кипящей воде не менее четверти часа, прежде чем прикасаться им к открытой ране.

— Вы поняли меня? — строго спросила она, крепко взяв несчастного лекаря за затылок.

Петров с несчастным видом торопливо закивал:

— П-понял.

— Как вас зовут?

— С-семен С-семенович, — заикаясь проговорил тот.

— Семен Семеныч, миленький, — очень проникновенно заговорила Катерина, не отпуская его затылка. — Поверьте мне: повсюду вокруг нас в воздухе витает множество всякой заразы. Как-нибудь я покажу ее вам через увеличительное стекло. По размеру она намного меньше вшей в вашем парике, но если она попадет в рану, та обязательно загниет. И раненный скорее всего умрет, но не потому, что рана была тяжелая, а потому что в нее попала зараза с ваших рук! Я понятно объяснила?

— Очень понятно… ваше высочество! — чуть не плача отозвался штаб-лекарь.

— Он сказал «ваше высочество», — прокатился шепоток среди находящихся в казарме гвардейцев. — Вы слышали? Он сказал «ваше высочество»!

На самом деле несчастный штаб-лекарь понятия не имел, кто перед ним находится, но должно быть чувствовал ее внутреннюю силу, сопротивляться которой возможности не имел. И потому обратился к Катерине так, словно она была великой княгиней.

Возможно, это произошло совершенно случайно, и второй раз такой ошибки он уже не допустил бы. Но этого хватило. И гвардейцы, должно быть, поняли это в самом прямом смысле, и в мгновение ока по полку пролетел слух, что врачевала Ваньку Ботова некая высокопоставленная особа близкая к самому императору.

Разубеждать гвардейцев было бессмысленно. Да и невозможно это было уже сделать, потому как слухи по гвардии разносятся со скоростью пули и моментально становятся неуправляемыми. А где гвардия — там и вся столица! Ведь не в казармах одних обитают лейб-гвардейцы, и не только лишь в императорском дворце. В любом трактире их можно повстречать — жующих, пьющих и вечно ссорящихся. Собственно, примерно так мы с Потемкиным и познакомились. Только он в тот вечер читал дамам стихи собственного сочинения и весьма фривольного содержания. Со всякого рода анатомическими терминами, которые при дамах обычно называть не принято.

В общем, я с некоторой тревогой ожидал момента, когда эти слухи докатятся до императорского дворца. Государь Михаил Алексеевич наверняка заинтересуется, что это за высокопоставленная особа, к которой обращаются не иначе, как «ваше высочество», врачует его личных гвардейцев, да еще указывает штаб-лекарю при этом, как именно это следует делать.

Конечно, пока еще никому не известно, кто такая Катерина Романова, и откуда она взялась. Но зато тут же вспомнят, что она моя дальняя родственница и временно проживает в моем доме. И тогда уже у государя появятся вопросы лично ко мне. И мне следует быть к ним готовым.

Но саму Катерину, похоже, все это нисколько не беспокоит. У меня возникает порой впечатление, что она вообще никогда страха не испытывает. И я напрямую спросил ее, боится ли она чего-нибудь. И услышал странный ответ, сказанный слегка пренебрежительным тоном:

— Один раз я уже сдохла. Ты думаешь, мне страшно будет сделать это во второй раз?

И тут же сменила тему разговора:

— Ты насчет алхимика с Потемкиным еще не говорил? Мне страсть как алхимик нужен! У меня плесень на дынях буйным цветом цветет, хочу попробовать пенициллин из нее извлечь.

Я уже неоднократно слышал от нее это слово — «пенициллин», но так толком и не понял, что она имеет в виду. Впрочем, каждый имеет права на собственные причуды. Потемкин, тот стихи скабрезные сочиняет, а Вяземский по вечерам на спицах вяжет. Я же говорю — причуды!

А чтобы лучше запомнить это странное слово, я дал такое прозвище своему домашнему коту, который уже почти год проживал в моем доме без всякого имени.

Так что теперь у меня был свой собственный Пенициллин. К слову сказать, нового жеребца, которого Гаврила купил вместо насмерть загнанной мною Стрелки, мы прозвали Майонезом…

Глава 4

Кровные браки, кривая магия и крыса под дверью

К тому моменту, как служанка позвала нас на ужин, мой камзол уже просох. Одевшись, я спустился в столовый зал, где за большим столом сидел в гордом одиночестве обер-вахмистр Глапп.

Дожидаясь, пока остальные соизволят к нам присоединиться, мы с ним выпили немного водки, закусив чесночным хлебом. Их кухни доносились будоражащие ароматы жареного мяса и еще чего-то весьма аппетитного, что наверняка было приготовлено специально для нас и вскорости должно было оказаться на столе.

Слуги суетились, так и бегали взад-вперед, выставляя перед нами все новые и новые блюда, так что мы с Генрихом не удержались и выпили еще водки, закушав ее жареной стерлядкой.

Дожидаться остальных сразу стало веселее, да и обер-вахмистр принялся рассказывать мне истории из своей службы в Ангальт-Цербстском полку покойного батюшки принцессы Софии Августы Фредерики. При этом он то и дело принимался хохотать и долбить кулаком по столу, отчего вся посуда начинала подпрыгивать и звенеть.

Я же ничего смешного в этих рассказах не находил, но из приличия тоже посмеивался, а в ударных местах даже совсем по-свойски хлопал обер-вахмистра по плечу, с каждым разом все сильнее и сильнее. В последний раз я уже хлопнул так, что он едва не скатился со стула и с удивлением уставился на меня.

— Зер гут, майн фройнд, — сказал я, чтобы немного сгладить положение.

Генрих принужденно хихикнул, уселся на стуле поудобнее, но истории свои больше не рассказывал. Впрочем, как раз в этот момент наверху послышались голоса, звонкий смех, и на лестнице показалась герцогиня Иоханна, следом за которой следовали Кристоф с принцессой Фике.

Герцогиня выглядела великолепно! За то время, пока я валялся на кровати и в полудреме вспоминал события последних дней, служанка успела поработать над ее поникшей прической, и теперь на голове у нее возвышалась самая настоящая сторожевая башня, укрепленная каркасом из металлических спиц, увенчанных навершиями в виде крошечных пушек. Несмотря на свою миниатюрность, сделаны они были с большим вниманием к мелочам: форма лафетов и длина стволов позволяли определить их, как «единорогов». Впрочем, это и не удивительно, ведь покойный супруг герцогини был генерал-фельдмаршалом. А до того, если верить обер-вахмистру — генералом от инфантерии.

На фоне своей матушки Фике смотрелась не столь ярко, но куда как свежее. Вместо строгой неподвижной маски, которую напоминало фарфоровое лицо герцогини, милое личико принцессы представляло собой целый театр чувств и эмоций, которые переполняли ее ежесекундно. Пухлые, наполненные молодой кровью губы то растягивались в улыбке, обнажая блестящие зубки, то поджимались, придавая лицу слегка обиженное и какое-то детское выражение. Глаза так и метались по сторонам, словно хотели увидеть и запечатлеть каждую мелочь.

Движения ее не были такими же грациозными, как у матушки — скорее резкими и порывистыми, — но это только добавляло ей той свежей прелести, которая начисто отсутствует у закостенелых матрон.

Кристоф, улыбающийся настолько широко, насколько ему это позволяло сделать анатомия, шел последним и что-то говорил принцессе. Она непрерывно смеялась.

Мы с обер-вахмистром Глаппом одновременно поднялись на ноги, чтобы приветствовать дам. Герцогиня спустилась в зал первой, подошла к столу и остановилась рядом со мной. Протянула руку для поцелуя, что я не замедлил сделать.

— Мадам, вы выглядите прекрасно, — сказал я.

Она натужно улыбнулась, явно не понимая смысла моих слов. А затем вдруг приподняла брови и спросила на неплохом французском:

— Мой друг, вы говорите по-французски?

— Уи, мадам, — отозвался я. — И весьма неплохо. Если верить, конечно, моему гувернеру Пьеру. Но он слишком много пил, а к концу жизни и сам уже говорил едва внятно.

Грозя мне пальцем, герцогиня позволила себе посмеяться над моей шуткой, которая на самом деле была чистой правдой. Тогда я услужливо выдвинул стул. Подскочившая служанка помогла подобрать пышные юбки, и герцогиня села, с интересом рассматривая яства перед собой.

— Выходит, вы все это время просто не желали со мной разговаривать, Алексей, — сказала по-французски герцогиня. — Мы с вами уже давно могли бы нормально общаться.

— Мне не так часто приходится вспоминать мой французский, — оправдался я. — Признаюсь, он не так уж и хорош.

Я знал, что он хорош. У во всяком случае не хуже, чем у самой герцогини. Но должна же она чувствовать превосходство надо мной!

Фике и Кристоф сели напротив нас. Кристоф сразу же схватил со стола вилку и показал ее принцессе.

— Вилка! — радостно оповестил он.

Должно быть, урок русского языка у них то и дело возобновлялся.

— Вилка! — столь же радостно повторила Фике. — Габель!

— Габель! — обрадованно воскликнул Кристоф.

Было уже непонятно, то ли он учит принцессу русскому, то ли она учит его немецкому.

— Милая моя Фике, говорите уже по-французски и не морочьте никому голову! — царственным тоном велела дочери герцогиня. — Знание русского вряд ли пригодится вам в жизни. Скоро вы станете Великой княгиней Сагарской, и говорить вам придется только на немецком.

— Хорошо, матушка, — послушно отозвалась принцесса.

— Я слышал, там у них в Сагаре особое произношение, — благодушно заметил Кристоф. — Как будто куры кудахчут.

— За титул Великой княгини Фике станет и кудахтать по-куриному, и даже мычать по-коровьи, если придется! — резко ответила герцогиня. При этом она сжала под столом мою коленку так, что я чуть не подавился жареной перепелкой.

Кристоф хотел что-то возразить, но в этот момент с кухни внесли огромный кипящий самовар и водрузили его в центр стола. Обер-вахмистр с Иоханной уставились на него в полном изумлении, а Фике даже тихонько взвизгнула, зажав рот руками.

— Самовар, — с довольным видом объяснил Кристоф.

— Са-мо-фар… — как зачарованная повторила принцесса.

Кристоф вкратце ознакомил заграничных гостей с устройством самовара, ошпарился кипятком, а затем мы приступили наконец к трапезе.

За ужином мы условились, что завтра в путь отправляемся с рассветом. Разбойники в ранний час засады на дорогах не устраивают, да и звери хищные в это время уже спят. Самое безопасное время суток, по моему мнению. А что касается прочей нечисти… Тут уж мы ничего предугадать не в силах! Как господь даст, так все и случится. Тут главное не зевать. Как говорится, на бога надейся, а шпагу лучше держать наготове.

Беседа наша велась на странной смеси немецкого, французского и русского языков, и я порой терялся, забывая, кому и как следует отвечать. И в конце концов полностью перешел на французский, которым в той или иной мере владели абсолютно все.

Усиленно наглаживая мое колено, герцогиня уверяла всех, что является родной сестрой наследника шведского престола Адольфа Фридриха, и если бы жизнь сложилась немного иначе, то и сама могла бы стать в будущем шведской королевой.

— Да-да, любезные мои, это очень даже вероятно! — заверила она. — В нашем роду издавна было принято беречь чистоту крови, так что браки внутри семьи для нас — вполне обычное дело. Моя мама́ была кузиной моего папа́, а бабушка с дедушкой, между прочим — родными братом и сестрой. И сохранившуюся чистоту нашей крови вы можете лицезреть прямо сейчас!

Герцогиня по такому случаю отпустила мое колено и обеими руками провела вдоль своего красивого личика, белокурых волос и выпирающей из-под корсета груди, как бы демонстрируя всем саму себя.

— Вы прекрасны, мадам! — согласился Кристоф, при этом поглядывая на Фике.

— А вы что думаете, Алексей? — обратилась ко мне Иоханна.

— Полностью согласен с моим другом, — ответил я сдержанно. — Если бы я был скульптором и получил государев заказ изготовить статую Афродиты, то я несомненно ваял бы ее с вас, сударыня.

Герцогиня замерла на мгновение, глядя на меня с удивлением, а затем вдруг расхохоталась. Погрозила мне пальцем.

— Вы так настойчиво пытаетесь меня очаровать, мой друг, что я теперь и не уверенна, смогу ли устоять! — заявила она.

Я вновь едва не подавился чертовой перепелкой.

— Уверен, что вы очень стойкая дама, — ответил я, немного подумав.

Продолжая смеяться, она покачала головой:

— Не все бастионы способны выдержать такой напор.

Черт меня подери! Черт, черт, черт меня подери!!! Я же не ваш брат, мадам, вам будет со мной не интересно!

Примерно так я хотел бы ей ответить, но на самом деле лишь утер губы салфеткой и выпил еще водки. Герцогиня терпеливо ждала моих слов, а я продолжал молчать, потому как не знал, что можно еще сказать в такой ситуации. Но мое положение спас Кристоф.

— Должен заметить, — сказал он, с аппетитом уничтожая стерлядь, — что в России кровные браки не поощряются.

— Почему же? — полюбопытствовал Генрих, орудуя ножам, чтобы отрезать от кабаньей ляжки кусок. — Мы с моей Греттой прекрасно уживаемся.

Кристоф скривил губы.

— Точно сказать не могу, поскольку никогда не изучал этот вопрос специально, — ответил он. — Так что могу озвучить только собственное суждение по этому поводу.

— Было бы интересно услышать! — сказала Фике, повернув к нему невинное личико. — Так почему же?

Кристоф развел руками.

— Во-первых, потому что это противно! — воскликнул он.

Герцогиня так и подалась к нему, наклонившись низко над столом, отчего грудь ее еще больше выперла из-под корсета.

— Вам противна ваша сестра? — строго спросила она.

Кристоф растерялся, не зная что на это ответить, и я пришел ему на помощь.

— Мой друг имел в виду, что это противно перед Богом, — сказал я. — Так принято в России, мадам.

Иоханна выпрямилась и бросила вилку на стол.

— Дикари! — заявила она. — Вот видишь, Фике — тебе стоит благодарить господа нашего Иисуса Христа, что он сделал тебя невестой князя Сагарского, а не русского наследника! Они слабо чтут чистоту своего рода. К тому же тебе пришлось бы поменять веру, а вместе с ней и имя свое! И стала бы ты здесь какой-нибудь Екатериной Алексеевной, а по дворцу ходила бы в огромных валенках.

— Не могу с вами не согласиться, — кивнул я, наполняя из самовара чашки для себя и герцогини. — Менять веру — последнее дело. Она дается один раз и до самой смерти. Человек не волен ее выбирать.

Герцогиня развернулась ко мне настолько резко, что я от неожиданности чуть не расплескал чай.

— В этом мы с вами сходимся, мой друг! Удивительно, как много у нас с вами общего! — Тут она наклонилась ко мне и прошептала на ухо: — И я даже рада, что мы с вами не родственники, иначе бы ваши предрассудки не позволили бы вам общаться со мной ближе, чем это позволяют светские условности.

Она с улыбкой потрепала меня по щеке. Я выпил горячий чай до дна, не отрываясь. Потом отставил чашку, схватил большой калач и, откусив от него добрый кусок, принялся отчаянно жевать. Не то, чтобы я все еще хотел есть, но мне было просто необходимо, чтобы мой рот был занят, и у меня не было возможности что-то отвечать герцогине.

Да тут еще весьма кстати принесли огромного фаршированного индюка в перьях. Выглядел он фантастически, и тема разговора моментально переменилась. Кристоф восхитился искусством местного повара, а Фике заметила, что никак не ожидала увидеть подобное произведение кулинарного искусства в такой глуши.

— Не такая уж это и глушь, — возразил я. — Аухлит отсюда не столь уж и далеко, а это довольно крупный город по местным меркам. И до столицы Сагара, славного Сагаринуса, теперь намного ближе, чем до Санкт-Петербурга. А тем более Москвы.

И дальше беседа потекла по заданному мною руслу. Кристоф принялся сравнивать Сагаринус с другими известными городами, с ним кинулись спорить и в итоге сошлись во мнении, что больше всего столица Сагара напоминает Бремен. Почему все так решили, я не понимал, ведь никто из спорщиков ранее в Сагаринусе не бывал.

За столом мы провели не менее часа, а то и того больше. Когда слуги унесли самовар, чтобы его подогреть, я понял, что больше не смогу съесть ни крошки. Время уже было позднее, а вставать предстояло с восходом, поэтому я откланялся и отправился в свою комнату.

Я думал, что засну сразу же, но сон не шел. Слышно было, как другие гости расходятся по своим комнатам, как картаво шутит на французском Кристоф, а принцесса Фике ему в ответ заливисто смеется. Еще слышно было, как герцогиня Иоханна ей что-то выговаривает, и на немецком это звучало достаточно строго.

И в этом я был с герцогиней целиком и полностью согласен. Уж больно фривольно вела себя принцесса с Кристофом. В особенности для невесты Великого князя, едущей на собственную свадьбу.

И еще я подумал, что утром нужно будет провести с Кристофом беседу. В воспитательных целях. Чтобы не думал, что его излишний интерес к молодой ангельтинке остался никому не заметен.

Не очень хорошо получится, если Великий князь Ульрих заподозрит свою невесту в неверности. Говорят, он импульсивен и очень резок в суждениях. Так и до политического скандала дело может дойти. А мне этого сейчас только и не хватало.

Когда шум за дверью стих, я закрыл глаза и попытался нащупать силовые линии местного магического поля. Однако сразу сделать это мне не удалось. Нет, я их, конечно, чувствовал, но форма их была какой-то непривычной. Здесь они не были натянутыми, будто струны, как в Петербурге, да и в других местах Российской империи. Тут они провисали, искривлялись, переплетались, и потому структура поля не была четкой. И об устойчивости его говорить не стоило — оно была мягким и податливым, так и прогибалось даже при малейшей попытке воздействовать на него.

Производить какие-то магические действия на подобных линиях было опасно. Реакцию поля на заклинания в таких условиях предсказать не представлялось возможным. Если уж я ранее упомянул о струнах, то представить себе работу магии можно, как игру на гитаре. Ты зажимаешь нужную струну, затем дергаешь за нее и точно знаешь, какой звук сейчас услышишь. Это при условии, если гитара настроена должным образом.

Но если она не настроена, то ожидаемого звука тебе не услышать. И никакой мелодии из таких звуков уже не получится, а выйдет только фальшивая какофония, от которой не будет ни прока, ни удовольствия.

Точно так же и с магией. Вместо ожидаемых эффектов твои заклинания в подобном расстроенном поле произведут на свет божий совершенно непредсказуемые вещи…

Подумав об этом, я немедленно и совершенно необдуманно сотворил на ладони увесистую каплю «водяной котомки». И едва успел увернуться, когда она внезапно лопнула, разлетевшись веером мелких брызг. Уж не знаю почему, но пахли они рыбой.

Чертыхаясь, я вскочил с кровати и рукой утер заляпанную щеку. Стянул мокрую сорочку и повесил ее спинку стула сохнуть.

Такие «водяные котомки» служили неплохую службу при длительном путешествии и избавляли путников от необходимости перевозить с собой увесистые емкости с водой. Обычно вода в них была чистейшей, как из горного ручья. Но здесь с ней явно было что-то не то. И уж точно «котомка» не должна был лопнуть спустя мгновение после создания.

Да, это лишний раз доказывало, что прибегать к магии в этих местах не следовало. И сейчас я в этом убедился на собственном примере.

Отыскав на полке в шкафу свежее полотенце, я старательно вытерся и дал себе зарок больше не использовать магию ближе чем за полсотни верст от границы. Риск — дело, конечно, благородное, но лучше обойтись без него, если есть такая возможность. Мне еще повезло, что в «котомке» оказалась обычная морская вода. А ведь это запросто могла быть и какая-нибудь едкая жидкость — чистый уксус или еще чего похуже. И тогда я вообще мог остаться без глаз.

Бросив полотенце на стол, я снова завалился на кровать. И поймал себя на том, что чувствую здесь присутствие и постороннего поля, но воздействовать на него не могу ни коем образом. Наверняка это было поле магии Красной Линии, пробившееся сюда с того берега Серебрянки. Именно его влияние и приводило в беспорядок поле Синей Линии.

Интересно, кто-нибудь из магистров исследует эту проблему? Наверняка есть какие-то пути ее обхода.

И тут я вдруг насторожился. Мне показалось, что я слышу какой-то шорох. Как будто мышь скребет где-то под дверью. Или крыса?

Глава 5

Ночные забавы веселой герцогини, или Малышам вход запрещен

Я бесшумно поднялся, взял со стола шпагу и медленно вытащил ее из ножен. У себя дома я мог бы поймать крысу в силовой кокон, который так и принято было называть — «призрачная мышеловка». С помощью такого кокона крысу можно было раздавить до кровавых брызг, или же просто оставить ее задыхаться без доступа воздуха.

Но пытаться сотворить «мышеловку» после неудачного опыта с «водяной котомкой» я не хотел. Зарекся ведь. Да и не хотелось бы, чтобы она оттяпала мне руку, если снова что-то вдруг пойдет не так. А оно пойдет — уж в этом я не сомневался…

А по старинке насадить крысу на шпагу мне не составит никакого труда.

Я тихонько подошел к двери и остановился, прислушиваясь. Лунного света через окно пробивалось немного, но и его было достаточно, чтобы убедиться: никакой крысы у порога нет. Может за шкаф забежала?

И тут шорох снова повторился. И не шорох даже, а тихое такое шкрябанье по дереву, и доносилось оно именно от двери. Причем, с обратной ее стороны. Потом он стихло, и послышалось тихое такое: тук-тук-тук. Как будто кончиками пальцев по косяку. В щель под дверью пробивалась дрожащая полоска света.

Опустив шпагу, я слегка приоткрыл дверь. За ней стояла герцогиня Иоханна со свечой в руке. Одета она теперь была не в пышное платье, а в пурпурный домашний халат с соболиной опушкой. Пламя свечи дрожало и прыгало, образуя на лице дамы замысловатые тени. Сторожевую башню на своей голове она уже разрушила, и волосы теперь спадали ей на плечи волнистыми прядями.

— Мон шер! Почему вы так долго⁈ — нетерпеливо прошептала герцогиня, отодвинула меня с прохода и быстро юркнула в комнату.

Прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, высоко подняв свечу. Принялась жадно ощупывать меня глазами. Но потом ей этого стало мало, и она, протянув руку, погладила мою грудь.

— О-а, какой у вас мощный торс, Алексей! Вы напоминаете мне греческую статую!

— Знаете, сударыня, порой я сам себе напоминаю греческую статую, — не очень уверенно отозвался я. — Вот сейчас, к примеру, я не могу даже пошевелиться, как будто меня высекли из куска мрамора и оставили здесь стоять на веки вечные.

Герцогиня демонстративно послюнявила пальчик и провела им по мне от горла до самого пупка. Смутно улыбнулась, глядя мне в глаза из-под высокого лба.

— А какая у вас шпага, мон шер! — но, протянув руку, она потрогала вовсе не шпагу. — О, должно быть я что-то перепутала, и это не шпага, а настоящий кавалерийский меч!

Я и не думал, что в своем возрасте еще способен краснеть. Полагал, что это неконтролируемое свойство осталось далеко в прошлом и уже больше никогда не вернется. Ан-нет — вернулось!

По затылку меня словно ладошкой стукнули, я даже покачнулся, и лицо моментально запылало. Да и шея тоже. И я подумал, что полумрак в комнате мне сейчас только на руку, как и то, что огонек свечи не способен осветить меня в полной мере. В его свете все казалось желто-красным. И каким-то дрожащим. Даже красивое лицо герцогини Иоханны. Оно больше не казалось той неподвижной фарфоровой маской, а даже наоборот — наконец-то стало живым и каким-то чувственным. На мой взгляд даже чересчур чувственным. И чувственность эта буквально разогревала герцогиню изнутри.

От нее так и пыхало жаром. Влажным, липким. Он медленно растекался вокруг нее и постепенно обволакивал меня самого. Я чувствовал его банный запах, и еще дух взмокшего от нестерпимого желания женского тела.

— Мадам… — просипел я, отступая. — Я не уверен, что это разумно…

Герцогиня качнулась в мою сторону и в следующее мгновение очутилась совсем рядом, прижавшись ко мне своим сочным телом. Свечу она предусмотрительно опустила на стул.

— Совершенно с вами согласна, мон шер, — прошептала она. — Это очень глупо! Ничего глупее я в своей жизни еще не делала… Но вы и представить себе не можете, Алексей, как это тяжело — быть вдовой!

— Мадам, вы вдова всего несколько месяцев, — напомнил я. — Это не такой уж большой срок. Тем более…

Я чуть было не сказал «в вашем возрасте», но вовремя прикусил язык. И ляпнул первое, что пришло мне в голову:

— … тем более для такой красавицы как вы, мадам! Уверен, что у вас нет отбоя от поклонников. Принцы и графы наверняка готовы проткнуть друг друга, лишь бы получить толику вашей благосклонности. Но я не принц, и не граф, я простой русский дворянин, который…

Я не договорил. Герцогиня Иоханна отступила от меня на шаг и одним царственным движением скинула с плеч свой халат. «Фух!» — пурпурным холмом он опал к ее ногам, сдув по сторонам пыль, которая заклубилась в низком свете свечи.

У меня перехватило дыхание. Несмотря на то, что возраст герцогини неуклонно приближался к сорока, выглядела она великолепно. Похожая на песочные часы фигура если и имела какие-то мелкие изъяны, накопившиеся за годы жизни, то сумрак моей комнаты надежно их прятал.

Все же остальное в ней было просто безупречно! Крупная грудь хотя и успела уже слегка опуститься, все еще пыталась походить на девичью, и это ей неплохо удавалось. Талия герцогини была настолько тонка, что округлый зад оттопыривался под ней аккуратной полочкой, а бедра казались обточенными дотошным скульптором. Небольшой округлый животик с продолговатым пупком только прибавлял ей женственности, хотя казалось, что это уже и невозможно. Под коленями не было заметно ни единой складки.

В общем, герцогиня Иоханна все еще была чертовски хороша и прекрасно это осознавала.

Я же совершенно растерялся. Разумеется, в свои двадцать четыре года я не был монахом, но и каким-то особым покорителем женских сердец тоже себя не считал. Девицы, с которыми я водил знакомства, были не самых строгих правил, поскольку о собственной семье мне думать пока было рано. Еще следовало послужить государю-императору да России-матушке, а уж семьей после озабочусь.

Да и девицы те были все больше знакомицами Гришки Потемкина, а уж где он сам с ними завел знакомство, мне было неведомо. А не расспрашивал я Григория об этом, потому как мне это было неинтересно. Друг, девушки, вино — к чему тут лишние вопросы?

Но женщин, подобных герцогине Иоханне, у меня еще никогда не было. Мордой не вышел, как я полагал. И кто же мог подумать, что в затрапезном городишке Горная Поляна, на постоялом дворе у самой границы я вдруг стану привлекательным для подобных дам?

— Вижу, глаз от меня оторвать не можешь, — чарующим голосом сказала герцогиня и сделала ко мне шаг.

А кто смог бы? Таковых я не знаю, а если бы узнал, то и не общался бы с ними больше. Да и какой тут выход, когда перед тобой стоит такая чаровница? В окно выпрыгнуть? Это было бы странно. Наверное, Потемкин мне так и сказал бы: «Ты странный, Лешка. Я с тобой общаться больше не стану!»

— Мадам… — произнес я сипло. — Боюсь, не зная нашего языка, вы перепутали меня с кем-то другим… Я простой служака и не знаю, смею ли я…

— А вы посмейте, Алексей, посмейте! — заявила Иоханна. — Я вам приказываю!

Взяв мою ладонь, она приложила ее к своей груди.

Пальцы у меня непроизвольно сжались, и герцогиня на мгновение зажмурилась, не переставая улыбаться. Грудь у нее была теплая и тяжелая.

— Вам нравится? — строго спросила герцогиня.

Все, что у меня получилось в ответ — это только тяжело переглотнуть.

— Вижу, что нравится, — улыбнулась она.

Уверенным толчком Иоханна отправила меня на кровать. А поскольку я продолжал держать ее за грудь и отпускать не собирался, она с коротким визгом отправилась следом за мной. Тут же рассмеялась, усевшись на меня сверху.

— Мон шер, вы можете убрать вашу шпагу, — с улыбкой разрешила она. — Я уже взрослая девочка, и наше сражение будет бескровным!

Только сейчас я понял, что все еще продолжаю сжимать шпагу в руке, и безвольно выронил ее на пол.

И сражение началось. Герцогиня напоминала мне дерущуюся кошку — она рычала и кусалась, извивалась так, что порой было и вовсе непонятно, где в данный момент находится ее голова, а где ноги. То и дело она внезапно оказывалась сидящей на самых неожиданных местах моего израненного тела, чтобы затем вновь ринуться в бой.

Она измотала меня так, как все та же кошка изматывает пойманную мышь. И когда я, поверженный, пал в бою, она улеглась рядом со мной и зачем-то больно укусила за шею.

— Вот вы и получили то, чего хотели, мон шер! — заявила она.

Я даже говорить не стал, что на самом деле просто хотел лечь спать. И только слабо улыбнулся, потирая укушенную шею.

— Но я еще не все получила! — тут же добавила она. — У вас найдется еще немного сил?

Немного сил? Она сейчас шутит, что ли?

Все, на что меня хватило, это только еще раз слабо улыбнуться.

— Я даю вам несколько минут, солдат! — воскликнула герцогиня. — Если вы за это время не вернетесь в строй, я прикажу вас высечь!

Да-а, тяжело, наверное, быть женой генерала. Но если уж вы так любите поиграть в солдатиков, мадам, то почему бы и мне не поиграть вместе с вами?

— Мои раны не позволят мне немедля пойти в атаку, — сказал я совершенно серьезно. — Но в свое время фройлен Хельга меня кое-чему научила. Уверен, вы это оцените, мадам!

Герцогиня нахмурилась.

— Кто такая фройлен Хельга? — спросила она с недоумением.

Я отмахнулся.

— Да не важно, дело прошлое.

И в самом деле — если начать это объяснять, то придется рассказывать и о Потемкине, и о тех девицах, и много о чем еще. Ни к чему это герцогине. Лучше я просто припомню уроки фройлен Хельги…

Когда тело Иоханны перестало биться в оргастических конвульсиях, я наконец разжал ей рот. Морщась, потер искусанные пальцы. Герцогиня смотрела на меня во все глаза и тяжело дышала.

— Вы чуть не убили меня, мон шер! — прохрипела она.

— Да, но не в этом ли заключается военное искусство? — с усмешкой поинтересовался я. — К тому же вы пытались кричать, а делать это посреди ночи, когда за стенкой спит ваша дочь — очень плохое решение.

Иоханна вяло шлепнула меня по щеке.

— У меня чуть голова не лопнула. Но это было волшебно! Где вы этому научились, друг мой?

— Фройлен Хельга! — напомнил я.

— Да кто она такая⁈ Впрочем, это не важно. Передайте ей при случае мой большой привет. И пусть обязательно откроет курсы! Деньги на это я выделю из Сагарской казны!

Герцогиня говорила так, словно это именно она собиралась стать Великой княгиней Сагарской, а не ее дочь.

Несколько минут мы просто лежали, притихнув и не двигаясь. Я слышал, как дыхание герцогини постепенно успокаивается, и уже не ощущались бешенные удары ее сердца. Где-то внизу слышались шаги, а за стеной скрипнула кровать. Кто-то что-то коротко сказал, но затем все стихло.

Герцогиня спросила шепотом:

— Скажите, Алексей, вы были когда-нибудь влюблены?

Я не был готов вести задушевные беседы, но не мог же я вместо ответа просто спровадить герцогиню в свою комнату?

— Не уверен, сударыня. Мне пока не с чем сравнивать. Несомненно, какие-то чувства к знакомым девицам я испытывал, но не могу утверждать, что это была именно любовь.

— Значит, не были… — вздохнула она. — Иначе бы вы точно это знали. Я даже немного вам завидую, ведь у вас это еще впереди. Послушайте совета, друг мой: влюбляйтесь как можно чаще! Хоть каждый месяц! Тренируйте свои чувства, пробуйте их на вкус, стремитесь узнать каждый их оттенок!

— Хорошо, мадам, я обязательно последую вашему совету. Мой покойный батюшка то же самое вещал мне про дуэли. Я поступил так, как он говорил, и теперь считаюсь одним из лучших фехтовальщиков Петербурга.

Герцогиня приподняла голову с подушки и посмотрела на меня с подозрением.

— Вы точно ни в кого не влюблены, мон шер? Просто мне кажется странным, что такой видный молодой человек может быть обделен женским вниманием. А где имеется подобное внимание, там возможны и ответные чувства!

Она взяла меня за подбородок, повернула к себе и заглянула в глаза.

— Ну? Признавайтесь, негодник!

— Даже не знаю, сударыня… — я легонько укусил ее за пальчик. — Вообще-то, есть одна девица… Мы с ней прежде никогда не виделись и знакомы не были. Она немного странная и наверняка не в себе, но в ее присутствии у меня начинает давить вот здесь… — я прикоснулся к своей груди под самым горлом. — И хочется выполнять все ее прихоти.

— Даже так! — герцогиня рассмеялась. — А сами уверяли меня, что не влюблены!

— Вы думаете, это любовь? — спросил я с сомнением.

— А вы думаете, это что⁈

— Я не уверен…

— Вы уже были с ней близки?

— Нет! Что вы, мадам! Но однажды мы поцеловались…

— О! И как? Вам понравилось?

— Ну-у… Да!

— А что сказала ваша девица?

— Я не могу это повторить, мадам.

— И все же вам придется.

— У меня не поворачивается язык… К тому же я помню лишь смысл.

— Я настаиваю, мон шер! — повысила голос герцогиня. — В любви не бывает ничего постыдного!

— Хорошо. Она сказала… Она сказала: «Отпусти мои сиськи»!

Герцогиня замерла, глядя на меня не мигая, а затем вдруг разразилась хохотом — я едва успел снова зажать ей рот ладонью и навалиться на нее сверху.

— Тише! Тише, мадам, прошу вас! Нас могут услышать!

Иоханна замолчала, и тогда я ее отпустил. Поджав ноги, она села на постели, двумя руками взяла меня за голову и неподвижно уставилась мне в глаза.

— Скажите, друг мой, вы — маг? — спросила она напрямую.

Я немного растерялся.

— Сударыня… Вы, должно быть, наслышаны, что в России маги нынче объявлены вне закона. И говорить о магии теперь не принято. Легко можно отправиться в ссылку, если удастся избежать чего-то более серьезного… Тем не менее — нет, я не имею чести быть магом.

Собственно, не так уж я и соврал. Ведь я всего лишь аспирант, и мое познание магии находилось еще в самом начале пути.

— Хорошо… — герцогиня придвинулась ближе ко мне, активно двигая бедрами. Грудь ее при этом покачивалась из стороны в сторону, и я не мог найти в себе силы оторвать взгляда от этой картины. — Я хочу сделать вам небольшой подарок, мон шер.

— Может, не стоит? — предложил я осторожно.

— Вам нечего бояться. Я владею магией Зеленой Линии уже много лет и просто хочу оставить вам на память кое-что о себе. Ведь завтра нам предстоит расстаться, и мне хотелось бы, чтобы вы не забывали меня как можно дольше!

— Но вы во владениях Синей Линии! — воскликнул я. — Не стоит даже пытаться применить здесь свою магию!

Герцогиня коротко рассмеялась.

— Почем вам знать? Ведь вы не маг, молодой человек! Не бойтесь, это будет совсем крошечное колдовство, и совсем безобидное. Я просто наложу в вашей голове «вечную печать» на память об этой ночи. И с кем бы вы не были в дальнейшем, вы всегда будете думать только обо мне!

Подобное колдовство не казалось мне таким уж безобидным, но вовсе не его я опасался. Любая печать, наложенная магом, может быть снята другим магом — это знает даже аспирант. Страшило меня совсем другое. Должно быть, герцогиня Иоханна еще никогда не сталкивалась с искажениями магии в местах наложения силовых линий, и не знает к каким непредсказуемым последствиям это может привести. Пытаться использовать свою силу на территории, управляемой магией другого цвета — очень плохая идея. В большинстве случаев она вообще не сработает, и это лучшее, что может случиться. Но если же маг проявит настойчивость, если он окажется особо изворотливым и сможет пробиться сквозь наставленные запреты — вот тогда жди беды.

— Сударыня, я не уверен, что это хорошая идея! — голос мой затвердел. Не хотелось бы, чтобы в порыве желания одарить меня своей «печатью» она сожгла бы здесь половину города. Или же обратила меня в жабу. Не хочу быть жабой всю оставшуюся жизнь! Что я матушке скажу? Ква?

Но вместо ответа герцогиня задорно рассмеялась. Вновь активно задвигала бедрами и быстро заползла на меня. Обхватила за плечи и с силой прижала мое лицо меж своих грудей. Что-то очень быстро забормотала по-немецки. Я с трудом вырвался и потряс головой.

— Мадам, остановитесь!

Но было поздно. Заклинание было произнесено, и герцогиня с невероятной силой толкнула меня на постель. Я так и впечатался в подушку. А она сделала надо мной витиеватые пассы обеими руками и коротко молвила, поставив точку в своем заклинании:

— Амарти!

Глава 6

Издержки магических манипуляций, произведенных в порыве страсти

Тугим порывом ветра, внезапно возникшего прямо в комнате, распахнулось окно. Пламя свечи на стуле рванулось и сразу потухло, но темнее от этого не стало. Потому что под самым потолком вдруг возникло и стало медленно оседать светящееся сине-зеленое марево. Словно странная тучка заплыла в комнату и теперь собиралась расплыться в ней.

Я так и замер. Что-то мне это напоминало, но я никак не мог вспомнить, что именно.

Похоже было, что и сама герцогиня ничего не понимала в происходящем. Она рассчитывала совсем на другой результат своих магических манипуляций, и по ее удивленному лицу было видно, что результат собственного колдовства ее сильно озадачил.

— Что это, мон шер? — пробормотала она. — Я не понимаю… Вы просто должны были воспылать ко мне неудержимой страстью!

— Это уже не «печать», мадам, это какой-то приворот! — с возмущением сказал я и сел, оттолкнувшись локтями от кровати.

Подхватив герцогиню за талию, приподнял ее и скинул с себя. Уставился на сине-зеленое марево, которое продолжало медленно оседать на пол. Оно переливалось и мерцало, и от этого по стенам и по потолку то и дело пробегали такие же сине-зеленые всполохи.

Постепенно марево осело на пол полностью и замерло там, похожее на странную густую лужу. Но несколько мгновений спустя эта лужа вдруг вспучилась и стала стремительно расти, приобретая некие вполне определенные контуры. Вот тут-то я все и понял.

— Я никогда раньше такого не видела… — прошептала у меня за спиной герцогиня. — А вы, мон шер?

— А я видел! — отрывисто сказал я и, вскочив с кровати, рванулся к своей шпаге, которая так и валялась на полу, в том самом месте, где я ее бросил.

Схватив шпагу, я кувыркнулся через плечо и вскочил на ноги у шкафа, выставив клинок перед собой. Я был совершенно голый, как младенец, и даже какой-нибудь туземец в своих далеких людоедских джунглях поглядывал бы на меня стыдливо.

Но мне было сейчас совсем не до своего внешнего вида. Потому что буквально в нескольких шагах от меня стремительно воплощался из сине-зеленой густой жижи не кто иной, как сам Шакус — демон-воин, неизвестно каким образом прорвавшийся сюда из самых потаенных мест Запределья.

Спасибо, мадам, вы здорово мне удружили! Вашу «печать» я и в самом деле теперь никогда не забуду!

А Шакус уже окончательно закончил свое формирование во плоти и по-собачьи встряхнулся, разбросав по сторонам светящиеся сине-зеленые брызги. Он и был похож на огромного волкодава, одетого в древнеримские доспехи и вставшего на задние лапы. Только шерсти на его морде не было, но это отнюдь не прибавляло ему красоты.

Лик его был страшен и безобразен, как и должно существу, которое провело неисчислимое количество лет в бесконечных сражениях. Растущие из висков рога плавно изгибались и были направлены прямо вперед, на меня. Я сталкивался с ним лишь однажды, но в тот раз со мной были магистры, которые совместными усилиями смогли отправить его обратно в Запределье. Мне самому даже делать ничего не пришлось.

Я и не думал тогда, что он вообще заметил мое присутствие. А он, оказывается, заметил. И сейчас вспомнил меня.

— Зачем ты вызвал меня, аспирант? — прорычал он, стряхнув с волосатых ладоней остатки сине-зеленой жижи. — Ты желаешь умереть? Или хочешь, чтобы я забрал тебя с собой?

— Нет! — коротко ответил я. — Убирайся!

Демон усмехнулся, сломав многочисленные шрамы на своей темной морде. Затем шагнул к кровати и протянул огромную руку к замершей в ужасе герцогине.

— Стой! — окрикнул я его.

Но он не обращал уже на меня никакого внимания. Его шесть пальцев сомкнулись на шее до онемения перепуганной Иоханны и легко, без малейшего усилия, приподняли ее над кроватью. Она захрипела, лихорадочно задергала ногами, как дергает повешенный в петле, за несколько мгновений до того, как душа его отправится прочь. Руками она силилась разжать пальцы демона, но это было все равно, что пытаться погнуть стальную решетку в следственной камере «сыскного приказа».

— Скудоумная похотливая самка! — прорычал Шакус, рассматривая моментально посиневшее и опухшее лицо герцогини. — Так это ты оторвала меня от важных дел и призвала в этот замороченный мир?

Глупо было ждать, что герцогиня что-либо ему ответит. На губах у нее пузырилась пена, глаза вылезли из орбит и покраснели. И тогда я сделал выпад. Возможно, это тоже было большой глупостью, он не мог же я просто стоять и смотреть, как несчастная женщина задыхается в руке этого громилы?

Шпага вонзилась демону в бок. Вошла на четыре пальца и ткнулась во что-то очень твердое, словно деревянное. Она даже спружинила, и я резко рванул ее назад, опасаясь, что клинок сломается.

Демон с рыком развернулся в мою сторону.

— Смертный прыщ… — прорычал он. Затем размахнулся герцогиней и швырнул ее прямо в меня.

Я едва успел отвести шпагу в сторону, чтобы не нанизать на ее Иоханну как на вертел. Она врезалась в меня, и мы вместе влетели в шкаф, вломив его дверцы внутрь. Иоханна хрипела, держась за горло, но уже было видно, что с ней все в порядке. Предсмертная синева сразу сошла с ее лица, да и глаза больше не выпучивались, и только хрипы, вырывающиеся из ее глотки, говорили о том, что она только что едва не задохнулась.

Мгновенно вскочив на ноги, я подхватил с пола пурпурный халат герцогини и сунул его ей в руки.

— Убирайтесь отсюда! — крикнул я.

— Что? — по-немецки просипела Иоханна, и я понял, что сказал эту фразу по-русски.

— Убирайтесь! — заорал я по-французски и толкнул ее к двери.

Должно быть я сделал это слишком сильно, потому что она крепко долбанулась о косяк, отшатнулась и едва не упала. И только страх заставил ее устоять на ногах, распахнуть дверь и выскочить из комнаты. За стеной послушался какой-то грохот, снизу донесся топот ног. Кто-то что-то закричал, но разбираться кто и что у меня не было времени.

Я развернулся к демону, который с озверелым лицом разглядывал рану у себя в боку.

— Уходи! — резко сказал я, прекрасно понимая, что по-хорошему просить демона удалиться не имеет смысла. — Тебя вызвали по ошибке. Эта женщина использовала свою магию там, где делать этого не следовало!

— Это была ее ошибка, — прорычал Шакус. — За это она должна была сдохнуть или уйти вместе со мной. Но ты выбрал другой расклад!

Нельзя разговаривать с демонами. Их невозможно в чем-либо убедить, невозможно запугать и невозможно уговорить. Выхода всегда два: либо убить его, либо изгнать обратно в Запределье. Чтобы убить демона, самому надо быть демоном. А вот изгнать его может попытаться и смертный.

И я попытался. Мой выпад пришелся почти в цель, и я мог бы, пожалуй, оставить злобного демона без глаза, если бы не его кошачья реакция. Он успел перехватить мою шпагу у самого своего лица, уклонился и рванул шпагу в сторону. Я удержал ее в руке, но необузданной силой меня оторвало от пола и бросило спиной в стену.

Больно, черт! И в особенности это неприятно, когда ты полностью голый. Но с другой стороны, ничто не стесняет твоих движений.

Но я не собирался давать демону шанс уничтожить себя, оставаясь лежать в неподвижности. Не прошло и мгновения, как я подскочил с пола и едва успел увернуться от удара мохнатой лапы. Шесть когтей, каждый из которых был длиной с палец, стукнулись в доски пола и прошкрябали по ним, оставив за собой глубокие светлые борозды.

Развернувшись, я изо всех сил ударил демону пяткой в бок, стараясь попасть точно в то место, куда нанес удар шпагой. И надо же — попал! Шакус заверещал, закрутился на месте, а я снова попытался нанести ему удар.

Но не так-то просто проткнуть демона. Он колыхнулся из стороны в сторону с такой скоростью, что на мгновение грузное тело его расплылось, смазалось, стало каким-то невнятным. Затем он схватил меня за руку чуть выше запястья и швырнул в сторону двери. Врезавшись в нее, я весьма болезненно приложился об ручку. С коротким криком упал, но сразу же кувыркнулся в сторону, увидев летящую прямо на меня тварь.

Последовал удар когтей об пол, грохот, злобное рычание, переходящее в хрип. Эта небольшая пауза позволила мне сориентироваться и занять более выгодное положение около стола. А затем дверь вдруг приоткрылась, и в комнату заглянул Кристоф.

— Алексей, у вас все в порядке? — осторожно поинтересовался он.

Но увидев развернувшегося к нему демона, сразу замолчал. Челюсть его отвисла.

— Прочь! — рявкнул Шакус и захлопнул дверь ударом тяжелого кулака.

Я не уверен, но кажется Кристоф не успел одернуть голову. За дверь послышался грохот, а сразу за ним — отчаянный женский крик. Недолго думая, я схватил за спинку тяжелый стул и бросил его в демона. Закрывшись лапами от удара, он перехватил стул прямо в воздухе, разорвал его на две половины и отбросил в стороны.

— Ничтожный человечек! — рыкнул он. — Я раздавлю тебя как червя!

Он сделал в мою сторону три размашистых шага, но вынужден был отпрыгнуть, спасаясь от удара шпаги. Взметнувшийся клинок рубанул по углу шкафа. По сторонам полетели щепки. Следующий удар пришелся по столу, и снова по сторонам метнулись кусочки дерева. Понимая, что подолгу оставаться на одном месте смертельно опасно, я метнулся к окну.

— Глупец! — зло рассмеялся Шакус. — Смертный не может убить демона! Ты должен подчиниться мне и надеяться, что я не стану тебя убивать, а просто сделаю своим рабом!

— Извини, не могу! — ответил я с усмешкой. — Мне матушка не разрешает.

И тут дверь в комнату резко распахнулась, сразу на всю ширину. В помещение влетел Кристоф с шпагой в руке, а следом за ним и бравый обер-вахмистр Глапп. Не медля ни мгновения, он разрядил в демона свой пистолет, бросил его на пол и поднял шпагу. Пуля попала демону в грудь, но ущерба никакого не причинила. Да и не могла она этого сделать — обычные пули простив демонов бессильны. Поразить его может только заговоренная особым образом сталь. Такая, к примеру, из которой выкована моя шпага.

Между тем Шакус потер рукой то место, куда попала пуля, поковырял когтем в ране и вытащил сплющенную пулю. Поморщился и злобно глянул на Генриха.

— Ты мне шкуру попортил, мразь! — рявкнул Шакус.

— Доннерветтер! — воскликнул обер-вахмистр и кинулся в атаку со шпагой наперевес.

Кристоф рванулся вместе с ним, и столь же одновременно они отлетели прочь, когда демон сбил их с ног одним взмахом могучей лапы. Потом Шакус развернулся ко мне, сверкнул красными глазами и прыгнул.

Что уж тут сказать? Он был столь быстр, что уклониться в это раз я не успел. Даже шпагу не выставил, чтобы демон насадился на мой клинок под собственным весом. Он врезался в меня всей своей тушей, мы вышибли окно и вывались наружу.

Послышался треск, звон стекла, хруст чьих-то костей, и я очень надеялся, что не моих. Впрочем, вру — ни на что я в тот момент не надеялся. Я просто летел вниз со второго этажа, крепко-накрепко вцепившись в демона.

Мы рухнули на широкую покатую крышу, накрывающую крыльцо, скатились по ней и грохнулись на груду мешков, набитых зерном. Твердыми они не были, но и особой мягкости я не почувствовал. И хорошо еще, что в полете я успел извернуться, и мы с Шакусом рухнули боком. Если бы в тот момент он оказался сверху, то, пожалуй, я мог бы уже и не встать.

Но как вышло, так вышло. Я даже шпаги не выронил.

Зубы демона лязгнули прямо у моей щеки, и если бы я не одернулся, то он запросто отгрыз бы мне половину лица. В ответ я дважды крепко сунул ему в морду рукоятью шпаги, услышал болезненный рык и оттолкнулся. Скатившись по мешкам, я каким-то чудесным образом встал на ноги и едва успел отскочить в сторону, потому что в то же мгновение демон вырос прямо передо мной — могучий, злой, с помятой мордой и готовый убивать каждого, кто попадется ему на пути. А тем более — голого надоедливого аспиранта. Но и мне терять было нечего. Как говорится: пан или пропал. И потому тот самый голый надоедливый аспирант моментально полоснул демону шпагой по груди.

Шакус взревел, одной лапой схватился за рану, из которой начало разливаться в ночи сине-зеленое свечение, а второй махнул наотмашь, надеясь зацепить меня когтями. Я отпрянул, споткнулся обо что-то и упал на землю.

Могло случиться так, что тут бы мне и пришел конец. И голый надоедливый аспирант был бы раздавлен и разорван злобным демоном Запределья, если бы на выручку голому надоедливому аспиранту не пришел неофит Завадский. Кристоф бесстрашно набросился на демона со спины и воткнул ему шпагу куда-то под лопатку.

Слава богу, ему хватило ума сразу же отпрыгнуть в сторону, потому что демон отреагировал мгновенно. Его лапа со свистом рассекла воздух прямо в том месте, где только что стоял Кристоф, и если бы он там находился до сих пор, то запросто мог бы лишиться головы от такого удара.

Эта задержка позволила мне вскочить на ноги и нанести неплохой удар. Шпага моя хотя и самым кончиком, но все же дотянулась до его шеи, и он сразу потерял к Кристофу всяческий интерес. Развернувшись, он схватил один из мешков с зерном и запустил его в меня, словно тот был невесомым. Удар этот едва не сбил меня с ног, и чтобы избежать его повторения, я стал торопливо отступать по двору, к тому месту, где стояла наша распряженная карета.

— Эй, ты, тварь!

Я увидел, что один из работников постоялого двора — рослый и невероятно плечистый детина с лохматыми русыми космами — схватил наперевес четырехзубые вилы и решительно направился прямо на демона. Кажется, его звали Андрейкой. Из дома уже высыпали люди, горели факелы, кричали женщины.

Да уж, здесь народ не из пугливых! Андрейка приблизился к демону и остановился в нескольких шагах от него, держа вилы перед собой.

— Не подходи к нему! — предостерегающе крикнул я.

Андрейка хотя и отважный — поди и на медведя с рогатиной не раз хаживал, — но с вилами против демона Запределья ему не выстоять.

— Тебе бы одеться, барин, — весело подмигнул мне Андрейка. — А то девки на тебя таращатся, да глаз отвести не могут! А со зверем энтим я сам разберусь.

И махнул вилами в сторону демона. Время от времени взрыкивая, тот поглядывал то на меня со шпагой, то на Андрейку с вилами, но нападать пока не решался ни на кого из нас. Словно выжидал. Но я точно знал, что стоять на одном месте в таком случае ни в коем случае нельзя. Нужно постоянно перемещаться, двигаться и нападать.

И я напал. Шакус уклонился. Я отпрыгнул, подхватил горсть земли и швырнул ее демону в глаза. Зажмурившись, он отпрянул. Я сделал длинный выпад, и шпага вошла ему в грудь почти на три дюйма. Из раны повалил сине-зеленый светящийся пар, а Шакус с ревом отпрянул и в одно мгновение очутился рядом с Андрейкой.

— Беги! — крикнул я. — Не стой на месте!

Но вместо этого Андрейка с силой размахнулся и ткнул демону своими вилами прямо в брюхо. Шакуса это не впечатлило. Он схватился за черенок, дернул его в сторону, а рванувшегося следом Андрейку поймал за космы и с легкостью подбросил вверх. Быстро перехватил вилы и подставил их под падающего Андрейку. Послышалось неприятное чавканье, а также хруст, с какими железные зубья проткнули плоть и проломили Андрейкины кости.

Андрейка даже не закричал. А только охнул и сразу же обвис на вилах, сложившись почти пополам. Послышался пронзительный женский крик. И тогда демон тоже закричал. Он выпрямился во весь свой немалый рост, выпятил грудь и вскинул вилы с болтающимся на них Андрейкой у себя над головой.

Он ревел, рычал и брызгал по сторонам сине-зеленой слюной, а когда в очередной раз встряхнул вилами, то черенок не выдержал и треснул, и Андрейка рухнул наземь. Он был еще живой, и даже еще перебирал ногами, пытаясь то ли встать, то ли уползти прочь, но скорее всего это была просто агония.

И тогда я снова напал. Выпад получился удачным, и если бы Шакус не вздрогнул, то на этом все могло и закончиться. Но он вздрогнул, и клинок угодил ему не прямиком в горло, а чуть правее, проткнув шею насквозь.

Демон пронзительно заверещал. Обеими лапами он схватился за лезвие и качнулся назад, снимая себя с клинка. Я попытался вырвать у него шпагу, но он крепко сжимал ее, и у меня ничего не вышло. А Шакус дернул шпагу на себя. Вцепился мне в плечо, вонзив в него когти, и бросил меня на землю. Я вскрикнул, когда шесть ран на моем плече одновременно вспыхнули жгучей болью.

Рыча и страшно вращая головой, демон уселся на меня сверху и вскинул лапу, явно намереваясь покончить со мной одним ударом.

Я видел, как сзади к нему подскочил Кристоф, а за ним и обер-вахмистр Глапп, и они принялись отчаянно махать шпагами. Будь Шакус человеком, они изрубили бы его на куски в одну минуту, но человеком он не был, и потому только отмахивался от них, как от назойливых мух.

Но эти драгоценные мгновения меня и спасли.

Задыхаясь от навалившейся на меня тяжести, я из последних сил процедил заклинание «водяной котомки».

Глава 7

Легкий завтрак для гостей и гости в качестве завтрака

Не могу сказать, зачем я это сделал. Наверное потому, что последствия любого другого заклинания, произнесенного в этом месте, мне были неизвестны, а «водяную котомку» я испытал совсем недавно. Это во-первых. А во-вторых, это было очень простое и короткое заклинание, произнести которое возможно, даже будучи придавленным к земле тяжеленной тушей.

Тугая дрожащая капля возникла из ничего прямо перед оскаленной мордой Шакуса. Она очень быстро раздувалась. Быстро стала размером с кулак, затем с голову, а когда на ее трясущейся поверхности проявилась сеточка трещин, я зажмурился.

Послушался упругий хлопок, и вонючая жижа плеснула мне на лицо. Тут же открыв глаза, я увидел недоуменную морду демона, перепачканную остатками «водной котомки». Он был ошарашен и явно не понимал, что сейчас произошло.

— Сдохни, тварь! — сказал я.

Прижав клинок к его глотке, я одним движением перерезал ее.

Шакус захрипел. Сине-зеленое облако вырвалось из раны и окутало его голову. Он отпрянул от меня, схватился за рану сначала одной рукой, затем второй, а потом и вовсе вскочил на ноги, мотая головой из стороны в сторону. Из раны на его горле разлетались клочья сине-зеленого тумана. Слышались хрипы, смешанные с неприятным булькающим звуком, какой бывает, когда кровь вырывается из вспоротой глотки вперемешку с воздухом.

Теперь демону было не до голого надоедливого аспиранта. Он стремительно терял свою силу, и восстановить ее вне Запределья возможности не было.

Тяжело дыша, я поднялся на ноги. Ко мне сразу подошли Кристоф с Генрихом. Они с изумлением и даже некоторым страхом смотрели на дергающегося в агонии демона.

— Вы убили его⁈ — в голосе Кристофа послышалась толика восторга.

Я сплюнул кровавой слюной и медленно покачал головой.

— Это вряд ли… Но он слабеет с каждой минутой, и потому у него нет другого выбора, кроме как вернуться в Запределье.

Едва я это сказал, как Шакус с коротким сухим хлопком развеялся сине-зеленым облаком, которое быстро осело на землю и замерцало на его поверхности мириадами искр.

— Я и не знал, что вы маг, — задумчиво сказал по-французски обер-вахмистр, осторожно тыча в эти искры шпагой. — Что это был за фокус с «водяной котомкой»? Никогда раньше подобного не видел.

— А раньше никто подобного и не делал, — резонно ответил я, потирая у себя на плече раны от когтей Шакуса.

Они зудели и горели, но крови из них натекло на удивление не много, а та что была, уже запеклась вокруг ран шелушащейся коркой. Да и сами раны на раны были похожи очень мало. Скорее это были какие-то зеленые отметины.

Впрочем, из других повреждений на моем теле, не имеющих к когтям демона никакого отношения, кровь продолжала сочиться.

— Но повторять это я бы вам не советовал, — добавил я. — Еще неизвестно, что случится с «котомкой» в другом месте Приграничья…

Генрих понимающе покивал. Поняв, что опасность миновала, несколько мужчин кинулись к лежащему на земле Андрейке. Он был все еще жив, но я видел, что это происходит только из-за того, что вилы так и торчат в нем и затыкают раны, не давая ему истечь кровью внутри тела. Но стоит их вытащить — он тут же умрет. Минутой раньше, минутой позже, но умрет. Жалко Андрейку, он очень отважно себя повел. Глупо, конечно, но отважно.

Я направился к дому. Меня качало как пьяного и бросало из стороны в сторону, но все же на ногах я держался. Лишь иногда приходилось опираться шпагой о землю. Кристоф, идущий следом, в такие моменты заботливо придерживал меня за плечо.

Люди, высыпавшие из дома на крыльцо, расступились передо мной почтительно, поклонились даже, словно я был какой-то царственной особой. Но женщины при этом поглядывали мне ниже пояса, поджав губы.

— Только посмотрите, какая у него длинная шпага! — восхищенно прошептала одна из них. Но я не заметил, кто именно.

— Точно! — в тон ей вторила другая. — И шпага тоже!

Принцесса Фике стояла здесь же, и тоже смотрела в мою сторону со смущенным интересом. Герцогиня в своем пурпурном халате взирала на меня с неподдельной гордостью.

— Браво, мон шер! — воскликнула она, похлопав в ладоши, когда я вступил на крыльцо. — Как ловко вы разделались с этим несносным демоном! Отныне вы мой герой! Разрешите вас обнять, мон шер!

Она шагнула ко мне, распахнув объятья, но я отстранился.

— Мадам! Я бы с удовольствием принял ваши объятия, но боюсь испачкать кровью. К тому же мои раны могут вызвать у вас чувство жалости, а я терпеть не могу, когда меня жалеют.

— Однако не похоже, чтобы вы были слишком смущены, мсье, — негромко заметил Кристоф.

— Запомните одно простое правило, друг мой, — столь же негромко ответил я, проходя в дом. — Если уж довелось очутиться голым на публике, то лучше вести себя так, как будто вы одеты в один из самых лучших своих нарядов.

— Понимаю, — покивал Кристоф. — Простите за вопрос, но как часто вы спите голым на постоялых дворах?

— Не особо. Честно говоря, сегодня это было впервые.

— Надо же какая неприятность! — с усмешкой заметил Кристоф. — Стоит только решиться уснуть голышом на постоялом дворе, как является демон и начинает драться. Удивительное совпадение!

Уже ступив на лестницу, ведущую на второй этаж, я остановился и повернулся к неофиту.

— Еще неизвестно, с какими демонами предстоит встретиться вам самому, мой друг, — нравоучительно сказал я, потыкав ему пальцем в грудь. — Никогда не зарекайтесь! Если бы еще вчера утром мне кто-нибудь сказал, что сегодня я буду драться с демоном Шакусом в голом виде на границе с Сагаром, я бы очень удивился. Но не счел бы это чем-то невозможным.

— Вот как? — усмехнулся Кристоф. — Это отчего же?

— Это оттого, друг мой, что однажды я для себя уже открыл эту простую истину: «Никогда не зарекайся!» Надеюсь, я достаточно ясно объяснил вам свою точку зрения?

Доведя до неофита эту простую мысль, я снова пошел наверх. Кристоф семенил за мной.

— Я понял вас, мсье, — говорил он при этом. — Но мне кажется, что в таком виде вы оказались вовсе не потому, что вам нравится спать голышом на постоялых дворах. Здесь слишком тонкие стены, так что теперь всем известно какого рода происходило «сражение» в вашей комнате. Еще до того, как там объявился этот злобный демон.

Я уже дошел до конца лестнице, и там был вынужден остановиться. Развернулся. Кристоф при этом замер на ступеньку ниже.

Я строго покачал у него перед носом пальцем.

— Запомните еще одну вещь, мой друг: для молодого и не отягощенного семейными узами камер-юнкера нет ничего дурного в том, чтобы утешить несчастную вдову. Гораздо хуже пускать слюни на чужую невесту, рискуя вызвать государственный скандал.

Лицо Кристофа приняло обиженное выражение.

— Я не желал как-то скомпрометировать принцессу! — заявил он насуплено. — Я просто хотел стать ей другом.

— Это похвально, — ответил я. — Но постарайтесь стать ей не слишком близким другом, чтобы нас с вами не выдворили из Сагара раньше времени. У нас имеются там кое-какие дела, если вы успели об этом позабыть.

Я вновь развернулся и направился в свою комнату. Заходить в нее следом за мной Кристоф не решился. Но вскорости пришла герцогиня с местной служанкой, которая принесла с собой полотенца и таз с теплой водой. Мои раны были промыты и тщательнейшим образом перевязаны. Причем, я даже штаны натянуть не успел — так и дожидался окончания процедур, прикрывшись углом одеяла.

Потом герцогиня дала мне выпить каких-то успокоительных капель с сильным мятным запахом, и я уснул, проспав до самого рассвета.

Утром меня разбудил Кристоф. Он вошел в комнату, уже одетый по-походному. Едва взглянув на меня, лежащего в расхлюстанной позе прямо поверх одеяла, он торопливо прикрыл глаза ладонью и отвернулся.

— Мсье, бога ради! У вас была вся ночь на то, чтобы одеться!

Глаза слипались, избитое накануне тело ныло, но я все же заставил себя сесть и натянуть штаны.

— Герцогиня с принцессой уже проснулись?

— Да, готовятся к завтраку.

— Я тоже сейчас спущусь. Дайте мне насколько минут…

За завтраком, разумеется, все обсуждали события прошедшей ночи. Кроме меня — говорить на эту тему я желания не испытывал. Ну было и было, что уж теперь? Все живы, все здоровы. Кроме Андрейки, конечно, царствие ему небесное. Жаль парня, но ему не стоило лезть в это дело. Это была чужая драка.

Несмотря на то, что я предпочитал отмалчиваться, остальные непрерывно восхищались моим подвигом, то и дело припоминая ту или иную подробность ночного сражения. Герцогиня превозносила меня до небес, мне даже неудобно стало в какой-то момент. Словно я и в самом деле совершил какой-то славный подвиг, а не просто отправил демона обратно в Запределье. Откуда, между прочим, герцогиня его сама и вызвала своими глупыми экспериментами!

Но остальным такие подробности известны не были, а мы с герцогиней Иоханной рассказывать об них не собирались. Только обер-вахмистр Глапп в какой-то момент вполне резонно усомнился:

— Какого дьявола понадобилось Шакусу в этот час в Приграничье? Зачем он напал на вас?

В ответ на это я только пожал плечами, без всякого риска, причем. Оно и понятно — ответ на это мог дать только сам Шакус, а вновь призывать его, чтобы задать вопрос, никому бы и в голову не пришло.

— Вы были прекрасны, мсье Сумароков, в своем костюме Адама и со шпагой в руках! — продолжала восхищаться принцесса Фике, потягивая утренний кофе и заедая его капустным пирожком. — Просто прекрасны… Вы мне напомнили древнегреческого героя, или даже статую Аполлона, которую мне однажды доводилось лицезреть.

— Ну что ты, милочка, то был вовсе не Аполлон! — не замедлила возразить дочери герцогиня.

— Не спорьте, мама́! — воскликнула Фике. — Я же прекрасно помню…

— Дамы, оставьте этот спор! — прервал я их, подняв руки, чтобы призвать их к тишине. — Никакого подвига не было. Я просто спасал свою жизнь! А тот факт, что я при этом оказался совершенно голым, вовсе не делает мне чести. Прошу прощения, кстати, что вам пришлось стать этому свидетелями. Будь я лет на двадцать постарше, это могло бы стать удручающим зрелищем.

Герцогиня и принцесса замолчали, глядя на меня с интересом, а потом Иоханна вдруг расхохоталась.

— Маменька? — недоуменно нахмурилась Фике. — Что с вами?

— Я вдруг представила себе на месте мсье Сумарокова твоего отца! — продолжая давиться смехом, пояснила герцогиня. — Вот у поистине отвратительная была бы картина! Его репутацию не спасла бы даже победа над демоном.

— Я не желаю говорить на эту тему! — возмутилась Фике.

— И это правильно! — поддержал ее я. — Предлагаю закончить трапезу и выдвигаться в путь. Неизвестно еще, что нас ждет по ту сторону Серебрянки…

Это был весомый довод, и уже скоро мы покинули постоялый двор, прихватив с собой в дорогу пару корзин с продуктами. Добравшись до моста через пограничную реку, сделали в паспортах необходимые отметки, а на Сагарской стороне в честь невесты Великого князя Ульриха нам даже выстроили почетный караул. Вышел он, правда, не очень впечатляющим, поскольку на посту присутствовало только четыре солдата и один офицер. Говорили они исключительно по-немецки, но наши Ангальт-Цербстские спутницы побеседовали с ними с превеликим удовольствием.

Впрочем, говорили в основном Фике и герцогиня, солдаты же на каждую фразу рявкали им одно и то же: «Йа, майне геррин!», или что-то в этом роде. Не очень содержательная беседа получилась, в общем.

Затем мы отправились дальше. Берег на той стороне Серебрянки был высоким, а уже в паре верст от него начинался лиственный лес, довольно густой и безмолвный. Но дорога здесь была неплохой, словно по ту сторону реки вчера и не было никакого дождя.

Так же, как и накануне, мы с Кристофом двигались впереди кареты. Дорога была достаточно широкой, и Кристоф то и дело норовил приотстать, чтобы поравняться с каретой и перекинуться с принцессой парой слов. Фике с удовольствием смеялась над его глупыми шутками. Но я к своему удовольствию слышал, как герцогиня ей что-то строго выговаривает. Должно быть, излишне близкое общение этих голубков ей тоже не пришлось по вкусу.

Обер-вахмистр при этом хранил полное молчание. Оно и понятно — все это было совершенно не его дело. Его же делом было заботиться о безопасности двух высокопоставленных особах внутри кареты, и он подходил к этому вопросу со всей ответственностью. Во всяком случае, время от времени занавеска на окне кареты одергивалась, и в нем мелькало его сосредоточенное лицо. А лучи восходящего солнца рассыпались бликами в блестящих металлических деталях его пистолета, который он держал наготове.

Похоже, обер-вахмистр нисколько не сомневался в том, что рано или поздно на нас нападут. Вскоре я и сам проникся его озабоченностью и приказал Кристофу перестать крутиться вокруг кареты, а двигаться рядом со мной.

Кристоф был не в восторге от этого.

— Ночное сражение сделало вас излишне подозрительным, куратор! — сообщил он, гордо задрав подбородок. — Что может случиться в такое прекрасное утро?

Ответ последовал незамедлительно. Чернокрылая птица размером с приличного барашка и размахом крыльев в косую сажень сделала круг над нашими головами и стрелой ринулась прямо на Кристофа. Он успел заметить ее буквально в последнее мгновение и вовремя увернулся, прижавшись к лошадиной шее. Уж не знаю удалось бы этой птице выбить Кристофа из седла, но было похоже, что именно это она и собиралась сделать.

— Что за черт⁈ — крикнул Завадской, оторвавшись от лошадиной шеи и недоуменно озираясь. — Вы тоже это видели, мсье⁈ Что это было⁈

Птица со свистом пронеслась над землей и снова взмыла вверх, издав при этом пронзительный визгливый крик.

— Должно быть, одна из тех неприятностей, о которых говорил господин Глапп! — ответил я. — Ходу, друг мой, ходу!

Но голос мой внезапно потонул в оглушительно гвалте, раздавшимся сверху. Я заметил, что обер-вахмистр тут же высунул голову из окна кареты и закрутил ею, пытаясь определить источник этого шума. Потом замер, глядя вверх, и вдруг закричал:

— В лес! Живо все в лес!

А потом заорал и кучеру:

— Шнель! Шнель ин ден вальд, доннерветтер!

Небо внезапно потемнело от закрывших его огромных птиц. Кучер с дьявольским свистом взмахнул кнутом. Лошади заржали, рванули вперед с удвоенной силой. Обер-вахмистр выстрелил. А птичья стая дружно ринулась вниз, и я теперь нисколько не сомневался, что любая из таких крылатых тварей способна повалить меня на землю, и может быть вместе с лошадью.

Одна из птиц стремительно пронеслась над каретой, схватила растопыренными когтями пригнувшегося лакея за плечи и с удивительной легкостью оторвала его от скамьи. Лакей что-то отчаянно закричал по-немецки. Кучер проводил его безумным взглядом, заорал что-то совершенно нечленораздельное и взмахнул кнутом. И еще раз. И еще! Он стегал и стегал лошадей, заставляя из скорее нестись к лесу, и они бы с радостью ускорились, если бы могли.

А птица, схватившая несчастного лакея, подняла его на недосягаемую высоту и уже там выпустила из своих когтей. С истошным криком лакей рухнул на землю, и тот хруст, которым сопровождался этот удар, мне совсем не понравился.

Подняв скакуна в дыбы, я соскочил с седла и подбежал к неподвижно лежащему на земле телу. Глаза парня были открыты, но шея при этом была очень неестественно вывернута набок, а из плеча торчал острый кусок ключичной кости.

Очень неприятное зрелище, очень. Лакей был мертв, и пытаться ему помочь уже не имело смысла. Но и бросать его здесь на растерзание зверью было как-то не по-христиански.

Подхватив его на руки, я бросился к своей лошади и забросил мертвое тело поперек перед седлом. Мне казалось, что на всё про всё у меня ушли считанные мгновения, но карета за это время успела укатить далеко вперед — ее подпрыгивающий на дороге зад был виден уже у самого леса.

Но Кристоф меня не бросил. Активно размахивая шпагой, он успел срубить головы уже трем хищным тварям и теперь непрерывно озирался, выискивая, кого прикончить на этот раз. Потом взгляд его замер где-то над моей головой, и он прокричал:

— Берегитесь, мсье!

Мгновенно выхватив шпагу, я в развороте наотмашь ударил туда, куда был устремлен его взгляд.

Попал!

Острие клинка дотянулось до круглого брюха, мелькнувшего над моей головой, вспороло его, и окровавленные внутренности вывалились наружу, обдав меня мерзкими брызгами.

— Получи! — проорал я, запрыгивая на Снежку.

Мы с Кристофом пришпорили своих скакунов одновременно и рванули к лесу вслед за каретой.

Глава 8

Замороченная дорога в Аухлит и некоторые странности в пути

Деревья здесь были высокими и густыми. Их кроны склонялись, смыкались друг с другом, образуя узкий туннель. Протянулся этот туннель достаточно далеко — конца и края ему не было видно, и даже солнечный свет туда пробивался с большим трудом. Большекрылым птицам там было не разгуляться, тем не менее мы еще некоторое время летели во весь опор, опасаясь преследования.

Карета была видна впереди, и отставать от нее не хотелось. Но вскоре, видимо, кучер и сам понял, что опасность миновала, и сбавил скорость. Потом он и вовсе остановился. Соскочив с козел, внимательно, с опаской осмотрелся и принялся проверять колеса.

Когда мы к ним подъехали, одна дверца кареты распахнулась, и на дорогу соскочил обер-вахмистр с обнаженной шпагой в руке. Он смотрел нам за спины, опасаясь, видимо, что нас могут преследовать птицы.

— Большая удача, что нам удалось оторваться от этих стрижей, — сказал он, когда я соскочил с коня.

Я задержал на нем недовольный взгляд.

— Так это были стрижи⁈ Сытные, должно быть, харчи в княжестве Сагарском, коли здесь стрижи размером с барана!

— Это сагарские плотоядные стрижи, — качая головой пояснил Глапп. — Они обитают только по эту сторону Зильберхали. Рассказывают, такая птичка с легкостью может оторвать человеку голову. Я слышал также, что вожак такой стаи может утащить и лошадь.

— Да ну? — сказал я с усмешкой. — Целую лошадь? Быть того не может! А я думал, они только лакеев способны воровать!

Я стянул тело мертвого лакея с лошади, перенес его на обочину дороги и уложил на траву. Ко мне несмело приблизился кучер, глянул на покойника и принялся отчаянно креститься.

— Бедный Бернард! — воскликнула бесшумно подошедшая герцогиня. — Нужно будет отписаться его старой матушке и выслать ей немного денег. Он всегда делился с ней своим жалованием!

— А еще он до жути боялся змей, — добавила Фике. — И кто бы мог подумать, что его убьет птица? Ведь птиц он не боялся.

Их служанка тихонько всхлипывала, утирая слезы.

— Никто не может знать, отчего он умрет, — философски заметил Кристоф.

— Я знаю! — не согласился с ним обер-вахмистр со всей серьезностью. И пояснил: — Еще в молодости одна старая цыганка нагадала мне, что жить я буду до глубокой старости, но умру страшной смертью: меня четвертуют.

— В самом деле⁈ — удивленно воскликнула герцогиня. — Это просто ужас! Какое же преступление вы совершите на старости лет, Генрих, что вас приговорят к такой жуткой казни⁈

Обер-вахмистр пожал плечами.

— Этого цыганка мне не сказала. Только добавила, что смерть моя будет страшной, и она мне не завидует, хотя сама страдала от сильных болей в животе и долго после этого не протянула.

— Это все, конечно, очень увлекательно, — сказал я, — но я все же предлагаю похоронить беднягу и отправляться дальше в Аухлит… Дружище! — обратился я к кучеру. — У тебя найдется лопата? Лопата… — Я жестами изобразил копающего человека. — Ферштеен?

Глапп кашлянул и что-то сказал по-немецки кучеру. Тот сразу кинулся к карете и вскоре вернулся с лопатой в руках. Тут же принялся рыть могилу прямо на обочине. Земля поддавалась плохо, здесь сплеталось множество корней, и их то и дело приходилось перерубать. Тем не менее вскорости ему удалось выкопать яму глубиной почти ему по пояс.

Запыхавшись, он выбрался из ямы, затем мы с обер-вахмистром взяли несчастного лакея за руки-ноги и опустили его в могилу. Быстро закопали, земли хватило даже на небольшой холмик. Затем кучер изготовил из толстых веток крест и воткнул его в изголовье — по лютеранскому обычаю. С минуту мы еще постояли вокруг могилы, опустив головы, потом дружно перекрестились и двинулись дальше в дорогу.

По расчетам Глаппа до Аухлита было не менее трех часов пути, и почти весь его предстояло проделать через лес.

— Странно, что сагарские плотоядные стрижи не залетают в русские земли, — задумчиво сказал Кристоф, когда мы уже несколько отдалились от могилы несчастного Бернарда, имя которого нам стало известно только после его смерти. — Интересно, что им мешает перелететь Серебрянку и поселиться на русском берегу?

— Возможно, они не могут жить там, где преобладает магия Синий Линии, — предположил я. — А может Прохор Султанов разоряет их гнезда на том берегу, и они опасаются там селиться. Кто знает, Кристоф, кто знает?

— С другой стороны, мсье, вы уверены, что вчера на ужин нам подавали именно индюка? Уж больно схожи в него перья с этими стрижами-людоедами…

Так, болтая ни о чем, а в основном же просто двигаясь молча, мы преодолели около версты, когда дорогу нам неожиданно перегородило поваленное дерево. Мы с Кристофом легко могли бы объехать препятствие или же и вовсе перескочить через него, но не могло быть и речи о том, чтобы карета смогла проделать то же самое.

Дерево необходимо было оттащить в сторону, и для этого нам с Кристофом пришлось спешиться. Подошли и кучер с Глаппом. Но едва мы взялись за тонкую часть ствола и попытались сдвинуть его в сторону, как из-за деревьев вдруг показалась фигура в длинном плаще с капюшоном. Плащ был серый и старый, весь в пятнах заплаток. Человек был высок ростом и широк в плечах, а вот лица его из-под низко натянутого капюшона почти не было видно — только острый щетинистый подбородок и прямой рот с губами землистого цвета. В руке человек держал кривой сучковатый посох, на который усердно опирался, когда выходил из чащи на дорогу.

— Бог в помощь! — громко произнес он, остановившись на обочине.

Это было странно, но говорил он по-русски. Видимо, река здесь не столь уж сильно разделяла берега, и связывал их не только мост с двумя постами охраны.

Я сразу отпустил толстый сук, за который удерживал ствол. Остальные сделали то же самое, и дерево со вздохом опустилось обратно на землю.

— Спасибо, путник, — громко отозвался я, пытаясь заглянуть под капюшон. — Назови свое имя и скажи куда держишь путь.

— Путь мой долог, иду я из далеких земель, и домой вернусь не скоро, — сказал человек, не двигаясь при этом с места. — А вот что за нужда занесла в эти места вас?

От меня не ускользнуло, что имени своего он так и не назвал, но настаивать не стал. Мало ли почему человек хочет скрыть свое имя от незнакомых людей в незнакомом лесу? Тем не менее я весьма демонстративно положил руку на эфес шпаги, чтобы незнакомцу стало ясно, что мы не столь уж беззащитны, как это могло показаться ему из чащи леса.

Было у меня подозрение, что совсем не случайно повстречался нам здесь этот человек, именно в тот момент, когда дорогу нам перегородило поваленное дерево. На Руси разбойнички тоже не чураются таких приемов. Кинут поперек дороги спиленную сосну, остановят экипаж и обчистят до нитки. А слугам так еще и бока намнут, потому как и взять с них особо нечего.

— Мы едем с русского берега в город Аухлит, что всего в двух-трех часах езды отсюда, — ответил я, разминая пальцы на рукояти шпаги. — Совсем рядом.

А сам между делом поглядываю по сторонам: не видать ли где поблизости сообщников этого господина? Не блеснет ли где в зарослях ствол ружейный?

Да нет, не видно и не слышно. Ничего и никого. Странно даже.

— В Аухлите нынче очень шумно, — сказал человек и приблизился к нам еще на пару шагов. Остановился. — Князь Ульрих там с визитом, ждет невесту свою, принцессу ангельтинскую. Жениться он нынче удумал. В седьмой раз.

Я слегка опешил, даже остолбенел.

— В каком это смысле — «в седьмой»? — не понял я. — Уж не путаешь ли ты чего часом?

— Путают лешие да кикиморы в том залесье, откуда я путь держу, — с усмешкой произнес человек. — Я же вас просто извещаю о том, о чем вскорости вам и так предстоит узнать. Или же вы ничего не слышали о глупой ангельтинке и ее мамаше?

Отвечать ему я не торопился. Искоса глянул сперва в одну сторону, затем в другую. Мои спутники смотрели на этого человека, открыв рты, и тоже ничего не могли вымолвить. Тогда я сказал холодно:

— Нет, нам ничего об этом не известно. Мы направляемся в Аухлит по делам службы и долго задерживаться там не намерены… Тем не менее, ты ошибаешься. Все знают, что Великий князь Ульрих никогда ранее не был женат.

— Это вы так думаете, — возразил человек, и я увидел, как он ухмыльнулся под капюшоном.

Тогда я вновь демонстративно помял рукоять шпаги.

— Я думаю, что тебе следует идти, куда шел. И не нарываться на неприятности.

Я все еще то и дело поглядывал по сторонам, но по-прежнему не видел ничего подозрительного. Если у этого странного типа и были какие-то сообщники, то они сидели сейчас очень тихо и не высовывались.

А быть может, они еще не успели подойти, и он просто тянет время, чтобы задержать нас здесь до их прибытия?

Тогда это очень странные разбойники…

— Пошел прочь, — холодно сказал я, приготовившись выхватить шпагу.

Но незнакомец и не думал нападать. Вместо этого он откинул с головы капюшон.

Я был готов ко всякому. Что увижу сейчас душегуба со шрамом через всю морду, или одноглазого пирата. Черт возьми — я бы не столь удивился, даже если бы это оказался сам светлейший князь Черкасский собственной персоной!

Но вместо этого под капюшоном не оказалось ничего. Как будто голова у этого типа вдруг исчезла вместе с капюшоном… Но я же был уверен, что видел его небритый подбородок, видел, как двигаются его губы, когда он говорит. Однако сейчас там не было абсолютно ничего!

А мгновение спустя и весь плащ вдруг осел на дорогу, подняв легкую пыль. Кривой посох постоял немного, уже никем не поддерживаемый, а потом и он со стуком упал на землю.

Я медленно вытащил шпагу из ножен. Мне было не по себе.

— Что за чертовщина⁈ Вы это видели? — спросил я.

— Видели… — почему-то с восхищением в голосе отозвался Кристоф. — Какая девушка! Просто красавица! Жаль, что она так быстро ушла…

Я напрягся. Глянул на него, сдвинув брови.

— Друг мой, вы о чем? Какая девушка? Это был мужчина в плаще!

Кристоф рассмеялся, запрокинув голову назад.

— Ну что вы, мсье! Это была прекрасная деревенская девица лет семнадцати! Она как раз шла из Аухлита в свою деревню. Жаль, что ей пришлось уйти столь поспешно! Она даже имени своего назвать не успела…

Последние слова Кристоф договаривал, сильно изменившись в лице. Блаженной улыбки на нем уже не было, и лицо теперь приобрело озадаченное выражение. Он сосредоточенно потер лоб, а потом встряхнулся всем телом, словно сбрасывая оцепенение.

Обер-вахмистр напряженно смотрел то на меня, то на Кристофа, но ничего не говорил. Однако я заметил, что руку он положил на эфес своей шпаги.

— А вы что скажете, Генрих? — мрачно спросил я. — Вы видели мужчину или же юную девицу?

Обер-вахмистр оглянулся, осмотрел лес за спиной, а затем покачал головой.

— Это была цыганка, — ответил он наконец. — Я не могу утверждать с уверенностью, но мне показалось, что она была той же самой, о которой я вам рассказывал. Той самой, что нагадала мне смерть от четвертования… Я понимаю, что этого быть не может, что она уже давно померла, но уж больно была похожа!

Тут в зарослях что-то отчетливо хрустнуло, и Генрих сразу обернулся, выхватив шпагу. Подошел к кустам, раздвинул ветви и вгляделся вглубь зарослей. Потом полез напропалую сквозь них, что-то бормоча по-немецки.

— Генрих! — окликнул я его. — Вам не стоит отходить далеко от дороги! Мне все это очень не нравится!

Обер-вахмистр ничего не ответил. Я подошел к тому месту, где он только что стоял, и тоже раздвинул ветви. И не увидел его. Заросли были столь густыми, что пройти сквозь них не представлялось возможным.

Но я был уверен, что обер-вахмистр исчез из вида именно здесь! Черт побери…

— Мне все это очень не нравится, — повторил я свою последнюю фразу.

Потому что мне и в самом деле все происходящее очень не нравилось.

— А где кучер? — спросил вдруг Кристоф.

Я развернулся к нему. Неофит потеряно осматривался вокруг. И тут я понял, что тоже не вижу кучера, который все это время стоял рядом с нами, помогая оттаскивать поваленное дерево.

— Он же был здесь! Я прекрасно помню, как он держался вот за этот сук…

Кристоф пошел в обход дерева, будто всерьез полагал, что кучер спрятался от нас за его стволом. Но никакого кучера там, понятно, не было, в чем Кристоф вскорости убедился воочию. И остановился в нерешительности.

— Мсье… — он затравлено осмотрелся. — Я уже совершенно ничего не понимаю! Вы говорите, что видели здесь мужчину, но я уверяю вас, что это была девушка! Явно деревенская, веселая такая… Но знаете, что самое удивительное, мсье⁈

— И что же? — спросил я, все еще пытаясь разглядеть в чаще фигуру Генриха.

— Она говорила со мной по-польски!

Я сразу оставил попытки обнаружить пропавшего обер-вахмистра и уставился на своего неофита с удивлением.

— Постой… Ты хочешь сказать, что деревенская девчонка в сагарском приграничье говорила с тобой на чистейшем польском языке?

— Да! — с жаром воскликнул Кристоф. — Именно! Я тоже сначала сильно удивился, но потом мы с ней разговорились и выяснилось, что она…

Он внезапно замолчал. Уставился в пространство перед собой, глупо моргая.

— Что? — подстегнул его я. — Что именно выяснилось?

Кристоф помотал головой.

— Я не помню… — пробормотал он. А потом вскричал: — Я не помню, мсье! Мы говорили с ней некоторое время, но теперь я не могу вспомнить, о чем именно мы говорили!

— Тише, друг мой, тише, — подойдя, я похлопал его по плечу. — Мне кажется, что вы не помните этого разговора от того, что никакого разговора на самом деле и не было. Так же, как не было старой цыганки, о которой говорил нам герр Глапп, и того мужчины в плаще с капюшоном, которого видел я.

— Что вы хотите этим сказать⁈ — встревоженно, и даже с некоторым испугом спросил Кристоф.

— Я хочу сказать, друг мой, что на самом деле нам все просто привиделось.

— Думаете, это был морок?

— Думаю, это было бы неплохим объяснением…

Морок — обычная эфирная магия, в простейшей своей форме доступна даже новичкам. Нечто подобное я проделал с «охотниками на ведьм» около деревни, где проживал старый «тропун» Фальц, и еще раз немного позже, с тем разбойником на ночной дороге, который приставил нож к горлу Катерины.

Но морок должен был кто-то навести. А столь сильный морок, воздействующий одновременно на разных людей по-разному, мог навести лишь достаточно опытный маг. Вот только таковых я здесь не наблюдаю. К тому же, Приграничье — совсем не то место, где можно шутить с подобными вещами.

Пройдя вдоль поваленного дерева, я запрыгнул на ствол и посмотрел вокруг. Карета стояла все в том же месте, одна дверца ее была распахнута. Потерянный кучер сидел на козлах, но поза его вызывала недоумение — он завалился набок, низко свесив голову и закрыв глаза. Словно мертвый.

Я и припомнить не мог, когда он успел туда вернуться. Хотя теперь я сомневался, что он вообще с них слезал.

Дав знак Кристофу следовать за мной, я соскочил с поваленного дерева и подошел к карете. У козел остановился, осмотрел кучера и пихнул его в плечо. Он завозился, не открывая глаз и устраиваясь поудобнее, затем свесил голову на другой бок и снова затих.

— Он спит! — отчего-то шепотом оповестил меня подошедший Кристоф. — Как он может спать в такой момент⁈

— Под действием морока можно не только уснуть, но и вовсе богу душу отдать, — сказал я. — Все зависит от того, кто и для чего этот морок на нас навел. А, мсье Завадский? Какие мысли у вас на этот счет?

Должно быть, никаких мыслей на этот счет у Кристофа не было, потому что он мне не ответил, а подошел к открытой дверце кареты и заглянул внутрь.

— Наши дамы тоже спят безмятежным сном, — сказал он. — Надо бы убираться отсюда, куратор, покуда и нас вами сон не свалил. Еще неизвестно, чем это может закончиться.

Он хотел закрыть дверцу, но задержался, а потом извлек из кожаного кармана на ней пистолет Глаппа. Осмотрел его.

— Разряжен, – сообщил он.

Подойдя к нему, я тоже взглянул на пистолет, понюхал дуло и покивал.

— Действительно разряжен, — согласился я. — Из него недавно стреляли. И в этом нет ничего странного. Я отчетливо слышал, как как Генрих выстрелил в тех птиц-людоедов.

— Почему же он снова не зарядил его по дороге?

— В трясущейся карете? — недоверчиво наморщился я. — На лесной дороге? Не уверен, что сие было бы возможно проделать. На тех ухабах сложно было бы даже усидеть на одном месте. Уверен, что наших пассажиров так и бросало по всей карете… Однако здесь есть еще одна странность. И мне она очень не нравится!

Глава 9

Похороны наоборот, или «Не говорите ничего лакею!»

Похоже, мои слова заставили Кристофа напрячься.

— Какая странность? — быстро спросил он.

— Когда несколько минут назад обер-вахмистр оставил нас, уйдя в лес, я заметил за его поясом пистолет.

Кристоф глупо моргнул.

— Вот этот пистолет? — он покачал оружием Генриха, а затем сунул его обратно в карман на дверце.

— Точно так.

— Вы хотите сказать, что он был таким же мороком, как и моя деревенская девица или ваш мужчина в плаще?

— Я этого не утверждаю, но некоторые факты заставляют меня предположить подобное…

Я заглянул в карету, воочию убедился, что обе наши дамы и служанка безмятежно спят, и только тогда захлопнул дверцу.

— В связи с этим у меня возникает вопрос, мсье Завадский: если с нами на дороге у поваленного дерева был морок, то куда исчез настоящий обер-вахмистр Глапп?

Кристоф принялся торопливо озираться, будто и впрямь рассчитывал увидеть Генриха где-то поблизости.

— Однако есть и другие вопросы, — продолжил я. — Тут важно выяснить, в какой момент мы попали под действие морока. Тогда мы в точности будем знать, какое событие произошло в действительности, а какое нам просто привиделось.

— И как это можно выяснить? — насуплено поинтересовался Кристоф.

— Понятия не имею! — отозвался я. — Для этого нужно припомнить все события, которые произошли с нами сегодня с самого утра. В подробностях и по порядку. И первое из этих событий, которое покажется странным, может стать границей начала действия морока… Итак, друг мой, вы сегодня проснулись ни свет ни заря: что показалось вам странным?

Кристоф был явно не готов к такому вопросу. Он неопределенно задвигал плечами, зашевелил пальцами, всем видом своим пытаясь показать, что он пытается найти ответ, но тот все время от него ускользает. Однако помогать я ему не собирался — пусть сам выкручивается.

— Пирожки! — неожиданно воскликнул он.

— Что — пирожки? — не понял я его мысль.

— На завтрак вместе с кофе подавали жареные пирожки с капустой, — пояснил Кристоф. — Вам не кажется это странным?

— Не кажется, — ответил я, мотая головой. — Кофе был, конечно, мерзкий, но пирожки отличные. Думайте, усерднее, друг мой! На кой черт вам вообще нужны мозги⁈ К тому же морок, работающий под влиянием магии Красной Линии, вряд ли смог бы проявить себя так же хорошо там, где влияние поля Синей Линии преобладает. Поэтому больше придавайте значение тем событиям, которые произошли уже после переправы через Серебрянку.

— Хорошо, — согласился Кристоф. И сразу же заключил: — Птицы?

— Уже теплее, — прищурился я. — Продолжайте, мой друг. Что подозрительного вы нашли в этих птицах?

— Господи, да в них все подозрительное! — голос у Кристофа дал «петуха», как это обычно с ним бывало, когда он начинал волноваться. — Я никогда прежде не встречал птиц, которые могу сожрать человека!

— Герр Глапп упоминал даже про лошадь, — согласился я.

— К тому же эти стрижи-людоеды никогда не появляются на русском берегу Серебрянки! — заметил Кристоф очень торопливо, словно ухватился за кончик отличной мысли и теперь боялся ее потерять. — Можно предположить, что заклятье морока было наложено именно на высокий берег Зильберхали, но русское название реки в нем нигде не упоминалось.

— Потому морок и не может влиять на то, что происходит на противоположном берегу! — закончил я за него.

— Выходит, морок начался уже сразу за мостом через Серебрянку? — с вопросом в голосе предположил Кристоф. — Значит, никаких стрижей-людоедов там и в помине не было?

Я смотрел на него в упор, понимая, что мой неофит все-таки смог докопаться до истины.

— Получается, что и Бернарда они не убивали? — спросил я.

— Господи… — прошептал Кристоф, нервно потирая себе щеки. — Но кого же мы тогда похоронили?

Еще несколько мгновений мы напряженно смотрели друг другу в глаза, а затем, не сговариваясь, кинулись к своим скакунам. Запрыгнули в седла и что было сил рванули в обратную сторону, туда, где осталась на краю дороги одинокая могила с лютеранским крестом в изголовье.

Сказать, что мы очень торопились, означало не сказать ничего. Мы летели как стрелы из татарского лука, как пуля из пистолета, будь он неладен! Ветер так и свистел у меня в ушах, и я благодарил бога, что мы не успели отъехать слишком далеко от того места, где похоронили беднягу Бернарда. Хотя…

Бернарда ли?

Могилу мы едва не проскочили. Точнее, Кристоф ее как раз проскочил, и если бы я его не окликнул, то он мог бы так и скакать до самого берега Серебрянки. Точнее, Зильберхали, как ее здесь называли.

Спрыгнув с лошадей, мы подбежали к могиле, и я успел подумать: «Плохо, что не захватили лопату».

Кристоф вырвал из земли крест, отбросил его в сторону и упал на могилу коленями. Принялся раскидывать землю по сторонам. Я кинулся ему помогать. Недавно разрытая земля поддавалась хорошо, порой приходилось отбрасывать целые комья, пронизанные тонкими белыми корнями.

Быстрее, быстрее! Разрази меня гром!

Кристоф с криком вдруг отпрыгнул от могилы, и я в первый момент не понял, что произошло. Подумалось, что он наткнулся рукой на какую-нибудь острую ветку, которую мы случайно уронили в могилу, когда ее закапывали. Но потом понял, что вовсе не ветка была тому причиной. Потому что я увидел, как земля вдруг пошевельнулась, треснула, и из этой трещины высунулся палец.

— Он живой! — тяжело проговорил Кристоф, испуганно глядя на этот палец. — Он живой!

— Помогай! — заорал я на него, видя, что мой неофит никак не может прийти в себя. — Быстро!

Кристоф вновь подскочил, и мы вместе принялись раскидывать землю вокруг руки. Освободив ее по локоть, вместе схватились за нее и потянули вверх. Кристоф даже закричал от натуги и упал задом в траву, когда рука вырвалась из-под земли по самое плечо.

Я вновь кинулся откидывать землю, нащупал вторую руку и тоже вырвал ее наружу. Теперь совершенно точно было видно, что одет этот человек не в ливрею лакея, а в мундир прусского офицера.

Это был герр Глапп, черт меня возьми!

Кристоф снова подоспел мне на помощь, и мы вдвоем выдернули на свет божий перепачканное в земле тело обер-вахмистра. Выволокли его из могилы на траву, уложили на спину. Я уже не был так уверен, что он все еще жив, потому что никаких жизненных признаков он больше не подавал.

Тогда я потряс его за плечо.

— Генрих! Герр Глапп, очнитесь! Шнель! Битте, мать вашу!

Я перевернул его на бок и увесисто хлопнул по спине раскрытой ладонью. Обер-вахмистр колыхнулся всем телом, и мне показалось, что веки его дрогнули. Я хлопнул еще раз, сильнее, и этот удар, наверное, запустил его сердце.

Генрих страшно захрипел, пытаясь заглотить как можно больше воздуха. Коротко выдохнул и снова захрипел, пуская изо рта пену.

— Дышите, герр Глапп, дышите! Вам нужно дышать!

Но обер-вахмистр и без наших напоминаний уже задышал. Громко, хрипло, жадно. Он захлебывался воздухом и собственной слюной, то и дело хватал себя руками за горло, как это делает задыхающийся человек.

Но было видно, что с каждым вдохом ему становился легче. Лицо его, перепачканное землей, быстро розовело, дыхание становилось более ровным, а взгляд уже не был столь потерянным и безумным.

Откинувшись, он лег на спину и несколько минут лежал неподвижно, постепенно приводя дыхание в порядок. И когда стало ясно, что самое страшное осталось позади, и бравому обер-вахмистру уже ничто не угрожает, я осторожно спросил:

— Как вы, герр Глапп?

Он отряхнул с лица землю, глянул на меня мутными глазами и приподнялся на локтях.

— Что со мной? — спросил он с хрипотцой. — Я ранен? Что случилось?

На первые два вопроса я ответил без труда:

— Теперь уже все в порядке. Вы не ранены.

А вот ответить на последний было уже не так легко.

— Как вам сказать, герр Глапп… Собственно, мы сами не знаем, что произошло. Думаю, это был морок…

— Вы знаете, что такое морок? — с вызовом спросил Кристоф. Теперь, когда Глапп пришел в себя и опасность для него миновала, мальчишка почувствовал себя гораздо увереннее.

Обер-вахмистр глянул на него с недоумением. Было бы странно, если бы маг Зеленой Линии в степени бакалавра не знал, что такое морок.

— Простите его за глупый вопрос, герр Глапп! — сказал я. — Мы попали под морок сразу же за мостом через Зильберхаль. Но поняли это буквально недавно.

Обер-вахмистр огляделся. Увидел могилу, валяющийся неподалеку крест и вновь уставился на меня с вопросом в глазах.

— Это крест? Как я здесь оказался? Это могила? Чья она?

— Да, это могила, — спокойно ответил я. — Вы будете смеяться, но она ваша!

Я нарочито хохотнул, как бы приглашая его ко мне присоединиться. Но Генрих приглашения не принял и очень тяжело сглотнул.

— Моя? Но… почему⁈ Я ранен? Я умираю?

Он резко сел и принялся торопливо ощупывать себя, где только мог дотянуться.

— Герр Глапп! — окликнул я. — Генрих! Успокойтесь, с вами уже все в порядке! Вы не ранены. Морок был настолько сильным, что мы с Кристофом ошибочно приняли вас за Бернарда и… похоронили вместо него!

Обер-вахмистр уставился на меня с полным непониманием. Белки его глаз казались светящимися на фоне перепачканного в земле лица.

— Похоронили меня вместо Бернарда? — переспросил он.

— Ну да! — подтвердил Кристоф. — Представляете себе? Смех-то какой!

Но обер-вахмистру ситуация, судя по всему, смешной совсем не казалась.

— Ничего не понимаю… Как это случилось?

Он поднялся с земли и принялся яростно себя отряхивать.

— Это сложно сказать, — ответил я, помогая ему счистить гряз со спины. — Мы все находились под действием морока, и потому нам тяжело судить. А вы сами-то какое событие запомнили последним?

Генрих замер с задранным вверх подбородком, припоминая.

— Мы увидели птиц, — произнес он некоторое время спустя. — Да, точно, это были сагарские стрижи-людоеды, о которых в наших землях ходят легенды! Они напали на нас, и мы торопились укрыться в лесу…

— Это был морок, герр Глапп, — сказал я. Затем в последний раз хлопнул ему по спине, выбив пыль, и отступил на шаг. — На самом деле никаких птиц там не было.

— Но постойте… — обер-вахмистр не торопился со мной соглашаться. — Я же точно помню! Они на нас напали, и я даже в одного из них выстрелил из пистолета!

— Вы действительно стреляли, Генрих, — согласился я. — Это бесспорно, поскольку я и сам слышал ваш выстрел, а в карете лежит разряженный пистолет… Но все же эти птицы были просто мороком!

Герр Глапп непонимающе потряс головой.

— Но в кого же я тогда выстрелил⁈

Я не ответил, только плечами пожал. А Кристоф скромно отвернулся.

— Постойте, господа! — Генрих раскинул руки в стороны. — Вы хотите сказать, что я стрелял в Бернарда⁈

— Этого мы не знаем, герр Глапп, — ответил я как можно спокойнее. — Так же как не знаем, где сейчас старина Бернард. Мы считали, что птицы убили его, и когда заехали в лес, то решили похоронить его в этом месте… — я кивнул на могилу. — Мы понятия не имели, что хороним, не лакея, а вас. Надеюсь, вы простите нам эту маленькую ошибку.

Я напрасно сказал «маленькую», потому что и сам сразу же почувствовал, насколько издевательски это прозвучало. И слава богу, что обер-вахмистр этого не заметил. Видимо, в его немецком мозгу это прозвучало более сглажено. А может быть его мысли просто были заняты другим, потому что, жмурясь, он растер лицо и воскликнул, потрясая руками:

— Мы должны вернуться! Если я выстрелил в Бернарда, то тело бедняги до сих пор лежит на опушке. Его следует похоронить как полагается.

Что ж, мысль была правильная. Если бы не один нюанс, на который Кристоф и обратил наше внимание.

— Один раз мы его уже похоронили, — заметил он немного смущенно. — И даже крест поставили. И к чему это привело?

— Что вы хотите этим сказать, Кристоф? — хмуро поинтересовался обер-вахмистр.

— Просто меня мучает один вопрос: а что, если морок до сих пор действует на нас? И все, что здесь сейчас происходит, нам только кажется?

На некоторое время мы все замолчали, обдумывая его слова. Потом герр Глапп встряхнулся и замотал головой.

— Нет, это невозможно! Ни одно заклятье не может работать постоянно — это истощило бы магическое поле до такой степени, что оно почти не ощущалось бы. Но я его чую прямо сейчас! Не могу им управлять, но чувствую его сильное присутствие!

Я был с ним согласен. Вслух этого, конечно, не сказал, но был уверен: так оно и есть. Потому что я тоже чувствовал мощное воздействие чужой магии. Все пространство было напитано ею, силовые линии так и витали повсюду. Впрочем, влияние магии Синей Линии здесь тоже ощущалось, но не столь сильно.

— Я думаю, что морок включается, когда на его территории появляется кто-то из магов другого цвета, — продолжал обер-вахмистр. — Он постепенно набирает силу, а затем так же постепенно затихает. Если бы морок до сих пор действовал, я бы не очнулся.

— Остальные тоже уснули, — заметил я. — Странно, но бодрствовать остались только мы с мсье Завадским.

Генрих осмотрел каждого из нас с любопытством.

— Значит, вы оказались крепче, чем это может показаться на первый взгляд, — сказал он наконец. — Но сейчас морок уже отступил. Уверен: все, что сейчас мы с вами видим, господа — это явь.

— Тогда нам действительно следует вернуться и попытаться отыскать беднягу Бернарда, — предложил я.

Сказано — сделано. Тем более, что терять время понапрасну никто не желал. Мы запрыгнули на скакунов, Генрих с моего позволения уселся позади меня, но не проехали мы и двух сотен шагов, как увидели взъерошенного и ободранного Бернарда, бредущего по дороге нам навстречу.

Мы тут же соскочили с лошадей и обступили его со всех сторон.

— Ты жив, дружище! — радостно провозгласил Кристоф, совсем по-свойски хлопнув лакея по плечу. Да так увесисто, что тот едва не завалился на дорогу. — Мы так рады!

— Ихь ферштее зи нихт! — испуганно бормотал бедняга, не понимая, почему ему уделяют столько внимания.

Для людей, которые еще час назад даже не знали его имени, мы выглядели слишком обрадованными.

Генрих что-то спросил у него по-немецки, и Бернард принялся что-то торопливо и многословно ему объяснять. Обер-вахмистр понимающе кивал.

— Генрих, вы не поясните нам, о чем он говорит? — справился я.

Обер-вахмистр с натянутой улыбкой взял Бернарда за руку и показал нам дыру на рукаве его ливреи.

— Бернард уверяет, что его преследовали эти ужасные птицы, — пояснил нам герр Глапп по-русски. — Он считает, что одна из них вцепилась в него и даже ударила клювом. И эта дыра, как он полагает — след от удара… Я бы хотел попросить вас, господа, не рассказывать ему, что это отверстие от пули из моего пистолета. Я буду чувствовать себя неловко.

— Столь же неловко, как чувствовал себя я, когда понял, что мы закопали вас в землю живьем? — полюбопытствовал я.

Генрих задумался ненадолго, а затем гыгыкнул.

— Точно так, господа! Точно так!

Вдоволь насмеявшись под недоуменным взглядом Бернарда, мы решили скорее возвращаться к карете и сели в седла. Обер-вахмистр снова запрыгнул позади меня, а Кристоф, обернувшись, похлопал по крупу своего скакуна.

— Садитесь, Бернард, не стесняйтесь.

Но лакей оказался не столь ловок в обращении с лошадьми, и он долго не мог вскарабкаться, при этом разозлив лошадь Кристофа и едва не получив копытом в лоб. У нас возникло опасение, что следующая попытка может закончится новыми похоронами Бернарда, и потому Кристофу пришлось попросту схватить его за ворот, поднять и усадить позади себя.

— Держитесь крепче, Бернард! — крикнул он, пускаясь вскачь.

— Ихь ферштее зи нихт! — закричал ему в ответ лакей. — Ихь хабе гросе ангст!

— Ему страшно, — пояснил Генрих.

— Да и черт с ним! — ответил я, тоже пуская лошадь вскачь.

Впереди стояла брошенная карета со спящими пассажирами, прямо посреди дороги, и ради душевного спокойствия лакея я не собирался подвергать их опасности, оставляя и дальше одних посреди леса.

До кареты мы добрались быстро. Никто из ее пассажиров, ровно как и кучер, еще не проснулись. Нам пришлось разбудить их. Принцесса Фике сладко зевнула, мельком глянула на Бернарда и сразу отвела взгляд. А потом вновь резко повернулась и уставилась на него вытаращенными глазами.

— Вас бедойтет дас? — испуганно пробормотала она. — Ихь ферштее зи нихт!

— Вам не о чем беспокоиться, сударыня, — заверил я ее по-французски. — Ваши глаза вас не обманывают. Бернард в самом деле жив. Это был всего лишь морок. Но все уже позади, не бойтесь.

В конце концов мы убрали с дороги поваленное дерево и двинулись дальше в путь.

Глава 10

Как встречают в Аухлите царственных особ

Я был зол, и это чувство мне нравилось. Зато теперь я был готов к любому повороту событий: к новой атаке стрижей-людоедов и нашествию волков-оборотней, к нападению сагарских разбойников, которые обожают отрезать своим жертвам языки, и даже к встрече с местными кровопийцами, о коих даже в русских деревнях слагают страшные сказки.

К одному лишь я не был готов: к тому, что все пройдет без происшествий. Но такой расклад меня вполне устраивал. И потому, когда впереди показались невысокие стены Аухлита, опоясывающие город по очень кривой линии, я несколько расслабился и убрал руку с эфеса своей шпаги.

Раны у меня на плече, оставшиеся после когтей Шакуса, неприятно зудели, и я испытывал постоянное желание запустить под повязку пальцы и почесать их. Но понимал, что делать этого нельзя, а потому просто время от времени поглаживал их через камзол. От этого становилось немного легче.

Дорога вывела нас из леса на склоне холма, с которого как на ладони был виден почти весь Аухлит. Город располагался на точно таком же холме, и до него было не больше версты. Небольшой, но зажиточный городишко, насколько я помню. Городские ворота, смотрящие прямо на нас, были приветственно распахнуты, над ними развевались знамена, столь пестрые, что в глазах рябило.

От самых ворот, по обеим сторонам ведущей к ним дороги, выстроился почетный гвардейский караул, протянувшийся едва ли не на полпути к нам. Ярко-красные одеяния, поверх которых были надеты начищенные до блеска доспехи, ни с чем нельзя было перепутать — это была сама настоящая швейцарская гвардия, услугами которой пользовались многие европейские короли. Длинные алебарды возвышались над сверкающими касками.

Когда мы начали спуск с холма, нас наконец заметили. Я понял это по тому, что послышался торжественный гул трубы. Ей тут же ответила другая труба, но ее звук был слышен уже хуже. Но это и понятно — сигнал просто передавался в город, чтобы оповестить Великого князя о прибытии невесты.

— Вот пройдоха! — недовольно пробурчал Кристоф, несомненно имея в виду князя Ульриха. — Сам не сподобился пройти через замороченный лес и решил встретить невесту у городских стен… Если хотите знать, мсье, то я очень невысокого мнения об это господине! У него такая огромная гвардия, а он не смог отправить навстречу принцессе даже нескольких всадников. Вам не кажется это немного негостеприимным?

Мне казалось. Но я знал также, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Однако была во всем это одна вещь, которая меня тоже весьма смущала.

— Знаете, Кристоф, там в лесу, у поваленного дерева, мой морок сообщил мне одну забавную вещь, — сказал я, плавно переваливаясь в седле. Карета неторопливо катила позади нас шагах в двадцати. — Он сказал мне, что князь Ульрих собирается жениться уже в седьмой раз. Вам что-нибудь об этом известно?

Покосившись на меня, Кристоф медленно покачал головой.

— Честно признаться, до вчерашнего дня я и о самом князе Ульрихе мало что слышал, — отозвался он. — И тем более не интересовался, сколько у него было жен… Однако, семь раз — это действительно уже перебор. Я почему-то считал, что он достаточно молодой человек.

— Он и в самом деле еще далеко не стар. Насколько мне известно, ему тридцать с небольшим лет, но прежде мне не доводилось слышать о его шести женах.

Кристоф глянул на меня с усмешкой.

— А вы всегда верите тому, что говорит вам морок? — поинтересовался он.

Ну надо же — мальчишка вздумал язвить над своим куратором! Лично я подобное начал себе позволять гораздо позже. И неоднократно получал за это крепкого тумака, между прочим!

Недолго думая, я потянулся и отвесил Кристофу подзатыльник. Шляпа с него так и взлетела, и он едва успел ее поймать, чтобы снова натянуть на голову.

— За что вы меня бьете, мсье⁈ — воскликнул он с плохо скрытой обидой. — Я не хотел подшучивать над вами! Но ведь морок для того и существует, чтобы сбить человека с толку!

— Но порой они высказывают весьма дельные вещи, — заметил я, не обращая на его обиду никакого внимания. — Правда это или нет, но я рад, что нам не придется иметь дел с этим человеком. Как только мы окажемся по ту сторону городских стен, мы расстанемся с принцессой Фике и, скорее всего, уже больше никогда не увидимся.

— Мы не увидимся с принцессой потому, что отныне она станет Великой княгиней Сагарской? — уточнил Кристоф со смутной улыбкой. О подзатыльнике, похоже, он уже и думать забыл.

— Отнюдь, — возразил я. — Мы не увидимся с ней, потому что у нас полным-полно собственных дел, среди которых я не припомню сопровождение царственных особ.

— И это мне говорит камер-юнкер! — со смешком воскликнул Кристоф.

Ну что мне с ним делать? Толи ему понравилось получать от меня подзатыльники?

Впрочем, на сей раз его насмешка осталась без последствий, потому как в этот момент мы, спустившись с холма, обогнули заросли высокие шиповника и увидели двигающий нам навстречу небольшой конный отряд. С десяток драгун на ослепительно белых лошадях, вытянувшись в две колонны, неторопливо скакали нам навстречу. Пестрые знамена с грифонами плескались на ветру над их головами.

Когда нас разделяло уже не больше двух десятков шагов, они остановились. Мы с Кристофом тоже придержали своих лошадей. Мерный перестук колес за нашими спинами стих — кучер остановил карету.

Один из драгун соскочил с лошади, размашисто подошел к нам и встал, убрав руки за спину и широко расставив ноги. Вид его впечатлял: ослепительно красный мундир с белой перевязью, золоченый шлем с густыми перьями, широкий палаш на боку. Очень бравый вид, что не говори!

Осмотрев нас с Кристофом, он принялся что-то с расстановкой говорить по-немецки. Мы практически ничего не понимали из его слов, но было ясно, что он приветствовал Ангальт-Цербстскую принцессу Софию Августу Фредерику и ее спутников на земле Великого княжества Сагарского. И так далее, и так далее, и так далее…

Странно, но я сразу понял, что он маг. Не особо сильный — не магистр, и даже не бакалавр, а примерно моего уровня — но все же маг. Я чувствовал, как струится в нем магия. Красная, незнакомая. Она обволакивала силовые линии, искривляла их, выбиваясь прочь из тела алыми всполохами, но сразу же возвращалась назад, заставляя окружающее магическое поле приходить в волнение.

В голове у меня тихо загудело, и как я ни старался, никак не мог избавиться от этого странного гула.

«Не морок ли это снова?» — подумал я, на мгновение зажмурившись и встряхнув головой.

Совершенно невозможно определить наличие в человеке магических качеств без специальных процедур с его кровью. Можно только заподозрить, что стоящий перед тобой не обделен ими, но доподлинно об этом может рассказать только кровь.

Многие маги с раннего детства пытаются обучить своих детей элементарным магическим приемам, и если усилия эти не проходят напрасно, если ребенку начинает поддаваться простейшее колдовство, то и без процедур с кровью становится понятно: из чада вырастет настоящий маг.

Но и отсутствие результатов вовсе не означает, что ребенок лишен магического дара. Он может развиться и позже. В пятнадцать лет, в двадцать, даже в двадцать пять, но это уже крайний срок.

Однако сила мага не зависит от того, в каком возрасте она проявилась. Она вообще ни от чего не зависит. Она просто есть. Как данность. А вот умение ее использовать — это уже другой разговор. Здесь уже акцент ставится на обучении. Для того в свое время и была создана Академия Чародейства.

Так вот, сейчас я чувствовал силу стоящего передо мной драгунского офицера и не понимал, как это может быть. Я никак не мог влиять на нее, не мог даже понять ее, поскольку моя собственная сила отличалась от нее в корне. В какой-то момент мне показалось даже, что я вижу перед собой уже не столько человека, сколько его магическое отражение в нашем мире — лишь его весьма условный контур, пронизанный силовыми линиями…

Но в одно мгновение это странное видение исчезло. Гул в голове тоже стих. Наваждение словно ветром сдуло, и теперь я снова увидел обычного драгунского офицера, который заливался передо мной немецким соловьем.

Не знаю уж, чем бы все это закончилось, но тут из кареты вышел обер-вахмистр Глапп в своем перепачканном мундире и остановился перед драгуном, звонко щелкнув каблуками. Что-то ему отрывисто прорявкал. Драгун отозвался ему в тон — столь же коротко и громко.

Затем они почему-то оба рассмеялись. Драгунский офицер вернулся к своим, запрыгнул на лошадь и, выдернув из ножен палаш, поднял его над головой. Что-то зычно проорал. Десяток глоток отозвались ему в ответ лающей речевкой, сути которой я не понял, но наверняка это было что-то торжественное, соответствующее случаю.

Одна из конных колонн по цепочке развернулась и направилась к городу впереди нас. Мы с Кристофом двинулись следом. Наш кучер тут же тронул лошадей, и карета, тихонько поскрипывая на рессорах, покатила за нами — обер-вахмистр запрыгнул в нее уже на ходу.

Вторая колонна драгун дождалась, пока вся процессия проедет мимо, и лишь потом пристроилась в хвосте, прикрывая нам спину. Хотя, от кого ее теперь было прикрывать-то? От ветра, что сквозил между холмов?

Впрочем, если поначалу я был немного зол на князя Ульрих за то, что он не выслал нам навстречу гвардейский кортеж, то теперь такое решение начинало мне казаться единственно верным. Если бы морок накрыл нас вместе с гвардейцами, еще неизвестно к чему бы это могло привести. Даже в столь маленькой компании, какая была у нас, мы умудрились совершенно запутаться, при этом едва не пристрелили лакея и заживо похоронили спящего обер-вахмистра. Страшно подумать, что могли натворить вооруженные драгуны в такой обстановке. Без убитых бы точно не обошлось…

Мы неторопливо следовали по дороге вдоль замерших в караульных стойках швейцарских солдат с огромными алебардами в руках. Солнце висело над вершиной холма, светя прямо нам в глаза и заставляя щуриться. Оно отражалось в шлеме каждого швейцарца, превратив нашу дорогу к городским воротам в сверкающую иллюминацию.

Когда до распахнутых ворот оставалось уже не больше двух десятков шагов, грянул оркестр. Признаюсь честно, от неожиданности я слегка напугался, и даже голову пригнул на всякий случай, успев заметить, что Кристоф в точности повторяет мои телодвижения.

Это оказалось неожиданным оттого, что оркестр расположился прямо над воротами — думаю, там были выстроены для музыкантов какие-то мостки, на которых они и размещались. Драгуны, должно быть, были осведомлены о такой встрече, и даже не пошелохнулись, а так и продолжили свой торжественный въезд в город.

Нам ничего не оставалось, только как следовать за ними.

Трубы гудели над нашими головами, барабаны грохотали, лязгала медь тарелок. Вероятно, это был какой-то местный парадный марш, потому что он как нельзя точно попадал в такт шага драгунских лошадей, и те привычно топали под него, ритмично покачивая головами.

Сразу за воротами расположилась огромная мощеная булыжником площадь, на дальнем краю которой нашу процессию ожидала длинная шеренга всадников. В центре ее стояла белая с золотом карета с такими огромными колесами, что верхний край их, казалось, достигает крыши.

Всадники по обеим сторонам от кареты явно не были военными из личной гвардии князя. Поскольку одеты они были довольно пестро, словно соревнуясь между собой в роскоши, и скорее всего являлись какими-то важными сагарскими вельможами.

Когда под звуки оркестра мы въехали на площадь, к дверце кареты подбежали двое разодетых как павлины лакеев. Один из них торопливо откинул ступени, и отточенными движениями раскатал белую ковровую дорожку от самой кареты и едва ли не до середины площади. Затем другой лакей распахнул дверцу и тут же склонился в почтительном поклоне. Второй поступил точно так же.

На белую дорожку грациозно ступил среднего роста человек, облаченный в бело-золотые одеяния, под цвет собственной кареты. Белая с золотой опушкой треуголка венчала его светловолосую голову, а удлиненное худое лицо даже на фоне всей этой сияющей белизны казалось болезненно бледным.

Вопреки ожиданию, губы это человека не сияли ярким красным пятном на белом фоне — они были неожиданно синими, словно человек этот давным-давно поджидал нас на лютом морозе и изрядно замерз.

Это был Великий князь Ульрих Густав Сагарский собственной персоной. Я слышал, что несмотря на свои тридцать с приличным хвостом лет, князь выглядит достаточно молодо, но никак не ожидал, что настолько! Мне показалось, я вижу перед собой восемнадцатилетнего мальчишку, безусого и безбородого, а брови его, как и волосы, были таким светлыми, что становились невидимыми на бледном лице.

Зато глаза этого взрослого мальчишки представляли собой что-то невероятное! Большие, немигающие, они были столь насыщенного синего цвета, что это казалось совершенно невозможным. Таких синих глаз я не видел еще ни у одного человека, а если уж быть совсем откровенным, то такого цвета я вообще не встречал за всю свою жизнь!

Мне даже сложно было их с чем-то сравнить. Их нельзя было назвать «синими, как море», потому что я никогда в жизни не видел синего моря. Зеленое, фиолетовой, черное, а в хорошую погоду и голубое, но синее — никогда. Пожалуй, их можно было бы назвать васильковыми, если бы лепестки тех васильков, что я встречал в своей жизни, не были бы столь нежными. Цвет же глаз Великого князя не имел никакого намека на нежность. Он был ровным, глубоким и просто очень синим.

Сопровождающая нас колонна гвардейцев разъехалась по сторонам, выстроившись вдоль ковровой дорожки. Остановившись, мы с Кристофом соскочили с лошадей и отошли немного в сторону, чтобы освободить путь для принцессы. Потому что теперь именно она стала главным персонажем всего этого великолепного действа. Не герцогиня, не обер-вахмистр Глапп и уж конечно же не мы с Кристофом, а именно она — София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, принцесса Фике, будущая Великая княгиня Сагарская София. Именно так ее будут называть отныне при всех королевских дворах Европы. Да и не только Европы.

Потрепанный Бернард соскочил с козел и распахнул дверцу кареты. Оттуда вышел Генрих Глапп в перепачканном мундире и почтительно подал руку принцессе. Грациозной павой она сошла на булыжник площади и сразу принялась восторженно оглядываться. Смотрелась она на этой огромной площади беззащитным бирюзовым цветком. Кристоф по левую руку от меня тяжело вздохнул, глядя на нее.

— Советую вам забыть об этой немецкой девице, мсье, — сквозь зубы процедил я, чтобы слышать эти слова мог только мой неофит. — Своей нелепой влюбленностью вы делаете больно только себе самому. И перестаньте на нее так пялиться — это уже становится просто неприличным!

— В последнее время я заметил весьма неприятную закономерность, — так же сквозь зубы сообщил мне Кристоф. — Все девушки, которые начинают мне нравиться, оказываются либо вашими кузинами, либо невестами князя Ульриха.

— О, боже… — проговорил я, стараясь лицом никак не выдавать своих чувств. — Советую вам чаще выходить в свет, друг мой! Уверяю вас: там сразу же найдется какая-нибудь шустрая маменька, которая в одно мгновение сосватает вам одну из своих многочисленных дочерей. Другой вопрос, нужно ли это вам?

— Из ваших уст это действительно звучит как-то непривлекательно, — недовольно ответил Кристоф. — Теперь я и сам не уверен, хочу ли этого на самом деле.

— Зато я теперь точно знаю, что вам нужно, — заверил я его. — Вам просто необходимо прогуляться по ночному Петербургу с одним моим приятелем, Потемкиным. Вы ведь помните Потемкина, друг мой?

— Григория? — удивился Кристоф. — Ну конечно же, я помню Григория Александровича! Но какая мне радость гулять с ним по ночному Петербургу?

— От самого Григория Александровича радости может и никакой, кроме его замечательных стихов. Которые, кстати, недопустимо читать в приличном обществе. А вот его очаровательные знакомицы помогут вам наконец понять, что в мире существуют не только кузины и невесты, но и множество других девиц. Весьма прелестных, между прочим!

Даже боковым зрением я смог заметить, как вспыхнуло лицо мсье Завадского. Думаю, он понял, о каких именно девицах идет речь, и покраснел так, словно щеки ему натерли свеклой. От него будто бы даже жаром повеяло.

Хорошо еще, что всем присутствующим сейчас на площади было глубоко плевать на цвет лица этого молодого господина. Потому что в этот самый момент Великий князь Ульрих направился по белой ковровой дорожке прямиком к своей невесте.

Глава 11

Подозрительные личности с другого берега Зильберхали

Герцогиня к этому времени уже покинула карету и подошла к своей дочери. Остановилась рядом с ней, весьма по-хозяйски поигрывая перед собой веером. Вид у нее был такой, словно она вернулась в свой родной дом после долгого отсутствия и теперь размышляла, с чего ей начать наводить здесь порядок.

Вид же самой принцессы был совершенно иным. Назвать его восторженным можно было лишь с большой натяжкой, да и вряд ли она успела увидеть здесь нечто такое, чего не видела бы в родном Цербсте. Скорее она напоминала сейчас котенка, который впервые вошел в новый дом и с интересом осматривается, стараясь не упустить из внимания ни одной мелочи.

И даже на своего жениха, идущего ей навстречу по белой дорожке в сопровождении двух разодетых в пух и прах господ, она взирала скорее изучающе, нежели с каким-то дамским интересом.

Великого князя я уже описал достаточно подробно, для человека, который увидел его впервые и лишь издали. Так что теперь, пожалуй, можно сказать пару слов и о сопровождающих его господах. Наверняка оба они были какими-то знатными вельможами, раз шли по ковровой дорожке следом за Великим князем Ульрихом. Первый из них внешность имел невзрачную и особого впечатления на меня не произвел. Я даже не уверен, что смог бы его узнать при повторной встрече.

Второй же, хотя и был меньше ростом и телосложение имел худощавое, но выделялся ярко-алой повязкой на глазу, завязанной наискось через всю голову. Узел ее был скрыт под большой синей треуголкой, из-под которой ниспадали ему на плечи слегка вьющиеся черные волосы. Крупный узкий нос с горбинкой напоминал клюв хищной птицы.

Про себя я отметил, что этого господина — доведись нам встретиться снова — я узнал бы сразу и без всяких оговорок.

Между тем князь подошел к дамам, что-то сказал негромко и поцеловал кончики пальцев сначала принцессе, а затем и герцогине. Стоящего за их спинами обер-вахмистра он удостоил единственным взглядом, и это был взгляд хищника, который взирает на раненную им добычу. Нехороший такой взгляд, опасный. Нас же с Кристофом он попросту не заметил. Это было и понятно, ведь по большому счету, мы даже не являлись его гостями. Просто сопровождение принцессы, не более того.

Затем князь представил дамам своих спутников, и те напыщенно раскланялись, даже пританцовывая при этом. При дворе императора нашего Михаила Алексеевича так обычно раскланивался камергер Петр Петрович Лефорт. Не то чтобы ему это очень нравилось, но однажды на приеме (еще не будучи камергером) он не очень удачно поскользнулся на начищенном полу и изобразил что-то вроде танца перед государем-императором. И тому настолько уж понравилось это маленькое представление, что Лефорт немедленно был обласкан, а после даже пожалован в камергеры. И с той поры он вынужден был раскланиваться таким замысловатым образом.

Я вспомнил об этом, а Великий князь любезно указал принцессе на ожидающую их белую карету в конце ковровой дорожки, и они направились к ней, о чем-то переговариваясь. Двое вельмож взялись сопровождать герцогиню, что-то активно ей объясняя. Иоханна кокетливо смеялась в ответ и прикрывала лицо веером.

Кристоф пихнул меня локтем в бок.

— Мсье, вы это видели⁈ Видели⁈

Я пихнул его в ответ.

— Не понимаю, о чем вы говорите… Что я должен был увидеть?

— Она посмотрела на меня на прощание! Принцесса! Кинула последний взгляд. И мне показалось, что он был полон любви.

— Полон чего? — опешил я.

— Полон любви, мсье! Уверяю вас, так оно и было, только не каждому это дано понять!

Я собрал всю свою волю в кулак, чтобы не отвесить неофиту крепкого подзатыльника. И зашипел:

— Какой еще любви? Друг мой, вы что — дурак⁈ Оставьте свои тщетные надежды, принцесса принадлежит другому! Видите этого бледного господина, который ведет принцессу к карете? Это Великий князь Ульрих, и уже завтра Фике станет его законной супругой. Так что забудьте о ней. К тому же она лютеранка…

— Ее матушка тоже лютеранка, — резонно возразил Кристоф. — Вас этот факт, однако, не остановил.

— Не путайте божий дар с яичницей, дорогой Кристоф, — посоветовал я. — В моем случае, мы с герцогиней оба понимали, что никакого продолжения отношений не последует. Это был просто маленький ночной каприз веселой вдовы. В вашем же случае, друг мой, мне кажется, что вы и сами не прочь занять место князя Ульриха рядом с Фике. И мне это не нравится. За подобные притязания в Сагаре вам грозит хорошо намыленная веревка, а висящий на виселице вы для меня не представляете особой ценности в нашем деле.

Пока я читал неофиту свою отповедь, Великий князь подвел принцессу к своей белой карете и помог ей войти внутрь. Потом предложил руку и герцогине, и только затем сел сам. Лакеи быстро убрали подножку, закрыли дверцу и заскочили на запятки. Сопровождающие князя вельможи, несмотря на свой напыщенный вид, весьма проворно запрыгнули на лошадей и пристроились карете в хвост.

Огромные колеса качнулись вперед-назад и сразу же загремели по булыжнику. Гвардейский караул немедленно рванул с места, топот многочисленных копыт поднялся, казалось, до самых небес.

За ними покатила и старая запыленная карета принцессы. Кучер с лакеем Бернардом и носа в нашу сторону не повернули. В окне мелькнуло нахмуренное лицо обер-вахмистра Глаппа. Встретившись со мной глазами, он зачем-то похлопал себя по плечу, словно пыль с камзола отряхивал. Не придав значения этому жесту, я просто помахал ему на прощание рукой.

А мгновение спустя понял, что он имел в виду мое собственное плечо и покосился на него. Ткань камзола на левом плече была словно зеленой пылью покрыта. Если говорить точнее, то пыль эта была похожа на изумрудную плесень, которая даже слегка светилась едва заметным на солнце светом.

Я недоуменно отряхнул эту пыль с плеча и поморщился — раны, полученные в схватке с демоном, тут же дали о себе знать. И я понял еще одну вещь: это была вовсе не пыль, и даже не плесень. Какая-то странная воздушная субстанция, и она изумрудным облачком отделилась от моего плеча и быстро развеялась налетевшим порывом ветра. Раны под повязкой вновь принялись зудеть.

За это время на площади почти никого не осталось. Лишь некоторые горожане, собравшиеся здесь для того, чтобы поглазеть на невесту своего князя, еще расхаживали кое-где, словно здесь могло последовать какое-то продолжение разыгравшегося действа. Но большая же их часть поторопились вслед за процессией вверх по неширокой улице, уходящей куда-то вглубь города.

По большому счету, на всей площади мы с Кристофом остались одни. Печально глядя вслед удаляющейся толпе, Кристоф поднял руку и запоздало попахал рукой. Потому прижал пальцы к губам и послал туда же воздушный поцелуй.

— Вот и отлично! — провозгласил я, пытаясь тем самым не столько настроить его на рабочий лад, сколько извлечь из пучины вселенской печали. — Мы с вами достойно исполнили просьбу герцогини и сопроводил ее с принцессой до самого Аухлита без всяких потерь. Теперь нам ничто не мешает заняться собственными делами, тем более, что мы все равно уже прибыли в пункт назначения…

Я попытался расспросить попавшихся под руку горожан, где найти таверну под названием «Грюне Циге». По заверению Амосова, на русский это переводилось как «Зеленая коза», и найти там Ван-дер-Флита можно было без особого труда. Как он выглядит, никто не знал, поскольку лично из магистров с ним встречался только мой куратор, но было это почти два десятка лет назад и сложно было ожидать, что нынешний сорокалетний мужчина будет выглядеть также, как двадцатилетний юноша тех времен.

В свое время таверна принадлежала родному дяде Ван-дер-Флита по материнской линии, и маг тогда работал у него поваром. Собственно, это все, что мог сообщить мне Амосов. Хотя нет — было еще одно: Ван-дер-Флит был рыжим. И не просто рыжим, а таким рыжим, что — по словам Петра Андреевича — от его волос можно было трубку раскуривать.

И это было хорошо, потому что таких рыжих людей встретишь не часто. Вот Гаврила мой тоже рыжий, но от его бороды трубки не раскурить. Поблек он совсем, растерял свою яркость за прошедшие годы. Но маменька рассказывала, что когда-то его за версту в поле рассмотреть можно было.

Впрочем, бог с ним, с Гаврилой. Не до него сейчас вовсе. Местные жители толи не понимали моего корявого немецкого, толи никакой «Зеленой козы» в Аухлите давно и в помине не было, но на меня в основном смотрели как на умалишенного и отходили прочь подобру-поздорову.

Но в конце концов нашелся мальчишка, который внимательно выслушал мои объяснения, почесал затылок и сказал:

— Ди таверне ист да линкс… — и указал пальцем на узкую улочку, что притаилась промеж серых каменных домиков на левом краю площади. А потом протянул раскрытую ладонь. — Пфенниг! — потребовал он.

Тут глубоких знаний языка не требовалось, чтобы понять, что он требует с меня деньги, за то, что указал путь. Но пфеннигов у меня не было. Из местных денег были только талеры и гульдены, но и то и другое являлось слишком крупной монетой, чтобы расплачиваться ей за столь ничтожную услугу.

Тогда я запрыгнул в седло, взял мальчишку за шиворот и усадил на лошадь впереди себя. Показал ему гульден.

— Покажешь нам дорогу, получишь гульден, — сказал я по-русски, крутя монетой у него перед носом. — А если обманешь, я вырву тебе печень, зажарю ее съем. Понял меня?

На ответ я не рассчитывал, а потому был очень удивлен, когда мальчишка на приличном русском вдруг ответил:

— Дяденька, не надо есть мою печень! Я вам правду говорю!

Я так и выпучил на него глаза.

— Так ты что ж, сучий сын — понимаешь по-нашему, что ли⁈

— Понимаю, дяденька… — испуганно отозвался мальчишка. И разведя руками, философски заметил: — Так ведь Приграничье! Здесь многие понимают. У меня мамка с того берега. А папка с этого. Я деда с бабкой иногда в Горной Поляне навещаю. Только не очень часто, потому как через замороченный лес в последнее время страшно ходить стало. Можно и не воротиться вовсе.

Я тронул Снежку, и мы направились к левому краю площади, к той самой улочке, на которую указал мальчонка.

— Так что ж ты мне голову морочил, подлец мелкий⁈

— Так ты, дядь, первый начал! Я ж не думал, что ты русский. Ты ж с принцессой из самого Цербста приехал, а там на немецком языке все хорошо говорят. Вот я и решил, что ты просто блаженный какой-нибудь.

— Сам ты блаженный! — немного обиделся я на мальчонку. — А Цербст твой хваленый, между прочим, когда-то русским городом был, Серпском. Это потом уже он в Цербст превратился.

— Правда, что ли? — не поверил мальчишка.

— Вот-те крест! — побожился я.

Мальчишка прищурился.

— А ты ведь не соврал, дядь, – заметил он. — Крестишься как мои дед с бабкой с того берега — справа налево, а не как здесь принято — слева направо… А зачем тебе «Грюне Циге» понадобилась? Давай лучше я тебя за два гульдена в «Шёне Эльза» провожу — там пироги вкусные и выпивка подешевле.

— Даже так! — усмехнулся Кристоф, который ехал бок о бок с нами с слышал весь разговор. — Два гульдена — хорошие деньги! А матушку твою как зовут? Не Эльза случаем? А может быть Лиза?

— Дядь, а как ты догадался? — удивился мальчишка.

Я вздохнул.

— Как твое имя, киндер?

— Никлас.

— Коленька, значит, — покивал я. — Так вот, Коленька: нам не нужно в «Шёне Эльза», даже если там самые вкусные пироги в мире, а шнапс и вовсе наливают бесплатно. Нам нужно в «Грюне Циге», понимаешь?

Коленька понимал. Оставшийся путь он не пытался с нами торговаться и в основном молчал. Я лишь спросил у него о рыжем человеке по имени Ван-дер-Флит, но Коленька только развел руками. Ни о ком таком он не слышал, да и вообще по заведениям не ходил, поскольку был еще мал и денег на это не имел.

Мальчишка не обманул: в самом конце извилистой улочки, названия которой я так и не смог выговорить, действительно находился двухэтажный дом из серого камня. Над входом на ржавых цепях висела широкая мореная доска, на которой было вырезано готическим шрифтом: «Grüne Ziege», а сбоку нарисована веселая козья рожица. Когда-то она была выкрашена в зеленый цвет, но время и дожди сделали свое дело, и краска смылась, оставив после себя лишь слегка зеленоватые пятна на козьей морде.

Я все так же за шиворот спустил Коленьку-Никласа с лошади и вручил ему обещанный гульден.

— Гуляй, парень! Да смотри тортов не обкушайся, а то плохо станет…

Привязав своих лошадей у входа, мы вошли в таверну. Было здесь пусто, но это и не удивляло, учитывая, что большая часть горожан только что находилась на площади, а затем отправилась вслед за кортежем Великого князя.

Бросив свои шляпы с печатками прямо на стол, мы с Кристофом уселись за него и стали ждать, пока в зале кто-нибудь объявится. За высокой стойкой располагались стеллажи с пивными и винными бочонками, а промеж их притаился широкий проход, закрытый плотной занавеской. Наверняка там находилась кухня и другие подсобные помещения, но меня смущало, что оттуда не доносится ни звука. Не было слышно ни звона посуды, ни шипения масла, ни писклявых голосов поварят. И только я подумал, что никакой еды мы можем здесь и не дождаться, как за спиной у нас послышался низкий хрипловатый голос:

— Чем могу вам помочь, господа?

То, что сказано это было по-русски, я сразу и не сообразил, и обернулся, не совсем понимая, как сказавший это мог столь незаметно оказаться позади нас.

За спиной стоял высокий грузный человек в фартуке из серой парусины. Лицо его было румяным, круглым, щеки надувались двумя увесистыми пузырями, меж которыми был тесно зажат розовый нос-кнопочка. Над носом нависали две черные точки мелких близко посаженных глаз. На голову толстяка был натянут кургузый белый колпак, сдвинутый немного набекрень. Живот его был столь огромен, что находился далеко впереди самого человека. И руки свои, со стиснутыми крепкими кулаками, человек держал на этом животе, как на подставке. Вероятно, это был либо хозяин заведения, либо местный повар.

— Э-э-э… День добрый, мил человек! — несколько запоздало приветствовал его я. — Я смотрю, вы прекрасно говорите по-русски. Рад слышать родную речь в этих местах.

— Я прекрасно говорю на любом языке, — не слишком приветливо заверил меня человек. — Однако я спросил вас, чем могу помочь…

— Мы разыскиваем одного человека, — опередил меня Кристоф. — Его имя… э-э-э… — он вопросительно уставился на меня.

— Ван-дер-Флит, — закончил я. — Его имя Ван-дер-Флит. Много лет назад он работал в этом заведении поваром. Рыжий такой… — я покрутил над головой пальцами. — Вы его знаете?

Человек молчал, глядя на меня в упор. Зрачков его я не видел — казалось, что просто две черные горошины пытаются просверлить меня насквозь.

— Нет, — ответил он наконец.

Мысленно вздохнув, я вынул свой кошель и извлек из него один гульден. Положил его на стол.

— А теперь?

Человек взял монету, кинул ее в карман фартука и снова сказал:

— Нет.

Кристоф тут же склонился к моему уху и зашептал, прикрывая рот ладошкой:

— Дайте ему еще денег, мсье! Он явно что-то знает, просто хочет заработать побольше.

Я не был в этом так уверен, но все-таки вытащил еще один гульден и положил на стол.

— А может быть вы все-таки что-то припомните?

Второй гульден отправился вслед за первым, я услышал, как они звякнули друг о дружку в огромном кармане.

— Нет, — в очередной раз ответил толстяк.

Кристоф снова припал к моему уху.

— Давите на него сильнее, мсье! — с жаром сказал он. — Он вот-вот сдастся. Дайте ему целый талер!

Я хмыкнул и убрал кошелек.

— Это была плата за угощение, которое мы с моим другом рассчитываем здесь получить, — пояснил я, кивнув на его карман. — И не жалейте мяса, герр… Герр? — повторил я с вопросом, глядя на толстяка, рассчитывая, что тот назовет наконец свое имя.

И толстяк назвал.

— Вилли, — сказал он. — Зовите меня просто Вилли, господа.

— Герр Вилли?

— Просто Вилли.

— А скажите мне, просто Вилли: давно ли вы здесь работаете?

— Давно.

— А насколько давно? Год? Два? Или, может быть, двадцать?

— Специально я никогда не считал. Но уже очень давно.

Сказав это, он покатился — другого слова я и не подберу — за стойку, втиснулся в проход между стеллажами с бочонками и пропал из вида. Оттуда сразу послышался звон посуды.

— Эх, напрасно вы сдались! — качая головой, сокрушался Кристоф. — Мы его почти прижали к стене!

— И в самом деле, — согласился я. — Еще пара тысяч гульденов, и он рассказал бы нам все, как миленький…

Вскоре до нас донесся запах жареного мяса, а затем толстяк вынес нам по доброму куску крепко зажаренной свинины с капустой и какой-то зеленью. Она была обильно полита то ли маслом, то ли остатками жира после жарки. Следом он катнул на стол две солидные деревянные кружки, из которых медленно сползала по стенкам густая пивная пена.

— Ешьте и пейте, господа, — неприветливо прохрипел толстяк. — А на будущее запомните мой совет: не трясите в Аухлите своими кошельками. Народ здесь всякий встречается, а места глухие. Подозрительные личности так и снуют по обе стороны Зильберхали… А что вы хотели — Приграничье!

Глава 12

Что такое «кранты» и как с ними бороться

С этими словами Вилли сдернул с плеча полотенце и принялся старательно вытирать свои огромные руки. Я смотрел на него с прищуром, и показалось мне вдруг, что прямо над его головой я вижу красные всполохи. Конечно, это могла быть и просто пыль, сквозь которую проходили солнечные лучи, проникающие в помещение через два узких оконца.

— Как вы поняли, что с нами следует разговаривать по-русски? — поинтересовался я и глотнул немного пива, весь перепачкавшись при этом в пене.

Вилли не особо торопился с ответом, продолжая старательно вытирать руки полотенцем. Покончив с этим занятием, он закинул полотенце обратно на плечо и наконец ответил:

— Я видел в окно, как вы подъехали к таверне с этим мальчишкой. Никласом, сыном Лизаветы с той стороны Зильберхали и хромого Ганса. Я слышал, как вы с ним разговаривали.

Вилли говорил очень спокойно и как-то взвешенно. Когда человек говорит подобным образом, обычно не остается никаких сомнений в его словах. Не осталось их и у меня. Но в какой-то момент вновь начала зудеть рана на плече, а затем я увидел, как красные всполохи над головой Вилли развеялись, как будто их сдуло порывом ветра, и стали видны доселе скрытые в них тонкие красные струны. Это были силовые линии магического поля, но такими я не видел их никогда прежде. Потому что это была чужая магия. Магия Красной Линии. И я видел, как силовые линии ее искажаются в такт движениям Вилли, словно он использовал их в качестве музыкального инструмента.

Видение это длилось недолго, всего несколько мгновений, а затем исчезло столь же непонятным образом, как и появилось.

Но в душу мне уже закралось сомнение. По словам моего куратора, господин Ван-дер-Флит в свое время был поваром в это таверне, и при этом являлся очень сильным магом.

Вилли тоже был поваром. И тоже был магом — в этом я теперь нисколько не сомневался. Подобное сочетание талантов в одной и той же таверне не могло встречаться слишком уж часто.

С грохотом вернув пивную кружку на стол, я поднял палец.

— Послушайте, Вилли… У вас на колпаке какое-то пятно.

Толстяк некоторое время недоверчиво буравил меня своими мелкими глазками, но не распознал ни в моих словах, ни в моем поведении никакого подвоха. Поэтому снял с себя головной убор и принялся критически его осматривать.

Вилли под колпаком оказался почти полностью лыс. Я бы мог сказать «как яблоко» или же «как бильярдный шар», если бы над лбом у него не остался куцый кучерявый чуб, который повар старательно прятал под колпаком. И был этот чуб настолько рыжим, что могло показаться, будто бы на голове у толстяка горит яркое пламя, как у индийского факира в ярмарочный день.

Повар придирчиво покрутил колпак в руках и объявил:

— Вы ошиблись, здесь нет никакого пятна.

— Должно быть я действительно ошибся, — согласился я. — Возможно, эти пятна у меня просто маячат перед глазами. Такое порой случается от усталости… Не так ли, господин Ван-дер-Флит?

Вилли замер. Потом отряхнул колпак от невидимой пыли и вновь натянул его на голову.

— Я, кажется, уже сказал, господа… — начал он.

Но я его перебил:

— У меня для вас послание от графа Амосова Петра Андреевича! — Я выразительно похлопал себя по карману, хотя послание мне поручено было передать на словах, а в кармане лежало ни что иное, как письмо светлейшего князя Кривому Нго. — Кстати, он велел справиться о здоровье фрау Ингрид, вашей дражайшей супруги.

Вилли задумчиво пожевал собственную губу. Потом медленно проговорил:

— Фрау Ингрид умерла в родах пятнадцать лет тому назад. Акушерка сказала, что младенец как-то неправильно пошел. Его пришлось разрезать на части специальными щипцами, чтобы вытащить из утробы. Я собственными ушами слышал, как эти щипцы перекусывают косточки моего сына. И собственными глазами видел, как его по кускам достают из моей жены. Но, к несчастью, это не спасло ей жизни.

Мне стало неуютно.

— Примите мои соболезнования, герр Ван-дер-Флит. Думаю, граф присоединился бы к ним, если бы знал о вашем горе.

— Горем это было пятнадцать лет назад, молодой человек! — резко оборвал меня повар. — Теперь же это просто грустные воспоминания. И о господине Ван-дер-Флите здесь никто не слышал. Меня знают лишь как Толстяка Вилли, повара из «Зеленой козы». А теперь еще и как ее хозяина. Мой дядя умер, не оставив наследников, так что его таверна по праву перешла мне.

— С чем мы вас и поздравляем, герр Ван-дер-Флит! — совсем не к месту вставил Кристоф, но перехватив мой взгляд, сразу прикусил язык.

— Граф Амосов просил меня передать вам слова признательности за ту услугу, которую вы оказали ему двадцать лет назад, — проговорил я с расстановкой. — Он не рассказал мне подробностей этой услуги, однако упомянул, что знали о ней только вы двое, и это поможет вам поверить, что я и в самом деле действую от его лица.

— Допустим, — сказал Ван-дер-Флит. — И что же дальше?

Я поднялся, вытянувшись во весь свой рост, и щелкнул каблуком, коротко при этом поклонившись. Вынул из кармана письмо светлейшего.

— Для начала позвольте представиться: Сумароков Алексей Федорович, сыщик сыскного приказа, при российском дворе состою в чине камер-юнкера. А это мой помощник, Кристоф Завадский, — я указал на Кристофа, и тот сразу привстал, коротко кивнул и снова сел.

— Я должен вручить вам это письмо, — продолжал я. — Оно написано рукой светлейшего князя Черкасского и адресовано некому Кривому Нго. Это подлинник, чтобы у вас не возникло подозрений в подделке. Гонец, который должен был доставить это письмо из Петербурга в Сагар, ныне мертв, в дороге его порвали волки.

— Надо же как не повезло бедняге! — заметил Ван-дер-Флит, принимая из моих рук бумагу. — Что это на нем за пятна? Кровь?

— Кровь, — кивнул я. Развел руками. — Я же говорю — волки! Но должен сказать, что таких гонцов было двое. Вернее сказать, их было трое, но третий отправился в Приграничье «тайной тропой» и погиб на выходе из нее. Однако второй гонец скорее всего уже добрался до адресата или близок к тому… Прочтите письмо, герр Ван-дер-Флит, и вы поймете причину нашего беспокойства.

Толстяк развернул письмо и некоторое время читал, шевеля губами. Порой он кидал на меня исподлобья короткие взгляды, а когда дочитал до конца, то подошел к камину в углу зала, скомкал письмо и бросил его на золу.

— Зачем это понадобилось светлейшему князю? — спросил Ван-дер-Флит, хмуря лоб.

— Этого мы не знаем, — честно признался я. — Мы даже не знаем в точности, насколько вообще осуществима эта задача, поскольку Немое Заклинание является частью глобальной магии, и у наших магистров есть сомнение, что привести его в действие под силу какому-то одному магу. Каким бы мощным он не являлся.

— И что вы хотите от меня?

— Магистр Амосов рассчитывает на вашу помощь. Он хочет знать насколько серьезно следует относиться к этому письму и какова реальная опасность. Его интересует все, что может быть связано с Немым Заклинанием. И с Кривым Нго — ведь он много лет потратил на его расшифровку. Но для начала нам хотелось хотя бы установить его личность.

— Даже если вам это удастся, как вы собираетесь помешать его планам? — в голосе повара слышалась изрядная доля сомнения. — Уж не собираетесь ли вы его убить, господа?

— Я не убиваю людей только за то, что их кто-то о чем-то попросил, герр Ван-дер-Флит, — заметил я с некоторой гордостью в голосе.

Мне показалось, что подобные слова придадут мне больше значимости, как посланнику графа Амосова — магистра магии Синей Линии, одного из сильнейших чародеев в своем цвете. Но в следующее мгновение я увидел, что Ван-дер-Флит ухмыляется с самым пренебрежительным видом.

— Ух! — сказал он, потряся кулаком. — Да вы прямо рыцари! Без страха и упрека, я полагаю… Так вот, рыцари: просто так убить мага подобного уровня вам двоим кишка тонка. Нам всем кишка тонка… К тому же Немое Заклинание — это не просто набор слов. Вы правильно заметили, молодой человек, Немое Заклинание является частью глобальной магии. Оно не подчиняется какому-то определенному цвету, и объединяет магии всех цветов. И для того, чтобы такое заклинание сработало, необходимо последовательно запустить ряд процессов на силовых линиях разных цветов. Вы сказали истинную правду: ни один маг не способен сделать это самостоятельно. Подобное под силу разве что чародею, который овладел магией всех цветов. Но я не слышал о таких…

Ван-дер-Флит замолчал. Потом посмотрел, как шевелится на сквозняке скомканное письмо в камине, и зашел за стойку. Оттуда уже вернулся с горящей свечой. Поджег от него письмо, проследил, чтобы оно сгорело дотла, а затем кочергой размешал золу по дну камина.

— Так оно надежнее, — пояснил он.

— Нисколько не сомневаюсь, — отозвался я. — И все же, герр Ван-дер-Флит: у вас есть какие-то мысли по поводу того, где в Сагаре следует искать Кривого Нго?

Толстяк повесил кочергу на крюк и вытер руки о фартук.

— Вы прибыли в Аухлит вместе с невестой Великого князя? — спросил он.

— Точно так, — ответил я.

— И вы присутствовали на площади в момент их встречи?

Тут не выдержал Кристоф. Он высунул нос из кружки с пивом и нетерпеливо воскликнул:

— Ну, конечно, мы были на площади! Можно сказать, что мы передали принцессу из рук в руки Великому князю! К чему эти вопросы, господин повар?

Ван-дер-Флит одарил его столь тяжелым взглядом, что мой горячий неофит сразу втянул голову в плечи и снова сунул нос в кружку. Я хотел отвесить ему подзатыльник, но решил, что при Ван-дер-Флите делать этого не стоит. И просто сказал:

— Да, мы были на площади. Но какое это имеет значение?

— Значит, вы имели честь лицезреть Кривого Нго собственными глазами. Ныне он состоит в свите Великого князя, и по сути является вторым лицом в государстве. Хотя, не удивлюсь, если он окажется первым.

Я на мгновение зажмурился. И воскликнул, осознав услышанное:

— Человек с красной повязкой⁈

Тут Ван-дер-Флит рассмеялся. Искренне, с удовольствием.

— Никогда не называйте эту повязку красной! — продолжая смеяться, посоветовал он. — Она алая! Это официальный цвет баронов Марбахов, чьи земли раскинулись на западе Сагара… Но вы ошиблись. Господин с алой повязкой — всего лишь наперсник Великого князя, Маттиас Марбах. Он человек яркий, веселый, жаждущий жизни и всех ее удовольствий, но не наделенный каким-то особым умом. Но вот второй господин, которого вы могли даже не заметить…

— Отчего же — я помню его! — не сдержавшись, вскричал я, и в самом деле припомнив того невзрачного вельможу, который сопровождал Великого князя вместе с господином с алой повязкой. Но в то же время я понял, что совершенно не помню его лица. Войди он сейчас в таверну, и я не смог бы его опознать… черт возьми!

Я заметил, что Ван-дер-Флит смотрит на меня с усмешкой.

— Что, господин Сумароков, не можете его вспомнить? — полюбопытствовал он. — Однако не стоит себя в этом корить, это совершенно нормально. Маркграф Хардинер — а именно под этим именем Кривой Нго ныне известен в нашем свете — славится своей неприметностью. При дворе его порой так и называют — Неприметный. За глаза, разумеется. Я не знаю человека, который осмелился бы в глаза назвать маркграфа его прозвищем.

Тут Кристоф удалецки опрокинул в себя остатки пива, грохнул кружкой о стол и резко поднялся на ноги.

— Это в корне меняет дело! — провозгласил он. — Будь этот Хардинер хоть маркграф, хоть кронпринц, теперь мы без труда сможем его найти. Мы просто отправимся вместе с кортежем Великого князя в столицу. В качестве сопровождения принцессы — ведь по сути мы таковым и являемся. Ее матушка сама нас простила об этом!

Он заявил об этом с такой горячностью, что стало ясно: и Кривой Нго, и Немое Заклинание и вообще вся суть нашего визита в Сагар отодвинулась для него на второй план. В глазах его я видел только светящийся облик принцессы Фике и ничего более.

Неплохо было бы его хорошенько поколотить, чтобы любовной неги в нем слегка поубавилось, а чувство долга наоборот — подросло, но я решил сделать это позже. Тем более, что в главном Кристоф был абсолютно прав: нам надлежало присоединиться к кортежу Великого князя, и сейчас для этого у нас были все основания. Не думаю, что принцесса с герцогиней будут против, да и обер-вахмистр Глапп наверняка воспримет это без возражений.

Вряд ли по пути нам удастся встретиться с маркграфом Хардинером, но быть рядом с ним мы сможем совершенно точно. А там, глядишь, господь поможет нам что-то выяснить о его дальнейших планах, касающихся Немого Заклинания.

Кстати…

— Кстати, герр Ван-дер-Флит, у меня есть к вам один вопрос, — сказал я. — Никто так и не смог ответить мне на него ответить. Старый Фальц пытался, но звучали его слова не очень убедительно.

— Старый Фальц еще жив⁈ — удивился толстяк.

Искренне так удивился, с эмоциями. Его круглое лицо так и вытянулось, а белесые брови изогнулись дугой.

— Жив-здоров старый «тропун», — подтвердил я. — Мы виделись с ним несколько дней назад. Он говорил мне что-то о Царстве Мрака, что заперто в кокон с помощью неких «засовов гекатонхейров», которые могут быть разрушены только Немым Заклинанием. И когда это случится, то всему придут кранты… Но какие именно это будут «кранты», он не уточнил.

Я еще не успел договорить, когда Ван-дер-Флит начал смеяться. Он приподымался на цыпочки, а затем опускался, колыхаясь всем своим грузным телом, и звуки при этом издавал похожие на уханье филина. Пузо его раскачивалось, отчего и сам повар раскачивался все сильнее. Казалось, что он вот-вот не устоит на ногах и рухнет на пол.

Но Ван-дер-Флит не рухнул. Закончив смеяться, он растер еще сильнее раскрасневшиеся щеки, фыркнул, а затем произнес уже совершенно спокойным тоном:

— Узнаю старину Фальца. Он всегда был склонен к театральным эффектам. Не удивлюсь, если он и «тропу» для вас открывал, бегая при этом по кругу и рассыпая искры. Я угадал?

Именно так все и было, но мне почему-то стало обидно за старого Фальца. И чтобы уберечь его репутацию, я покачал головой и ничего не ответил. Но Ван-дер-Флит уже махнул на это рукой.

— На самом деле никто не знает какие именно «кранты» грозят миру в подобном случае, — сказал он. — Потому что еще никто и никогда не использовал Немое Заклинание. Магистры предполагают, что это приведет к разрушению существующей структуры цветной магии. Не станет ни Синей, ни Красной, ни Зеленой и никакой другой магии, кроме Белой. Но такой магией не владеет ни один из мудрых. И никто доподлинно не знает, что это такое на самом деле — магия Белой Линии. Потому что никакой «белой линии» не существует. Это просто смешение всех видов магии сразу, но владеть подобной силой сегодня не способен никто.

— Господи помилуй… — тихонько выдохнул Кристоф и принялся истово креститься.

Глянув на него, я тоже осенил себя крестным знамением и спросил негромко, ни к кому при этом не обращаясь:

— Неужели светлейший решил избавить от магии не только Империю? Неужели он хочет уничтожить ее по всей земле?

— Не знаю! — резко ответил Ван-дер-Флит. — Но повторяю: сделать это не так уж легко! В свое время множество магистров всех цветов магии пытались расшифровать Немое Заклинание, но им это не удалось.

Некоторое время мы все молчали. Только слышно было, как Кристоф нервно пережевывает кусок жирной свинины. За окном время от времени фыркали наши лошади и шлепали себя по бокам хвостами, отбиваясь от мух.

Молчание первым нарушил Ван-дер-Флит.

— Как бы то ни было, господа, но вам удалось убедить меня в серьезности задания, которое вам поручил магистр Амосов, — заявил он. — А потому вам следует немедленно отправиться за кортежем Великого князя. Они пробудут в Аухлите еще не больше двух часов, чтобы успеть засветло вернуться в Сагаринус, нашу славную столицу. Я присоединюсь к вам позднее. Сегодня мне следует закончить кое-какие дела в Аухлите, а завтра я воспользуюсь «тайной тропой» и на рассвете буду ждать вас в трактире «Фихтенцвайг» — «Еловая ветка», — что в самом начале улицы Святой Матильды.

Он провел своей широкой ладонью вдоль лица, словно протер невидимое стекло, и вдруг преобразился. Щеки уменьшились, будто бы сдулись, а нос наоборот — стал крупным, каким-то хищным. Лицо сузилось и заострилось. Черные зернышки глаз расползлись друг от друга и выросли в размерах. Даже разрез их слегка изменился, стал слегка раскосым. Только цвет их остался таким же черным.

Великолепный живот повара исчез, отчего одежда на нем изрядно обвисла. Теперь перед нами стоял просто очень крепкий, но отнюдь не толстый человек лет тридцати. Это был все тот же Ван-дер-Флит, но изрядно помолодевший. Лет на десять, не меньше.

— До Сагаринуса не более четырех часов езды, — сообщил он. — Если, конечно, Великий князь не захочет поберечь хрупкие косточки принцессы и не прикажет ехать помедленнее. В любом случае, к вечеру вы будете в столице…

Глава 13

Прелюбодеи, упыри и другие почтенные граждане Великого княжества

Кортеж Великого князя Ульриха мы нагнали без труда. Собственно, и нагонять-то нам его не пришлось — в честь прибытия невесты в Сагар был устроен почетный обед с лесным кабаном, а также форелью, выловленной в притоке Зильберхали, что протекал прямо за городскими стенами. Все номера в гостином дворе были выкуплены еще месяц назад, а территория вокруг него была сплошь заставлена экипажами самых разных форм, цветов и размеров.

Когда принцесса немного отдохнула с дороги, ее вместе с герцогиней пригласили за стол. Обед, впрочем, был недолгим. Чтобы уважить хозяина гостиного двора, князь с принцессой испробовали по кусочку кабана, лишь слегка прикоснулись к форели, глотнули немного местного вина и сразу же отправились к карете.

В этот момент принцесса и заметила нас с Кристофом. Хотя, врать не стану — на самом деле заметила она только лишь Кристофа, а меня не удостоила даже взгляда. Мы стояли у ее старой кареты и беседовали с обер-вахмистром, который оказался весьма рад нашему решению сопровождать их до Сагаринуса. Но при виде Кристофа, лицо Фике, которое с момента въезда в город словно окаменело, вдруг ожило, просияло, а в распахнувшихся глазах отразились солнечные лучи.

Мне даже показалось, что она хотела что-то крикнуть ему и помахать рукой, но само собой сдержалась. Однако мимо нас к своей новой карете она проследовала уже с улыбкой. Покосившись на Кристофа, я обратил внимание, каким огнем засветилось его лицо, и каким восторженным взглядом смотрит он вслед предмету своего обожания. Это настолько бросалось в глаза, что мне пришлось ткнуть неофита кулаком под ребра, чтобы хоть немного отрезвить его.

Если их обмен взглядами был заметен мне, то он не ускользнул и от зоркого взора местных придворных, которые наверняка изрядно поднаторели во всякого рода интригах и только и жаждали, чтобы создать новую и использовать ее в свою пользу.

Мне показалось, что десятки заинтересованных пар глаз уставились в этот момент на юную принцессу с неподдельным хищническим интересом.

— Друг мой, советую вам прекратить пялиться на Фике своими томными взглядами, — прошипел я Кристофу на ухо. — Этой неуемной страстью вы только испортите ей жизнь.

— Совершенно с вами согласен, герр Сумароков, — поддержал меня обер-вахмистр, заслышав мой шепот. — Старая жизнь осталась для принцессы по ту сторону Зильберхали. В Сагаре весьма строгие законы, касающиеся посягательства на честь княжеской персоны. В особенности, если оно проявлялось в склонении кого-то из членов правящей семьи к супружеской измене.

— Вот как? — сразу заинтересовался Кристоф. — И в чем же проявляется сия строгость?

— Это весьма интересный ритуал, — пояснил герр Глапп, явно обрадованный тем интересом, который вызвали его слова. — Если, к примеру, вас, дорогой Кристоф уличат в порочной связи с какой-то девушкой из княжеской семьи, с вами сделают следующее: сначала разденут догола, затем обреют все волосы с вашего тела и головы и подвесят вверх ногами на всеобще обозрение, с дубовой веткой, воткнутой вам в зад. А украшать эту ветку будут ваши чресла, которые вам предварительно отрежут. Но сагарцы — большие аккуратисты, и все это они проделают так, чтобы вы не умерли от потери крови и могли лицезреть части своего тела, которые болтаются рядом с вами.

Кристоф слушал его, раскрыв рот. Глаза его постепенно наполнялись ужасом.

— Как интересно вы рассказываете, герр Глапп, — заметил я. — Я слышал, о строгости местных законов на этот счет, но полагал, что дело ограничивается обычной виселицей.

Зажмурившись, обер-вахмистр покачал у меня перед лицом пальцем.

— Обычной виселицей это могло бы закончиться где-нибудь в Померании, — сказал он. — В Сагаре же к этому вопросу подходят весьма обстоятельно. Когда вы начнете терять сознание от прихлынувшей к голове крови, вас снимут с веревки, приведут в чувство, а потом приколотят ваши руки и ноги к деревянной стене семидюймовыми гвоздями. Вот таким образом…

И обер-вахмистр широко расставил ноги и раскинул в стороны руки, демонстрируя, каким образом виновного в прелюбодеянии приколотят к стене. И я подумал, что очень не хотел бы оказаться приколоченным к стене подобным образом. Собственно, я вообще не хотел оказаться приколоченным к стене. Любым образом…

— Затем вам секирой либо обычным топором отрубят левую ногу, — обер-вахмистр на себе показал покуда несчастному Кристофу отрубят ногу, ежели он будет уличен в порочной связи. Оказалось, что отрубят ее по самый пах.

Ну правильно, а чего им мелочиться⁈ Чресла-то все-равно уже оттяпали! Вон они, на ветке дубовой болтаются, что из задницы торчит…

— Потом вам сразу же отрубят правую ногу, — продолжал запугивать герр Глапп моего несчастного неофита. — И вы повисните на гвоздях, что забиты в ваши руки.

— Какой кошмар… — пробормотал побледневший Кристоф. — Какой кошмар… Да еще эта ветка в жопе…

— Жутко неудобно, — согласился с ним обер-вахмистр. — Потом вам отсекут одну руку. Обычно это левая рука, — он показал Кристофу свою левую руку, — но это совершенно не обязательно. Данный момент целиком и полностью на воле палача. И после этого вы останетесь висеть на своей единственной руке… Но если вы думаете, что следующим шагом вам отрубят эту руку, то вы ошибаетесь. Обычно на данном этапе Великий князь проявляет свою княжескую милость и делает знак палачу, что тот может закончить истязания. Для этого он поднимется со своего места и взмахнет красным платком. И только после этого вам отрубят голову. Но поскольку вы все еще висите на стене в очень неудобной позе, — Генрих весьма колоритно изобразил эту неудобную позу, — и при этом еще можете биться в конвульсиях, то отрубить вам голову с первого удара может и не выйти. И палачу придется кромсать вам шею несколько раз — пять или семь — пока ваша голова не упадет на помост. Вот так-то, мой молодой друг!

Кристоф смотрел на него с совершенно жалким видом. Карета Великого князя, между тем, тронулась с места и покатила по направлению к западным воротам города. Гвардейский конвой немедленно встрепенулся, над головами пронеслась какая-то зычная команда по-немецки, и десятки копыт звонко застучали по булыжнику мостовой.

Загрохотали колеса других карет из свиты, и некоторое время спустя они все уже катили длинной чередой через весь город.

Обер-вахмистр уже успел приобрести в Аухлите по случаю отличного сагарского скакуна вместе со всей сбруей по совершенно смешной цене. Так он сам утверждал, во всяком случае. Поэтому в карете вслед за кортежем отправились лишь Бернард и девка-служанка. Мы же втроем последовали за свитой верхом, благо погода способствовала подобным прогулкам: было тепло и в то же время не жарко, а солнце, словно не желая без надобности слепить путников, то и дело пряталось за кучерявыми облаками.

Вскоре к нам присоединился еще один всадник — французский посланник в Сагаре по имени Франсуа де Бомбель. Ему наскучило трястись в душной карете, и он решил проехаться верхом, слава богу, что вслед за его каретой шло несколько запасных лошадей.

Это был весьма привлекательного вида человек лет тридцати с небольшим. По городу ему волей-неволей пришлось двигаться в колонне, поскольку ширина местных улиц не предоставляла особой свободы. Но как только кортеж покинул гостеприимные стены Аухлита, посланник ушел в отрыв. С гиканьем он гонял своего скакуна вдоль дороги, хохоча и радуясь, словно ребенок. С той лишь разницей, что ребенок не стал бы при этом держать в руке бутылку вина и время от времени к ней прикладываться.

Ни усов, ни бороды он не носил, а парик с напудренными буклями оставил в карете, предоставив возможность своим и без того белокурым длинным волосам развеваться по ветру. В седле он держался великолепно и производил впечатление настоящего кентавра, который, наслаждаясь свободой, мчит по зеленым лугам Древней Эллады.

Вволю набегавшись, де Бомбель подъехал к нам, сделал из бутылки еще пару больших глотков и что-то сказал по-немецки.

— Вам лучше говорить по-французски, — посоветовал ему Генрих.

— О! — обрадовался Франсуа, глядя на нас с Кристофом. — Господа прибыли из Франции?

— Господа прибыли из Российской империи, — ответил я, старясь, чтобы голос мой звучал доброжелательно. — Но по-французски говорим, как на родном языке. — И представился, чуть коснувшись треуголки: — Алексей Сумароков, камер-юнкер.

Кристоф в свою очередь тоже назвал свое имя. Де Бомбель в ответ широко улыбнулся, продемонстрировав ряд крепких зубов.

— Маркиз Франсуа де Бомбель, — отозвался он, — посланник французской короны в этой сказочной дыре. Я не знаю, чем я так не угодил своему королю Людовику Пятнадцатому, что он отправил меня в эту ссылку, но очень надеюсь, что я успел натворить здесь немало глупостей, за которые меня можно было отозвать на родину.

— Не могу взять в толк, чем вам так не понравился Сагар, мсье, — сказал я довольно холодно.

— Вы шутите⁈ — воскликнул де Бомбель. — Вы, верно, провели здесь слишком мало времени, если задаете такие вопросы! В этом чертовом Сагаре ты оказываешься словно в западне, из которой выбраться нет никакой возможности. И остается только ждать, когда тебя сожрет тоска или же какой-нибудь оголодавший упырь снизойдет до твоей крови, и ты встанешь на одну доску с местной знатью!

Я вдруг понял, что маркиз мертвецки пьян. Нет, в седле он сидел все еще очень крепко, но взгляд его был совершенно безумным. Шея так и раскраснелась от обилия выпитого.

Мы теперь двигались хорошо укатанной дорогой вдоль шелестящих полей. Кортеж растянулся едва ли не на полверсты, и можно было говорить без опаски, что кто-то может нас услышать.

— Мне не совсем понятны ваши слова, маркиз, — искренне признался я. — Конечно, мне никогда раньше не доводилось бывать в Сагаринусе, но Аухлит произвел на меня очень приятное впечатление. Местные жители весьма гостеприимны.

— Гостеприимны? — с недоумением переспросил де Бомбель. И вдруг расхохотался, откинувшись в седле и запрокинув голову далеко назад. Потом вылил себе в глотку остатки вина из бутылки и отшвырнул ее в сторону. — Сразу видно, мсье Сумароков, что вы впервые в это чертовой стране! «Гостеприимство» местных жителей — это как гостеприимство паутины. Она мягкая, блестящая, на ней весело качаться теплым летним днем… Но когда придет паук, когда паутина начнет стягиваться, и вы почувствуете, что больше не в состоянии из нее вырваться, вот тогда вы и поймете, в какую ловушку угодили!

— Мне кажется, что вы излишне драматизируете, дорогой Франсуа, — заметил герр Глапп, обращаясь к маркизу, на мой взгляд, излишне фамильярно. — О какой паутине вы сейчас говорите?

Оскалившись на него, де Бомбель совсем невесело хохотнул.

— Вы уже познакомились с Великим князем Ульрихом? — вместо ответа спросил он.

Обер-вахмистр покачал головой.

— Я присутствовал при их с принцессой встрече, но не имел чести быть представленным.

— Тогда считайте, что вам очень повезло! Внимание Великого князя Ульриха — это как внимание паука в той самой паутине, о которой я вам уже говорил. И ваше счастье, господа, что вам пришлось видеть его лишь издали… Вы обратили внимание, какой бледный у него сегодня вид?

— Да, мне тоже так показалось, — согласился я. — Вы полагаете, князю в последнее время нездоровится?

Маркиз снова коротко и невесело хохотнул.

— Я полагаю, что князю в последнее время не хватает свежей крови! Так же, как и вы, я сначала не понимал, что здесь происходит, и списывал болезненный вид высшего света всего Великого княжества на некую загадочную болезнь, который подвержены местные жители. Причем я был уверен, что она передается от человека к человеку исключительно в процессе любовных утех, поскольку сам я ею не заразился, но заметил у местной знати весьма странный интерес друг к другу.

— Ваши слова заставляют меня волноваться, — заметил я. — И я не уверен, маркиз, что это говорите именно вы, а не вино в вашей голове. Вы выпили целую бутылку едва ли не в один присест!

— Я выпил три бутылки, черт возьми! — вскричал де Бомбель. — И выпил бы еще, если бы меня только что не вырвало прямо на скаку! Рад, что вы этого не заметили.

— А мы-то как рады! — искренне заверил его Кристоф.

— Я пьян уже несколько месяцев, — с горестным видом признался маркиз. — Каждый день, каждую минуту. С того самого дня, как приехал сюда на смену предыдущему посланнику, безвременно почившему от сердечного приступа… Все запасы благородного шампанского, которое я привез с собой из Парижа, закончились еще в первый месяц. Тогда я принялся за бургундское, и его мне могло бы хватить еще на месяц, но ко мне присоединился русский посланник Соболев, и вдвоем мы уничтожили его всего за две недели!

— Посланник Соболев уже в возрасте, — осторожно заметил я. — Наверное, ему не следует слишком злоупотреблять вином.

— Именно так он мне и сказал, — кивая согласился де Бомбель. — Но остановиться мы уже не могли, и потому перешли на местное вино, которое оказалось вполне приличным. Особенно красное. Оно слегка терпкое и очень густое. Как кровь. Жаль, что Соболева в конце концов хватил удар, и он слег, не в силах подняться с постели даже для справления естественных нужд… С той поры я снова пью в одиночестве, господа. Советую и вам начинать, потому что скоро вам станет о-очень страшно.

— Да вы уже, маркиз, меня напугали так, что по спине мурашки поползли! — ответил я, нисколько не кривя душой. — О какой загадочной болезни вы говорите? И что за странный интерес друг к другу вы заметили у местной знати? Говорите уже, не томите нас!

Де Бомбель натянул поводья, и его скакун сразу же остановился, заводив мордой из стороны в сторону. Нам троим тоже пришлось придержать лошадей. Француз осматривал нас вытаращенными глазами. Взгляд его полыхал. Краснота с шеи перешла на лицо, и теперь на его острых скулах красовались кривые пятна.

— Вы в самом деле не понимаете куда попали⁈ — громким шепотом вопросил он у нас. — Вы ничего не знаете о местных Красных магах⁈

— Ну почему же, кое-что знаем, — не совсем уверено начал я. — Магия Красной Линии мало чем отличается от любой другой, разве что у нее особый ритм заклинаний…

— Да к черту заклинания! — вскричал де Бомбель. — Вам известно, как маги Красной Линии проходят свою инициацию?

— Сие таинство нам недоступно, — покачал головой я.

— Они пьют кровь! Они пьют кровь, господа! — страшным голосом зашептал маркиз. — Пьют ее друг у друга, ибо только так они могут возбудить силу!

— Неприятный ритуал, — согласился обер-вахмистр. — Звучит мерзко.

— Это просто отвратительно, — сморщился Кристоф. — Даже не знаю, решился бы я на подобное, будь у меня способности к Красной магии.

— Вас бы никто и не спрашивал! — довольно резко ответил ему де Бомбель. — Из вас бы силой выпили не менее бутылки крови, а потом и самого вынудили бы испить чужой… О-о-о, в первый раз вам предложили бы на пробу какую-нибудь прелестную девицу! Вскрыли бы ее нежную ручку на серебряном подносе, и вы бы с жадностью глотали ее кровь, чувствуя, как пробуждается ваш аппетит! И только после подобного ритуала магическое поле Красной Линии приняло бы вас к себе. Но потом…

Тут маркиз де Бомбель глянул вслед удаляющемуся кортежу, хлопнул скакуна ногами по бокам и вновь устремился вперед. Мы переглянулись и немедленно двинулись за ним следом.

— Так что «потом», мсье⁈ — окликнул я его. — Вы не договорили.

— Я не договорил оттого, что меня снова затошнило, — бросил мне в ответ маркиз. — Потому что потом вы начали бы испытывать нестерпимую жажду… И вам бы уже стало все равно чью кровь пить — юной девы или же грязного бродяги в подворотне. Эта тяга отныне не отпускала бы вас никогда. И потому весь высший свет Великого княжества Сагарского без стеснения посещает друг друга, чтобы взаимно утолить жажду. Все это происходит без всякого насилия, по взаимной договоренности. И часто такие пиршества переходят в нечто более интимное и отвратное. Я даже как-то стал невольным свидетелем подобной сцены, и был вынужден в панике бежать прочь. Особенно, когда увидел, как хохочет голый лысый старик, а из его обеих рук пьют кровь министр финансов и военный государственный секретарь.

— Господи… — прошептал Кристоф. — Господи, разве такое возможно?

— В подлунном мире возможно всякое, молодой человек! — нравоучительно проговорил де Бомбель. — Но самое страшное еще не в этом… Я жил в Париже, и мне доводилось встречаться с упадком нравов среди высшей знати. Я воспитан в строгости и могу назвать себя весьма набожным человеком. Поэтому мне претят те способы утолить скуку, к которым частенько прибегают знатные вельможи, чтобы как-то раскрасить свою серую жизнь. «Все беды от скуки», — эту фразу часто говорил мне мой отец. Но с тем, что происходит в Сагаринусе, я не сталкивался никогда…

— Что-то более мерзкое, нежели министр финансов, сосущий кровь из голого старика? — поинтересовался я брезгливо.

— Несомненно, — ответил маркиз.

Глава 14

«Так вот ты какая, Красная магия!», или Мор среди сагарской знати

Мы постепенно нагоняли кортеж Великого князя. И когда от крайней кареты, которая, собственно, и принадлежала маркизу де Бомбель, нас отделяло уже не больше полусотни шагов, мы немного сбавили ход своих скакунов.

Все это время перед глазами у меня стоял отвратительный образ хохочущего голого старика, и чтобы прогнать его прочь я зажмурился и с силой потряс головой. Заметил, что Кристоф делает то же самое.

Все ждали продолжения рассказа маркиза, однако торопить его никто не решался. К тому же он неожиданно закричал, да так громко, что я даже отшатнулся от него вместе со Снежкой:

— Жан! Жан, разрази тебя гром! Подай мне еще вина!

Сначала ничего не происходило, но минуту спустя дверца кареты распахнулась и из нее на ходу выпрыгнул кривоногий лакей с бутылкой вина в руке. Каким-то образом он умудрился не упасть, а через несколько мгновений был уже около маркиза.

— Ваше сиятельство, вам бы уже остановиться с винопитием! — с сильным гасконским акцентом бормотал он прямо на бегу. — Так и до беды недалеко. Его сиятельство князь Соболев и тот уже не выдержал, с ударом апоплексическим слег, а ведь он покрепче вас был!

Свесившись с лошади, маркиз вырвал у лакея откупоренную бутылку из рук.

— Сам знаю, когда остановиться нужно! — со злостью рыкнул он. — Не с твоим свинячьим рылом мне указывать!

Помыкнув лошадь, он поскакал быстрее, а лакей, махнув ему вслед рукой, очень резво побежал обратно в карету. Маркиз надолго приложился к бутылке, словно намеревался опустошить ее, не отрываясь.

Я быстро нагнал его, и дальше мы поехали рядом. Кристоф и герр Глапп двигались за нами по пятам.

— Вы собирались рассказать нам что-то еще, мсье, — напомнил я, когда маркиз смог оторваться от бутылки.

Де Бомбель кивнул, хрипло дыша после возлияния. Кулаком утер губы.

— Да, одна из тех историй, что происходят в Сагаринусе сплошь и рядом, — заявил он. — Вам хорошо меня слышно, господа? — крикнул он назад, обращаясь к Кристофу с Генрихом.

— Отлично, сударь! — ответил ему Кристоф.

— Тогда слушайте, судари мои, а уж выводы делайте сами… Как я вам уже сказал, магию Красной Линии можно развить в человеке только после того, как один из магов изопьет его кровь, а затем он сам испробует кровь мага. В моей родной Франции главенствует магия Желтой Линии и подобные изуверства у нас отсутствуют. Во всяком случае, я ничего о подобном не слышал, хотя владею магией на приличном уровне. Впрочем, я сейчас говорю о другом… Многие из местных магов настолько привыкли подпитывать собственные силы при помощи чужой крови, что больше не могут без этого обходиться. Обычная еда перестала доставлять им удовольствие, и они ее практически не используют. Многие даже разучились нормально ее переваривать. Их попросту тошнит и выворачивает наизнанку после каждого приема пищи. Именно поэтому при дворе Великого князя Ульриха пиры устраиваются только для приема иностранных гостей, да и меню при этом весьма скромное.

— Потому в Аухлите князь и не стал задерживаться на торжественном обеде? — догадался я.

— Да, он лишь отдал дань традиции, а затем повез свою невесту дальше, прямиком в столицу… Но я слышал — и слухи эти подтверждают свидетели, — что с каждым днем кровавый голод у красного мага становится все сильнее. Его уже не удовлетворяет взаимный обмен кровью по договоренности, потому что, выпивая чужой крови, он столько же отдает и своей. А поскольку от обычной пищи он уже практически отказался, то его терзает постоянный голод. Нестерпимый голод! И тогда красный маг начинает искать того, кто отдаст ему всю свою кровь без остатка…

При этих словах маркиз передернулся всем телом, глотнул вина и искоса глянул на меня. Протянул бутылку.

— Отпейте, мсье. Вам пора начинать привыкать к местному вину, потому что уже скоро вам придется пить его очень много! Если не хотите сойти с ума…

Я отрицательно покачал головой. Пьянеть мне сейчас совсем не хотелось.

— Ну, как пожелаете! — де Бомбель пожал плечами.– О чем это я говорил? Ах, да! Я говорил о нестерпимом голоде красных магов. Чтобы утолить его, они начинают искать того, кто отдаст им свою кровь. И как правило они выбирают себе в жертвы кого-то из простонародья, чье исчезновение не вызовет много вопросов и большого резонанса. Предпочтение отдается девицам от шестнадцати до двадцати пяти лет. Здоровым, крепким… Как там говорил князь Соболев? — маркиз дважды щелкнул пальцами, вспоминая.

И вспомнил-таки.

— «Кровь с молоком»! — воскликнул он по-русски с сильным акцентом. — Точно, «кровь с молоком»! И тогда по городам и деревням княжества едут многочисленные экипажи, чтобы подыскивать подходящих девиц для придворных вельмож. И желающих отправиться в столицу находится великое множество. Разумеется, им никто не говорит для каких целей они нужны. Им просто предлагают хорошую работу в столице, в богатом доме, на полном пансионе. Девицы переезжают в Сагаринус, поселяются в хозяйском доме, они обласканы и обогреты… А потом им предлагается оказать маленькую услугу хозяину: позволить вскрыть себе руку и поделиться своей кровью. Некоторые сначала пугаются, но им говорят, что это весьма полезная процедура, что многие специально приглашают лекаря, чтобы тот слил с них излишки крови, и даже платят ему за это немалые деньги. А здесь будет все наоборот — деньги будет получать она сама. Стоит только согласиться…

— И они соглашаются? — хмуро спросил я.

— Как правило, — кивнул Франсуа. — Магия в Сагаре, как, впрочем, и во многих государствах Европы — удел аристократии. Никто не станет искать у простолюдина магические качества, но даже если они и обнаружатся, то ему не позволят пройти инициацию. И я считаю это оправданным. Чернь не должна владеть магией, поскольку это прямой пропуск в высший свет. К сожалению, в моей родной Франции подобного запрета не существует, и я всерьез опасаюсь, что рано или поздно народ у нас восстанет против своего короля…

— Порой это случается и без помощи магии, — заметил я.

Возражать маркиз не стал, только неопределенно поморщился и продолжил свой рассказ. И вот о чем он говорил.

После недолгих уговоров, девицы в основном соглашаются на полученное предложение. Следует заметить, что на самом деле это были не только девицы, хватало среди таких «наемных работников» и юношей того же возраста. Вкусы у господ разные, ничего не попишешь! У этих работников даже название особое со временем появилось — «красные кувшины». В том смысле, что для господ своих они были чем-то вроде живых сосудов с кровью.

Навещают господа своих «красных кувшинов» не чаще одного раза в неделю. Они могут за одно посещение выпить около бутылки молодой крови, и этого им вполне хватает. А кому не хватает, тот может купить себе и второй «кувшин». У состоятельных вельмож бывает и до десятка «красных кувшинов» одновременно, а на своих кровавых пиршествах они могут даже делиться ими со своими друзьями. Часто подобные пиршества превращаются в обычные оргии, и наш французский маркиз был даже однажды приглашен на подобное сборище в качестве почетного гостя.

Поначалу он тогда даже не понял, что происходит вокруг него. Он налегал на вино, а поскольку закусок подавалось не так много, то опьянел весьма быстро. К тому же умудрился намешать шампанское со шнапсом, и в голове у него все настолько смешалось, что он попросту утратил всяческую связь с реальностью. Происходящее казалось ему полубредом, или же постановкой некого безумного театра.

В какой-то момент он обнаружил себя абсолютно голым и ласкающим какую-то худенькую девицу, лет семнадцати, не старше, и тоже совсем голую. Она была настолько бледной, что казалась белее снега, и от этого, наверное, размазанная на ее руках и ногах кровь казалась особенно яркой. И к этим рукам и ногам присосались, словно огромные пиявки, сразу четыре упыря — две женщины средних лет и два пожилых господина, голые и находящиеся в состоянии полной прострации. Перепачканные в крови до неузнаваемости, они сосали кровь из неподвижной девушки и время от времени издавали сладострастные стоны, когда находили в себе силы оторваться от ее окровавленных конечностей.

— Она была мертвой, господа! — с исступлением закричал де Бомбель, глядя на меня совершенно безумным взглядом. — В какой-то момент я очнулся и понял, что занимаюсь любовью с бездыханным телом! Эти твари высосали из нее всю кровь, и сердце ее просто остановилось! А какая-то незнакомая дама подползла ко мне, взяла за руку и впилась в нее зубами…

По лицу маркиза было видно, что воспоминания об этом случае засели в его душу достаточно глубоко, и он до сих пор не может прийти в себя.

Под кровавой маской этой дамы он даже лица ее не мог узнать, но по виду ее голого тела было видно, что лет ей далеко за пятьдесят. Своим костлявым локтем он уперлась прямо в живот мертвой девицы, и маркиз подумал, что если бы она была жива, то наверняка закричала бы от боли.

Но девица не кричала, зато закричал сам де Бомбель, когда зубы дамы вгрызлись ему в руку.

От боли он едва не ударил даму по лицу, но сдержался и только оттолкнул ее от себя ногами. На руке у него остались следы зубов и стекала струйка крови. Он вскочил и пьяно осмотрелся.

Вокруг творилось настоящее безумие. Повсюду возились обнаженные перепачканные кровью тела, некоторые из «красных кувшинов» были уже мертвы, и их попросту выволакивали из зала равнодушные слуги.

Покачиваясь, Франсуа начал расхаживать промеж копошащихся на полу людей, подумав, что эта картина напоминает ему кусок гниющего мяса, шевелящийся от множества пожирающих его червей.

— Я убежал оттуда, господа, как трус убегает с поля боя! — прокричал маркиз. — Прямо как был голый, так и убежал, потому что найти свою одежду там не представлялось возможным!

Он снова сделал из бутылки приличный глоток вина и его едва не вырвало. Он зажал себе рот ладонью, некоторое время молчал, а потом убрал руку и облегченно выдохнул. Покосился на меня.

— Вот такие дела творятся в гостеприимном Сагаре, господа, — сказал он тихо. — Но если вы думаете, что это все, то вы ошибаетесь. Мне есть еще, что вам поведать…

Мы его не торопили. Просто терпеливо ждали, пока он сам продолжит рассказывать. Он же перевел дух и продолжил.

Иссушение «красных кувшинов» до смертельного состояния случалось не столь уж и часто и происходили скорее в припадке сладострастия, нежели имея под собой какой-то злой умысел. Тела покойников немедленно и под покровом тайны хоронились, а родственники извещались, что их чадо без спросу покинуло господский дом и с той поры не возвращалось. Часто даже выплачивались приличные суммы, якобы на произведение поисков. Господам вовсе не было нужно, чтобы среди простонародья поползли слухи, что те, кто идет в услужение вельможам из Сагаринуса, рано или поздно бесследно исчезают.

В массе же своей «красные кувшины» служили у своих кровавых господ достаточно долго, и гораздо чаще помирали по причинам естественного свойства, нежели от полной потери крови. Но при этом обычными людьми они уже не были.

Должно быть, в слюне красных магов содержалось некое вещество, которое пробуждало в укушенных ими людях жажду крови. Нет, никаких магических качеств укушенные не приобретали, но со временем начинали понимать, что их и самих тянет испить человеческой крови. Постепенно эта тяга становилась совершенно нестерпимой, и тогда «красные кувшины» начинали нападать на людей.

По сути они превращались в самых настоящих упырей. Девицы-упыри, чтобы завлечь жертву, часто использовали для этого вино и свое тело. Юноши сбивались в небольшие шайки и пили кровь из своих жертв, принуждая их к этому силой. Слюна «красных кувшинов» была самой обычной, человеческой, и создать новых упырей они не могли. Но и той безнаказанностью, которой обладали их господа, похвастаться тоже не имели возможности, а потому очень часто им приходилось убивать своих жертв, чтобы избежать наказания.

Такие вот дела творились в славном Сагаринусе. Конечно, не каждый красный маг становился упырем. Вероятно, это зависело от положения линий магического поля в момент инициации, а также от организма самого мага. Как не каждый человек, однажды испивший вина, становится от него зависим, так не каждый красный маг, вкусивший крови, становится упырем. Но зато «красные кувшины» все без исключения превращались в упырей.

— Неужели весь двор Великого князя Ульриха — сплошные кровопийцы⁈ — с трепетом голосе спросил Кристоф. — И мы сейчас направляемся в самое их логово?

— Это не совсем так, — прихлебывая вино, ответил ему маркиз. — Как и в любом другом государстве, в Сагаре доля магов среди знати не особо велика. Все-таки магия — это особый дар, своего рода талант, как способность к рисованию или написанию симфоний…

— А талант доступен не каждому! — закончил я за него.

— Вот именно, — согласился де Бомбель. — Да и способности магов весьма разнятся. В Сагаре никогда не было Магической Академии, как в моей родной Франции или же некогда в вашей Российской империи. Обучение магов здесь всегда носило случайный характер, а потому в Сагаре часто можно встретить мага, который может только зажигать свечи на расстоянии, и ничего более. Но все самые мощные маги сплотились вокруг трона Великого князя. И все ответственные должности в государстве занимают именно они.

— А как же Великий князь? — поинтересовался я. — Он тоже…

Не закончив фразу, я замялся. Потому что у меня язык не повернулся назвать правителя государства словом «упырь», которое в русском языке имеет резко отрицательный оттенок. Но маркиз меня понял и рассмеялся:

— Князь Ульрих занял трон не в результате борьбы за власть, а по закону престолонаследия. И мне никогда не доводилось видеть, чтобы он метал в кого-нибудь огненные шары или раздвигал облака при помощи рук. Также за ним никогда не замечалось участие в каких-либо кровавых оргиях. Так что любые мои предположения по этому поводу будут обычной сплетней.

— Однако князь выглядит гораздо моложе своих лет, — заметил я.

Это не был вопрос, да и вообще данные слова были адресованы не столько маркизу, сколько самому себе. Я высказал их просто как некий факт.

— Все обращают на это внимание, — согласился де Бомбель. — Как и на его чрезвычайную бледность. Единственное, что я могу сказать наверняка: ваша принцесса Фике далеко не первая невеста Великого князя…

Я услышал, как зафыркала за спиной лошадь Кристофа — вероятно, при этих словах маркиза мой неофит вздрогнул и не очень удачно рванул удила. А затем раздался и его сорвавшийся голос:

— Что вы имеете в виду, мсье⁈ Вы хотите сказать, что князь Ульрих уже был женат?

— Именно это я и говорю, — равнодушно ответил де Бомбель, не оборачиваясь, и в очередной раз приложился к бутылке. — И даже не один раз. — Он усмехнулся. — Вы не поверите, если я скажу вам, сколько у него было жен.

В это момент я не мог не вспомнить замороченный лес и своего морока в длинном плаще. И его слова об этом.

— Шесть? — предположил я, покосившись на маркиза.

Он рассмеялся, довольно кивая. Отсалютовал мне уже почти пустой бутылкой.

— Как вы угадали, мсье Сумароков⁈

— А я вообще весьма проницательный человек, — заверил я, кинув через плечо быстрый взгляд на Кристофа. Тот ожидал от маркиза объяснений с открытым ртом, и лицо его даже перекосило от напряжения.

— Должно быть, вы уже слышали эту историю? — предположил де Бомбель.

— Отнюдь, — возразил я. — Это не более, чем мои догадки. Но вижу, я попал в цель! Однако не понимаю, как такое может быть. Великому князю Ульриху немногим более тридцати, и я не возьму в толк, каким образом за столь короткое время он смог жениться шесть раз кряду.

Тут и обер-вахмистр Глапп, до этого момента в основном молчавший, вставил свое слово.

— Но самое главное, что меня беспокоит, — сказал он, — это вопрос: что стало со всем его женами? В свете описанных вами событий, меня несколько беспокоит будущее моей подопечной. Я направлен прусским королем Фридрихом, чтобы обеспечить безопасность принцессы Софии Августы Фредерики в пути, и мне не по душе слишком легкое отношение князя к вопросам брака!

Маркиз обернулся и взглянул на обер-вахмистра с некоторым недоумением.

— Могу вас успокоить, мсье Глапп: зона вашей ответственности закончилась в Аухлите. Отныне вы просто гость Великого князя, и вся ответственность за судьбу принцессы теперь лежит на князе Ульрихе. Он очень дорожит своей новой невестой из далекого Цербста, ведь все прежние его жены были сагарками, хотя и принадлежали к знатным родам.

— И что же с ними стало? — угрюмо спросил Кристоф.

— Они все умерли, — ответил де Бомбель.

Глава 15

Немного о «красных кувшинах» и гостеприимстве Великого князя

Слова французского посланника настолько всех ошеломили, что какое-то время мы ехали в полном молчании, переваривая сказанное и не решаясь спросить, каким образом жены Великого князя могли уйти из жизни.

Первым задать вопрос решился Кристоф.

— Неужели князь Ульрих убил их всех? — спросил он.

Маркиз де Бомбель допил остатки вина и старательно вытряс себе в рот последние его капли. Затем с сожалением посмотрел на бутылку и отбросил ее в сторону.

— Весь путь от Сагаринуса до Аухлита усеян моими бутылками! — хвастливо оповестил он. Потом рыгнул, перекинул ногу через шею лошади и уселся в седле, как на стуле. — Однако я должен вас ненадолго оставить, господа!

С этими словами он прямо на ходу соскочил с лошади и, остановившись на обочине, долго мочился в низкую траву. Потом быстро догнал нас, ловко запрыгнул на скакуна и потрепал его по шее.

— Так о чем вы меня спрашивали, мсье? — он обернулся к Кристофу. — Ах, да, вспомнил! Вас интересует, не причастен ли князь Ульрих к смерти своих жен… Меня и самого долго волновал этот вопрос. Мои служебные обязанности подразумевают частое общение с Сагарским правителем, но одно дело, когда ты уверен, что говоришь с разумным человеком, и совсем другое, если знаешь, что перед тобой стоит сумасшедший убийца.

— Выходит, все-таки он убийца? — совсем невесело спросил я.

Маркиз сумрачно покачал головой.

— Этого я не знаю, господа. Но очень хочу верить, что все это лишь трагическое стечение обстоятельств, и все шесть жен Великого князя умерли по естественным причинам. Всех их поразила неведомая болезнь. Она обездвиживала, не давала возможности говорить, и даже дышать было весьма болезненно. В последний день их всех пробивал липкий пот, начинались судороги, а через несколько часов они умирали, так и не сказав ни слова. Так что внешне все выглядело так, словно они скончались от болезни по воле господа нашего. Вы же не станете с этим спорить?

Спорить никто и не собирался. А мне вспомнился вдруг государь-император Алексей Петрович Трубецкой, батюшка нынешнего государя Михаила Алексеевича. Он тоже умирал подобным образом: не мог ни есть, ни пить, не говорить, и дышал с превеликим трудом. В последний день его пробил липкий пот, а за час до того, как душа его отлетела, он стал дышать часто-часто, как будто воздуха ему не хватало.

Наследник престола Михаил Алексеевич был уверен, что на батюшку его наложил заклятье кто-то из магов. Никто этого не доказал, но переубедить императора было сложно. Может быть и правда оно, а может быть и нет, и была это просто неизвестная болезнь. И может быть даже завезли ее в Петербург именно отсюда, из Сагара, с какой-нибудь новой партией сагарских скакунов, закупленных для нужд конюшен императорской семьи.

Могло такое случиться? Да легко! Впрочем, и наложить на государя заклятье тоже было не менее просто. Для сильного мага, разумеется. Для очень сильного мага…

— И почему же князь Ульрих в этот раз выбрал себе жену из-за границы? — спросил я. — Он надеется, что заграничная кровь окажется сильнее местной болезни?

Маркиз де Бомбель скривил губы.

— Ход мыслей Великого князя мне неизвестен, — ответил он. — Но наследником он до сих пор не обзавелся, а это очень плохой сигнал. Всегда может найтись кто-то, кто обвинит его в мужской несостоятельности и скажет, что пора задуматься о смене династии… Должен заметить, господа, что законы Сагара весьма просты: все, что повелевает Великий князь должно исполняться незамедлительно. Его слово — закон, и если ты этого не признаешь, то тоже становишься преступником. Это делает его власть в государстве абсолютной, но и врагов его вынуждает быть более жесткими и решительными. А врагов у Великого князя хватает. Я уже понял это, хотя и нахожусь здесь не так давно… Я даже завидую вам господа, что сразу после церемонии венчания вы покинете Сагар. Цивилизованным людям, вроде нас с вами, здесь не место. При этом мне искренне жаль принцессу Софию Августу Фредерику, ведь ей придется оставаться здесь до скончания дней…

После этих весьма мрачных слов маркиза мы все долгое время ехали в полном молчании. Сагарский двор казался мне теперь весьма жутким местом, а жизнь при нем виделась подобной заключению в остроге. И мне, так же, как и маркизу, стало немного жаль юную принцессу Фике, которой еще только предстояло познать всю жуть здешнего бытия.

Конечно, она прибыла сюда не в качестве жалкого «красного кувшина» — куска мяса, что можно повсюду таскать с собой, — а предначертана ей роль Великой княгини Сагарской. Но мне совсем не трудно представить себе тот ужас, который она испытает, когда начнет понимать суть магии Красной Линии. Когда осознает, что отныне и навсегда со всех сторон будет окружена упырями, которые умудрились величайший в истории грех превратить во что-то привычное и банальное, что уже не вызывает у граждан Сагара никакого отчуждения.

Впрочем, я — камер-юнкер Алексей Сумароков, сыщик сыскного приказа, начинающий маг Синей Линии — гражданином Сагара не являлся, и подобные кровавые мерзости ничего кроме отвращения в моей русской душе не вызывали. С упырями я привык обходиться по-своему, и шпага моя тому свидетель.

Но сейчас я был здесь в гостях, и решать дела с помощью шпаги было бы невежливо. К тому же у меня было более важное поручение, нежели резня местных упырей. И я задал маркизу де Бомбель тот самый вопрос, который уже давно крутился у меня в голове:

— А что вы можете сказать про тех двух господ, что встречали принцессу вместе с Великим князем Ульрихом, дорогой Франсуа? Один из них темноволосый, носатый и алая повязка у него через левый… нет, извините, через правый глаз. А второй невзрачный такой, я даже затрудняюсь описать его внешность…

Я нарочно не упомянул их имен, чтобы иметь возможность проверить осведомленность Ван-дер-Флита в этом вопросе. Но ничего неожиданного для себя не услышал.

— Это был барон Маттиас Марбах, — пояснил де Бомбель, подтверждая слова толстого повара из Аухлита. В голосе его слышалась изрядная доля презрения. — Тот, у которого повязка на правом глазу. Он фаворит Великого князя и негласный учредитель всего самого распутного, что происходит при сагарском дворе… Должно быть, вы полагаете, что своего правого глаза он лишился во время какой-нибудь дуэли из-за прекрасной дамы? Или же потерял его в неравном бою с неприятелем? Как бы не так!

— И что же могло послужить причиной такой неприятной раны? — заинтересовался Кристоф.

— Спинка стула! — Маркиз едва ли не прокричал эти слова, но вовремя взял себя в руки. — Этот похотливый сатир придумал специальный стул, с помощью которого можно удовлетворять себя в любовных утехах. Причем, я слышал, что он был даже двухместным…

— Стул? — удивился Кристоф. — Я не ослышался: вы действительно сказали «стул»?

— Да, именно стул! Вы правильно расслышали, молодой человек!

— Я не понимаю… — Кристоф потряс головой. — Как стул, даже двухместный, может помочь в любовных утехах?

— Вы просто очень молоды и не искушены в плотских удовольствиях. К счастью, я не знаком с точным устройством этого дьявольского изобретения, слышал только, что там были какие педали и специальные отверстия…

— Франсуа! — я предупреждающе повысил голос. — Ради господа, избавьте нас от подробностей!

— Да-да, — торопливо согласился Кристоф. — Не стоит обсуждать подобные вещи в приличном обществе… Но я смогу взглянуть на чертежи?

Маркиз расхохотался. Его даже слезы прошибли, настолько ему было смешно. Но в руки он взял себя достаточно быстро, утер слезы и покачал головой.

— Не думаю, что это возможно! — заявил он. — Барон передал свои чертежи мастеру, и тот изготовил ему это дьявольское устройство. Но должно быть в чертежи закралась какая-то ошибка, или же стул оказался не рассчитан на подобную нагрузку, но во время испытания конструкция треснула, барон упал с нее и напоролся глазом на щепку. Она вошла ему в череп на целый палец, глаз вытек, но наш сладострастный барон остался жив. Мастера тут же повесили, а Маттиас Марбах с той поры носит повязку через правый глаз. И выбрал для нее ярко-алый цвет, чтобы его могли узнавать издали.

— Действительно весьма неприятный человек, — высказал я свое суждение по поводу барона Марбаха.

Но гораздо больше меня сейчас интересовал второй спутник князя Ульриха. Человек, которого за глаза называли Неприметный. И потому я спросил:

— А кто же был второй вельможа?

— Это маркграф Хардинер, — вновь подтвердил слова Ван-дер-Флита маркиз де Бомбель. — Все земли в южном приграничье Сагара принадлежат лично ему, и приносят такой доход, с которым может сравниться разве что государственная торговля лошадьми. При дворе он имеет прозвище Неприметный, поскольку внешность его столь не запоминающаяся, что описать ее довольно непросто. Я часто ловил себя на том, что даже сразу после беседы с ним не могу припомнить, как он выглядит. Все в нем какое-то… заурядное, что ли? Заурядные глаза, заурядный нос, заурядные рот. И при всем при том, они постоянно меняются!

— Я не совсем понимаю. В каком это смысле — меняются? — осторожно спросил я.

— Это сложно будет объяснить, если вы никогда не общались с маркграфом. Возьмем к примеру его губы… В какой-то момент они будут вам казаться тонкими и бледными, но уже в следующую минуту окажутся яркими и пухлыми. Или же его нос. Когда он вас слушает, это достаточно крупный острый нос, похожий на римский. Но когда начинает говорить сам, то ноздри его раздуваются, и нос из римского превращается в какой-то азиатский, расплюснутый… То же самое касается и любой черты его лица. Все они меняются в зависимости от обстоятельств. И существует большой риск не узнать маркграфа, если вы случайно повстречаете его где-нибудь на улицах Сагаринуса. Впрочем, это уже из области чего-то совершенно невероятного — такие люди просто так не болтаются по улицам, и об их прибытии обычно предупреждают заранее.

— Он тоже фаворит Великого князя? — полюбопытствовал я, видя, что де Бомбель собирается покончить с этой темой.

Впереди уже были видны шпили на соборах Сагаринуса, и в них порой ярко вспыхивали лучи заходящего солнца. Стены города еще заметны не были, но я понимал, что стоит нам начать спуск с холма, как они предстанут перед нами во всем своем великолепии.

О белоснежных каменных стенах Сагарской столицы я был наслышан с детства — батюшка не раз рассказывал мне сказки о том, как путешествовал в этих землях и сражался с ужасными кровопийцами. Но теперь я начал сомневаться, что это были именно сказки. Может и не сочинял ничего батюшка мой в своих рассказах? Может быть все это была чистая правда?

— Знаете, мсье Сумароков, — ответил де Бомбель с тенью задумчивости на лице, — ни у кого в Сагаре язык не повернется назвать маркграфа Хардинера фаворитом Великого князя. Так же как не повернется назвать его вторым лицом в княжестве. Потому что… — тут маркиз с шутливым видом приставил ладонь ко рту и громким шепотом оповестил: — Потому что на самом деле он первое лицо! Всеми вопросами внутренней и внешней политики ведает он сам. Князь Ульрих не принимает ни одного важно решения без совета Хардинера. Да что там политика! Даже портрет принцессы Софии Августы Фредерики, который ему любезно прислал король прусский Фридрих, князь оценивал вместе с маркграфом, и спрашивал у него, годится ли девушка с такими чертами лица в качестве претендентки на титул Великой княгини… Кстати, Хардинер оценил достаточно высоко внешние данные принцессы.

— Их любой бы оценил высоко! — с вызовом воскликнул Кристоф, чем на мгновение привлек себе внимание маркиза.

— Сейчас разговор не об этом, — с досадой прервал его я. — Маркграф мне кажется весьма интересным человеком. Вы говорите, любезный маркиз, что по долгу службы вам часто приходится общаться с ним? Не могли бы вы меня представить ему при удобном случае?

— С удовольствием сделаю это, — не стал возражать Франсуа. — Я не уверен, что общение с Хардинером доставит вам удовольствие, но знакомство с ним может оказаться весьма полезным.

— Я ваш должник, мсье.

В ответ на это маркиз только усмехнулся.

Мы приближались к столице. Солнце постепенно опускалось к лесу, и самые высокие деревья уже царапали его край, когда длинный кортеж Великого князя въехал в настежь распахнутые ворота Сагаринуса. Грянул невидимый мне пока оркестр, приветственно закричали сотни восторженных голосов.

Несколько оглушенные, мы въехали в город. Здесь кортеж двигался уже более тесно, кареты больше не растягивались в бесконечную цепочку. Громыхали фейерверки, но в лучах заходящего солнца они были почти не видны, хотя в темноте наверняка смотрелись бы великолепно. Вероятно, прибытие Великого князя с невестой ожидалось на час-другой позднее, и случись такое, зрелище действительно было бы впечатляющими. Это я понял, когда увидел, как мечется в небе над самой моей головой гигансткий огненный змей, рассыпая мириады искр, которые с шорохом осыпаются на булыжник мостовой и еще долго прыгают на нем, переливаясь всем цветами радуги. Затем к этому сверкающему небесному зверю присоединились такие же пылающие птицы, в количестве не менее сотни. Они кружили вокруг змея с мелодичным звоном и сыпали на головы зрителей сверкающие перья.

Местные лошади, вероятно, были привычны к подобному, потому как никто из них даже ухом не повел. Моя же Снежка зафыркали с непривычки, закрутила головой, но я ласково потрепал ее по морде, прижавшись к гриве всем телом:

— Все хорошо, не бойся. Это просто фейерверк…

Наверняка этим огненным зрелищем управляли местные маги, потому что осуществить подобное простому человеку вряд ли было под силу. И я даже пожалел, что мы не задержались в пути, и я уже не смогу увидеть подобное представление во всем его великолепии.

На дворцовую площадь простых горожан не пускали. Сам княжеский дворец был окружен кованой оградой, вдоль которой на карауле стояли дворцовые гвардейцы в высоких киверах, украшенных какими-то дикими перьями.

Высокие ворота перед кортежем величественно распахнулись, и мы въехали на просторную площадь. Сопровождающие карету князя всадники зашли на почетный круг, объехали всю площадь и выстроились в конце концов в две длинные шеренги, лицом друг к другу.

В «коридор» меж этих шеренг въехала только карета Великого князя и остановилась прямо напротив поражающего воображение крыльца. Его ступени гигантскими полукольцами расходились по площади, ниспадая в итоге прямо пред ногами Великого князя Ульриха. Он первым вышел из своего экипажа и церемониально подал руку принцессе Фике, коснувшись кончиков ее пальцев губами, столь же синими, как и его глаза.

Маркиз де Бомбель подался ко мне вместе с лошадью и прошептал:

— С этого момента принцесса перестала быть подданной прусской короны. Отныне она подданная Великого князя Сагарского, а после церемонии венчания и сама станет Великой княгиней. На этом ваша миссия закончена, господа!

Следом за принцессой Фике из кареты князя Ульриха вышла герцогиня Иоханна, обмахиваясь веером и с интересом осматриваясь. Казалось, что величественный замок, который возвышался прямо перед ней прекрасной белой вершиной, она сразу и не заметила, а когда же кинула наконец на него свой взор, то так и замерла на месте с задранной кверху головой.

— Она в полном восхищении, — прокомментировал ее вид маркиз. — Этому дворцу уже пятьсот лет, он называется «Снежная вершина», и я еще не встречал человека, который остался бы равнодушным при виде его.

– Бесспорно, он впечатляет, — согласился я, осматривая дворец, и вид мой при этом, возможно, был не менее обалделый, чем у герцогини.

— Он просто великолепен! — вскричал Кристоф, не отрывая глаз от многочисленных шпилей, которые устремлялись в небо и сверкали сейчас в последних лучах солнца кроваво-красным светом.

Между тем Великий князь, принцесса и герцогиня поднялись по многочисленным ступеням меж рядов почетного караула и проследовали во дворец. За ними устремились многочисленные вельможи, среди которых я заприметил и маркграфа Хардинера. Честно сказать, Кривого Нго я представлял себе несколько иначе. С другой стороны, я никогда не видел его воочию, и знал о нем лишь со слов старого Фальца, куратора Амосова и некоторых других магистров Синей Линии. Ах, да — и еще Ван-дер-Флита…

Мы не торопились во дворец, да и пока понятия не имели на чье попечительство можно оставить своих лошадей. Маркиз де Бомбель заметил наше замешательство и любезно предоставил для этого своих слуг, которые уже подошли к нему и почтительно встали в сторонке.

Но не успели мы спешиться и передать слугам своих лошадей, как заметили направляющихся к нам через площадь пятерых гвардейцев. Четверо из них держали на широких плечах длинноствольные ружья, пятый шел чуть впереди и был, видимо, офицером.

— Мне не нравится это, господа, — проговорил маркиз, цепко наблюдая за приближающимся караулом. — Ничего хорошего подобные встречи обычно не сулят.

Я положил руку на эфес, но Франсуа, заметив это движение, схватил меня за руку.

— Не вздумайте вытащить шпагу, мсье! — процедил он сквозь зубы. — В Сагаре скоры на расправу, и суд здесь обычно очень короткий. Вы не успеете даже прочесть молитву, как вас отправят на встречу с господом…

— «Отче наш, иже еси на небеси»… — предусмотрительно начал было Кристоф, но маркиз его тут же прервал.

— Да помолчите вы, Кристоф! — достаточно грубо рявкнул он. — Дайте мне с ними поговорить…

Гвардейцы подошли к нам, офицер с довольно презрительным видом осмотрел нас всех и что-то многословно сказал по-немецки обер-вахмистру.

— Йес, — совсем коротко отозвался тот.

Тогда офицер вынул из-за пояса пистолет, зачем-то показал его Генриху и что-то спросил.

— Йес, — снова сказал тот потухшим голосом.

— Что здесь происходит господа⁈ — требовательно спросил я по-французски.

Я и в самом деле ничего не понимал в происходящем. Моего знания немецкого хватало лишь на то, чтобы понять, что у офицера есть к обер-вахмистру Глаппу какие-то претензии, и тот по какой-то причине своей вины не отрицает.

Но на мой вопрос никто не обратил внимания. Скорее всего офицер даже не понял, что я обращаюсь именно к нему, зато маркиз де Бомбель вдруг заговорил быстро-быстро. Офицер ему в ответ покачал головой и вновь что-то резко сказал Генриху. Тот стоял с растерянным видом и, похоже, не понимал, как следует себя вести.

Но все решили солдаты. Они одновременно скинули с плеч свои ружья и дружно направили их на Глаппа. И тогда тот послушно вышел вперед. Понурив голову, сложил руки за спиной.

— Форвертс! — рявкнул офицер.

Один из гвардейцев подтолкнул Генриха в плечо, и тот послушно пошел вперед, по направлению к воротам, прочь с дворцовой площади. Мы с Кристофом смотрели ему вслед с растерянностью. По-прежнему ничего не понимая, я шагнул было вслед за уходящим Глаппом, но маркиз де Бомбель предусмотрительно придержал меня за руку.

— Не стоит этого делать, мсье, — сказал он. — Обвинение, которое предъявили вашему спутнику, весьма серьезное, и я боюсь, что последствия не заставят себя ждать.

— Разрази меня гром! — выругался я в сердцах. А потом крикнул в спину удаляющемуся обер-вахмистру: — Генрих, мы вас вытащим!

Он замер на мгновение, обернувшись ко мне, но его сразу подтолкнули в спину: иди!

— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит⁈ — рыкнул я.

— В дверце кареты, в которой ехала принцесса, в кожаном кармане на ней, был найден пистолет, который принадлежит вашему другу, — пояснил де Бомбель. — Он этого не отрицал, да и принцесса подтвердила, что мсье Глапп ехал с ней в карете больше половины пути.

— Да, но и что с того? — набычившись, спросил я.

— По местным понятиям, пребывание постороннего мужчины в одной карете с царственной особой женского пола может бросить тень на ее репутацию. В непосредственной близости от принцессы в голову мсье Глаппа могли прийти всякого рода непристойные мысли…

— Мысли⁈ — вскричал я. — Вот именно, маркиз — это просто мысли! Как можно наказывать за мысли⁈

— Если эти мысли были в адрес будущей Великой княгини, то это будет расценено, как посягательство на честь княжеской персоны.

— Черт возьми… — с трудом проговорил я. — Герр Глапп не так давно об этом мне что-то рассказывал. Там шла речь о каком-то весьма суровом наказании.

— Все верно, — кивнул маркиз де Бомбель. — Завтра вашего друга четвертуют…

Глава 16

Принцесса принимает поздравления, а маркграф дает надежду

Происходящее с трудом укладывалось у меня в голове. Но тяжелее всего было сознавать тот факт, что ты ничего не можешь со всем этим поделать. По законам Сагара обер-вахмистр совершил тяжкое преступление. И по тем же самым законам он должен был ответить за это своей кровью.

Мне вспомнились все те ужасы, о которых рассказывал герр Глапп еще совсем недавно, упоминая о казни за подобное преступление, и меня даже передернуло.

— Мы сможем ему как-то помочь? — с надеждой спросил я у маркиза.

Тот медленно покачал головой.

— Я не знаю, друг мой, — признался он. — Попробую выяснить, что можно сделать, но не могу ничего обещать. Это очень серьезное обвинение. Можно постараться убедить маркграфа Хардинера, что все это просто ошибка, но я не уверен, что он сможет как-то помочь в этом вопросе.

— Нужно пытаться! — горячо заявил Кристоф. — Мы сопровождали карету принцессы в Приграничье по ту сторону Зильберхали, и на всем пути до Сагаринуса по эту сторону. Все это время герр Глапп честно исполнял свои обязанности и вел себя крайне достойно! Великий князь не сможет пренебречь такими свидетельствами, какими являемся мы с мсье Сумароковым!

— Молодой человек, — сказал маркиз строгим тоном, — скажите, вы умеете читать мысли?

— Нет, — не очень уверенно отозвался Кристоф. — Не умею.

— Значит, вы доподлинно не можете знать, какие мысли были в голове у мсье Глаппа во время пребывания его в карете вместе с принцессой?

— Нет, но…

— Значит вам нечего будет сказать перед лицом Великого князя! Только собственные домыслы. А князь Ульрих терпеть не может, когда кто-то донимает его своими домыслами! Прошу идти за мной, господа!

Сказав это, маркиз размашистым шагом устремился к ступеням дворца. Гвардейский караул все еще стоял в две почетные шеренги, и расходиться, похоже, не собирался.

Мы торопливо преодолели все многочисленные ступени и прошли в высоченные двери из красного дерева, обитые серебряными пластинами, на которые был нанесен какой-то замысловатый узор. И оказались в колоссальных размерах зале, уставленном резными колоннами.

Свод этого зала терялся в сумраке над нашими головами, и казалось, что его нет вовсе, а притаился где-то в недосягаемой вышине скрытый проход в какие-то иные пространства. И оттуда, с этой вышины, спускались на мощных цепях многочисленные люстры таких грандиозных размеров, что каждая из них вряд ли смогла бы разместиться на первом этаже моего дома.

Сотни свечей светили ровным неподвижным светом. Огромные витражи из разноцветного стекла изображали какие-то сцены из местной истории, мне совершенно неизвестной: тут и там всадники в доспехах кололи друг друга пиками, сражались на мечах и поднимали золотые кубки в честь побед в каких-то своих великих битвах.

Впрочем, особо всматриваться в содержание этих витражей времени у меня не было. Пройдя почти до середины зала, мы остановились за спинами сгрудившихся там придворных. Они негромко переговаривались между собой, и я понял, что различаю не только немецкую речь — слышны были фразы и по-английски, и по-французски, и по-испански, и даже по-русски, черт меня возьми!

Между прочим, по-русски щебетали между собой две дамы неопределенного возраста. Их лица были настолько сильно выбелены специальной пудрой, что походили на гипсовые маски, под которыми сложно было прочесть не только возраст, но и черты лица. То, что при русском дворе казалось лишь тенью странной парижской моды, здесь было каким-то гипертрофированным, приобретало небывалый, если не сказать уродливый, размах.

— Князь Ульрих сегодня на удивление свеж и бодр, несмотря на долгую дорогу! — говорила одна дама, с крупной родиной на левой щеке. По голосу я бы дал ей лет около тридцати.

— А принцесса в жизни выглядит несравненно лучше, чем на своем портрете! — вторила ей другая — невысокая, но компенсирующая этот недостаток с помощью грандиозной прически, которая значительно возвышалась даже надо мной.

Что-то мне подсказывало, что она старше своей собеседницы лет на десять.

Я посмотрел над головами придворных вглубь зала и увидел, что там, промеж двух могучих колонн, на мраморном постаменте установлен широкий золотой трон. Уж не знаю весь ли он был сделан из золота, или же просто был покрыт позолотой, но выглядел он впечатляюще.

Собственно, на постаменте стояло сразу два трона, но одни из них был сейчас пуст, а второй же занимал князь Ульрих в весьма расслабленной позе — ссутулившись, широко раздвинув колени и низко свесив голову. При этом он смотрел перед собой исподлобья и с неким, как мне показалось, недовольством.

Мне подумалось, что если напудренная дама с родинкой на щеке посчитала этот вид Великого князя свежим и бодрым, то сложно представить, как он выглядит уставшим. Принцесса Фике стояла рядом с троном, придерживаясь за его массивную золотую спинку. Она выглядела бледной и крайне усталой, но при этом терпеливо держала царственную осанку и подбородок ее гордо смотрел вперед. Имей я сейчас такую возможность, я непременно поздравил бы ее за умение владеть собой.

Перед Великим князем стоял некий человек в очень объемном парике с крупными буклями и что-то монотонно читал по-немецки с длинного свитка.

Герцогини заметно не было. Должно быть она затерялась где-то в первых рядах придворных.

— Принцесса стоит около трона, — недовольным тоном заметил Кристоф. — А князь даже не предлагает ей занять место подле себя!

— Дорогой Кристоф, — ответил ему на ухо маркиз, — церемония княжеского венчания состоится только завтра, и до той поры принцесса будет оставаться просто подданной князя Ульриха. Она сможет занять трон рядом с ним только тогда, когда будет проведен надлежащий ритуал, и она по закону станет женой Великого князя.

— Но принцесса крайне устала с дороги! — все тем же недовольным тоном возразил Кристоф. — Ей просто необходимо отдохнуть! Она страдает!

Маркиз де Бомбель недоуменно сдвинул брови.

— Друг мой, а вы кем приходитесь принцессе? — поинтересовался он. — Брат? Отец? Или, быть может, душевный друг? Мне кажется, что вы не до конца поняли, как в Сагаре принято обходиться с душевными друзьями царственных особ… Обер-вахмистр Глапп просто забыл в карете свой пистолет! И завтра ему за это отрубят конечности, а следом снесут и его светлую голову. Вам тоже не терпится составить ему компанию? Князь Ульрих может исполнить ваше желание одним движением руки!

Кристоф совсем не хотел составить компанию несчастному обер-вахмистру Глаппу, и потому ничего более говорить не стал. Замолчал и насупился, словно это именно маркиз де Бомбель был виноват в том, что с герром Глаппом обошлись в Сагаре столь несправедливо.

А сам маркиз тем временем зорко осматривал ряды придворных.

— Барон Марбах стоит справа от трона, неподалеку от вашей принцессы, — говорил он негромко, чтобы слышать его могли только мы с Кристофом. — Это для него необычно, ведь чаще всего он стоит именно на месте принцессы, чтобы иметь возможность подсказывать князю на ухо.

— Надеюсь, он не занимает ее трона, — шепнул я. — Это могло бы выглядеть очень двусмысленно.

— Поверьте, друг мой, барон мечтал бы об этом, — с свою очередь шепнул Франсуа. — Да и Великий князь ничего не имел бы против. И никто не посмел бы сказать ни слова возражения. Наверняка нашлись бы и те, кто отнесся бы к этому с восторгом… Я уже говорил вам, что нравы Сагарского княжества в последнее время упали до самой низшей точки.

— И что же помешало одноглазому барону пристроить свой зад на свободный трон? — поинтересовался Кристоф. — Или он с некоторых пор не может использовать для сиденья устройства, сделанные по его чертежам?

Маркиз коротко хохотнул, довольный шуткой, и одобряюще похлопал Завадского по плечу. И сообщил:

— Эти два трона были изготовлены почти триста лет назад, и барон Марбах не имеет к ним, по счастью, никакого отношения. А пристроить свой зад на свободный трон барону помешал маркграф Хардинер. Насколько мне известно, у них состоялся серьезный разговор, после которого Маттиас Марбах принял решение больше никогда не претендовать на место супруги Великого князя.

— Тьфу! — сплюнул я в сердцах. — Это даже по-французски звучит мерзко, друг мой! А повторить эти слова по-русски я вообще никогда не решусь.

— Вы очень чувствительны, мсье. Мой вам совет: если не хотите сойти с ума с Сагаре, то берите пример с меня — начните пить!

— Спасибо, Франсуа, но я приберегу ваш совет для более подходящего случая. К тому же задерживаться здесь надолго я не собираюсь… Вы можете объяснить, что здесь сейчас происходит?

— Ну, это не сложно! Иностранные посланники зачитывают свои приветствия для будущей княгини.

— А разве вы не иностранный посланник, дорогой Франсуа? Разве вы не должны зачитывать приветственные слова для будущей княгини? — резонно поинтересовался Кристоф.

Маркиз звонко шлепнул себя ладошкой по лбу.

— Черт меня подери, проклятая забывчивость! Это же неплохая возможность замолвить слово за мсье Глаппа перед Великим князем!

И де Бомбель принялся протискиваться сквозь толпу придворных по направлению к трону. Спустя несколько минут, после того, как на смену прусскому послу к трону вышел посланник португальской короны и зачитал свое приветствие, пред Великим князем Ульрихом предстал маркиз де Бомбель. Он был немного растрепанный и пьяный, но говорил при этом вполне членораздельно.

От имени своего славного короля Людовика Пятнадцатого он приветствовал юную принцессу и поздравил ее с благополучным прибытием в Сагаринус. При этом он не забыл отметить, что путь ее сопровождался некоторыми трудностями, преодолеть которые ей помогли ее преданные спутники.

Затем он стал говорить значительно тише, и я уже не мог расслышать его слов. К тому же те самые две русские дамы неподалеку от нас все время шушукались и мешали прислушиваться.

Я увидел, как изменилась в лице принцесса Фике, как с жаром принялась что-то объяснять князю Ульриху. Выслушав, ее Великий князь нахмурился и жестом дал понять маркизу, что он может быть свободен. Де Бомбель сразу склонился в глубоком поклоне и, пятясь, отошел к толпе придворных. Его место тут же занял голландский посол.

— Плохо дело, господа, — сообщил маркиз, вернувшись к нам. — Великий князь не хочет ничего слышать о помиловании мсье Глаппа. По его мнению, эта казнь должна послужить напоминанием для тех, кто успел позабыть, какое наказание следует за непочтительным отношение к княжеской особе.

— Непочтительным⁈ — Кристоф вскинул вверх обе руки. — Что же такого непочтительного было в поведении герра Глаппа в отношении принцессы, что его хотят убить столь жестоким образом⁈

— Мсье Завадский, не забывайтесь! — резко одернул я своего неофита. — Маркиз де Бомбель делает все, чтобы выручить нашего друга, а ваши слова звучат как обвинение.

Кристоф тут же потупился.

— Извините, мсье… — буркнул он. — Я повел себя невежливо. Со мной такое порой случается.

Маркиз отвечать ему не стал, лишь понимающе кивнул. Затем вытянул шею, всматриваясь куда-то вдаль, и сообщил:

— Вижу Хардинера, он беседует с британским посланником… Еще не все потеряно, друзья мои, еще не все потеряно! Алексей, вы кажется хотели быть представленным маркграфу? Удобнее случая нам вряд ли представится.

И с этими словами он устремился в обход толпы куда-то в сторону витража, на котором был изображен сурового вида бородатый человек в тонкой короне с четырьмя лучами, увенчанными красными камнями. Кто-то из древних князей, вероятно. Мы с Кристофом за маркизом едва поспевали.

Остановившись в нескольких шагах от маркграфа, мы сделали вид, что просто наблюдаем за церемонией, однако при этом продолжали следить, когда же британец перестанет болтать и удалится прочь.

Через пару минут тот оставил наконец Хардинера в покое и отошел, а маркиз де Бомбель очень быстро, пока никто другой не занял внимание маркграфа, подошел к нему и церемонно поклонился. Хардинер ответил ему коротким наклоном головы.

— Ваше сиятельство, — сказал ему маркиз, — разрешите представить вам моих новых друзей…

Он указал на нас с Кристофом, и мы не замедлили подойти.

— Господин Сумароков и господин Завадский прибыли в Великое княжество из Санкт-Петербурга по служебной надобности. Они сопровождали принцессу Ангальт-Цербстскую до самого Сагаринуса.

Хардинер с неподдельным интересом осмотрел нас с Кристофом.

— Весьма рад знакомству, господа, — произнес он на чистейшем русском языке, и мне показалось, что я даже услышал знакомые новгородские нотки в этой фразе. — Однако я не припомню, чтобы путь принцессы Софии Августы Фредерики лежал через российскую столицу.

Я смотрел в его лицо и вдруг отчетливо осознал, что при следующей встрече, дабы таковая состоится, я могу и не признать маркграфа. Совсем не напрасно он получил прозвище Неприметный. Даже за время столь короткой беседы он успел поменяться дважды, и оба раза это были совсем разные личности. Черты его лица менялись самым замысловатым и непредсказуемым образом, и осознание того, что перед тобой находится один и тот же человек сохранялось лишь потому, что я при этом неотрывно смотрел ему в глаза. Мой мозг просто не позволял мне допустить мысли, что это могут быть разные люди.

— Нам выпала большая честь повстречать карету принцессы по пути к границе, — отозвался я, глядя маркграфу в бездну глубоких глаз, чей цвет то и дело менялся с голубого на карий. — Им изрядно досталось в дороге, и все их сопровождение было утрачено в разного рода передрягах.

— В наши неспокойные времена путешествия — достаточно опасная штука, — согласился Хардинер, вцепившись в мой взгляд и не отпуская его. — Хвала господу, что принцесса и ее матушка-герцогиня никак не пострадали в пути!

— Хвала господу! — немедленно подхватил я. — А также тому, кого он избрал своим оружием, дабы защищать принцессу от дорожных невзгод. При столь высокопоставленных дамах остался только один живой офицер, и он до конца и с честью выполнял свой долг. Я имею в виду обер-вахмистра Генриха Глаппа, который только что был арестован гвардейцами по какому-то смешному обвинению…

— Обвинение в покушении на княжескую честь вам кажется смешным, мсье Сумароков⁈ — прервал меня Хардинер, неожиданно перейдя на французский.

— Нет, но… — я смешался. — Уверяю вас, это просто досадная ошибка! Все свободные лошади были утрачены, и герр Глапп был вынужден сопровождать дам, сидя в их карете. Так сложились обстоятельства! Он весьма благородный человек, уверяю вас, и при этом отличный офицер… У него и в мыслях не было бросить тень на честь принцессы!

Продолжая удерживать мой взгляд, маркграф расправил плечи, высоко поднял голову и вновь поменялся до неузнаваемости. Я мог бы поклясться, что даже парик у него немного изменил свою форму. Нос заострился, глаза углубились и сменили цвет на водянисто-голубой. Подбородок стал каким-то тяжелым, и когда Хардинер вновь заговорил, он даже не шелохнулся, а двигались при этом только губы.

— Мне никогда не доводилось встречать магов, которые могли бы читать чужие мысли, — проговорил маркграф, практически повторяя недавние доводы маркиза. — Вы не можете знать, о чем думал герр Глапп, сидя в одной карете с принцессой.

— Не могу, ваше сиятельство, — согласился я. — Но одно я знаю точно: сидя с ней в одной карете, он выполнял свой долг и думал только о том, как исполнить его до конца… В его родной Пруссии подобное не считается преступлением, а принцесса в тот момент была подданной Прусской короны.

Я замолчал. Молчал и Хардинер, продолжая взирать на меня с высоко задранной головой. Было отчетливо слышно, как зачитывает перед принцессой свою приветственную речь очередной посланник. Мне показалось, что я слышу итальянский язык — по обычаю каждый говорил на языке того государства, откуда прибыл, а затем повторял то же самое по-немецки.

Так что слушать различных посланников нам предстояло еще долго.

— Недурно сказано, — заметил Хардинер, опустил голову и вновь едва уловимо изменился. — Но, пожалуй, только последний ваш аргумент я мог бы принять во внимание. Да и то лишь из уважения к маркизу де Бомбель.

Я поклонился.

— Уверен, что ваша мудрость и добросердечие не позволит вам казнить невинного человека, ваше сиятельство, — сказал я.

А Хардинер вдруг положил мне руку на плечо и легонько похлопал. Под одеждой у меня была наложена повязка, которую уже пора было бы сменить, и я внутренне напрягся, ожидая, что сейчас почувствую боль. Но ничего не произошло. Словно никакой раны там не было. Только зеленая пыль взвилась в воздух и закрутилась у моей головы медленными вихрем.

— Ого, я вижу силу! — усмехнувшись, заметил Хардинер. — Словно вам довелось биться с самим демоном Шакусом, и он оставил на вас свои отметины. Славная, должно быть, была битва! Кстати, вы можете снять свою повязку, она вам больше не нужна…

Я насторожился.

— Ваше сиятельство, я не совсем понимаю, что вы хотите сказать…

— Я всего лишь хочу сказать, что подумаю над вашей просьбой относительно герра Глаппа, господин Сумароков. Но не сегодня. Завтра ровно в девять утра жду вас в своей приемной. И постарайтесь запастись аргументами понадежнее тех, которые вы предъявили мне только что. И тогда я решу, можно ли как-то помочь вашему другу…

Глава 17

Совет Ван-дер-Флита, или Чем украшают дворец Великого князя

На ночь мы с Кристофом остановились в небольшой таверне на улице Желтых маков. Маркиз де Бомбель любезно предложил нам ночлег в своем доме, который располагался всего в четверти часа ходьбы от княжеского дворца, но я отказался. Оттуда было слишком далеко добираться до трактира «Еловая ветка», где у нас на рассвете была назначена встреча с Ван-дер-Флитом, и я предпочел подыскать местечко поближе.

Улица Желтых маков пересекала улицу Святой Матильды в районе ухоженной набережной, обложенной красным камнем и огороженной мраморной балюстрадой. Река, пересекающая город, была в этом месте не очень широкой и неторопливо несла свои темные воды на север, разделяя город на две неравные части.

Княжеский дворец со всей своей огромной прилегающей территорий — парками, аллеями, искусственными водопадами, чередой фонтанов и прочими атрибутами великокняжеской жизни — располагался в малой части города. Она так и называлась: Малый город. Повсюду здесь, даже в самых отдаленных местах, можно было встретить гвардейские караулы, которые следили за порядком и не позволяли черни без надобности болтаться поблизости от дворца.

Вторая часть города, Большой город, была куда как крупнее — раз в десять, по моим самым скромным расчетам. И именно в ней мы с Кристофом мы сейчас и находились, неторопливо следуя на своих лошадях по набережной вдоль реки.

До воды здесь было совсем недалеко, и кое-где можно было встретить каменные лестницы, ведущие к самой реке. Здесь были привязаны лодки, которые непрерывно покачивались на мелкой волне. Повсюду сновали мелкие стайки бродячих собак, но к нам с Кристофом они подходить опасались. Чувствовали, наверное, нашу магию, пусть и совершенно бесполезную во владениях магического поля Красной Линии.

У таверны на улице Желтых маков мы поручили своих лошадей услужливому работнику, наскоро поужинали печеными перепелами, уничтожили бутылку местного красного вина и отправились спать наверх в свои комнаты. С хозяином мы при этом изъяснялись на странной смеси французского, русского и кривого немецкого языков. Впрочем, пара гульденов и еще один сверху работали лучше всякого переводчика, и уже скоро я безмятежно спал, попросив хозяина разбудить меня не позже семи часов.

От повязки на ране по совету Хардинера я избавился. Да и не было в ней уже никакой необходимости — от ран на теле остались только небольшие зеленоватые шрамы, которые практически никак не давали о себе знать. И даже прежнего зуда уже не было. Немного напрягало легкое зеленоватое свечение над плечом, особенно заметное в темноте, но я решил не придавать этому большого значения. Поскольку при дневном свете этого почти невозможно было заметить.

Подумаешь — светиться начал! Может быть я становлюсь святым! Не зря же сражался с демоном. Правда, делал я это прилюдно в голом виде, но ведь таковыми нас и создал господь. По своему образу и подобию, между прочим. А уж стыд по этому поводу люди сами потом придумали…

Проснулся я от скрипа половиц и шуршания раздвигаемых на окне занавесок. Молоденькая служанка косилась на меня игриво и то и дело покачивала плечиками, заставляя колыхаться свою высокую грудь, откровенно выставленную напоказ.

Но было мне сейчас совсем не до грудей хорошеньких девиц. Наскоро умывшись в принесенном тазу и сбрив щетину, я оделся, нацепил шпагу и отправился вниз, где меня уже поджидал Кристоф.

Без аппетита позавтракав пышным омлетом, мы отправились вверх по улице Святой Матильды, посматривая на вывески на домах.

Трактир «Еловая ветка» нашелся в самом начале улицы, как и говорил Ван-дер-Флит. А внутри обнаружился и он сам, поглощающий свиной шницель таких размеров, что мне в какой-то момент даже стало страшно за жизнь толстяка. При этом он успевал хрустеть огромным соленым огурцом, запихивать в себя бруски зажаренного на масле хлеба, обмазанного крученым салом с укропом, и запивать все это темным пивом из деревянной кружки размером с мою голову.

Приметив нас, Ван-дер-Флит кивнул и откусил от насаженного на вилку шницеля добрый шмат. Выглядел он сейчас совсем не так, как во время нашей встречи в Аухлите. Что-то в нем едва уловимо изменилось, но я все никак не мог понять, что именно.

А потом вдруг сообразил, что рыжих волос у него на голове стало значительно больше. Если раньше это был просто одинокий пучок, старательно спрятанный под поварскими колпаком, то теперь волосы покрывали всю его голову и были старательно зачесаны назад. Здесь же на столе лежал белый парик со старательно закрученными буклями и громадных размеров треуголка.

Мы без приглашения уселись к нему за стол, и Ван-дер-Флит сразу подал знак хозяину. Что-то сказал ему по-немецки весьма требовательным тоном.

— Я приказал принести моим друзьям по кружке светлого, — пояснил он нам. — И сосиски с белым соусом. Вы не поверите, но здесь подают такие сосиски, какие больше не встретишь ни в одном трактире во всем Сагаре!

— Это было лишнее, — сухо ответил я. — Мы уже откушали в одной таверне на улице Желтых маков.

— Ерунда! — заверил меня Ван-дер-Флит. — На улице Желтых маков нет ни одного приличного заведения. А ради этих сосисок я и зашел в «Еловую ветку» — пытаюсь разгадать рецепт. И кажется, мне это удалось. Все дело в смеси пряностей, которые добавляют в фарш. И я уверен, что смог угадать его состав.

— Чрезвычайно рад за вас, — все так же сухо сказал я. — Уверен, что ваша «Зеленая коза» от этого только выиграет. Однако мы условились встретиться здесь совсем не ради местных сосисок, какими бы превосходными они ни были.

Но тут принесли хваленые сосиски с пивом, и нам волей-неволей пришлось присоединиться к трапезе. Несмотря на отсутствие аппетита, свой второй за это утро завтрак мы уничтожили в один присест, и я вынужден был признать: сосиски и впрямь были выше всякой критики. Как и местное пиво, впрочем. На щеках и носу Кристофа моментально повисли клочья белой пены.

С хрустом поглощая жареный хлеб, Ван-дер-Флит говорил:

— Я обсудил ваш вопрос кое с кем из магистров. Они разделяют беспокойство графа Амосова по поводу Немого Заклинания, но сомневаются в возможности Кривого Нго привести его в действие. Немое Заклинание — это не более чем теоретическое допущение, поскольку использовать его под силу только Белому магу, а таковых на сегодняшний день в природе не существует. Никому не под силу объединить в себе силу магии всех цветов одновременно. Это нонсенс. Можете передать эти слова Петру Андреевичу. Однако я чрезвычайно рад, что он с годами не утратил своей хваленой бдительности. Опасения были напрасны, господа, вы можете возвращаться. Собственно, вы можете уйти прямо сейчас — я провожу вас к «тайной тропе»…

Я наблюдал, как перекатываются желваки на скулах этого мага-повара, и понимал, что слова его мне совсем не нравятся. Конечно, было большим облегчением осознавать, что Немое Заклинание в ближайшем будущем не может быть использовано ни одним из ныне живущих магов. Но вместе с тем я не считал светлейшего князя Черкасского глупцом, способным отправить троих гонцов в дальний путь ради бредовой цели. Причем, двое из этой троицы не добрались живыми даже до границы, судьба же третьего была нам до сих пор неизвестна.

Допустим, он оказался самым везучим из всех и смог доставить письмо адресату живым и здоровым. И Кривой Нго, более известный в Сагаре как маркграф Хардинер, его-таки прочел… И что дальше? Или же многолетнее пребывание в Полесье Кикимор сделало из него Белого мага, и он теперь единственный, кто может использовать Немое Заклинание? Очень сомнительно. Да и с какой такой стати он должен прислушиваться к бредовым просьбам светлейшего князя Черкасского? Кто такой светлейший с точки зрения Белого мага? Ничтожный смертный, который возомнил себя вершителем судеб человеческих, не более того!

Я вдруг понял, что больше вообще ничего не понимаю во всем происходящем. И почувствовал какое-то внутреннее опустошение. Как будто все это время я пребывал в мороке, а сейчас он вдруг спал, но я до сих пор не мог сообразить, где тут ложь, а где явь.

Это была игра сильных мира сего — большая, многослойная — и мне, ничтожному, не суждено было понять ее. Но я, ничтожный, мог иметь и собственные дела в этом мире! И полное право имел считать их достаточно важными…

— Мы не можем сейчас уйти, господин Ван-дер-Флит, — произнес я. — Ровно в девять часов у меня назначена встреча с маркграфом Хардинером.

— С Хардинером? — переспросил Ван-дер-Флит удивленно. — Мне не кажется это разумным, сударь! Вы попадете прямиком в змеиное логово! Молодой человек, напомните мне задание, с каким вас направил сюда граф Амосов! Немедленно!

Было видно, что он возмущен моим непослушанием. Но возмущение это было чересчур эмоциональным, и словно компенсируя это, я вдруг стал абсолютно спокойным и уверенным в том, как мне следует поступить. А если быть совсем точным: уверенным в том, как поступать точно не следует.

Мне не следовало возвращаться. Во всяком случае, прямо сейчас.

— Граф Амосов поручил мне отыскать в Сагаре человека по имени Ван-дер-Флит и показать ему письмо светлейшего князя, адресованное Кривому Нго…

— И на этом все? — уточнил Ван-дер-Флит.

— Затем я должен был выполнять все, что велит мне упомянутый господин.

– Вот именно! — возбужденно вскричал Ван-дер-Флит. — Вот именно, чертов вы упрямец! И я велю вам возвращаться, чтобы сообщить графу, что его опасения напрасны! Зачем вам встречаться с Кривым Нго?

Он даже слюной брызгал, настолько велико было его возбуждение. И потому я дождался пока он замолчит, успокоится, и только тогда ответил:

— Маркграф сам назначил мне эту встречу, но она не имеет никакого отношения к теме моего визита в Сагар.

— Вот как⁈ — Ван-дер-Флит нервно кинул на тарелку остатки шницеля. — Мне весьма подозрительно ваше знакомство с маркграфом… И о чем же вы собираетесь говорить?

Видно было, что он очень недоволен мной. Однако тон его уже стал гораздо спокойнее, как бы намекая, что маг-повар готов меня выслушать. А скрывать мне было нечего.

— Карету принцессы Фике сопровождал обер-вахмистр Генрих Глапп, — немного подумав, начал объяснять я. Медленно и с расстановкой, как бы в противовес торопливым отрывистым фразам Ван-дер-Флита. — Это весьма достойный человек, готовый до конца выполнять свой долг. Однако он потерял свою лошадь и имел неосторожность продолжить путешествие в одной карете с принцессой… Как выяснилось, в Сагаре это является весьма тяжким преступлением. Сегодня его должны четвертовать.

Ван-дер-Флит протяжно моргнул, и черные бусины глаз медленно закрылись, и столь же медленно открылись. Лицо его сделалось неподвижным.

— Вы хотите просить Кривого Нго, чтобы он отменил приговор вашему другу? — спустя минуту спросил он. Тон его при этом был немного задумчивый.

— Точно так, сударь, — покивал я.

Глаза мага-повара стали почти не видны, и я понял, что он прищурился, продолжая цепко следить за моим лицом.

— А вы умеете дружить, молодой человек, — заметил Ван-дер-Флит некоторое время спустя. — Хотел бы я, чтобы у меня был друг, готовый войти в змеиное логово, чтобы вытащить меня из него… К сожалению, я уже в том возрасте, когда друзей почти не остается. И не потому что они погибли, а потому, что ты сам перестал их ценить. В моем возрасте на первом месте уже стоят покой и благополучие…

— Вряд ли я могу назвать герра Глаппа своим другом, — качая головой, возразил я. — Но бросать в беде того, с кем довелось делить тяготы пути, не в моих принципах. Если вы не силах сами этого понять, то я ничем не смогу вам помочь…

Выдав это, я тут же пожалел о сказанном и поторопился прикусить язык. Но Ван-дер-Флит не обиделся. Усмехнувшись, он оттолкнул от себя тарелку с остатками шницеля и вышел из-за стола. Мы с Кристофом тоже не замедлили подняться на ноги.

— Пожалуй, мне следует отправиться во дворец вместе с вами, — сказал Ван-дер-Флит. — Он настолько велик, что с непривычки там немудрено заблудиться. Как только вы решите свои дела, я сразу же переправлю вас к границе. Подобное вас устраивает, господин Сумароков?

— Вполне.

— Тогда нам следует поторопиться, если вы хотите успеть на аудиенцию к девяти часам…

Расплатившись с хозяином, мы отправились в Малый город. Подъезжать ко дворцу с парадного входа не имело смысла, к тому же идти оттуда пешком до входа в жилое крыло было слишком далеко. Поэтому мы обогнули дворец и подъехали к нему со стороны реки. Ворота здесь были распахнуты настежь, охраняли их два сонных гвардейца с алебардами в руках.

На нас они не обратили никакого внимания, и в ворота мы въехали беспрепятственно. Крыльцо жилого крыла дворца выглядело не столь величественным, как парадное, к тому же их оказалось не меньше трех. Во всяком случае, именно столько я насчитал, пока мы ехали вдоль всего белоснежного здания, показавшего мне бесконечным.

У третьего крыльца мы спешились рядом с длинной коновязью, где вездесущие лакеи тут же перехватили поводья и занялись нашими лошадьми. Ван-дер-Флит, не раздумывая, направился к дверям размашистым шагом. Мы с Кристофом торопливо шли следом. Два гвардейца на входе и здесь не обратили на нас внимания.

Холл внутри встретил нас прохладой. Изразцы на стенах сверкали позолотой (я не мог поверить, что все это настоящее золото), а неподвижные стражи у дверей были похожи на статуи. Мне подумалось, что Ван-дер-Флит совсем не напрасно вызвался проводить нас — заблудиться в лабиринтах жилого крыла казалось легче легкого.

Пройдя округлым холлом, мы оказались в длинном широком коридоре, комнаты в котором располагались анфиладой. Кое-где дверей не было вовсе, а где-то вместо них висели тяжелые драпированные занавесы. Стены коридора были увешаны портретами каких-то вельмож, промеж которых торчали самые настоящие головы всевозможных животных. Олени, волки, медведи, кабаны… Были среди них и такие, каких мне никогда встречать не доводилось, и я даже представить себе не мог, что такие звери могут водиться на белом свете.

А около одной головы я остановился как вкопанный, не в силах поверить, что вижу это собственными глазами. Кристоф ткнулся мне в спину, но ничего не сказал, потому что лишился дара речи.

Это была голова человека. Она казалась живой, словно человек только что высунулся из золоченой рамы и теперь с интересом изучал происходящее. И даже кожа у него не была высохшей, серой, как у обычных мертвецов, а выглядела вполне свежей.

Мужчина (а я забыл упомянуть, что голова принадлежала именно мужчине) был примерно моего возраста. Темные длинные волосы слегка вились. Губы были плотно сжаты, а глаза пристально смотрели на противоположную стену коридора. Лишь мгновение спустя я понял, что это не настоящие глаза, а простые белые камни, на которые нанесен искусный рисунок.

— Господи Иисусе… — сдавленно прошептал Кристоф.

Я хотел было сделать то же самое, но услышав его, закусил губу. Ван-дер-Флит тоже остановился, кинул равнодушный взгляд на голову и усмехнулся.

— Не стоит удивляться, таких здесь много. Если вам не удастся убедить маркграфа в невиновности своего друга, то в скором времени где-то в этих коридорах появится и его голова. Надеюсь, этого не случится, но хочу заранее предупредить, что шансов у вас немного.

Мы отправились дальше, но теперь я старался поменьше смотреть на стены. Нам встретилась еще одна человеческая голова, но рассматривать ее в этот раз я не стал, поторопился отвести глаза в сторону.

В конце коридора мы свернули направо, потом налево, потом еще раз направо, и вскоре я понял, что совершенно не понимаю, в какой части дворца мы сейчас находимся. Сплошные анфилады комнат порой прерывались круглыми холлами, где можно было отдохнуть на кривоногих стульях или даже прилечь на пухлой софе.

В одном из таких холлов Ван-дер-Флит наконец остановился и велел нам дожидаться его здесь.

— Я узнаю на месте ли Хардинер, и каково его настроение, — пояснил он. — И никуда не отлучайтесь, здесь очень легко заблудиться.

В этом я нисколько не сомневался. Усевшись на софу, я стал терпеливо ждать возвращения Ван-дер-Флита, шаги которого вскоре стихли за очередным поворотом. Кристоф садиться не пожелал и в волнении расхаживал взад-вперед по коридору, поглядывая на картины на стенах. Хорошо еще, что здесь не было человеческих голов — лицезреть подобное было уже выше моих сил.

На какое-то время я погрузился в свои мысли. Вспомнил Гаврилу, Амосова с Шепелевым, матушку с сестрицами. И конечно же, вспомнил Катерину.

Мы не виделись с ней всего-то пару дней, но мне казалось, что прошло уже не меньше недели, а то и больше. Перед отъездом я наказал ей не отлучаться далеко от дома и стараться ни с кем не вступать в разговоры, поскольку ее манера общения легко могла вызвать подозрения.

Не хватало еще, чтобы ее приняли за шпионку английскую. Тем более, что по-английски она говорит вполне сносно, но при этом, что удивительно, совершенно ничего не знает по-французски. Я нисколько не сомневался, что она — девица благородных кровей, но почему именно английский? Может быть, ее гувернантка была англичанкой? Возможно.

Вспомнив Катерину, я почувствовал, как мягкое тепло растекается у меня в груди, а сердце сжимается в тягостной истоме. Из всех знакомых девиц она единственная была… настоящей! Она никого из себя не пыталась изображать, не скрывала лица под слоем белой пудры и не прятала свои страхи и чувства под маской холодного безразличия. Она была живой! Да, в голове у нее явно творилась какая-то чертовщина, но даже ее сумасшествие нравилось мне во сто крат больше, нежели глупые театральные роли придворных девиц.

Катерина… Като… Моя Като…

Я даже зажмурился, вспомнив тепло ее тела в своих руках и сладкий вкус ее губ. Но тут же услышал окрик Завадского:

— Мсье, вы должны это увидеть!

Я сразу поднялся на ноги. Голос Кристофа доносился откуда из коридора, и я поторопился выйти туда из холла. Мой неофит стоял шагах в десяти от меня у приоткрытой двери какой-то комнаты и с изумленным видом смотрел в образовавшуюся щель.

— Куратор, я не понимаю… Что это значит?

Я поторопился подойти к нему, потеснил и заглянул за двери. И сперва даже не понял, что видят мои глаза.

А потом понял и обомлел.

Там находилась большая, погруженная в красный сумрак комната. Эта краснота царила оттого, что гардины на огромных арочных окнах были темно-красного цвета, и лучи утреннего солнца, пытающиеся пробиться в комнату, и ее окрашивали в кровавые тона.

У стен стояли многочисленные стулья во французском стиле, промеж которых размещались элегантные столики, уставленные винными бутылками и бокалами. Некоторые бутылки и бокалы были опрокинуты, вино из них растеклось. Под столиками видны были винные лужицы.

Пол комнаты был застелен азиатскими коврами, и в них тоже преобладал красный цвет. Поверх ковров были брошены несколько одеял, и на одном из них лежала герцогиня Иоханна. Она была совершенно голая и белая, как снег.

Лишь руки ее и подбородок были густо измазаны кровью.

Глава 18

Чертова любовь и бессонная ночь принцессы

— Боже спаси и сохрани!.. — хрипло прошептал Кристоф и принялся торопливо креститься. Раз за разом, раз за разом, пока я не пихнул его локтем бок.

— Уймитесь, Кристоф! Она не мертвая. Она просто спит.

Герцогиня и в самом деле просто спала — я понял это по тому, как высоко и мерно вздымается и опускается ее грудь. Окровавленный рот был слегка приоткрыт, и зубы ее ярко белели на красном фоне. А рядом с ней, слегка прикрывшись краем простыни, спал какой-то мужчина с таким же окровавленным лицом и руками.

А чуть в стороне лежал еще один мужчина, столь густо поросший волосами, что в первый момент я даже принял его за какого-то зверя. На ногах у него покоилась перепачканная кровью девица в позе столь откровенной, что я, едва взглянув на нее, поторопился прикрыть дверь. И только сейчас сообразил, что девица это была никто иная, как служанка герцогини и принцессы Фике. Та самая девка лет шестнадцати-семнадцати.

— Что это, куратор? — выпучив глаза, спросил Кристоф недоуменно.

Я отпустил дверную ручку и хмуро глянул на него из-под бровей.

— Разве вы сами не видите, друг мой? Наша герцогиня успела вкусить прелестей жизни сагарской знати. Добротная, должно быть, была оргия. Пролитое вино на столе не успело подсохнуть, а значит веселилась матушка нашей принцессы до самого утра…

— Принцессы? — с каким-то глупым видом переспросил Кристоф. И вдруг закрутил головой по сторонам. — Господи, где сейчас Фике⁈ Что с ней сделали в этом гнезде разврата⁈

— Кристоф, уймитесь! — строго сказал я, повысив голос. — Я вам приказываю!

— Вы мне приказываете⁈ — сорвавшимся голосом вскричал Кристоф. — Приказываете бросить в беде девушку, которую я люблю⁈

Вот тут пришла моя очередь вскричать сорвавшимся голосом:

— Любите⁈ Вы с ума сошли, мсье Завадский! Вы уже забыли, что здесь делают с теми, кто хотя бы одним своим движением бросил тень на лицо княжеской крови⁈ Я еще даже не успел уладить вопрос с герром Глаппом, а вы уже стараетесь и сами угодить в тот же капкан? Сами взбираетесь на эшафот? Это просто гениально с вашей стороны, Кристоф!

Я говорил эти слова, но видел, что мой неофит не очень-то меня слушает. Вытягивая шею, он смотрел куда-то вглубь бесконечного коридора.

— И потом! — добавил я в сердцах. — Когда вы успели полюбить эту ангельтинку? Вы знакомы с ней всего лишь два дня!

— Вот именно, — отозвался Кристоф. — Два очень долгих дня… В ту самую ночь, мсье, когда вы в своей комнате творили подвиги с герцогиней Иоханной, а потом в голом виде гоняли по всему двору демона Шакуса, у нас с принцессой состоялся некий разговор…

— Разговор? — мне очень не нравилась эта скользкая тема. Настолько не нравилась, что хотелось пришибить неофита, не сходя с места. — Какой еще разговор⁈

— Я признался принцессе в своих чувствах к ней… И она ответила, что и сама испытывает подобное ко мне самому.

Это было уже чересчур. Я не удержался и хлопнул Кристофа по плечу так, что тот покачнулся.

— Мсье… — злобно процедил я. — Позвольте уточнить: вы дурак⁈

— Но… что за тон? — растерялся Кристоф.

Я потряс у него перед лицом крепко сжатым кулаком. Процедил сквозь зубы:

— Если бы вы знали, сударь, как мне хочется сейчас сломать ваш гордый римский профиль… Вы можете понять своим восторженным умом, что эта девица предназначена не вам, она отдана другому! Это — чужое! Чужое брать нельзя! Разве ваш гувернер не вдолбил это в детстве в вашу горячую голову⁈

И как бы желая подчеркнуть важность своих слов, я дважды ткнул пальцем ему в лоб, как это порой делал генерал-полицмейстер Шепелев лично со мной. Кристоф зажмурил глаза на мгновение, но головы не убрал. Молодец. Значит, он и дальше готов был внимать мою науку.

— Когда речь идет о любви, никакие правила не важны, — возразил Кристоф. — В любви у каждого свои правила!

— Кто вам это сказал⁈ — рявкнул я.

Кристоф неопределенно повел плечом.

— Не знаю… Встретил эту фразу в каком-то французском романе и запомнил.

— Ах, запомнил⁈ Так вот, друг мой, теперь можете забыть! Отныне для вас существуют только те правила, которые устанавливаю я! Вам ясно?

— Точно так, мсье, — сказал Кристоф. — Отныне я буду стараться изо всех сил, чтобы вам услужить. Но прежде позвольте мне закончить одно дело…

Было понятно, что если моя наука и возымеет действие, то это произойдет не сегодня. Поэтому я не стал больше его задерживать, и он кинулся вперед по коридору, заглядывая за каждую дверь. Я неторопливо пошел за ним следом, чтобы успеть вмешаться, если произойдет что-нибудь непредвиденное. Происходящее мне очень не нравилось, но вряд ли в моих силах было остановить влюбленного неофита. Только если для этого придется его убить.

— Друг мой, — нравоучительно говорил я. — Человек, который без приглашения врывается в чужую комнату, рискует заработать большие неприятности. Если вы сейчас получите удар шпагой, я даже не подумаю обнажить свою собственную, чтобы отомстить за вас.

— Уверяю вас, мсье, я сам способен постоять за себя, — отозвался Кристоф. — К тому же я думаю…

Однако мне так и не суждено было узнать, что он там думает. Потому что он вдруг замер у очередной двери, задержал на мне взгляд и прижал к губам палец.

— Что случилось, сударь? — спросил я недовольно. — Вы наконец поняли, насколько глупо сейчас выглядите?

— Тш-ш-ш! — зашипел на меня Кристоф. — Бога ради, помолчите, мсье!

Я внял его просьбе и подошел к нему в полном молчании. Остановился у двери, за ручку которой он сейчас и держался.

— Вы тоже слышите это? — прошептал Кристоф.

Я напряженно прислушался. Мне показалось, что из-за двери доносятся едва слышные звуки, похожие… Да черт его знает, на что это было похоже! Как будто там время от времени кто-то икал, вот на что!

Я показал Кристофу глазами: «Открывай!» Движением век он выказал понимание и немного приоткрыл створку двери. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Но зато звук теперь стал слышен отчетливее.

На темных стенах комнаты играли отблески света, и я понял, что у дальней стены находится проход в соседнее помещение, откуда и доносятся эти странные звуки.

Пройдя в комнату на несколько шагов, я замер, потому что Кристоф вдруг схватил меня за руку.

— Не ведите себя как хороняка! — шикнул я на него.

— А вдруг там кто любовь тешится? — с некоторым испугом спросил Кристоф.

Я вновь прислушался. Икота из дальней комнаты мало чем напоминала звуки любовной страсти.

— Вы сами-то когда-нибудь любовью тешились? — спросил я с подозрением.

— Было дело, — немного подумав, отозвался Кристоф.

— Значит, плохо тешились…

Я прошел по комнате с десяток шагов, прямо до прохода в соседнее помещение, откуда падал свет и доносились странные звуки. И заглянул за угол.

Комната, которая там находилась, по размерам в несколько раз превосходила ту, где сейчас стояли мы с Кристофом. Это явно была спальня, потому что прямо посередине располагалась кровать с высоким балдахином. Впрочем, постель была заправлена, так что для сна ее этой ночью вряд ли использовали.

Окон в спальне не было вовсе, зато на многочисленных комодах стояли подсвечники на пять свечей каждый. В некоторых из них свечи уже истаяли полностью, но к кое-каких они еще горели, наполняя помещение колышущимся светом. А прямо напротив прохода стоял стул с высокой спинкой, и на нем сидела принцесса Фике. В одной руке она сжимала подсвечник, а в другой почему-то вилку. Именно принцесса и издавала те самые странные звуки, и я только теперь понял, что никакая это не икота, а просто всхлипы.

Принцесса плакала. Но едва завидев нас, она вскочила со стула, руку с подсвечником отвела в сторону, а вилку направила прямо на меня.

— Цурюк! — закричала она по-немецки. — Цурюк, доннерветтер!

Я отшатнулся. Вскинул руки вверх, показывая ей пустые ладони. А Кристоф тем временем весьма бесцеремонно отпихнул меня в сторону и кинулся к принцессе.

— Фике! — крикнул он. — Это мы! Уберите свою вилку! Найн габель! Габель найн!

— Кристоф… — прошептала перепуганная принцесса. Вилка выпала из ее руки и со звяканьем упала на пол. Принцесса этого даже не заметила и забормотала что-то очень быстро по-немецки.

— Сударыня, говорите, пожалуйста, по-французски, — попросил я.

— Йа, йа, натюрлих! — закивала Фике, утирая слезы под глазами. — Простите меня за эти слезы, господа, но я не в силах была больше терпеть.

Кристоф взял ее руку в свою и прижался к ней щекой.

— Фике… — шептал он. — Милая Фике… Что произошло? Что с вами сделали?

— Кристоф! — строго окрикнул я своего неофита. — Ведите себя прилично!

Принцесса снова всхлипнула.

— Я не сомкнула глаз всю ночь, — сказала она. — Мне было страшно. Мне еще никогда в жизни не было настолько страшно!

— Но почему⁈ — воскликнул Кристоф. — Что вас так напугало?

Он забрал у принцессы подсвечник и поставил его на ближайший комод. Пламя свечей затрепыхалось, заставив плясать по стенам корявые тени.

— Разве вы не заметили все эти головы на стенах⁈ — зашептала Фике страшным голосом. — Они здесь делают чучела из мертвецов! И еще они хотят четвертовать герра Глаппа! Я не уверена, но мне показалось, что князь Ульрих не прочь и его превратить в чучело и повесить его голову прямо у моих покоев!

— Господи… — только и проговорил Кристоф.

— А еще они пьют кровь! — прошипела принцесса. — Вы этого не знали? Красная магия заставляет людей пить кровь друг у друга! Я сама это видела!

Она говорила это, и я заметил, что ее так и трясет от страха. Всю ночь она просидела на этом стуле с подсвечником в одной руке и вилкой в другой, и прислушивалась к каждому звуку, доносящемуся из-за дверей. И если дневные звуки не могли вызвать у человека никаких подозрений, то ночные… О-о, это совсем другое дело! Поначалу они породили у Фике лишь недоумение и вопросы, и что бы снять их, она выглянула в коридор.

В этот ночной час он был пуст, но звуки слышались столь отчетливо, что было совершенно ясно: источник их находится где-то совсем рядом. Мужские голоса и женский смех она тоже слышала, но были они достаточно глухими и доносились откуда-то издалека.

Но ее заинтересовал совсем другой звук, близкий и непонятный. Как будто кто-то громко чавкал, жадно, с аппетитом, время от времени даже постанывая от наслаждения. И можно было бы понять, если бы это продолжалось несколько минут (ведь может человек захотеть перекусить перед сном?), но звук все не кончался и не кончался, конца и края ему не было, и тогда Фике медленно пошла по коридору в ту сторону, откуда он доносился.

На стенах неподвижно светили многочисленные свечи. Оттуда же на нее взирали незнакомые люди со множества портретов, и в их взглядах принцессе виделась насмешка. Головы убитых животных пугали ее, и она торопилась скорее пройти мимо. А когда дошла до головы человека, висящей прямо у двери, из-за которой и доносился тот самый странный звук, то остановилась как вкопанная.

Нарисованные на белых камнях глаза мертвеца, казалось, смотрят прямо на нее, и как она не старалась уклониться от этого страшного взгляда, ей никак это не удавалось. Взгляд преследовал ее, не отпускал. Она старалась не смотреть на эту голову, но поняла вдруг, что не может сделать этого, не может противиться необъяснимому желанию смотреть на этого незнакомого мужчину. Но когда ей показалось, что его губы дрогнули и растянулись в кривой усмешке, она коротко вскрикнула, быстро открыла дверь и юркнула за нее, только чтобы поскорее избавиться от этого цепкого взгляда и недоброй усмешки…

Наверное, целую минуту она стояла, схватившись за дверную ручку и глядя на извилистые изразцы на дереве прямо перед своим лицом. Она тяжело и громко дышала, и из-за этого даже тот самый звук был слышен теперь не столь отчетливо.

Но стоило ей лишь немного унять дыхание, стоило лишь чуть-чуть выкарабкаться из той лавины страха, что накрыла ее перед дверью, как она вновь и совершенно отчетливо услышала то самое чавканье.

Тогда она медленно обернулась. В отличие от ее собственных покоев, в этой комнате окна присутствовали, но проку от них было ровным счетом столько же — они наглухо были задернуты тяжелыми темными гардинами. Впрочем, даже если бы этих гардин и не было, света от этого больше не стало бы — за окном уже было глухая ночь, а небо затянули тучи. Но в дальнем углу горела одинокая свеча, поэтому в полную темноту комната не погрузилась. И потому Фике смогла рассмотреть на софе у стены двух людей.

Это были женщина и мужчина. И не мужчина даже, а скорее юноша, на первый взгляд ему было не больше семнадцати лет. Он возлежал на софе с обнаженным торсом, голова его безвольно свешивалась через подлокотник, и Фике сразу поняла, что юноша мертв. Он был белым как снег, и даже губы его были белыми, а его широко открытые глаза безжизненно смотрели в пустое пространство посередине комнаты.

А на полу подле софы на груде подушек сидела женщина. Нет — скорее это была старуха, Фике даже представить себе не могла, сколько ей на самом деле лет. Возможно семьдесят, не меньше, и была она абсолютно голая и отвратительная. Костлявая, дряблая, отвисшие груди свисали двумя бесформенными лепешками, и вся она была перепачкана кровью мертвого юноши. Именно она и издавала те самые громкие чавкающие звуки, прильнув к его руке.

Она высасывала из мертвеца остатки крови, то и дело отрываясь, чтобы перевести дух и издать громкий сладострастный стон.

Незваную гостью в своей комнате старуха заметила не сразу. Еще некоторое время она продолжала глотать кровь, чавкать, стонать и елозить по подушкам, на удивление гибко извиваясь при этом для своего возраста.

Но потом она словно почувствовала, что в комнате присутствует кто-то посторонний. Замерла, оторвала свое окровавленное лицо от юноши и резко обернулась к двери.

Встретившись с ней взглядом, Фике вздрогнула. Старуха оскалилась и даже негромко зарычала, как пес, глодающий кость и не желающий, чтобы к нему кто-то приближался.

— Извините… — испуганно пробормотала Фике, попятившись и почти сразу ткнувшись лопатками в двери. — Я ошиблась. Я сейчас же уйду…

Она боялась поворачиваться к страшной старухе спиной, и потому пыталась нащупать ручку двери за собой вслепую. Но никак не могла этого сделать и постепенно впадала в панику.

— Я уже ухожу… — шептала она дрожащим голосом. — Я ухожу…

А старуха вдруг молниеносным движением поднялась на ноги, выпрямилась и протянула к Фике руку. Она выглядела отвратительно, со своей отвисшей грудью, костлявыми кривыми ножками, распухшими коленями и дряблыми складками по всему телу.

Затем она что-то неразборчиво прокаркала, и ладонь ее вспыхнула алым пламенем, ярко осветив всю комнату. А старуха стремительным размашистым шагом направилась прямо к Фике.

Задыхаясь от ужаса, принцесса захрипела. Но в этот момент она смогла-таки нащупать ручку на двери, рванула ее и выскочила в коридор. Сломя голову кинулась прочь.

Она плохо помнила где именно находится ее комната, и потому сначала пробежала мимо. Рванула одну дверь — заперто. Рванула другую, но это оказалась совсем другая комната, и там никого не было. Рванула третью — и увидела свою мать, трепещущую в объятьях двух мужчин и сосущую кровь из руки собственной служанки…

Невозможно передать весь ужас и ощущение полного бессилия, которые охватили Фике в тот момент. Она захлопнула дверь и нечленораздельно вскрикнула от осознания собственной беспомощности. Потом увидела приоткрытую дверь и поняла: это и есть ее комната. Забежав в нее, она принялась рыться в сундуках с собственным приданным, нашла серебряный кувшин, взвесила его в руке и откинула в сторону. В схватке с упырем он вряд ли смог бы ей помочь. Найдя двузубую вилку для поедания морских гадов, Фике ткнула зубьями себе в ладонь и тут же затрясла ею: было больно. Даже кровь немного выступила.

Тогда Фике поставил напротив входа в спальню стул, села на него и дала себе зарок не смыкать глаз до самого утра…

— Бедная вы моя! — тяжело проговорил Кристоф, когда принцесса со слезами в голосе закончила свой рассказ. — Бедная Фике!

Мне показалось, что он и сам готов разрыдаться. И тогда я сказал настолько проникновенно, насколько вообще был способен:

— Сударыня, мне искренне жаль, что вам пришлось пережить все эти ужасы. К сожалению, вся магия Красной Линии основана на крови и ее постоянном употреблении. Без крови у местных магов просто не будет силы. Это закон мира, в котором вам отныне придется жить и с которым придется мириться… Но все было бы гораздо проще, если бы вчера вечером вы просто легли спать! Поверьте, никто не осмелился бы потревожить ваш сон. Да и мы с Кристофом совершенно напрасно находимся сейчас здесь. Если об этом станет известно вашему жениху, скорее всего нас просто изрубят на куски, как свиней на скотобойне.

Фике смотрела на меня не отрываясь, и мне больно было видеть, как в ее глазах угасает последняя надежда. Чтобы хоть как-то подбодрить эту насмерть перепуганную девушку, которая хотя и называлась принцессой, но на самом деле не имела здесь абсолютно никакой власти, я сказал ей:

— Мы прибыли во дворец, чтобы хлопотать за жизнь обер-вахмистра Глаппа. И если вам, принцесса, здесь опасаться нечего, то он скорее всего сегодня будет четвертован, если наши хлопоты не возымеют должного действия… Позвольте спросить: вы сами-то, сударыня, пытались поговорить об этом с Великим князем?

— Я пробовала… — пролопотала Фике. — Но он даже слушать меня не стал! Всеми вопросами здесь занимается маркграф Хардинер.

Я ответил легким поклоном.

— Именно к нему на аудиенцию мы и направляемся. К сожалению, мы не можем больше находиться в ваших покоях, для нас это подобно смерти. Разрешите откланяться, принцесса. И запомните главное: как бы страшно вам ни было, вашей жизни здесь ничего не угрожает. А ко всему остальному вы вскоре привыкните. Даже к упырям… Прощайте, Фике!

Глава 19

Аудиенция и предложение, от которого невозможно отказаться

Я хотел покинуть покои принцессы немедленно, но все-таки пришлось еще немного задержаться. И виной тому был, конечно же, Кристоф. Он никак не мог заставить себя оторваться от Фике, держал ее за руки и терся щекой о ее ладони, что мой кот Пенициллин, выпрашивающий на кухне кусок рыбы.

— Фике! — говорил Кристоф, не отводя глаз от принцессы. — Моя милая Фике… Я никогда не забуду вас! Вы навсегда останетесь в моем сердце! Вот здесь…

И он прижал ее ладонь к своей груди.

— Вы чувствуете? Чувствуете, как часто колотится мое сердце? Оно не хочет расставаться с вами, Фике!

— Мое сердце колотится ничуть не тише вашего! — отвечала ему принцесса, глядя на него снизу-вверх замутненным слезами взором. — Я знаю, что наше расставание убьет меня скорее, чем местные упыри. Я так хочу быть с вами, мой дорогой Кристоф! Я знаю, что это невозможно, но я прошу вас об одном: хоть иногда вспоминайте обо мне…

— Каждую минуту, каждый миг я буду думать о вас, милая Фике!

Мне хотелось зажать уши, честное слово. А еще я понял, что следует сжечь все французские романы, которые Кристоф так любит читать перед сном. Романы сжечь, а мальчишку поколотить, и желательно по голове, чтобы выбить из нее все те бредни, которые он почерпнул в этих никчемных книжках.

А когда он с жаром принялся целовать девичьи ладони, я его окликнул:

— Возьмите себя в руки, мсье! Нам пора!

— Кристоф… — всхлипнула принцесса.

— Фике…

Тогда я схватил неофита за руку и буквально выволок его из комнаты. И вовремя — едва двери за нашими спинами затворились, как за поворотом коридора послышались громкие шаги, и оттуда вскоре вышел Ван-дер-Флит.

— Господа, где вас черти носят⁈ — прокричал он, взмахнув руками. — Я ищу вас битый час!

Мы подошли к нему, приняв самый виноватый вид, на который только были способны.

— Мы знакомились с местными картинами, — соврал я. — Здесь встречаются весьма примечательные портреты.

Ван-дер-Флит резко развернулся на каблуке и двинулся вперед уверенным шагом.

— Ничего примечательного в них нет, — кинул он через плечо. — Дешевая мазня убогих упырей!

Тогда я заметил с осторожностью:

— Но вы ведь и сам магистр магии, герр Ван-дер-Флит… Насколько мне стало известно, питие крови является основным моментом в инициации мага Красной Линии.

Ван-дер-Флит остановился — настолько внезапно, что я едва не врезался ему в спину. Кристоф ткнулся в меня и сразу отступил. Ван-дер-Флит повернул голову.

— Кровь и в самом деле является основой магии Красной Линии, — сообщил он жестким тоном. — Она обязательно при инициации мага, но дальнейшее ее потребление не имеет особого смысла. Слухи о необходимости этого пустили те, кто погряз в кровопитии и разврате, живя при дворе князя Ульриха… Такой ответ вам по душе, господин Сумароков?

— Вполне, — ответил я.

— Отлично, значит недопонимание улажено. А теперь нам лучше поторопиться, маркграф не любит ждать.

Он вновь рванул по коридору, и мы с Кристофом, не сговариваясь, устремились за ним. Промелькнули еще два просторных холла, в которых на страже стояли гвардейцы с ружьями. Затем Ван-дер-Флит провел нас в просторное помещение с длинным столом, заваленном бумагами.

На деревянной подставке стояли всяческие штампы с бронзовыми рукоятями, а за столом, на стуле с чрезвычайно высокой спинкой, сидел узколицый человек с длинным носом и что-то старательно писал в толстой книге. Перо в его руке так и мелькало. Он очень напомнил мне аиста, что вечно вил гнездо на крыше нашего дома в имении под Новгородом. Такой же долговязый, узкий, и даже нос у него был почти того же цвета — красный. Вероятно, это был никто иной, как секретарь господина Хардинера.

Заметив нас, человек тут же отложил перо и поднялся на ноги. Стул со скрежетом отъехал по полу.

— Герр Сумароков? — спросил он, уставившись на меня тяжелым взглядом круглых глаз.

В подтверждение слов, я коротко поклонился. Секретарь кивнул на ряд стульев у стены:

— Зетцен зи зих…

Я понял это, как приглашение сесть и вопросительно уставился на Ван-дер-Флита. Он спросил что-то у секретаря по-немецки. Тот ответил. Ван-дер-Флит понимающе покивал.

— Маркграф приглашал на аудиенцию только вас одного, — пояснил он. — Мсье Завадский может дожидаться вас здесь, а я пока вынужден откланяться. У меня есть еще кое-какие дела в столице. Буду ждать вас в полдень в «Еловой ветке».

Сказав это, Ван-дер-Флит поклонился каждому из присутствующих и покинул приемную. Мы с Кристофом сели на стулья, а секретарь прошел в кабинет маркграфа и отсутствовал несколько минут. Потом вышел, распахнул дверь во всю ширину и громко объявил:

— Герр Сумароков!

Слова его гулким эхом отразились от стен. Я немедленно поднялся и прошел в кабинет.

Помещение, в котором я оказался, впечатляло своим размерами. Пожалуй, здесь мог бы разместиться весь наш полицейский участок, да еще и с конюшнями в придачу. Длинные окна шли друг за другом непрерывным рядом, пропуская внутрь потоки солнечного света, которые ложились на мраморный пол косыми полосами, пересекая весь кабинет от стены до стены. Снаружи приглушенно доносились неразборчивые голоса и тупой стук, как будто кто-то забивал гвозди в доски.

По центру кабинета стоял стол, настолько огромный, что я усомнился в его практичности — сидя на одном его краю вряд ли можно было внятно расслышать слова человека, который обращался бы к тебе с другого его края. Впрочем, вряд ли места за этим столом когда-либо были заняты все без остатка. Об этом говорило и количество стульев за ним — их было всего с десяток, и сдвинуты они были к дальнему краю стола, где во главе сидел маркграф Хардинер.

Поза его была крайне расслабленной. По сути он не сидел, а полулежал в своем кресле, повернувшись к столу боком и закинув ногу на ногу. Вид у него при этом был очень задумчивый, в первый момент мне показалось даже, что он и не заметил моего появления. Взгляд его витал где-то в пространстве, а пальцы обеих рук он держал перед собой, приставленными друг другу самыми кончиками.

Я вопросительно повернулся к секретарю, но он уже плотно закрыл за мной двери. Тогда я проследовал к столу и остановился на почтительном расстоянии от хозяина кабинета. Нарочито звонко щелкнул каблуком, дабы привлечь к себе внимание. Поклонился.

Хардинер покосился на меня и вздохнул.

— Рад видеть вас в добром здравии, господин Сумароков, — сказал он по-русски. — Как вам спалось нынче ночь в нашем славном Сагаринусе?

— Спасибо, не очень, — ответил я. — Все время одолевали разные мысли.

— «Мыслю эрго существую»! — вольно процитировал Декарта Хардинер.

— Не стану спорить, — согласился я. — Но порой ночью желательно просто спать, а не думать о вещах неприятных и даже ужасных. Как о четвертовании, например.

— Целиком с вами согласен! — Хардинер оттолкнулся от спинки кресла и одним движением поднялся на ноги. Прошелся вдоль стола, поглаживая подбородок. — Однако ответьте мне на один вопрос, господин Сумароков: как далеко вы готовы зайти, чтобы спасти своего товарища от нежных рук палача?

Что-то очень нехорошее послышалось мне в его голосе. Но в словах этих явственно читалось стремление поторговаться, а значит за жизнь Генриха Глаппа уже была назначена какая-то цена. Вопрос был лишь в том, смогу ли я ее потянуть.

— У себя на родине, — ответил я маркграфу, — я состою на государевой службе, сыщиком сыскного приказа. И основной моей обязанность является борьба со всякого рода незаконными проявлениями. Находясь в Великом княжестве Сагарском, я не собираюсь отступать от своих принципов и что-то предпринимать в нарушение местных законов. Это все, что я могу ответить на ваш вопрос, ваше сиятельство.

Я поклонился. Хардинер хмыкнул, покосившись на меня. Спросил, почти на разжимая при этом зубов:

— Если уж вы столь дорожите своими принципами, господин сыщик сыскного приказа, то объясните мне, с какой целью вы со своим напарником — мсье Завадским, кажется? — не далее, как полчаса назад вошли в покои принцессы Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской? Или же вы полагали, что коль сделали это тайно, то никто не сможет об этом прознать?

В груди у меня так и похолодело. Выходит, кто-то все же заметил, как мы с Кристофом заходили в комнату принцессы? Надо же как быстро здесь работают доносчики!

Но я ни единым движением не выказал своего смятения. Однако, мне следовало все объяснить Хардинеру таким образом, чтобы у него не возникло ни малейшего сомнения в нашей с Кристофом добропорядочности. И сделать это надлежало немедленно.

— Мы с мсье Завадским загодя прибыли во дворец на аудиенцию к вашему сиятельству, — медленно начал я, тщательно подбирая каждое слово. — У одной из комнат мы услышали, как за дверью плачет некая девушка. Как люди благородные, мы не могли просто пройти мимо, и решили выяснить, не можем ли мы чем-то помочь. Мы и не предполагали, что встретим там принцессу Ангальт-Цербстскую. Она, как и всякая порядочная девица, слезами провожала свою прежнюю жизнь, чтобы стать супругой Великого князя Ульриха уже без всяких сожалений! Убедившись в полной безопасности принцессы, мы с мсье Завадским удалились.

Хардинер смотрел на меня с изрядной долей удивления. Потом коротко хохотнул. Хохотнул еще раз. И, наконец, зашелся в заразительном смехе, держась при этом за живот и вздрагивая всем телом. Продолжалось это изрядное количество времени, так что я в конце концов не удержался и тоже принялся хохотать вместе с маркграфом. А внутренне силился понять, что же такого смешного он нашел в моих словах.

Хардинер между тем подошел к одному из многочисленных окон, слегка отодвинул в сторону занавес и поманил меня рукой:

— Подойдите, господин сыщик. Смелее.

Я сразу же перестал смеяться и выполнил его просьбу.

— Посмотрите вон туда…

Маркграф пальцем указал за окно, где с десяток рабочих уже заканчивали сколачивать из длинных досок какое-то сооружение. Нехорошее предчувствие сдавило мне сердце.

— Вам известно, что это такое, господин Сумароков? — спросил Хардинер.

Я покачал головой.

— Не могу знать, ваше сиятельство…

— Это эшафот! Сегодня на нем казнят герра Глаппа за покушение на честь княжеской особы. Я мог бы отменить казнь, но я не стану этого делать. И знаете почему?

Я с трудом переглотнул. В миг пересохшее горло так и обожгло, будто огнем. Спросил глухо:

— Почему?

— Потому что я тоже состою на государственной службе, и у меня тоже есть принципы, господин сыщик! И не в моих принципах отменять принятые решения. Если я хоть раз позволю себе подобную слабость, мои многочисленные враги немедленно решат, что я и вовсе утратил всякую волю, что мною можно вертеть, как заблагорассудится… А это не так. Поэтому хотим ли мы с вами того или нет, но ваш друг сегодня будет казнен. Впрочем, Великий князь проявил милость, и все действо обойдется без унизительных дубовых веток и отрезанных чресел. Его просто четвертуют.

Ну вот и все. Тон маркграфа говорил сам за себя: никакие возражения приняты не будут. Все уже решено окончательно и бесповоротно.

— Тогда к чему был ваш вопрос о том, на что я способен во имя дружбы? И как далеко могу зайти в этом? — я говорил так глухо, что с трудом слышал самого себя.

— Насколько мне известно, герр Глапп вам вовсе не друг, — Хардинер отпустил занавес и отошел от окна. — Просто попутчик, которого вы впервые в жизни увидели пару дней назад. Пройдет еще два-три дня, и вы забудете о нем, как будто его никогда и не было… Но вот как быть с мсье Завадским?

Сердце мое так и ухнуло куда-то в желудок, сорвавшись с насиженного места одновременно с глухим ударом.

— А что не так с мсье Завадским? — спросил я. Голос мой стал сиплым, почти не слышным для меня самого.

Но маркграф, похоже, все же расслышал мой вопрос совершенно отчетливо.

— Ваш Кристоф вбил себе в голову, что влюблен в нашу юную принцессу, и теперь не представляет себе жизни без нее. Более того: этот мальчишка и принцессу заставил думать, что она тоже в него влюблена. И все это случилось буквально накануне ее свадьбы с Великим князем Ульрихом…

Хардинер говорил спокойно и обстоятельно, доводя до моего сведения и без того хорошо известные мне факты. И за этим спокойствием, за этой обстоятельностью таилось нечто страшное. Я чувствовал, как смертельный капкан уже разинул свои зубастые челюсти и готов вот-вот сомкнуть их на шее моего глупого неофита. А ведь я сам пригласил его с собой в эту поездку! Она казалась простой и абсолютно безопасной. Прокатиться до приграничного города Аухлита в Сагаре, найти таверну «Зеленая коза» и передать письмо повару по имени Ван-дер-Флит. Что может быть проще, черт меня подери⁈

Казалось бы, раз-два — и домой! Но нет, каким-то образом нас утянуло в столь зыбкие события, что теперь будет просто чудом, если мы оба не лишимся своих голов. А вместе с ними и еще кое чего. Во всяком случае Кристоф сейчас стоит у самой кромки. И если Генриху Глаппу князь милостиво согласился сохранить его чресла в целости и сохранности, то моему неофиту определенно следует опасаться за сохранность нежных частей своего тела!

Конечно, до порочной связи у них с принцессой дело не дошло. Но я уверен, — а уж князь Ульрих и того паче! — что остался у них до этого один ничтожный шаг. Я собственными глазами видел, какая страсть сжигает их обоих. И она способна их сжечь дотла. Особенно, если их к этому подтолкнут более спокойные и расчетливые люди. Такие, как маркграф Хардинер.

— И каким же образом мы можем уладить это маленькое недоразумение? — спросил я с ледяным холодом в голосе.

Широко улыбнувшись, Хардинер тут же указал мне на место за столом, а сам вернулся в свое кресло. Я сел на мягкий стул, попытавшись придать позе максимальную непринужденность. Впрочем, тяжело выглядеть непринужденно, когда топор палача уже завис у тебя над головой и готов вот-вот отделить ее от твоего тела. И пусть напрямую маркграф мне сейчас не угрожал, но я понимал: случись что с Кристофом, я проживу ненамного дольше него.

— Мне нравится ваш деловой подход к этому вопросу, Алексей Федорович, — с довольным видом отозвался Хардинер.

А я несколько напрягся. Не мог припомнить, чтобы я представлялся ему по имени-отчеству. Они значились в моей подорожной, но и ее я маркграфу не показывал. Хотя… Ван-дер-Флит перед аудиенцией побывал в приемной, и мог сообщить секретарю наши имена. К тому же они были известны как принцессе, так и герцогине…

— Я слышал, в городке Горная Поляна, что по ту сторону Зильберхали, у самой границы, у вас произошел некий инцидент, — продолжил Хардинер. — Я имею в виду ваш бой с демоном Шакусом, которого столь неразумно вызвала из Запределья своими жалкими заклинаниями матушка нашей драгоценной принцессы… Вы показали себя в том бою во всей красе!

— Вы имеете в виду то, что мне пришлось драться голым? — уточнил я.

Хардинер искренне удивился.

— Вы дрались голым⁈ — брови его изогнулись дугами. Он покачал головой. — Знаете, вы странный человек, господин Сумароков! Но это не меняет сути. Вам удалось отправить Шакуса обратно в Запределье и при этом не умереть от нанесенных им ран. А раны Шакуса дорого стоят!

— Что вы имеете в виду? — не понял я.

— А вы не знаете? — И снова удивление было совершенно искренним. — Это даже к лучшему! Могу сказать одно: ваша личная сила многократно возросла. И теперь я хочу, чтобы вы сразились с другим демоном. Взамен вы получите своего Кристофа целым и невредимым… Как вам такая сделка?

Я почувствовал, как меняюсь в лице. До этого я старательно удерживал на губах смутную улыбку, но теперь мышцы у меня на лице расслабились, и челюсть даже слегка отвисла.

— Сразиться с демоном? — переспросил я. — Я вас правильно расслышал?

— Абсолютно!

— Но… зачем⁈

— Не в вашем положении задавать вопросы, но так и быть — я отвечу… Мои земли уже довольно давно донимает некий демон, которого никто не может одолеть. Его присутствие наносит чувствительный ущерб. Как лично мне, так и казне в целом. И мною, от лица Великого князя Ульриха, было принято решение отправить эту тварь в Запределье любым доступным способом. Лгать не стану: я уже пробовал разные, и особого успеха они не имели. Теперь ваша очередь, господин Сумароков! Ведь вы не хотели бы увидеть вашего друга изрубленным на куски?

Я с усилием постарался вернуть на свое лицо ту саму смутную улыбку, и мне это удалось.

— Вы правы, я бы очень этого не хотел, — согласился я. — Но мне очень интересно, о каком именно демоне идет речь?

— Это не важно. Зовите его Румп.

— Румп? — переспросил я, мысленно перебирая в голове всех известных мне демонов Запределья и не в силах припомнить ни одного с таким именем.

— Румп. Именно так его называют крестьяне в моих землях. Уже несколько лет он уничтожает урожай моей превосходной пшеницы. Эта тварь плетет из соломы какие-то дьявольские фигуры и оставляет их посреди поля, а уже к утру от урожая остается только скользкая гниль. Из года в год я становлюсь беднее. А мои противники становятся богаче. Это вызывает у меня вполне определенные опасения.

— И как же вы предлагаете мне сразиться с этим демоном?

Хардинер неопределенно раскинул руки в стороны.

— Как вам заблагорассудится! Хоть снова голым. Обещаю, я не стану показывать пальцем и хихикать.

— Но где я смогу его найти?

— Вам не придется его искать, — заверил меня маркграф. — Он сам вас найдет.

Я помолчал немного, а потом спросил:

— Насколько для вас важно, чтобы демон по имени Румп снова отправился в Запределье?

— Достаточно для того, чтобы торговаться об этом с вами. Но недостаточно, чтобы терпеть неуважение в отношении себя.

Тогда я поднялся со стула.

— Я согласен. Но у меня будет еще одно условие. Для того, чтобы справиться с демоном, мне понадобится помощь герра Глаппа. Однако после боя вы сможете делать с ним все, что пожелаете.

Хардинер смотрел на меня, скривив губы. И выглядел он сейчас совсем не так, как в ту минуту, когда я вошел в этот кабинет. Я мог ошибаться, но, по-моему, даже его камзол стал каким-то иным.

Одно слово — Неприметный! А что касается Генриха, то он сам мне сказал, что старая цыганка нагадала ему быть четвертованным, но уже в глубокой старости. А значит, сегодня — не тот день.

— Хорошо, я согласен, — сквозь зубы ответил маркграф. — Вы можете идти господин Сумароков. И не извольте беспокоиться о поисках демона. Он ближе, чем вам кажется.

Поклонившись, я направился к выходу из кабинета.

Я рискнул, и тем самым выиграл несколько часов жизни для несчастного обер-вахмистра. Это немного, но не в моем положении было жаловаться. И тем более не в положении Генриха Глаппа. Слава господу, что хотя бы это я смог выторговать! А там, глядишь, и выпадет шанс вовсе избавить обер-вахмистра от топора палача.

Во всяком случае, я так полагал.

Но я ошибался.

Глава 20

Ложь маркграфа и обман старой цыганки

Кристофа в приемной не оказалось. Удивленный, я выглянул в коридор, осмотрелся, но и там его не обнаружил. Тогда я задал вопрос о местонахождении Кристофа аистоподобному секретарю, но он только непонимающе потряс головой. Я задал тот же вопрос по-французски, и в ответ вновь увидел лишь трясущуюся голову.

Тогда я пальцем потыкал в тот стул, на котором сидел Кристоф, когда я прошел в кабинет маркграфа, и сказал:

— Майн фройнд… Во?

Возможно, я как-то не так построил фразу, потому что секретарь в третий раз затряс головой. Махнув рукой, я покинул приемную. Прошел по коридору до ближайшего холла, никого там не встретил и пошел в обратном направлении. Проследовал мимо караульных гвардейцев, оставил за спиной еще два пустых холла, дважды свернул направо, один раз налево и, наконец, понял, что заблудился.

Пожелай демон Румп сейчас меня отыскать, чтобы устроить хорошую драку, ему пришлось бы изрядно побродить по коридорам этого гигантского запутанного дворца. Если Кристофа еще не арестовали и не бросили в темницу, то вполне возможно, что он, точно также, как и я, просто заблудился в этих коридорных перипетиях, от которых голова шла кругом.

Не могу точно сказать, сколько времени я блуждал по дворцу. Встречные лакеи ни слова не понимали ни по-русски, ни по-французски, а караульные гвардейцы и вовсе отказывали вступать в разговор.

В конце концов в одном из пустых холлов я обнаружил раскрытое окно и попросту выпрыгнул на клумбу подле него, до полусмерти напугав садовника с огромными ножницами. Нацепив слетевшую треуголку, я отправился на поиски той коновязи, где мы оставили своих лошадей. Судя по всему, она находилась с противоположной стороны дворца, и я направился вдоль всего крыла, с некоторым удивлением заметив, что здесь становится на удивление людно.

Непрерывно прибывали всевозможные экипажи, из них выходили элегантные кавалеры и дамы в ярких нарядах. Экипажи тотчас же отъезжали, но им на смену немедленно являлись новые.

Вся вновь прибывшая публика шла туда же, куда направлялся я, и свернув за угол, я понял, что за странная сила их всех сюда тянула.

Прямо перед моими глазами возвышался эшафот. Рабочие уже закончили его сборку и удалились, и теперь наверху находился лишь высокий деревянный щит, к которому, как я догадался, осужденного на смерть должны были приколотить семидюймовыми гвоздями. Гвардейцы с пиками цепью окружили эшафот и не подпускали к нему никого ближе, чем на десять шагов.

А вся эта почтенная публика собиралась здесь, чтобы поглазеть, как человека изрубят на части. Сначала ноги, потом руки. А после и голову. Вот только не знала почтенная публика, что представление сегодня задержится. А может и вовсе не состоится, если у меня получится одолеть демона Румпа. А если не получится… Что ж, на нет и суда нет! Тогда мне уже не суждено будет узнать, что сталось с Глаппом, и сдержал ли Хардинер свое обещание в отношении Кристофа…

Интересно, я попаду в рай или в ад? В храм я хожу исправно, милостыню раздаю щедро, никогда не крал и не убивал подло… Если кого и приходилось шпагой проткнуть, так то не убийства ради, а чтобы жизнь свою сберечь. И потом всегда молитву читал — меня так батюшка научил.

«Ежели придется кого жизни лишить собственноручно, — говорил он, — то молись за душу его грешную, чтобы в ад не попала. Потому как коли по твоей вине душа его к богу не попадет, а прямиком к дьяволу отправится, то грех за то на тебе останется. А потом и сам в пекло угодишь! И черти тебя на сковороде чугунной тысячу лет жарить будут. А через тысячу лет сковороду поменяют, и заново жарить начнут!»

Такие вот сказки рассказывал мне мой батюшка на сон грядущий. Жутко интересные. От них не спать — от них по нужде хотелось.

Вспомнилось все это мне, пока я шел в обход эшафота, ища место, где мы оставили своих лошадей. Прибывшие на казнь еще не были в курсе, что она откладывается, и толпились поближе к эшафоту, чтобы иметь возможность рассмотреть мучения умирающего во всех подробностях. Есть в людях такая потребность: видеть, как умирает чужой ему человек. И чем мучительнее будет эта смерть, тем сильнее им хочется на нее взглянуть.

Уж не знаю отчего так. Наверное, людям хочется лично заглянуть в лицо смерти, чтобы при встрече узнать ее и попытаться спастись. А для кого-то это просто яркое зрелище, которое способно хоть как-то раскрасить его серые скучные будни…

Я уже почти протиснулся сквозь сгрудившуюся вокруг эшафота толпу, как она вдруг загомонила, зашумела, и я тут же замер. Напряженно обернулся. Толпа продолжала восторженно голосить, в воздух летели шляпы.

Со стороны дворца в сопровождении взвода гвардейцев к эшафоту шел Великий князь Ульрих. Был он не один, по левую руку его сопровождал одноглазый барон Маттиас Марбах, а по правую шел маркграф Хардинер. Чуть позади семенили герцогиня Иоханна и принцесса Фике. Вид у герцогини был довольно потрепанный, что меня вовсе не удивило, ведь не более часа назад я видел ее безмятежно спящей после загульной ночи.

Впрочем, принцесса София Августа Фредерика выглядела не многим лучше своей матери. И это было последствием не только бессонной ночи, но и того дикого ужаса, который до сих пор преследовал девушку буквально по пятам. Лицо ее было бледным и растерянным, опустошенный взгляд лихорадочно блуждал по толпе и старался не задерживаться на эшафоте.

Что⁈ Как⁈ Почему⁈

Я был сейчас растерян не меньше принцессы. Что здесь делает Великий князь? Что здесь делает Хардинер, гром меня разрази⁈ Мы же с ним только что договорились, что казнь Генриха Глаппа будет отложена, пока не состоится моя битва с демоном Румпом. Или Хардинер желает объявить об этом лично? Но для чего тогда здесь присутствует Великий князь и герцогиня с принцессой?

Все эти вопросы промелькнули у меня в голове в один миг. Я же стоял в полной растерянности и глазел, как гвардейцы раздвигают толпу, сгоняют мальчишек и нищих, облепивших высокую трибуну перед эшафотом, и как князь вместе со своим сопровождением входит на эту трибуну и садится на место прямо напротив деревянного щита на эшафоте.

Я непроизвольно отметил, что с той точки лучше всего наблюдать за казнью.

Но как же так? Почему? Неужели сейчас маркграф объявит, что казнь откладывается, а Великий князь после этого послушно оторвет от сиденья свой костлявый зад и снова удалится во дворец?

Я бы очень хотел, чтобы так все и случилось. Но вместе с тем понимал, что это было бы странно.

Когда князь Ульрих и все его сопровождение заняли своим места на трибуне, крики толпы постепенно стихли. Люди еще возились, торопливо обмениваясь перепутанными головными уборами, но уже не голосили.

Потом на эшафот резво взобрался крепыш в красном колпаке, скрывающем всю его голову. Только круглые отверстия для глаз чернели на ткани. Это был палач, в руках он держал увесистый топор на длинной рукояти. Толпа приветствовала палача громким криком, на который, впрочем, тот не обращал никакого внимания.

Водрузив топор на плечо, он проследовал к деревянному щиту и в ожидании остановился перед стоящим здесь же огромным чурбаком. На нем уже были разложены какие-то инструменты. С того места, где я находился, обзор был не очень хорош, но, кажется, там лежал увесистый молоток и охапка огромных гвоздей.

А затем над площадью пронесся протяжный вздох, когда толпа заметила направляющуюся к эшафоту процессию. Несколько вооруженных гвардейцев окружали укутанного в черный плащ Генриха Глаппа. На шее у него был надет широкий железный обруч, к которому крепились две короткие цепи. Двое дюжих парней в одежде простых горожан за эти цепи тянули обер-вахмистра к эшафоту. С лиц их не сходили улыбки.

Порой они замечали в толпе вокруг себя кого-то их знакомых и совсем по-свойски махали им руками. Люди им что-то громко говорили, они на это отвечали, после чего порой раздавались взрывы оглушительного хохота.

Настроение у толпы было самое что ни на есть праздничное. Я же наблюдал за этим действом с замершим сердцем. Я ждал, когда осужденного затащат на эшафот, а потом княжеский глашатай зачтет бумагу, из которой станет ясно, что казнь переносится.

Многие из толпы вздохнут с сожалением, от того, что зрелище, ради которого они сюда явились, не состоится в срок. Но многие будут с интересом наблюдать за лицом приговоренного — за тем, как луч вспыхнувшей надежды озарит его лицо. Всем будет хотеться увидеть, что чувствует человек, когда смерть, уже протянувшая к нему свою костлявую руку, вдруг отступает…

Между тем обер-вахмистра затянули цепями на эшафот, хотя он и не сопротивлялся. Но от того, что дюжие парни то и дело дергали цепи, да еще в разные стороны, Генрих на лестнице не удержался на ногах и упал вниз. Подвешенный за шею на цепях, он захрипел и затрепыхался, и может быть в итоге и задохнулся бы, если бы парни не догадались сойти с эшафота, подхватить приговоренного под руки и помочь ему взойти по лестнице.

Мне больно было смотреть на мучения этого достойного человека, несправедливо обвиненного в преступлении, которого он даже не совершал. Он просто хотел честно исполнить свой долг. И он его исполнил. И теперь за это должен был умереть лютой смертью.

Но я выторговал для вас несколько часов жизни, обер-вахмистр! А там, даст Бог, мы еще что-нибудь придумаем…

Вслед за приговоренным на эшафот торжественно взошел глашатай, с лицом, похожим на кабанье рыло. Горделиво приосанясь, он развернул длинный свиток и принялся крайне медленно зачитывать какой-то текст. Единственное, что я понял, что говорилось все это от имени Великого князя Ульриха.

Но я ждал реакции толпы. И внимательно следил за лицом герра Глаппа. Но ничего не менялось — толпа молчала, лишь легкий шепот витал над ней, а обер-вахмистр с равнодушным лицом смотрел на трибуну. Туда, где сидел Великий князь. И принцесса. Должно быть, он смотрел сейчас именно на принцессу, но поручиться за это я не мог.

Закончив свою речь, глашатай свернул свой свиток и покинул эшафот. А я не понимал, что происходит. Почему толпа не загудела, услышав известие о переносе казни? И почему герр Глапп никак не отреагировал на это? Он даже и бровью не повел. Это была просто железная выдержка человека, привыкшего смотреть в глаза смерти, или…

Или же казнь все-таки состоится прямо сейчас⁈

Один из парней, удерживающих в руках цепи Генриха, одним рывком сдернул с него плащ, и стало видно, что из одежды на нем ничего больше нет. Даже исподнего. Все тот же парень снял с его шеи железный обруч, затем его грубо схватили под руки и подтащили к деревянному щиту. В какой-то момент Генрих попытался вырваться — то ли утратив самообладание, то ли возмущаясь столь грубым отношением к себе со стороны простых горожан, которые явно даже не были дворянами.

Но его сопротивление словно бы и замечено не было. Его с легкостью прижали спиной к деревянному щиту, вставили запястья в специальные веревочные петли, свисающие сверху, а напоследок коротко ударили в живот, отчего обер-вахмистр вздрогнул и сразу же обвис на веревках.

В толпе послышался смех. Стоящий рядом со мной пухлый господин в богато расшитом камзоле, тоже засмеялся — тонко так, звонко. Противно. И я, недолго думая, врезал ему локтем по затылку. Пухлый господин тут же захлебнулся смехом, покачнулся и рухнул на булыжник. На него покосились, но помогать подняться никто не кинулся. Только принялись отпихивать его ногами, чтобы не мешался.

А я уже снова смотрел на эшафот и никак не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Туда тем временем поднялся священник, быстро прочел какую-то лютеранскую молитву и задал Генриху вопрос. Тот не ответил, только глянул на священника исподлобья и покачал головой. Перекрестив его, священник отошел в сторону.

Тогда за дело взялся палач. Он прислонил к чурбаку свой топор, взял в руки молоток и один огромный гвоздь. Подошел к осужденному, кулаком растопырил ему пальцы на правой руке, прижал к ладони гвоздь и нанес тяжелый удар молотком.

Вздрогнув, Генрих вскрикнул. А палач вновь заработал молотком, вбивая гвоздь все глубже в доски щита. При каждом ударе обер-вахмистр вздрагивал всем телом, и только та рука, которую палач приколачивал к щиту, оставалась неподвижной.

Даже крови пока не было видно. Гвоздь плотно зажимал края раны и не давал ей вытекать наружу.

Когда гвоздь был забит в ладонь почти полностью и остался торчать не более, чем на дюйм, палач принялся за вторую руку. Затем столь же быстро были приколочены ноги, прямо через ступни, и в это раз обер-вахмистр не выдержал — закричал от боли. Толпа отозвалась довольным гулом.

А я ошарашенно смотрел на Хардинера.

Ну же! Зачем калечить человека, если собираешься отложить его казнь?

Впрочем, уже было совершенно ясно, что ничего откладывать Хардинер не собирался. И я вдруг понял смысл его ответа, когда спросил его, насколько для него важно, чтобы демон по имени Румп снова отправился в Запределье.

«Достаточно для того, чтобы торговаться об этом с вами, — ответил он мне. — Но недостаточно, чтобы терпеть неуважение в отношении себя».

Мое требование отложить казнь, он воспринял, как неуважение. И сейчас демонстрировал мне это весьма доходчиво.

И только теперь я со всей отчетливостью понял, что несчастного обер-вахмистра мне не спасти. Он умрет через несколько минут, прямо здесь, на этом помосте, и смерть его будет ужасной.

Палач между тем закончил приколачивать Генриха к щиту, вернул молоток на чурбак, а вместо него взял в руки топор. Несколько раз взмахнул им, демонстрируя почтенной публике свое умение обращаться с инструментом. Подбросил в воздух, поймал. Снова подбросил, заставив сделать его в полете несколько переворотов. Снова поймал, под аплодисменты и восторженные возгласы толпы.

Затем он вопросительно посмотрел в сторону Великого князя, и тот взмахнул платком. Палач согласно кивнул и подошел к герру Глаппу, распластанному на щите. Теперь я видел его кровь. Она медленно стекала по рукам и ногам, капала на помост. Обер-вахмистр то ронял голову на грудь, то вновь поднимал ее и принимался крутить по сторонам, словно кого-то выискивал в толпе.

И я вдруг понял, что он ищет меня. Когда его арестовали гвардейцы, я обещал, что вытащу его из этой передряги. В тот момент я еще не знал, как это сделаю, но был уверен: все у меня получится.

Но теперь от этой уверенности не осталось и следа. Я ничего не мог поделать. Мог только смотреть. Мне показалось, что Генрих увидел меня в этой толпе, потому что он направил взгляд в мою сторону и уже больше не отводил его.

Даже когда палач взмахнул своим топором и одним ударом отрубил обер-вахмистру левую ногу почти у самого паха, он колыхнулся всем телом, закричал, но вытаращенных глаз от меня так и не отвел. И я тоже не мог заставить себя отвести глаз, и потому вынужден был наблюдать за этим кровавым действом.

Нога была прибита к щиту, и потому упала не сразу, а еще некоторое время стояла, не шевелясь. Потом колено подогнулось, и нога склонилась к помосту. Пульсирующая струя крови заливала помост.

Толпа взревела, что-то отрывисто проскандировала. Палач театрально поклонился, зашел приговоренному с другой стороны и снова взмахнул топором. Несчастный дернулся, и тут же вторая его нога согнулась в колене и склонилась к помосту.

На этот раз обер-вахмистр закричать не смог. Силы стремительно оставляли его вместе с вытекающей кровью. И он уже не смотрел в мою сторону. Голова его безвольно опустилась на грудь, а безногое тело лишь время от времени слабо вздрагивало. Я понимал, что это просто агония умирающего человека.

Толпа вокруг меня что-то оглушительно прокричала, а потом принялась скандировать одно единственное слово:

— Ханд! Ханд! Ханд!

Я догадался, что они требуют от палача поскорее отрубить несчастному руку, пока он не умер от потери крови. И палач, театрально поклонившись, исполнил их просьбу. Он в третий раз ударил топором, и тело сразу обвисло, а рука, приколоченная к щиту, еще успела дважды слабо дернуться, прежде, чем замереть, заливая доски под собой кровью.

Толпа взревела:

— Копф! Копф! Копф!

Люди требовали отсечь приговоренному голову. Все они пришли сюда, чтобы лицезреть вполне определенное зрелище, и не собирались пропускать ни один из его актов. И палач, стремясь удовлетворить требование толпы, нанес удар.

Голова несчастного герра Глаппа, — а точнее, того окровавленного куска мяса, что от него остался — свисала очень низко и болталась совершенно безвольно, так что тщательно наметиться палач не имел возможности. Удар его был весьма приблизителен, но достаточно силен — работник смерти явно намеревался отрубить голову с первого же взмаха.

Но в последнее мгновение Генрих непроизвольно дернулся, и топор не попал в цель. Его старательно наточенное лезвие угодило несчастному прямиком в рот и с легкостью отсекло верхнюю половину головы. А нижняя челюсть вместе с шеей обвисли. Кровь оттуда вытекала, как из переполненной чаши, превратив остатки туловища обер-вахмистра в отвратительный кусок мяса.

Старая цыганка, о которой еще совсем недавно рассказывал мне герр Глапп, обманула его. Его действительно четвертовали, но совсем не в глубокой старости, как она говорила.

Он был казнен в расцвете лет.

Глава 21

Как развлечь себя утром в Сагаринусе

А толпа снова взревела. Палач подхватил половину головы за волосы и поднял ее, демонстрируя сначала Великому князю Ульриху, а затем и всей толпе.

Я увидел, что сидящая на трибуне принцесса Фике вся словно бы сдулась. Она обмякла, покачнулась и наверняка упала бы на пол трибуны, если бы ее не придержала герцогиня, которая и сама сидела, белее снега. Потом принцесса все-таки стала заваливаться на бок, и тогда князь Ульрих с недовольным видом шепнул что-то на ухо барону Марбаху. Одноглазый распутник сразу же подошел к принцессе, взял ее под руку и увел прочь с трибуны.

Меня же пробил холодный пот. В голове болезненно пульсировало. Захотелось немедленно сбежать отсюда куда подальше, и не возвращаться больше никогда.

Расталкивая орущих людей, я выбрался из толпы. Чувствовал я себя отвратительно. Сердце бешено колотилось, внутри ощущалась холодная тошнотворная пустота.

Я отбежал от толпы подальше, но вдруг остановился, поняв, что не смогу отсюда уйти. И не только потому, что не знаю, где сейчас находится Кристоф, и что в случае моего бегства с ним наверняка обойдутся точно также, как и с несчастным обер-вахмистром. Если, конечно, не придумают еще чего похуже.

Но я просто не находил в себе сил сейчас покинуть площадь! Какая-то невидимая сила не позволяла мне сделать это, и чем больше я отдалялся от эшафота, тем труднее мне давался очередной шаг.

Это явно было действие местной магии, но применить в ответ свою собственную я не мог, поскольку Синяя магия не работает в магическом поле Красной Линии. И я точно знал, кто использовал против меня эту магию.

Маркграф Хардинер не желал меня отпускать, пока я не выполню данного ему обещания. По какой-то причине он очень хотел, чтобы я сразился с неким демоном Румпом. И он не собирался отпускать меня без схватки.

Впрочем, немного придя в себя, я и сам не пожелал уходить. Перед глазами у меня было лицо Кристофа. Удивленное, растерянное. Его точно так же закуют в цепи и приволокут на этот самый эшафот. Зачитают приговор, из которого он не поймет ни слова. А затем голого приколотят семидюймовыми гвоздями к деревянному щиту.

Кристоф не столь хладнокровен, как обер-вахмистр Глапп, он будет вырываться и кричать, но это будет только раззадоривать толпу. А потом его неторопливо, со знанием дела, изрубят на части, и я понимал, что эта картина будет стоять у меня перед глазами до скончания дней. Я не смогу этого забыть, как не смогу простить себе своего бегства…

Что ж, демон Румп так демон Румп. Тем более, что изгнание демонов из нашего мира — это ли не первая задач мага любого из цветов? Демонам Запределья нечего здесь делать.

Неожиданно я почувствовал зуд в левом плече. Потер его, мимоходом кинув косой взгляд, и обомлел. Над плечом вновь колыхалась зеленая дымка. Но теперь она не была похожа просто на облачко пыли. Теперь у нее была вполне определенная форма — как стальной наплечник у кирасира, или же эполет на парадном мундире генерал-полицмейстера Шепелева.

Я с осторожностью дотронулся пальцами до этой зеленой дымки и даже одернул руку, когда понял, что касаюсь чего-то вполне осязаемого. В месте моего прикосновения по зеленой дымке пробежали золотистые искры. Пробежали и осыпались вниз.

Я туда-сюда дернул плечом, пытаясь смахнуть с себя этот «эполет», но у меня ничего не получилось. Тогда я повернулся в сторону трибуны. Маркграф Хардинер уже поднялся на ноги и тоже смотрел на меня. Неподвижно, пристально, с прищуром.

Он явно от меня что-то ждал. И через мгновение я понял, что именно.

Р-р-умп!

Именно с таким рычащим звуком шагах в двадцати от меня, неподалеку от кустов бузины у самой ограды, возник вдруг — словно из-под земли выскочил — низкорослый, но очень широкий демон весьма неприятного вида. Он был похож на жабу, только жаба эта не сидела, прижавшись брюхом к земле, а стояла на двух крепких лапах. Позади торчал зеленый змеиный хвост, и на него демон сейчас опирался, как на третью лапу. Но было ясно, что в бою он может пользоваться этих хвостом, как весьма опасным оружием. Шипастый костяной набалдашник на самом его конце говорил сам за себя. Ни господь, ни дьявол не дает своим созданиям того оружия, которым оно не умело бы пользоваться.

Из уголков его широкой пасти торчали желтые клыки, и даже с такого расстояния я видел, как капает с них дымящаяся слюна. Эта пасть дважды приоткрылась, и дважды я вновь услышал этот самый звук: «Румп! Румп!»

Должно быть, именно за это сагарские крестьяне прозвали этого демона Румпом, но Кривой Нго наверняка знал его настоящее имя. Он просто не смог называть его вслух.

Потому что это был Румпельштильцхен. Из всех демонов Запределья мне он представлялся самым отвратительным. Схватка с ним не предвещала ничего хорошего, хотя на первый взгляд одолеть его казалось не столь уж трудным делом. Для этого достаточно было произнести ему в лицо его же имя: «Румпельштильцхен». Вот только сделать это было непросто. Сам вид этого демона вызывал оцепенение и немоту, и демон пользовался этим чтобы превратить своего противника в комок пузырящейся гнили.

Мне уже доводилось встречать такие комки. Прикрытые насквозь промокшими плащами, они лежали на обочинах дорог или в чистом поле, и на первый взгляд сложно было разобрать, что именно это такое. Но стоило сдернуть плащ, убрать его в сторону, как все становилось ясно.

При этом вся одежда человека оставалась целой: штаны, камзол, сапоги, шляпа, исподнее… Помню останки человека, у которого одна перчатка все еще обнимала эфес шпаги, а вторая лежала на рукояти пистолета, и даже палец на ней касался спускового крючка. Но от самого человека оставалась лишь грязная жижа, из которой кое-где проглядывали истлевшие кости и пучки волос. И еще глаза.

Это были останки тех, кто так и не смог промолвить одно единственное слово: «Румпельштильцхен!» Только собственное имя могло отослать его обратно в Запределье, но произнести это имя вслух было ох как непросто!

И я сразу же попытался это сделать. Еще даже шпага не полностью вылетела из ножен, как я начал говорить. Но единственное, что я у меня получилось вымолвить, так это то самое: «Румп…»

А дальше я онемел. Демон с рыком кинулся в мою сторону. Замерев в неподвижности, я наблюдал, как он приближается ко мне, почти не касаясь земли. Он скользил над ней, мелко и очень быстро перебирая лапами, а когда его выпученные глаза со змеиными зрачками сверкнули уже всего лишь в нескольких шагах от меня, я смог наконец обнажить шпагу.

Я понимал, что малейшее прикосновение этой твари будет означать для меня неминуемую, скорую и мучительную смерть. И потому подпускать ее к себе слишком близко не собирался.

Шпага свистнула, очертив дистанцию, за которой для демона появлялась опасность получить пусть не смертельный, но все-таки достаточно чувствительный удар клинком. Демон тут же уклонился, отпрянул на шаг. И засмеялся, хотя в другое время у меня не повернулся бы язык назвать смехом те звуки, которые издавала эта тварь. Так, наверное, звучало бы баранье блеянье, если бы его пытался издать оголодавший медведь — трубное хриплое рычание, прерываемое каким-то влажным чавканьем.

— Я узнал тебя, человек! — вдоволь насмеявшись, сообщил демон сиплым голосом. Говорил он по-русски, но это было и понятно, учитывая, что своего жабьего рта при этом он даже не открывал. Он просто вкладывал свои мысли прямо мне в мозг. — Ты тот, кто так обидел Шакуса пару дней назад по ту сторону Зильберхали! Долго же ему теперь зализывать раны и набираться сил, которые ты у него забрал… Каково тебе жить с силой демона, человек⁈

И вновь послышался тот самый неприятный смех. Стараясь не терять хладнокровия, я сделал выпад и зацепил самым кончиком шпаги уродливое брюхо. Демон по-поросячьи взвизгнул, отпрыгнул сразу на две сажени и обиженно сморщился.

— Дурак! — завопил он. — Ты уколол меня своей тыкалкой! Ты ответишь за это!

Он стремительно присел, вытянул шею и вдруг пронзительно заголосил, отвесив челюсть так, что его гигантская красно-черная пасть стала видна совершенно отчетливо. Каждый из сотен острых зубов, вместе с раздвоенным змеиным языком, я видел как на ладони. Клочья желтой пены полетели во все стороны, а его визг заставил меня непроизвольно пригнуться.

Никогда не думал, что простой крик может быть таким болезненным. Обычно он может заглушать все остальные звуки, может мешать, может даже злить, но чтобы причинять боль… Такого я раньше не слышал. А сейчас не только услышал, но и почувствовал.

Как будто иглы впились мне прямо в уши! От внезапной боли я закричал, а демон все не умолкал. Он продолжал кричать и брызгать слюной, но при этом не отводил от меня глаз, дабы не упустить момент, когда можно будет напасть. А мне больше всего хотелось сейчас бросить шпагу, упасть на колени и заткнуть уши руками, чтобы закрыть доступ этому убийственному звуку. Чтобы вырвать стальные иглы из своей головы…

Но вместе с тем я понимал, что лучше этого не делать. Демон только того от меня и ждет. И стоит только мне отвлечься, стоит хоть на мгновение утратить контроль, как он тут же бросится на меня.

Конечно, это не боевой демон, каким является Шакус или многие другие твари Запределья. И настоящие битвы не в его вкусе. Но ему вовсе и не требуется сражаться, чтобы одержать победу в схватке. Достаточно одного прикосновения. Малейшего касания. И тогда меня сначала охватит слабость, конечности вдруг перестанут подчиняться, голова начнет кружиться, и желание лечь возобладает над всем остальными.

А потом я начну разлагаться. Как разлагается забытая на грядке морковь, или, скорее, как кусок мяса, оставленный в тепле. Только происходить все это будет не в течение нескольких дней — все закончится в считанные часы. За это время от тела моего уже не останется практически ничего. Душа же моя отлетит к богу гораздо раньше. Через четверть часа, наверное, а может и того меньше. И я очень надеюсь, что именно к богу…

С диким криком я рванулся вперед. Этим криком я старался заглушить вопль демона, и пускай удалось мне это не слишком хорошо, но все-таки принесло небольшое облегчение. К тому же заставило демона немного притихнуть.

Я взмахнул шпагой. Демонический крик немедленно стих, вместо него послышалось отрывистое кваканье, и Румпельштильцхен в мгновение ока переместился в сторону, шагов на пять. Так что мой удар пришелся в пустоту. Но зато иглы из моих ушей исчезли, и то чувство облегчения, которое я испытал в этот момент, сравнить мне был просто не с чем.

Ощущение собственной силы вспыхнуло во мне столь ярко, что я даже воочию увидал эту вспышку. Желание крушить, ломать, колоть и резать нахлынуло так неожиданно и сильно, что я не смог противиться этому чувству.

Новый удар шпагой распорол пространство передо мной, и я даже разглядел тонкую темную линию с клубящимся паром по краям, когда разогретая ударом влага в воздухе вдруг испарилась. Хруст собственных суставов я услышал даже не ушами, а скорее мозгом, потому что он доносился не извне, а шел изнутри.

Удар был настолько мощным, что я попросту не удержался на ногах и упал на булыжник. С удивлением увидел, как по крупному камню пошла трещина. Над мостовой взвилась пыль.

— А ты хорош, человек! — прокричал Румпельштильцхен. Впрочем, имя это мелькало у меня лишь в голове — произнести его вслух я по-прежнему не имел никакой возможности. Губы мои словно склеились. — В тебе чувствуется сила демона! Тебе нравится быть демоном, человек⁈ Ты просто еще не осознал собственную мощь! Жаль, что придется тебя убить, и ты не сможешь познать прелесть жизни демона во всей ее красе! Умри, человек!

И он снова раззявил свою отвратительную пасть. Змеиный язык рванулся оттуда в мою сторону, и в первое мгновение я не поверил, что он сможет до меня достать. Все-таки нас разделяло сейчас не менее трех саженей, а я никогда в своей жизни не встречал языков такой длины. Но уже через мгновение я понял, что в жизни своей мне еще предстоит увидеть очень много нового и необычного. Потому что язык приближался к моем лицу быстро и неотвратимо, и только когда его отделяло от кончика моего носа не более трех дюймов, я уклонился.

То есть попросту одернул голову в сторону, увидев, как раздвоенный кончик трепещется прямо перед моими глазами, как слетают с него желтые брызги, как летят они прямо в мое лицо. И еще я почувствовал их горячее прикосновение.

Однажды в детстве, в нашем имении под Новгородом, я без разрешения проник на кухню и решил заглянуть в стоящую на печи кастрюлю, из которой валил пар. Снял крышку и сразу заглянул внутрь. Обжигающие жирные брызги так и полетели мне в лицо, а я отпрыгнул и с ревом побежал во двор к бочке с водой, чтобы скорее остудить там горящую кожу.

Примерно такие же ощущения я испытывал и сейчас. В лицо как будто кипящего масла брызнули. И хорошо еще, что слюна Румпельштильцхена не попала мне в глаза, иначе неизвестно еще, чем все это могло бы закончиться. К тому же я был уверен, что от этой слюны должен был немедленно лишиться сил и упасть, приготовившись к страшной смерти. Но ничего подобного не случилось. Сила демона Шакуса делала свое дело.

Кожа на лице так и горела, но я больше не обращал на это внимания. Я в очередной раз взмахнул шпагой, намереваясь отсечь демону язык, но тот раскусил мой замысел и поторопился втянуть его обратно вы пасть.

Ш-ш-шлеп! Мгновенно сжавшись в омерзительный влажный комок, язык влетел на место. Пасть захлопнулась. Но останавливаться на этом я не собирался. Да и выбора у меня не было: либо я отправлю Румпельштильцхена обратно в Запределье, либо он сейчас убьет меня. И это будет очень печально. Для меня, во всяком случае…

Я подбежал к нему, намереваясь вогнать заговоренный металл своего клинка демону в глотку. Булыжников под ногами я не замечал, а когда кинул вниз беглый взгляд, то понял, что на самом деле подошвами своих сапог я их и не касаюсь. Я парил над мостовой, отталкиваясь от воздуха, как бы дико это ни звучало! И при этом я не чувствовал никакого неудобства, словно всю жизнь только и делал, что ходил по воздуху.

Пять шагов, десять… Я настигал эту отвратную жабу, а она ускользала от меня, не подпускала ближе, чем на длину моей шпаги. Но демон не улепетывал — нет! Он просто исчезал в одном месте, чтобы тут же возникнуть в другом. Его раздвоенный язык так и мелькал рядом со мной — я едва успевал уворачиваться.

Один раз у меня почти получилось зацепить его шпагой, но в последний момент Румпельштильцхен вновь исчез, а уже через миг возник у меня за спиной. Я услышал звук рассекаемого воздуха и резко развернулся. Увидел хвост с костяным набалдашником в дюйме от своего лица. Успел отвернуться. И в следующее мгновение получил по затылку такой великолепный удар, что он легко мог бы стать последним для меня не только в этом бою, но и вообще в моей жизни.

Мир потускнел, и мне показалось, что он перевернулся с ног на голову, а мгновение спустя пришло понимание, что это вовсе не мир, а я сам перевернулся с ног на голову. Но при этом булыжника на мостовой я по-прежнему не касался, а покачивался над ним, как на волнах. Это было непривычно, удивительно и в то же время приятно. При любых других обстоятельствах подобное падение могло стоить мне пары сломанных костей, но сейчас я словно на перину упал. Только затылок саднило.

Впрочем, покоиться долго и безмятежно на этой перине не следовало. Потому что Румпельштильцхен был всерьез настроен превратить меня в кучу гнили. Боковым зрением я уловил движение справа, и даже не стал раздумывать, что это может быть такое. А просто подкинул свое тело вверх и махнул шпагой в сторону демона.

Может быть и напрасно я это сделал. Костяной набалдашник на этот раз до меня мог и не дотянуться, но по протянутой к нему шпаге он угодил. Удар пришелся прямиком в гарду, и получился достаточно тяжелым. Шпагу вырвало у меня из руки и отбросило далеко в сторону, почти к замершей в оцепенении толпе. Никто из них не шелохнулся, все они смотрели на мою схватку с Румпельштильцхеном в полном безмолвии. А над толпой возвышался маркграф Хардинер и взирал на меня со странной улыбкой. И даже кивал время от времени, словно показывая, что он доволен тем, как идет бой.

А я отчетливо понял, что оказался в ловушке. С голыми руками мне демона не одолеть, а чтобы добежать до лежащей на мостовой шпаге, я должен проследовать мимо Румпельштильцхена в самой непосредственной близости. Шанс остаться при этом в живых был настолько мизерным, что его можно было даже не принимать в расчет.

С другой стороны, оставаться безоружным, когда рядом с тобой находится демон, твердо решивший тебя убить — это как-то… неразумно! Как самому голову положить на плаху и приказать озадаченному палачу: «Руби…»

Я же чувствовал в эту минуты в себе такую силу, такую мощь, какую вряд ли чувствовал когда-либо еще… Сила демона бурлила во мне, «эполет» на моем левом плече налился изумрудной зеленью и начал светиться, и этот свет был виден даже на ярком утреннем солнце.

И вдруг я совершенно отчетливо осознал, что никакое оружие мне не нужно. Отныне я сам себе оружие, мощнее любого, какое кто-либо из смертных до сей поры держал в руках. И чтобы справиться с демоном мне вовсе не нужно размахивать шпагой, бегать по воздуху на потеху толпе и проявлять чудеса гибкости, уклоняясь от летящих мне в лицо языков и хвостов.

Достаточно просто сделать ЭТО…

И я сделал.

Глава 22

Сюрприз для Румпельштильцхена и грандиозные планы Кристофа

Я выпрямился во весь свой немалый рост, широко расставил ноги, упираясь в воздух, как в твердую землю, и раскинул руки в сторону. Я даже глаза закрыл, потому что мне не нужно было зрение, чтобы видеть то, что происходит вокруг. И сквозь опущенные веки я видел, как демон бросился на меня, явно намереваясь покончить со мной одним ударом. Он желал превратить меня в грязь, в гниль, в тлен. Он очень торопился. Но все же движения его были во много раз медленнее моего темпа восприятия окружающей реальности.

Для меня Румпельштильцхен практически стоял на месте. Лишь слегка сдвинулся с места, намереваясь переместиться в новую точку на площади рядом со мной. Он слегка подался вперед, пасть его начала раскрываться.

«Амарти!» — мысленно выкрикнул я.

Демон больше не замедлялся — он замер окончательно. А потом и вовсе исчез из вида. Мир вокруг качнулся, и я почувствовал, как закружилась моя голова от смены ракурса зрения. И я понял, что вижу самого себя.

Черт возьми, я видел самого себя! Я возвышался в нескольких вершках от мостовой, раскинув руки и закрыв глаза. Вид мой был спокоен и безмятежен. Я был уверен в собственных силах.

А вот Румпельштильцхена нигде не было видно, и я закрутил головой, пытаясь поймать его взглядом. И понял вдруг, что все это бессмысленно, что демона мне ни за что не увидеть. Потому что я находился сейчас в его голове!

Тело мое стояло в отдалении, но разум мой находился внутри Румпельштильцхена, как еще совсем недавно разум куратора Амосова находился внутри меня. Или же как сущность светлейшего князя Черкасского вселилась на время в тело графа Румянцева и подавила в нем его истинное «я».

Подсадная сущность всегда находится в более выгодном положении, чем сущность истинная. Она знает, что она подсадная, а вот истинная может и не подозревать о наличии подсадной…

— Возьми шпагу! — приказал я демону.

Я сделал это даже не мысленно, а вслух. И было немного странно слышать собственный голос, доносящийся из шевелящегося рта Румпельштильцхена. Демон все еще не мог понять, что с ним происходит, но все же попытался воспротивиться приказу. Однако я быстро подавил в нем это желание и направил демона к лежащей неподалеку шпаге.

Он послушно подошел и взял ее за клинок.

— Подойди! — приказал я.

Демон дернулся было, словно хотел сбежать, но я без усилия удержал его и подтолкнул в свою сторону. Он как-то понуро направился ко мне. Язык его свисал из пасти, костяной набалдашник хвоста постукивал по булыжнику позади при каждом шаге.

Подойдя, он остановился в трех шагах от меня. Замер со шпагой в вытянутой руке.

— Вонзи клинок себе в сердце, — приказал я.

Демон дернулся, жалко замотал головой.

— Вонзи клинок себе в сердце! — рявкнул я.

— Это тебе не поможет… — дрожащим голосом отозвался демон. — Так меня не убить…

Тем не менее, он послушно приставил острие шпаги себе к груди, крепко сжал клинок и надавил. Шпага вошла в его тушу сразу дюймов на пять. Он заскулил, но остановиться уже не мог — он давил и давил на шпагу, а она погружалась все глубже и глубже, пока не уперлась в кость и не остановилась.

Я боли не чувствовал. Должно быть это ощущение осталось за истинной сущностью, которая скулила и стонала, но продолжала давить на клинок. Мне показалось даже, что я слышу, как острие царапает кость где-то внутри, но сам при этом ничего не чувствовал. Да и слава господу…

А потом мир у меня перед глазами помутился. Заклинание, наложенное на клинок, действовало. Сила демона таяли. Он медленно опустился передо мной на колени, вывалил язык и просипел:

— Не надо…

Но я прекрасно понимал, что стоит только проявить жалось, стоит оставить демону хоть малейший шанс, он обязательно его использует. А потому оставлять ему шансов я не собирался.

Площадь перед моим взором стремительно крутанулась, и в следующее мгновение я увидел стоящего передо мной на коленях демона. Из груди его торчала моя шпага, которую он сжимал за клинок обеими лапами.

Моя сущность вернулась в тело. Оказывается, управлять этим было проще простого…

— Прощай… — сказал я хрипло. — Румпельштильцхен!

Схватил свою шпагу за рукоять и рывком выдернул ее из груди демона.

Оглушительный визг пронесся над площадью. Толпа всколыхнулась, кто-то упал в обморок, кто-то бросился прочь, зажимая уши обеими руками. Мои чувства в этот момент обострились настолько, что я мог видеть каждое лицо в отдельности и всех одновременно, мог различать голоса, мог даже слышать, как тихо шепчет герцогиня Иоханна: «О майн год! О майн год!»

А маркграф Хардинер ничего не говорил — он так и смотрел на меня со смутной усмешкой. Но зато для меня он больше не был Неприметным, теперь это был Кривой Нго. Потому что отныне я мог видеть его истинный облик. И был он мне неприятен.

Это был старый, очень старый человек. Если бы я не знал, что он маг, то мог бы сказать, что ему лет девяносто, не меньше. Но он был магом, одним из самых могущественных кстати, и ему легко могло быть и две сотни, а может и того больше лет.

Он был высок и сутул, а лицо его напоминало полумесяц с крючковатым носом. Кожа на лице была очень сухая и какая-то желтая, даже слегка грязная. Редкие и длинные седые волосы слипшимися прядями ниспадали ему на покатые плечи. Из приоткрытого сильно искривленного рта выглядывали мелкие зубы, напоминающие пилу. Вот такой он был без магического прикрытия, Кривой Нго.

Потом его покосившийся рот дрогнул, губы шевельнулись, и я отчетливо услышал единственную фразу, сказанную неприятным и каким-то потусторонним голосом:

— Это была хорошая работа. До встречи, Белый маг…

А демон передо мной тем временем стремительно испарялся. Он лежал у моих ног бесформенной кучей грязи, вздрагивал, пузырился и непрерывно стонал, пока звуки эти не потонули в груде гнили. Потом на мгновение полыхнуло над останками его туши алое пламя, и Румпельштильцхен исчез, оставив после себя только мокрое грязное пятно на булыжнике.

Из-под моих ног, зависших в воздухе на расстоянии нескольких дюймов от земли, словно ковер выдернули. Я покачнулся, едва не упал, но удержался и резко опустился на булыжник. Каблуки так и стукнули по камню. Мир вокруг всколыхнулся, и в него вновь ворвались прежние звуки — гул толпы, женские крики, воронье карканье над головой. Но теперь я уже не мог видеть и слышать каждого человека в отдельности. Я снова стал самим собой, прежним. С уходом Румпельштильцхена ничего демонического в себе я больше не ощущал.

Пятясь, я поднял шпагу и указал ею на Хардинера, который теперь тоже из Кривого Нго превратился в прежнего лощеного маркграфа.

— Уговор… — прошептал я.

И снова почувствовал, как горит кожа на лице, куда попала слюна Румпельштильцхена. Зеленого «эполета» на левом плече у меня уже не было, зато прямо перед лицом маячила красная пыльца, и как я ни пытался развеять ее ладонью, мне это не удавалось. Впрочем, она быстро бледнела, становясь все прозрачнее, и уже скоро стала практически незаметна.

— Уговор! — повторил я хрипло.

Я смотрел на Хардинера, а он смотрел на меня. Сколько это продолжалось я не знаю, но потом я вдруг услышал стук копыт по булыжнику, опустил шпагу и повернулся на звук.

Прямо на меня летели две лошади. На одной из них сидел Кристоф, перед которым, свесив обе ноги вбок, примостилась принцесса Фике. Вторая лошадь была моей Снежкой, и я буквально взлетел в седло, когда она поравнялась со мной.

— Быстро! Быстро! — прокричал Кристоф, безжалостно избивая бока своего скакуна пятками. — Они еще не сообразили, что произошло! Нужно бежать!

Честно говоря, я тоже плохо понимал, что здесь происходит. Но то, что нам следует уносить ноги, было бесспорным.

Мы вылетели за ворота. Ничего не понимающие караульные гвардейцы проводили нас изумленными взглядами. А я подумал, что если хоть один из них сейчас пустит нам вслед пулю, то на этом все может и закончиться.

Но никто не выстрелил, и мы продолжали стремительно лететь к мосту, соединяющему Малый город с Большим. Редкие прохожие шарахались от нас по сторонам. Кучер какой-то встречной кареты, пытаясь избежать столкновения, свернул на обочину, но в результате экипаж чуть не улетел в реку. Лишь чудом ему удалось остановиться на самом краю набережной.

Но мы с Кристофом и не думали тормозить своих лошадей. Оставив позади мост, мы влетели в Большой город, нисколько не заботясь о прохожих. Двоих или троих несчастных мы все же сбили с ног. Насколько сильно они пострадали при этом, для меня так навсегда и осталось тайной.

Мы торопились, как могли. Если начнется погоня — а я нисколько не сомневался, что она начнется, если уже не началась — то разумнее было бы замести следы, петляя по улицам. Но дорога в «Еловую ветку» мне известна была лишь одна, и я боялся заблудиться на незнакомых улочках чужого мне города. Поэтому мы просто скакали прямо — сперва вдоль набережной, затем свернули на улицу Святой Матильды и снова поскакали, никуда не сворачивая, к самому ее началу.

— Куда мы направляемся⁈ — на ходу крикнул мне Кристоф.

— В «Еловую ветку»! — крикнул я в ответ. — Ван-дер-Флит обещал дожидаться нас там!

Больше я ничего объяснять не стал. Как не стал и ничего спрашивать. На вопросы попросту не было времени.

Ван-дер-Флит поджидал нас у дверей «Еловой ветки», нервно расхаживая туда-сюда и время от времени снимая с себя шляпу и принимаясь обмахиваться ею. Увидев нас, он призывно поднял руку.

— Где вас черти носят, господа⁈ — вскричал он, когда мы подъехали. — Я же сказал, что в полдень буду вас ждать в таверне! И где герр Глапп? Вам удалось уладить вопрос с его освобождением?

Вываливая на нас эту череду вопросов, он с удивлением поглядывал на Фике, которая тоже косилась на него с любопытством.

— И кто эта девушка, черт возьми⁈ — спросил он раздраженно. — Только не говорите, что вы украли невесту Великого князя!

— Мы украли невесту Великого князя, — ответил я спокойно. — А герра Глаппа больше нет. Его казнили на площади перед дворцом, разрубили на куски как свинью…

Мое возбужденное состояние передалось и лошади. Снежка шарахалась то влево, то вправо, и мне с трудом удавалось ее сдерживать.

— И теперь нам нужна «тайная тропа» к Серебрянке, — продолжил я. — Вы сможете ее для нас открыть, сударь?

Ван-дер-Флит сделал руками удивленный жест.

— Когда⁈ — воскликнул он. — Сейчас⁈ Прямо здесь⁈

— Да, здесь и сейчас, — ответил я. — От этого зависят наши жизни. Наверняка нас преследуют, и в лучшем случае в запасе у нас не больше четверти часа.

— А в худшем?

— А в худшем запаса у нас нет совсем… Так вы откроете нам «тропу», сударь?

Ван-дер-Флит нервно встряхнул крепко сжатыми кулаками.

— Ч-черт! — выругался он. — Черт вас возьми! Но я по-прежнему многое не понимаю… Зачем вы украли эту девчонку⁈

— Она не девчонка! — тут же вскинулся Кристоф. — Она моя невеста!

От этого заявления я лишился дара речи. А Ван-дер-Флит возмущенно вытаращил глаза.

— Она не ваша невеста! — заорал он. — Она невеста князя Ульриха! Как вам вообще удалось ее украсть⁈

— Для этого мне пришлось убить барона Марбаха, — мрачно ответил Кристоф.

Услышав это, Ван-дер-Флит даже руки задрал вверх, словно хотел дотянуться до неба.

— Убить Марбаха⁈ — снова заорал он. — Маттиаса Марбаха⁈ Одноглазого распутника⁈

Что касается меня, то я рук к господу не возводил, но чувства испытывал сейчас примерно такие же, как и Ван-дер-Флит.

— Выяснилось, что фехтую я лучше, чем он, — пояснил Кристоф. — До последней минуты я не был в этом уверен, но господу было угодно, чтобы я его заколол. Царствие ему небесное.

— К черту Марбаха! — рявкнул я. — К черту Ульриха и весь Сагар вместе с ними! Нам нужна «тропа»! Без нее не выбраться из города, наверняка уже отдан приказ закрыть все городские ворота…

Снежка продолжала шарахаться из-стороны в сторону, и мне едва удавалось ее сдерживать. Странно, никогда ранее не замечал за ней такого поведения. Она как будто боялась Ван-дер-Флита, который размахивал руками прямо перед ее мордой.

— «Тропа», сударь, «тропа»!

Я то и дело оборачивался, глядя, не появились ли на улице преследователи. Пока никого видно не было. Но это вовсе не означало, что погони нет вообще. Мне показалось, что я слышу стук копыт по мостовой. Пока еще отдаленный, где-то за домами, но счет явно шел на мгновения.

— Будет вам «тропа»! — резко сказал Ван-дер-Флит. — Готовьтесь к переходу…

Он отошел от меня на десяток шагов и встал прямо посреди улицы, повернувшись к нам спиной и широко расставив ноги.

А шум копыт стал уже совсем близким. Погоня была где-то рядом, рукой подать, ее просто пока не видно из-за домов.

А вот и она! Около восьми всадников с шумом и грохотом выкатили из-за ближайшего поворота. Оказавшись на улице Святой Матильды, они на мгновение замедлились, но потом заметили нас и с гиканьем рванули вперед.

Я напряженно ждал, пока Ван-дер-Флит сладит со своей магией и откроет для нас проход.

Давай, родной, давай! Ну, что же так медленно? Ты же опытный маг!

Как будто услышав меня, Ван-дер-Флит с силой махнул обеими руками вдоль улицы. И словно невидимая волна пробежала по ней, затуманив и исказив пространство. А потом над мостовой безмолвно сверкнула молния, застыла и разошлась в стороны, открывая проход.

Медлить было нельзя. Мы с Кристофом одновременно сорвали своих лошадей с места. Ветер в ушах так и засвистел. В проход я влетел первым и, чтобы убедиться, что Кристоф не медлит, тут же оглянулся.

А он и не думал медлить. Он летел за мной буквально по пятам, одной рукой сжимая поводья, а второй крепко-накрепко обхватив принцессу. И еще я увидел Ван-дер-Флита, стоящего перед проемом с возведенными кверху руками. Преследующие нас всадники огибали его, устремляясь к проему, но заскочить в проход успел только один из них, самый первый. Что ж, тем хуже для него. Прости, брат, но мне придется тебя убить, и вряд ли у меня будет время прочесть молитву, как завещал мне мой батюшка!

Мы летели в полной темноте, лишь яркая полоса «тропы» указывала направление движения. Выход открылся внезапно, прямо перед мордой Снежки. Она даже испугаться не успела, как вылетела из безмолвной пустоты в чистое поле.

Проскакав еще с десяток саженей, я придержал лошадь и развернулся. Кристоф следовал за мной корпус в корпус, и ему пришлось увести лошадь в сторону, чтобы не столкнуться со мной. Остановился.

И в тот же миг выход закрылся. Преследующий нас всадник не успел выскочить полностью, и поэтому по траве покатились половина лошади и еще половина его срезанного будто гигантской бритвой тела. Но шпаги из руки он не выпустил.

Я спрыгнул с лошади. Одобрительно похлопал Снежку по морде и направился к останкам нашего преследователя. Кристоф меня предостерегающе окрикнул, но я только отмахнулся.

Странно, но наш преследователь был еще жив. Закрывшаяся «тропа» отсекла ему нижнюю часть тела, а он смотрел на меня обезумевшим взглядом и безмолвно двигал губами, как будто хотел произнести в мой адрес проклятья, но у него на это не хватало сил. Присев рядом с ним, я прислушался. Нет, не проклятьями он сыпал — он шептал какую-то свою лютеранскую молитву. Значит, у него еще есть шанс попасть на небо. Да и мне греха на душу брать не пришлось…

Он прошептал еще что-то и сразу обмяк. Глаза его бессмысленно уставились в небеса, куда отправилась в этот момент его душа. А я выпрямился, вернулся к Снежке и запрыгнул в седло. Покрутился, осматриваясь.

— Вон там река, — сообщил Кристоф, указывая в сторону невысокого холма, на вершине которого торчала одинокая рыжая сосна. — Слышно, как вода шумит.

Я прислушался. Действительно был слышен шум и плеск, и я немедленно направил в ту сторону Снежку. Кристоф пристроился рядом. Теперь можно было особо не спешить и перевести дух, и поэтому я сказал ему то, что уже некоторое время вертелось у меня на языке:

— Друг мой, сегодня вы совершили большую глупость. Еще неизвестно какие последствия будет иметь кража невесты Великого князя, но то, что на родине нас с вами ждут неприятности — это я вам гарантирую. Позвольте уточнить: что вы дальше собираетесь делать с уважаемой принцессой Фике?

Я нарочно говорил по-русски, чтобы принцесса как можно меньше поняла из нашего разговора. И Кристоф тоже ответил мне по-русски:

— Жениться…

Откровенно говоря, нечто подобное я и ожидал услышать от этого мальчишки, но все же не упустил возможности всласть посмеяться.

— Ради Бога, Кристоф! Вы меня уморили! Сколько времени вы знакомы? Три дня? Ничего глупее я в жизни не слышал! К тому же она лютеранка, вы не можете на ней жениться! Они даже крестятся по-другому!

— Она примет православие, — с вызовом заявил неофит.

— А она вообще в курсе ваших планов?

— Я расскажу ей о них при первом удобном случае.

— И когда же⁈ Когда она родит вам третьего ребенка⁈

— Это очень личная тема, сударь, и я не хотел бы ее с вами обсуждать!

Таким образом препираясь, мы поднялись на холм и увидели Серебрянку. Она искрилась и бурлила у подножья холма, и была в этом месте достаточно мелкой. Каменистое дно хорошо было видно сквозь чистую воду.

Не говоря больше ни слова, мы спустились вниз с холма и сразу же вошли в реку. Течение здесь было сильным, но лошади показали себя достойно, и уже через несколько минут мы вышли на берег с той стороны, где нас уже не могли достать никакие преследователи.

Мы были на родине. Уж не знаю насколько далеко от Горной Поляны нас вынесла «тайная тропа», но это и не имело никакого значения. Я знал, что нам следует идти на север, чтобы отыскать ближайшего «тропуна», способного переправить нас в столицу. Тратить несколько дней на дорогу пешим ходом я не собирался.

Глава 23

Подозрения старого викинга и преступление государственного масштаба

Постепенно мы все дальше отдалялись от границы. Влияние поля магии Красной Линии, ощущалось все слабее и слабее, и часа через три пути на привале я впервые решился использовать магию. Ничего необычного — простая «эфирка» с поджогом сушняка, из которого Кристоф сложил небольшой костер. Обошлось без происшествий.

Сам неофит тоже попытался высечь из пальца огонек пламени, но вместо этого он устроил самый настоящий пожар, тушить который пришлось при помощи «водяной котомки». И слава Иисусу, что здесь это заклинание уже работало вполне исправно, а не так, как это было в Горной Поляне.

Зато Кристоф убил куропатку! Без всякой магии, обычной шпагой. Уж не знаю, как это у него получилось, но обед у нас вышел славный. Правда, без хлеба и вина, но зато с жареной птицей. Даже Фике не побрезговала подобного угощения, хотя у нас не было с собой даже соли, и послушно откусывала кусочки мяса прямо из рук Кристофа. При этом они оба так заливисто смеялись, словно и впрямь в этом можно было найти что-то смешное.

Немного отдохнув после трапезы, мы вновь пустились в путь и к вечеру вышли к большому озеру, чьи воды издали показались нам кроваво-красными. Но я понимал, что это просто игра света в лучах заходящего солнца, потому что озеро это носило имя Лазурное, и где-то здесь, на самом его берегу, обитал старый викинг Ларсон. Он-то и должен был переправить нас с в Петербург.

Берег был ровным и травянистым, и мы спешились, чтобы немного пройтись пешком. Фике вела себя очень беззаботно, создавалось впечатление, что ее нисколько не удручало все произошедшее. А может она просто успела позабыть о всех своих ночных страхах и утренних переживаниях. Сагарские упыри теперь уже остались где-то далеко. Как и эшафот, на котором казнили несчастного Глаппа, и на котором могли бы казнить и Кристофа.

Должно быть, собственное будущее ей сейчас казалось светлыми и безоблачным, и она видела себя в объятиях мсье Завадского в каком-нибудь уютном загородном доме, с детишками на руках и пряниками на столе.

Вряд ли что-то плохое приходило в эту минуту ее светлую голову.

О плохом надлежало думать мне самому. Одну загадочную девицу мне уже пришлось приютить в своем доме, и даже более-менее удалось убедить людей, что она приходится мне кузиной, приехавшей погостить из Новгорода. Но если у меня появится вдруг вторая кузина, то это уже будет, пожалуй, перебор! Тем более, что по-русски она говорит не особо хорошо.

К тому же история с похищением сагарской невесты наверняка скоро станет достоянием общественности, и здравомыслящему человеку не составит особого труда сопоставить факты.

М-м-да! Интересно, мне отрубят голову или просто вздернут на виселице? Попробуй потом докажи, что ты здесь вообще ни при чем.

С другой стороны, Кристоф все это затеял, вот пускай он и ведет принцессу в свой дом! Пусть убеждает папеньку с маменькой, что это его кузина из Новгорода. Или откуда они там родом? Из Варшавы какой-нибудь…

Пока я размышлял таким не особо веселым образом, Кристоф с принцессой резвились вовсю. Они бегали друг за другом по берегу озера, бросались сорванными цветами, хохотали как сумасшедшие. Даже в воду забегали, и принцесса умудрилась намочить низ платья. Свои туфельки она давно сняла и теперь носила, нацепив на два пальца, а по траве бегала босиком, словно какая-нибудь деревенская простушка.

Собственно, по большому счету она и была деревенской простушкой, и не ее вина, что сильные мира сего сорвали ее с привычного места и отправили черт знает куда. В вертеп кровавых упырей.

И как нормальная деревенская простушка она не испытывала особых стеснений по поводу своих естественных надобностей. Как только ей приспичивало отойти по нужде, она тут же нам сообщала об этом по-немецки: «Ин ди бюше». А потом добавляла уже по-русски: «В кусты!» И уходила в кусты, а вскоре возвращалась оттуда, на ходу поправляя юбки и пиная траву босыми ногами…

Так мы прошли вдоль берега почти две версты, когда заметили рядом с белой ивой бревенчатый домик, огороженный с трех сторон покосившейся оградой из длинных жердей. Четвертая сторона смотрела прямиком в озеро. У деревянных мостков, уходящих далеко в воду, слабо покачивалась на волнах привязанная лодка.

Если я не ошибся, это и был дом «тропуна» Ларсона, и он мог отправить нас в Петербург немедленно.

Подойдя к ограде, мы остановились, не найдя калитки. Просто перелезать через жерди мне не хотелось — все-таки мы здесь гости, а не воры. И потому я громко крикнул, всматриваясь в окна домика:

— Хозяин! Есть кто дома⁈

— Чего шумишь? — внезапно послушалось из-за спины, и я от неожиданности даже вздрогнул. Обернулся.

Позади нас стоял крупный мужчина лет сорока в серой рубахе едва ли не до колен, широких бурых штанах с заплатками и мятых сапогах, протертых на пальцах до дыр. Светлые неухоженные космы торчали как попало, а голову поперек лба ему перетягивал скрученный в жгут платок.

Лицо у него было широкое, загорелое и очень неприветливое. Эту неприветливость как нельзя лучше подчеркивал топор в его руке. Инструмент он держал левой, поскольку правой придерживал лежащее на плече бревно.

— Кто такие? — спросил он и, как бы придавая своим словам весомости, подкинул топор. Наверняка он намеревался его поймать, но не успел, и тот упал ему под ноги.

Человек что-то сказал на непонятном языке. И хотя слова были незнакомыми, я понял, что он просто выругался. Подозреваю, что по-шведски.

— Нам нужен господин Ларсон, — сказал я. — Ведь я не ошибаюсь, вы он и есть?

— Ну, допустим, что вы не ошиблись, — грубовато сказал Ларсон. — И что с того?

Он потянулся за топором, но с тяжелым бревном на плече поднять его было не так-то просто. Тогда Фике быстро шагнула вперед, сама подняла топор и подала его Ларсону.

— Битте…

Ларсон глянул на нее с подозрением.

— Сагарка? — спросил он то ли у нее, то ли у меня.

— Немка, — ответил я. — Фройлен… Хельга!

Я назвал первое имя, которое пришло мне в голову.

Ларсон понимающе покивал.

— Знавал я одну фройлен Хельгу, — заметил он с хитрым прищуром.

— Это другая фройлен Хельга, — заверил его я. — Не та, о ком вы подумали.

— А о ком я подумал? — удивился Ларсон.

— Сие мне неведомо, господин Ларсон!

Похоже было, что хозяин запутался окончательно. Качнув широким плечом, он скинул бревно на землю и воткнул в него топор. Упер мощные руки в бока.

— Так что вам от меня нужно? — спросил он хмуро.

— Мы хотим немедленно отправиться в Санкт-Петербург, — заявил я, стараясь говорить очень убедительным тоном.

— А в Индию вы отправиться не хотите? — с усмешкой поинтересовался Ларсон.

Кристоф сразу вскинул руку.

— Я хочу! — воскликнул он. — Я много читал про Индию…

Впрочем, заметив мой грозный взгляд, он тут же замолчал.

— Нет, господин Ларсон, — медленно и терпеливо произнес я. — Индия нам пока без надобности. Тем более, что там преобладает желтый цвет магии, а открытие «тайной тропы» между территориями разных цветов пока не представляется возможным. Так учил меня мой куратор, граф Амосов Петр Андреевич… Позвольте представиться, господин Ларсон, — я непроизвольно вытянулся в струну, — Сумароков Алексей Федорович, камер-юнкер и аспирант Петра Андреевича.

Затем я указал на Кристофа.

— Кристоф Завадский, мой ученик… Фройлен Хельгу я уже имел честь вам представить!

Ларсон поставил ногу на бревно, уперся локтем в колено, а кулаком подпер свой тяжелый подбородок. Глянул на меня с интересом из-под мохнатых бровей.

— Аспирант самого Амосова, говоришь… — произнес он недоверчиво. — А ну-ка, покажи мне, аспирант, чему тебя граф обучил! Или же ты уверять меня будешь, что пока не умеешь ничего, да и граница близко?

— Граница близко, спорить не буду, — ответил я серьезно. — Но кое-чего мы могём…

Я вытянул руку, растопырил ладонь и легонько встряхнул ее. С кончиков пальцем моментально сорвался огненный шар и свечей ушел в зенит, оставляя за собой белый пушистый хвост испаряющейся из воздуха влаги.

Ларсон сразу вскинулся, разбросал по сторонам руки и выпучил на меня глаза.

— Ты что, подлец, делаешь⁈ — закричал он. — Он же в лесу грохнется и такой пожар мне устроит, что все зверье отсюда прочь сбежит! Лет на пять меня без охоты оставишь!

В словах его был резон. Я поспешил поднять руку и щелкнуть пальцами вслед удаляющемуся огненному шару. Он беззвучно рассыпался на мириады золотых нитей, которые красивым водопадом медленно посыпались вниз, постепенно испаряясь. Кристоф и Фике наблюдали за этим зрелищем, словно завороженные. Ларсон же смотрел с заметным облегчением.

— Хорошо, аспирант Сумароков, ты меня убедил… — сказал он, когда от нечаянного фейерверка не осталось и следа. — Прошу простить меня за мою подозрительность, но я должен был вас проверить. А то сюда публика разная заходит. Да и посты «ведьминых охотников» у границы стоят. Тут ухо нужно держать востро!

— Я вас прекрасно понимаю, господин Ларсон, — отозвался я. — Однако нам надобно срочно попасть в Петербург. Вы сможете открыть «тропу»?

Ларсон пожал плечами.

— Открою. Отчего же не открыть? Для того я тут и сижу, чтобы «тропу» в случае надобности открывать… Или же чаю попьете сперва? Я как раз самовар растопил!

— Не до чаепития нам, господин Ларсон, — сдержано посетовал я.

— Понимаю… — тут Ларсон вздохнул с заметным сожалением. — Тогда не смею вас больше задерживать.

Он выдернул из бревна топор, повернулся и метнул его в сторону от ограды. Дважды перевернувшись, топор воткнулся в землю, и от него тут же разбежались по сторонам белесые волны. Шагах в пяти от топора они застыли, образовав почти идеальную окружность, очерченную голубой дымкой.

Что ж, у каждого «тропуна» имеются свои собственные причуды. И в случае с Ларсоном это был топор.

— Вы готовы? — потирая руки, спросил «тропун». — Лошадей вам лучше вести в поводу — там, где откроется выход, не очень высокие потолки, есть риск ушибиться… Но медлить не стоит. Магическое поле нынче какое-то зыбкое, что-то с ним неладное происходит в последние дни. Мне тяжело удерживать «тропу» в устойчивом состоянии.

Мы с Кристофом взяли лошадей под уздцы и подошли к границе голубой дымки. Фике с туфельками в руках подбежала к нам и встала рядом с Кристофом. Она понимала что ей сейчас предстоит, и медлить после появления «тропы» не собиралась. Еще очень свежо было в ее памяти происшествие с тем гвардейцем, что пустился за ним в погоню по открывшейся «тайной тропе». Принцесса видела, что осталось от его лошади и от него самого, и вряд ли хотела, чтобы то же самое произошло и с ней.

— Мое почтение Петру Андреевичу! — сказал Ларсон во весь голос и трижды хлопнул в ладоши.

Проход распахнулся прямиком в том месте, где торчал топор. Светящая полоса «тайной тропы» покатилась от самого начала прохода и ярко засветилась там, в кромешной тьме, в которую мы немедля и шагнули.

Кристоф с Фике шли чуть впереди, я следовал за ними. Время здесь отсутствовало. Если бы кто-то на входе засек по часам время, когда мы вошли в проход, а его приятель с такими же точно часами (будь это даже хронометр французского мастера Козара!) засек, когда мы вышли, то они сошлись бы во мнении, что произошло это в одно и то же мгновение.

Но для тех, кто находился на «тропе», время несомненно двигалось. Я слышал, как сердце мое отстукивает удар за ударом, считал сделанные шаги и даже мог примерно представить сколько времени занял это путь — минуту или две, в зависимости от обстоятельств. Но на деле всегда оказывалось, что весь переход занял ровно ноль мгновений.

Само собой, я узнал все это не из собственного опыта. Это рассказывал мне куратор Амосов на наших с ним занятиях, и я не видел причин сомневаться в его словах…

Выход открылся в сумрачное помещение с единственным окном, в которое падали лучи заходящего солнца. За тем окном раздавался гулкий собачий лай. Мы торопливо сошли с «тропы», и я сразу услышал, как проход закрылся за нашими спинами, обдав нас потоком пыльного воздуха. Фике немедленно чихнула. Лошади зафыркали, замотали гривами.

Я сразу узнал эту комнату. Это был дом братьев Дубасовых, Владимира с Андрияном. Его отстроил еще их дед, известный в то время маг. После смерти деда дом унаследовал сын его Константин, который магических свойств своего родителя не унаследовал, но и без них смог добиться солидного поста на государевой службе. К магии он был равнодушен, а после того, как на нее по всей Руси начались гонения, так и вовсе стал ярым ее противником.

Сынов своих на обладание чародейскими способностями он никогда специально не проверял, а потому, когда узнал, что оба сына уже давно проходят обучение в Потаенной Академии, то случился с ним апоплексический удар. Он онемел и окривел, и целый год провел в лежачем положении в своей комнате, в этом самом доме, пока не испустил дух. А сыновья, хотя больших успехов в магии не достигли, но мастерством открытия «тайных троп» овладели недурственно. И даже выделили в своем доме специальную комнату, куда другие «тропуны» могли открывать проход из любого места Российской империи.

Я бывал здесь уже как-то раз. Дабы не стеснять хозяев и других жильцов этого большого дома, попасть в другие помещения из этой комнаты не представлялось возможным. Имелся из нее единственный выход на задний двор. Охраняли его два огромных цепных пса, но предназначены они были скорее для того, чтобы отпугивать незваных гостей с улицы. Выходящих же из комнаты магов (а «тайными тропами» пользовались по большей части именно маги), псы те и сами побаивались, и при виде их торопились спрятаться в свои будки, поджав хвосты.

Далее пребывать в тесной комнате с двумя лошадьми представлялось мне крайне неудобным, и я поторопился отодвинуть засов на единственной двери посреди длинной стены. Распахнув ее на всю ширь, я под уздцы вывел Снежку на большой задний двор, засаженный по всему периметру кустами смородины. Псы моментально перестали лаять, заскулили и попрятались в будки.

Я осмотрелся. Под сенью высокой раскидистой вишни пристроилась круглая беседка, окрашенная в белый цвет. Внутри стоял такой же белый стол, за которым сидели три человека — мужчина и две женщины. В мужчине я даже издалека признал Андрияна Дубасова, младшего из братьев. Своими немалыми габаритами он напоминал мне шкаф в моей гостиной — такой же широкий, громоздкий. Порой мне казалось, что сначала туда завезли именно этот шкаф, установили его кое-как силами нескольких крепких работников, а уже потом возвели вокруг него и дом.

Таким же монументальным казался мне и Андриян Дубасов. Сидел он не на стуле, а в специальном кресле с широко расставленными подлокотниками, а чайная чашка в его ручищах казалось просто игрушечной. Палец его не пролезал в дужку, за которую надлежало эту саму чашку держать, и потому Андриян просто поставил ее себе на ладонь.

Рядом с ним за столом сидели две барышни, которые на фоне мужчины выглядели просто кукольными. Одна из них была супругой Андрияна, кажется ее звали Авдотья. Вторая же, лет шестнадцати, наверняка была их дочкой, но имени ее я и вовсе не знал.

Я торопился, но покинуть дом, даже не поздоровавшись с хозяином, было бы верхом невежества. Поэтому мы подошли к беседке, и я в знак приветствия коснулся шляпы.

— Вечер добрый, Андриян Константинович! И вас рад видеть, Авдотья…

Я сделал паузу, показывая, что запамятовал как зовут ее по батюшке. Она это смекнула и с улыбкой напомнила:

— Авдотья Павловна. Добро пожаловать к нашему столу, Алексей Федорович.

И провела рукой над столом, на котором помимо самовара стояли блюда с какими-то пирогами.

Ну надо же, мое имя она, оказывается, запомнила! Хотя и виделись мы всего-то один раз. Подумалось мне, что не просто так она меня запомнила, ох не просто! Никак дочь свою мне в невесты надумала сосватать?

Я неприметно глянул на младшую Дубасову. Была она крепка в кости, пышна формами и щеками румяна. Лицо ее, правда, большого ума не выдавало, но для девицы и не ум вовсе важен, а краса внешняя. Такая барышня любого осчастливит. Но мне следует держаться от нее подальше. Чтобы, не дай бог, и меня не «осчастливила»!

— Рад бы, Авдотья Павловна, да и без того припозднились мы. Дела еще кое-какие доделать надобно, пока солнце не село.

— Откуда путь-то держите? — спросил Андриян. Он сделал из чашки крошечный, казалось бы, глоток, но она моментально опустела.

— Издалёка, — уклончиво отмахнулся я, дав этим понять, что говорить на эту тему желания не имею. — Умаялись мы совсем, Андриян Константинович. Да и барышня с нами, отдохнуть с дороги желает. Из-за границы она прибыла, по-нашему плохо понимает.

— Я есть не очень хорошо говорить русский язык! — со страшным акцентом вдруг заявила Фике, сделав книксен. Мне показалось, что раньше она говорила гораздо лучше.

Андриян внимательно посмотрел на туфельки, которые она до сих пор держала в руке, и понимающе покивал.

— Немка? — спросил он.

— Вроде того… — поморщился я.

— Ясно. Не смею вас задерживать, коли так…

Все формальности были соблюдены, и я совсем уже было хотел направиться в обход дома к воротам, как дверь, ведущая из дома на задний двор, вдруг с треском распахнулась, так и врезалась об стену. На крыльцо стремительно вышел Владимир Константинович, старший из братьев Дубасовых. Впрочем, выглядел он значительно моложе своего младшего брата, да и в комплекции был гораздо скромнее. Одет он был в строгий черный камзол и на ходу натягивал на руки черные же перчатки. Подойдя к беседке, он коротким наклоном головы поприветствовал нас с Кристофом, немного удивленно взглянул на Фике и резко сказал брату:

— Я немедленно должен ехать. Нужно как можно скорее прибыть к императорскому дворцу.

— Что-то случилось? — напрягся Андриян. И я вместе с ним. Какое-то нехорошее предчувствие сдавило мне грудь.

— Случилось, брат… Мой старый знакомец сейчас заезжал, он тоже во дворец торопится. Он мне весть привез.

— Какую еще весть? — одновременно спросили мы с Андрияном.

— Плохую. Государь-император убит. Его застрелили…

Глава 24

Где вас черти носили, господин камер-юнкер?

В этот момент мне показалось, что и в меня самого пальнули из пистолета, прямо в лицо — настолько неожиданным было это известие. Впрочем, неожиданным оно оказалось не только для меня. Авдотья Павловна так и вскрикнула, услышав слова Владимира Константиновича, а дочка ее даже чашку из рук выронила, и чай на себя расплескала.

— Что⁈ — выпучил на брата глаза Андриян. — Как⁈ Кто это сделал⁈ Когда⁈

Вопросы из него так и сыпались, и мне казалось, что это я сам их задаю — настолько точно они повторяли те слова, что намеревались вырваться сейчас из меня самого.

— Да откуда ж мне знать? — отозвался Владимир Константинович. — Для того во дворец и еду, чтобы выяснить все. Непонятно теперь, что дальше будет. Наследника-то государь не оставил. Как бы беспорядки не начались.

— Но позвольте! — подал я голос. — Что еще сказал ваш знакомец? Неужто вообще ничего не известно?

— Отчего же, Алексей Федорович, известно… — старший Дубасов принялся натягивать вторую перчатку. — Говорят, что камергер Лефорт вошел в покои императора с некой шкатулкой в руках. Там он достал из нее два пистолета и из одного выстрелил императору в грудь. Караульные гвардейцы тут же ворвались в покои, но Лефорт успел застрелить самого себя из второго пистолета. Выстрелом в рот… Весьма напоминает давешний случай на ассамблее у князя Бахметьева, вам не кажется, господа?

Больше я его слушать не стал. Да и что мог добавить к сказанному человек, который и сам питается лишь слухами на этот счет?

Я скомкано попрощался с хозяевами, затем, пройдя в обход дома, вывел Снежку со двора и запрыгнул в седло. Кристоф, который следовал за мной по пятам, сделал то же самое и помог сесть принцессе.

Неофит молчал, время от времени поглядывая на меня с вопросом в глазах. И я знал, что он хочет и никак не решается у меня спросить. «Что делать дальше⁈» — хотел бы спросить он.

А я и сам пока не знал, что теперь следует делать. Искать Шепелева смысла не было. Во-первых, я испросил у него пять суток отпуска, и на какую-то мою помощь он сейчас не рассчитывает. К тому же во дворце сейчас всем заправляет Тайная канцелярия. Убийство императора — это преступление против государства, и не может находиться в ведении сыскного приказа.

Ну и, наконец, мне еще надлежало отчитаться о своей поездке в Сагар перед куратором Амосовым. И я пока сам не понимал насколько мне удалось справиться со своей задачей.

Собственно, задача была проста: найти в Аухлите Ван-дер-Флита и показать ему письмо светлейшего, адресованное Кривому Нго. Больше от меня ничего и не требовалось. Все остальное было на совести Ван-дер-Флита. Другие же события, произошедшие со мной в Сагаре, не имели никакого отношения к тому поручению, которое дал мне куратор.

Сопроводил ангельтинскую принцессу в Сагаринус? Это мое право, к тому же больших усилий это не заняло.

Ублажал ночью мамашу вышеназванной принцессы? Это вообще дело личное. Я сам буду решать кого и когда мне ублажать.

Убил по дороге двух демонов Запределья? Черт возьми, не я это начал! Между прочим, я и сам при этом пострадал. Теперь у меня на левом плече какой-то зеленый «эполет» время от времени появляется по неизвестной причине, словно метка от демона Шакуса. А лицо мое до сих пор иногда щипать начинает после слюны Румпельштильцхена. Как бы следов навсегда не осталось от этой слюны. Не хотелось бы ходить обезображенным. Кто же тогда за меня замуж-то выйдет, за рябого? Дочка Дубасова?

Тут наконец Кристоф решился задать свой вопрос:

— Что делать будем, Алексей Федорович? — спросил он осторожно. — Как нам быть-то теперь?

— Как быть? — задумчиво повторил я, сдерживая рвущуюся Снежку. — А вот как быть вам, мсье… Поезжайте-ка вы домой! И в ближайшие дни в город и носа не показывайте. Старший Дубасов прав: скоро здесь могут начаться беспорядки, и будет нехорошо, если вы окажетесь в них втянутым.

— Но мсье… — растерянно начал Кристоф. — А как же быть с Фике⁈ Что я скажу родителям⁈

— А вот это, друг мой, уже ваша забота!.. Господи, да соврите что-нибудь! Что спасли ее из лап дракона в высоком замке, куда забрались по ее длинным волосам! Или с трудом отбили от шайки разбойников… Вы же прочли кучу французских романов — ни мне вас учить!

— Да, но… — видно было, что мальчишка совсем не приучен лгать родителям. — Дело в том, что они тоже читали эти романы и знакомы со всеми сюжетами.

— Значит, придумайте свой собственный! — рявкнул я на него. — Только не забывайте одну важную вещь, мсье: в тот самый момент, как вы воткнули свою шпагу в грудь барона Марбаха, вы взяли на себя ответственность за жизнь этой ангельтинки! Я уверен, что вы поступили совершенно правильно, и подтвердить это могли бы предыдущие шесть жен князя Ульриха, если бы остались живы. Но вы забыли одно: я не читаю французских романов и не занимаюсь спасением принцесс! Отныне это ваша задача, Кристоф!

Не знаю почему, но моя речь его вдохновила. Лицо его приобрело такое выражение, словно он принял для себя какое-то крайне важное решение. Мы распрощались. Чтобы придать своему неофиту побольше уверенности, я крепко хлопнул его по плечу. Бережно придерживая одной рукой принцессу, он не имел возможности ответить мне тем же, и потому просто покивал со смутной улыбкой.

И мы разъехались в разные стороны. Он направился к своему дому, а я к дому куратора Амосова. Внезапно навалилась страшная усталость. И голод. Последний раз мы ели несколько часов назад — пообедали куропаткой, убитой Завадским. С той поры и маковой росинки у меня во рту не было, и если в суете дел я немного об этом позабыл, то организм мой все прекрасно помнил. И решил дать знать об этом громким утробным урчанием. Совсем некстати вспомнились пироги на столе в беседке у Дубасовых. Уж не знаю, чем они были начинены, но дух от них шел потрясающий…

При мысли об этом, в животе заурчало еще громче, и я решил думать о чем-нибудь отвлеченном. Вспомнился вдруг наш путь через замороченный лес по ту сторону Серебрянки, и мой бестелесный морок, с которым я имел беседу. Интересно, почему он так и не показал мне своего лица? Морок мог бы явить мне кого угодно! Покойного батюшку, или генерал-полицмейстера Шепелева, или… Катерину!

Вспомнив о Катерине, я даже лошадь придержал. Может, сперва стоит заехать домой? Увидеть ее, сообщить, что со мной все в порядке? Вот он я, живой, вернулся из краев сагарских! Не сожрали меня упыри, не выпили моей кровушки без остатка. И не порубили меня на куски, как беднягу Глаппа. Лишь зеленый «эполет» на плечо заработал, да морду теперь щиплет от слюны демонской…

Почему-то я был уверен, что она обрадуется, увидев меня. Вскричит: «Алешка! Алешка вернулся!», и возьмет меня за руки. А я нежно так прижму ее к себе, поцелую в пухлые губы и отвечу: «Да, я вернулся». А она не оттолкнет меня даже, а наоборот — прижмется ко мне сильнее своей наливной грудью…

При мысли об этом, я едва не застонал. Как там она без меня? Не обидел ли кто ее? Не сказал ли худое слово вслед? А ежели сказал, так я разом решу этот вопрос, чтобы другим неповадно было!

Подумав такое, я крепко стиснул эфес шпаги. И поймал вдруг себя на мысли, что если бы в этот момент мне указали на случайного прохожего и сказали бы: «Он обидел Катерину, убей его!», я бы не задумываясь сделал это. Проткнул бы прямо на месте. Богом клянусь, так бы оно и было. А потом я стоял бы над умирающим телом с окровавленной шпагой в руке и не знал бы, что теперь делать…

Это надо же, как события, случившиеся в Сагаре, повлияли на мой рассудок! Еще три дня назад я и представить себе не мог, что такое вообще возможно. А теперь мне это кажется единственно нормальным поступком.

Такое и с батюшкой моим бывало, когда он с очередной войны возвращался. Сперва-то ничего — радости полный дом и трофеев всяческих. А вот вечером порой страшно становилось, когда батюшка лишнюю чарку выпьет и начнет о сражениях разных рассказывать. Да не о тех красивых сражениях, когда стройные ряды солдат идут друг на друга под грохот барабанов, над головами развеваются стяги, а пушечная батарея лупит во врага визжащей шрапнелью.

Нет — он вспоминал другие моменты, в которых уже не было никакой красоты. А была только грязь, кровь, вспоротые животы да шевелящиеся внутренности, из которых вываливается прямо на сапоги человеческое дерьмо.

А глаза у батюшки при этом становились огромные, белые и совершенно безумные. Он тряс меня за плечи и шипел по-змеиному: «Лошади моей, Алешка, ядром пушечным голову оторвало прямо на скаку! Только что была голова, а тут вдруг — бах! Нет головы! Только кровь фонтанами во все стороны брызжет. А я кувырком через эти фонтаны на землю полетел. Турок на меня навалился, орет, что свинья на бойне, и кинжалом мне в горло ткнуть хочет. А я держу его за руку и тоже ору, что свинья. И вот орем мы оба, что свиньи, и давим, давим каждый в свою сторону… А потом я понял, что турок-то сверху, и он меня рано или поздно передавит… И зубами в горло ему вцепился! Прямо в кадык, вот сюда! И вырвал ему кусок глотки! Ты знаешь, Алешка, как кадык хрустит, когда его зубами вырываешь⁈»

Страшно мне было в такие моменты. Очень страшно. И не потому что я не знал, как хрустит кадык, а потому что я не хотел этого знать. Но еще страшнее было оттого, что я понимал: в эту минуту батюшка снова готов убивать. Он будет орать и рвать кадыки зубами, и ему будет казаться, что именно так и нужно поступать, что по-другому никак. Потому что, чтобы выжить самому — нужно убить другого…

Но как потом избавиться от этой мысли? Такие картины надолго остаются в памяти, и ты темной ночью нет-нет да представишь себе хруст турецкого кадыка, который рвет зубами твой батюшка…

Вспоминая эти страшные вещи, я добрался до дома Амосова. У ворот стоял наемный экипаж, извозчик мирно дремал на козлах, дожидаясь пассажира. Подъехав к крыльцу, я спрыгнул с седла и передал поводья подоспевшему слуге. А на крыльце меня встретил дворецкий Кирьян, сразу двери распахнул.

— Барин заждался тебя совсем, Алешка! Ты где пропадал столько времени?

— Не твое дело.

— Беда у нас тут, Алешка. Слышал уже поди?

— Да слышал я!

Кирьян немедленно проводил меня в гостиную, где я увидел кроме самого Петра Андреевича еще двух господ. Один из них был мне знаком. Это был князь Гантимуров Павел Семенович, мы с ним виделись, когда Амосов взял меня себе на обучение. Происходила та встреча под грохот извергающегося вулкана в неизвестном мне месте. Но после того мы больше и не встречались никогда. Но был он столь же статен, подтянут, и лишь в курчавых бакенбардах немного прибавилось седины.

А вот второго господина я видело впервые. Черты лица выдавали в нем варяжскую кровь, и каким-то внутренним чутьем я сразу понял: иностранец. Белый парик на его угловатой голове был безупречен, локон к локону, и все они одного размера. Сидит в кресле непринужденно так, вольготно. Совсем как… иностранец!

Увидев меня, Амосов так и подскочил с кресла, кинулся навстречу. Хлопнул по плечам своими лапищам, да так, что раны мои снова зазудели. Я даже поморщился.

— Сучий сын Сумароков! — закричал Петр Андреевич. — Вернулся! — И тут же тяжеленную оплеуху мне залепил. — Где тебя черти носили⁈

Меня так и покачнуло от удара, и будь я похилее, то и вовсе на пол рухнул бы. Но я, понятно дело, устоял. Только потер ушибленное ухо.

— Так в Сагаре ж я был, Петр Андреевич, как вы и приказывали! Письмо господину Ван-дер-Флиту отвозил.

Новая оплеуха вновь заставила меня вздрогнуть.

— Письмо Ван-дер-Флиту отвозил⁈ — взревел Амосов, и даже слюной меня забрызгал, что тот Румпельштильцхен. — Наслышан я уже, как ты это письмо отвозил! Передали мне уже все из Горной Поляны люди добрые… И как невесту княжескую сопровождал, и как с бабой ангельтинской развлекался тоже наслышан!

Тут я смутился. Я, конечно, понимал, что это не останется тайной, да и не стремился к тому, но никак не думал, что весть об этом разнесется столь быстро. Пришлось принять стойку смирно.

— Виноват! — сказал я. — Не смог отказать! Герцогиня все ж, ваше сиятельство.

Амосов замер на миг, потом хмыкнул и пихнул меня кулаком в лоб.

— То с барышнями каким-то по ночам катаешься, то с герцогинями милуешься… Какой-то ты распутный у меня, Алешка! Наказать бы тебя… Ну да ладно, успеется. Ты про письмо нам расскажи лучше! Отвез, говоришь, его Ван-дер-Флиту?

— Точно так, Петр Андреевич, отвез. В Аухлите нашел таверну «Зеленая коза» и передал письмо господину Ван-дер-Флиту из рук в руки.

— Ага… — задумчиво сказал Амосов. — Из рук в руки, говоришь? И что же он?

Скривив губы, я пожал плечами.

— Прочел и сжег в камине. Он считает, что мы напрасно беспокоимся, и Кривой Нго не сможет выполнить просьбу светлейшего. Никто из ныне живущих магов не в состоянии привести Немое Заклинание в действие.

Петр Андреевич отчего-то рассмеялся, но совсем не весело. Так бывает смеются, когда проиграют в карты последние деньги.

— Ну, хорошо, — сказал он. — А в Сагаринус ты зачем отправился? Снова не смог отказать своей герцогине?

Я мысленно вздохнул и твердо решил ничего не скрывать от куратора. Тем более, что это и невозможно. Все-равно он меня обхитрит.

— В Сагаринус? — переспросил я, собираясь с мыслями. — Господин Ван-дер-Флит сам на этом настоял. Он собирался обсудить там с местными магистрами просьбу светлейшего, дабы выяснить достаточно ли у Кривого Нго возможностей, чтобы ее осуществить… Дело в том, Петр Андреевич, что Кривой Нго в Сагаре известен под именем маркграфа Хардинера. По сути он самолично решает в княжестве все вопросы от имени Великого князя. И он состоял в свите, встречающей принцессу. Сейчас он второй человек в княжестве. Хотя, возможно, что и первый!

Тут Амосов затряс головой.

— Постой, сукин ты сын! — сказал он недовольно. — Давай по порядку… В Аухлите ты нашел таверну «Зеленая коза» и отдал письмо Ван-дер-Флиту. Верно?

— Верно, — кивнул я, не понимая куда клонит мой куратор.

— Затем он приказал тебе отправляться вместе со свитой в Сагаринус, и сам отправился вместе с вами?

— Не совсем так, — возразил я. — У него оставались какие-то дела в Аухлите, и в Сагаринус он прибыл на следующий день «тайной тропой».

— Так на кой черт вы с Завадским ему нужны были в Сагаринусе⁈ — взревел Амосов. — Вы могли бы спокойно дожидаться его в Аухлите!

— Но так… — начал было я, и вдруг понял, что и в самом деле не понимаю для чего Ван-дер-Флит отправил нас в Сагаринус и назначил встречу в трактире «Еловая ветка». Плечи у меня опустились сами собой. — Я не знаю, Петр Андреевич! Я просто делал то, что мне приказали…

— Кто приказал? — резко спросил Амосов.

— Господин Ван-дер-Флит! Столица Сагара всего в трех часах езды от Аухлита, и нам не составило большого труда…

— Помолчи! — рявкнул Амосов, и я моментально заткнулся.

Ощущение того, что я провалил-таки простейшее задание, порученное мне магистрами, вдруг вспыхнуло во мне и занялось ярким пламенем. Добротным таким, с гулом хорошей тяги и треском сухих дров.

Но хуже всего было то, что я не понимал, где именно я мог облажаться.

Петр Андреевич тем временем подошел к столику, у которого сидели его гости, и снова сел в кресло, покинутое им в момент моего появления. Взял со столика рюмку с водкою и выпил ее с видом очень задумчивым. Покрутил пустую рюмку в пальцах, будто не мог сообразить, что это такое и как попало к нему в руки.

— А скажи-ка мне, Алешка, где ты повстречался с господином Ван-дер-Флитом? — спросил он, наигравшись с рюмкой и вернув ее на столик.

— Так я же вам сказал, Петр Андреевич: где вы и говорили, в таверне «Зеленая коза». Его дядя помер, не оставив наследников, и теперь таверна принадлежит ему.

Амосов сцепил на животе пальцы в замок, в упор глянул на меня и покачал головой.

— Ну и натворил же ты дел, аспирант, — сказал он после некоторого молчания. — И я даже не знаю, хорошо это или плохо… Я теперь вообще ничего не понимаю! Мне кажется, что светлейший князь своими письмами втянул нас в какую-то странную игру, правил которой мы не знаем. Он нас пользует, как матрос пьяную девку в кабаке, а мы этого даже не замечаем…

Я не понимал, о чем идет речь, но сравнение с пьяной девкой мне не понравилось. Я произнес с осторожностью:

— Напрасно вы так, Петр Андреевич… Мне кажется, все не так уж плохо. Поручение ваше я выполнил, Немое Заклинание до сих пор никто не использовал. К тому же мы теперь знаем, под каким именем Кривой Нго скрывается в Сагаре. Это уже немало!

Куратор не отвечал. Тогда князь Гантимуров Павел Семенович поднялся с кресла, подошел ко мне и дружески приобнял за плечо.

— Я полагаю, ты сделал все, что от тебя зависело, Алексей, — мягким голосом проговорил он. — Если что-то пошло не так, то это скорее наша вина, ведь это мы недооценили возможную опасность.

— Я не понимаю, Павел Семенович… — начал было я, но князь меня оборвал.

— Позволь представить тебе, Алексей… — сказал он, указав на господина иностранного вида, который все это время молча сидел за столиком и с интересом наблюдал за происходящим.

Услышал слова Гантимурова, этот человек сразу поднялся с кресла и кивнул, не отводя от меня глаз.

— Господин Вильгельм Ван-дер-Флит, — назвал его князь. — Магистр магии Красной Линии.

Глава 25

Что можно увидеть в обычном корыте с помощью «открытой книги»

Я сразу и не понял значение слов князя Гантимурова, и просто коротко поклонился. Но уже в следующее мгновение до меня дошел смысл сказанного, и челюсть у меня отвисла. Хлопая глазами, я еще раз осмотрел иностранца, а затем вопросительно уставился на Петра Андреевича.

— Ваше сиятельство, — сказал я, и даже сам опешил от того, насколько жалобным у меня при этом был голос. — Я простой аспирант, и мне трудно понимать ход мысли магистров, но… Может вы сможете объяснить, что все это означает⁈

Амосов глубоко вздохнул, плечи его высоко поднялись и сразу опустились.

— Это означает ровно то, что ты услышал. Я не знаю с кем ты там встречался в «Зеленой козе», но настоящий Вильгельм Ван-дер-Флит сейчас стоит рядом с тобой. За несколько дней до твоего прибытия в Аухлит он получил письмо, якобы подписанное мной. И якобы я в том письме просил его немедленно выезжать в Санкт-Петербург, по делу, которое не требует отлагательств… Я видел это письмо — почерк не мой, да и подпись явно поддельная. Так что, когда ты явился в Аухлит, настоящего Вильгельма Ван-дер-Флита там уже не было. Судя по твоему виду, сейчас ты видишь его впервые в жизни. Я не ошибся?

— Нет, Петр Андреевич, все точно так, как вы сказали. Я впервые вижу этого господина… — я коротко поклонился иностранцу. — Но если он и есть Ван-дер-Флит, то кто был тот, в «Зеленой козе»?

— А вот это мне и самому хотелось бы знать, Алешка, — отозвался куратор. В голосе его слышалась изрядная доля сожаления. — Ты хотя бы можешь описать, как выглядел тот человек?

— Разумеется! Он такой… такой полный, я бы даже сказал толстый… Щеки надутые, глаза маленькие. Он был полностью лысый, но вот тут, на лбу, — я на себе показал, где именно, — у него торчал рыжий чуб. По этому чубу я догадался, что этот человек и есть Ван-дер-Флит. Вы сами говорили мне, что он рыжий. Рыжий повар из таверны «Зеленая коза»… А он и не возражал!

— Хорошо, — сказал Амосов. — Ты не волнуйся так, Алешка, мы тебе верим. Нам просто необходимо во всем разобраться. Ведь вопрос можно поставить и следующим образом: зачем кому-то понадобилось прикидываться Ван-дер-Флитом именно в тот момент, когда в Аухлит прибыл ты с письмом светлейшего в кармане? Какую цель преследовал этот человек?

Я смотрел на него, глупо моргая. Совсем недавно, вырвавшись из Сагара, я чувствовал себя если не полным победителем, то во всяком случае человеком, сумевшим довести свою миссию до конца. Конечно, меня угнетала история с обер-вахмистром Глаппом, которого я так и не смог спасти от казни, и сильно смущало похищение ангельтинской принцессы, но… Все же я выполнил то, ради чего магистры отправили меня в Сагар! Я так полагал, по крайней мере.

Однако сейчас я чувствовал себя ужасно. Всегда неприятно (и это я употребил еще очень мягкое слово), когда тебя используют, словно пешку в игре. И единственное, на что ты способен, это только глупо хлопать глазами и говорить себе: «Какой же ты дурак, Алешка. Какой же ты дурак…»

— У меня есть предложение, господа! — сказал Павел Семенович Гантимуров, усаживаясь в свое кресло.

Он вынул откуда-то — я не успел уловить откуда именно — курительную трубку с длинным мундштуком и принялся набивать ее табаком из красивого алого кисета. Покончив с этим занятием, он поднял вверх указательный палец, дунул на него, и из-под ногтя тут же выскочил круглый огонек пламени. Князь старательно раскурил от него трубку, откинулся в кресле и выдохнул в потолок длинную струю дыма.

Все терпеливо ждали, пока он закончит, чтобы услышать, наконец, его предложение. И Гантимуров продолжил.

— Чтобы выяснить все подробности того, что произошло в Сагаре с аспирантом, я предлагаю подвергнуть его процедуре «открытая книга». Это позволит нам доподлинно установить все, что случилось с ним за время этого путешествия, и на что сам камер-юнкер мог не обратить внимания… Вы не возражаете, Алексей Федорович?

И он вопросительно уставился на меня, крепко стиснув зубами мундштук своей трубки. Я несколько оторопел. В голове прыгала одинокая мысль: «Открытая книга… Открытая книга…». И я понимал, что когда-то уже слышал о подобной процедуре, но сейчас никак не мог вспомнить, в чем заключается ее суть.

— Э-э-э… — протянул я, делая вид, что размышляю над его предложением. — Никаких возражений, Павел Семенович! Я ничего не имею против. Однако… не могли бы вы мне напомнить, в чем заключается суть данной процедуры? Я несколько запамятовал…

От меня не ускользнуло, как Амосов при этих словах усмехнулся. Князь Гантимуров же выпустил из зубов трубку и понимающе кивнул.

— Это редкая процедура, — согласился он. — Но ее не часто используют не оттого, что она дает плохие результаты. Просто не так уж много магов изучили ее в достаточной мере, чтобы результатам можно было доверять. Я один из тех, кто умеет использовать «открытую книгу» в совершенстве. Для этого вы будете введены в состояние транса, и тогда я смогу проникнуть к вам в мозг и прочитать ваши воспоминания. Даже те, о которых вы и сами не подозреваете.

— Как же я могу не знать о собственных воспоминаниях? — удивился я.

— Подобное случается постоянно, — терпеливо пояснил Гантимуров. — Ваши органы чувств каждое мгновение передают в мозг какие-то ощущения — запахи, звуки, прикосновения. Это могут быть какие-то предметы или люди, которых вы увидели, но не придали им значения. Обо всем этом вы можете не помнить, потому что для вас это не имеет никакой ценности и не несет никакой полезной информации. Но ваш мозг не забывает ничего. Все образы, все ощущения, все однажды увиденное и услышанное надежно хранится в дальних закутках вашего сознания. И в моих силах их оттуда вытащить.

Я попытался представить себе, каким образом эта процедура будет проходить, и мне стало не очень уютно. Я сам не любитель подсматривать за людьми в замочную скважину, и не люблю, когда кто-то подсматривает за мной. Есть в этом что-то неправильное, извращенное. Только господь может каждый миг следить за человеком. Но на то он и господь, а мы все его создания. И все, что мы делаем, происходит по его замыслу и попущению. Для господа нет ничего неправильного или постыдного, ибо все в подлунном мире придумано им самим.

Но то господь. Я ничего не имею против того, чтобы он присматривал за мной. Но когда какой-то другой человек берет на себя эту роль, тут я уже начинаю чувствовать некоторое беспокойство.

— Разрешите полюбопытствовать, ваше сиятельство, — сказал я, стараясь, чтобы голос не выдал моей тревоги. — Каким образом будет проходить сия таинственная процедура?

По виду Гантимурова было видно, что он и не собирается ничего скрывать.

— Как я уже говорил, вы будете введены в состояние транса. Но вам беспокоиться нечего, Алексей Федорович — это абсолютно безболезненно, и вы не почувствуете никаких неприятных ощущений. Возможна некоторая слабость по ее завершении. Может ускоренно биться сердце. Но по сути, для вас это будет очень похоже на сон, только вместо сновидений у вас в голове вновь пронесутся события прошедших дней. И я смогу управлять вашими воспоминаниями. В моих силах ускорить цепь событий, или же наоборот — замедлить их для более подробного ознакомления, перемещаться с одного воспоминания на другое. Я смогу их даже демонстрировать другим…

— Каким же образом, если не секрет? — искренне заинтересовался Ван-дер-Флит.

— Ничего сложного. Для этого мне понадобится какая-нибудь емкость с водой… Петр Андреевич, у вас найдется в доме нечто подобное? — князь вопросительно взглянул на Амосова.

Тот выпятил губу. Спросил задумчиво:

— Корыто сгодится?

— Вполне, — кивнул Гантимуров.

— Кирья-а-ан! — пронзительно закричал мой куратор.

Дворецкий моментально вбежал в гостиную. Должно быть подслушивал под дверьми, подлец эдакий.

— Кирьян, волоки сюда корыто с водой! — приказал Амосов. — Да скорее шевели ногами. Нам все жутко интересно, что их сиятельство сможет показать… И как же это будет отображаться, дорогой наш Павел Семенович? Прямо в воде?

— Именно, Петр Андреевич, прямо в воде, — подтвердил Гантимуров. — Порой это будет картинка, увиденная глазами камер-юнкера, но часто мы будем видеть его будто со стороны. Это зависит от того какими органами восприятия то или иное событие запечатлелось в памяти. Причем, уведенное глазами не всегда будет соответствовать тому, что он услышал ушами или почувствовал кончиками пальцев. Это происходит оттого, что каждый орган воспринимает происходящее по-своему. И вносит в картинку свои коррективы…

— Как интересно, — всплеснул руками Амосов. И вновь закричал: — Кирьян! Где тебя черти носят⁈ Неужели так сложно принести корыто с водой⁈

— Бегу, барин, бегу! — послышался ответный крик, и мгновение спустя в гостиную забежал Кирьян с небольшим корытом в руках. Вода в нем болталась туда-сюда и выплескивалась на пол. — Куда ставить-то, барин?

Амосов сдвинул на край столика графин с водкой, рюмки и указал:

— Ставь сюда.

Кирьян послушно водрузил корыто на столик. Вода была очень чистой, колодезной, и дно корыта было видно сквозь ее очень четко.

— Что еще, барин? — переводя дух, уточнил Кирьян.

— Поди прочь, — отмахнулся Амосов. — Павел Семенович, можно начинать? Честно сказать, мне уже не терпится!

Мне и самому уже не терпелось. За время обучения в Потаенной Академии мне доводилось видеть всякие чудеса, от некоторых их них даже волосы на голове начинали шевелиться — так велико было мое удивление и даже некий страх перед увиденным. Но с «открытой книгой» я сталкивался впервые.

— Алексей Федорович, — обратился ко мне князь Гантимуров, — присядьте, пожалуйста вот сюда, в мое кресло. Войти в транс возможно и стоя на ногах, но, боюсь, вы можете упасть, а в состоянии транса вы не сможете даже подставить руки или отвернуть лицо от пола.

— Не хотелось бы, — согласился я, усаживаясь в кресло. И попробовал пошутить: — Я очень дорожу своим лицом. Оно мне ужасно нравится.

— Герцогине Иоханне, насколько я знаю, оно тоже понравилось, — недовольно отозвался Амосов. — Мы еще поговорим о твоем поведении…

Я не ответил. Но подумал: «Это еще что! Скоро вы узнаете о похищении принцессы — вот будет смеху!»

Устроившись в кресле поудобнее, я закрыл глаза. Князь Гантимуров зашел сзади и положил мне ладони на голову.

— Я чувствую ваше волнение, Алексей Федорович, — сказал он. — Не стоит беспокоиться. Пока я говорю, вы войдете в состояние транса, и это будет похоже на сладкую дневную дрему. Когда ты вроде бы и спишь, но в то же время можешь слышать все, что происходит вокруг. Если сейчас вы попытаетесь открыть веки, то у вас уже ничего не получится…

Я немедленно отреагировал на этот вызов и открыл глаза. Точнее, я попытался это сделать, но сразу понял, что произвести сие простейшее действие у меня действительно не выходит. На это у меня попросту не было сил. Да и голос князя становился все глуше, глуше, и в конце я уже слышал его будто из-под толщи воды.

— Пожалуй, следует начать с того момента, господа, как наши посланники вышли с «тайной тропы», — услышал я все затихающий голос князя. — Видите, здесь, над болотом, сверкнула молния? Это открылся проход…

— Я вижу! — послышался едва слышный шепот Амосова. — Черт меня возьми, я вижу!

Послышался плеск, а затем недовольный голос Гантимурова:

— Ваше сиятельство, не стоит тыкать пальцем в воду! Картинка покрывается рябью, и мы можем пропустить какие-нибудь важные подробности… Впрочем, здесь мы вряд ли увидим что-то интересное. Можно немного пропустить…

Голос стал едва слышным, а затем и вовсе стих. Я полностью утратил ощущение реальности. Я знал, что сижу в кресле в гостиной графа Амосова, но в то же время вновь перенесся на несколько дней назад в лес неподалеку от границы с Великим княжеством Сагарским. Я слышал чавканье трясины под копытами своей лошади, чувствовал запах болота, и даже гнус вновь кусал меня вполне ощутимо.

Я словно заново переживал все, что со мной произошло. Только теперь восприятие реальности несколько изменилось. Оно стало каким-то рваным, словно нарезанным на куски.

Вот мы с Кристофом выбрались из болота. А вот уже стоим около мертвеца, обнаруженного в лесу, и я шарю пальцем у него в приоткрытом рту. Причем я вижу эту картинку не собственными глазами, и даже не глазами Кристофа, а словно бы со стороны. Как будто маленький демон витает в воздухе чуть позади меня на уровне плеча и наблюдает за всем происходящим.

И еще я слышу голоса магистров в гостиной, но они очень тихие, на грани восприятия, и они явно обсуждают увиденное.

«Это был гонец светлейшего князя, — говорит Амосов. — Я как-то даже встречал его во дворце, если мне не изменяет память. А она мне редко изменяет… Вот не повезло бедняге! Попал как кур в ощип!»

Вот мы с Кристофом уже выбираемся на лесную дорогу и догоняем карету принцессы Софии Августы Фредерики. А вот мы уже обедаем, расположившись на походной мебели ее высочества. Кристоф обучает принцессу русским словам, и они оба задорно хохочут над этим.

Между прочим, я уловил пару моментов, которые в прошлый раз, наяву, ускользнули от моего внимания. Это рука Кристофа, сжимающая тонкую ручку Фике. А она и не возражает! Теперь я даже вижу, что она и сама в ответ неприметно поглаживает его руку. Принцесса Фике явно не имела ничего против ухаживаний моего неофита, и даже всячески их подстегивала…

А вот и герцогиня. Она под столиком сжимает мое колено, и сейчас я это вижу совершенно отчетливо, хотя на самом деле в тот момент я это только чувствовал. Пальцы ее так и впились в меня, даже костяшки побелели от напряжения.

«Ты глянь, что немка развратная творит! — снова слышу я голос Амосова. — Всё, совратила моего аспиранта! Это кто ж такое выдержит-то? Я бы вот не выдержал! А вы, Вильгельм?»

Что ему ответил на это Ван-дер-Флит я плохо расслышал, да и не интересовал меня его ответ. Потом я видел дождь, летящую в лицо грязь, видел приграничный городишко Горная Поляна. И комнату свою на постоялом дворе тоже видел…

Стоп! А вот этого я не припомню. Из чертогов моей памяти всплыла картинка, которую я не прежде не наблюдал. На ней Кристоф и принцесса Фике стоят у двери, ведущей в комнату ангельтинки, и… целуются? Да быть того не может! Руки неофита нежно обнимают тонкий девичий стан, а девушка при этом не только не отталкивается, а наоборот — стремится теснее прижаться к трепещущему от возбуждения телу парня.

Ну надо же! И как я упустил из вида это момент? А вот магистр Гантимуров взял да и вытащил из памяти моей воспоминание, о котором я даже и не ведал! Но, впрочем, я об этом догадывался. Наверное, подсознание все же накладывает на нас какие-то следы, и то, что мы потом считаем догадкой, наитием, каким-то озарением, на самом деле является лишь нашим собственным наблюдением. Просто мы не помним этого…

И еще я слышу совсем уж издалека сильно приглушенный голос своего куратора: «Вот же паскудник мелкий! Они там всех немок перепортили, что ли?»

А вот и я с герцогиней. Господи, стыдно-то как! Хотя… Выгляжу я молодцом. Да и герцогиня… ничего себе. А уж какие выкрутасы мы с ней проделываем! Да-а, уроки фройлен Хельги не прошли даром. Лицом в грязь я не упал перед этой ударившейся во все тяжкие матроной.

«А наш-то хорошо! — слышу я голос куратора. — Ты ж смотри как старается! Только что-то я не пойму, как это они так расположились? Это ж надо такое удумать! Дорогой князь, нельзя ли вернуться на полминуты назад? Просто мне очень интересно…»

Но тут появляется демон Шакус, и Амосов так и ухает от восторга. Я его не вижу, но представляю себе, как он потирает руки, наблюдая за схваткой.

Драка, удары, боль в левом плече, зеленая дымка перед глазами… Андрейка на вилах… А вот и я сам — с видом победителя иду совершенно голый со шпагой в руке, а на меня восторженно глазеют местные женщины.

«Вы тоже это видели, Вильгельм?» — снова голос Амосова.

«Вы об этой сине-зеленой дымке? У него на плече?» — слышу я слова Ван-дер-Флита. Настоящего Ван-дер-Флита — того, который находится здесь, в гостиной, а не толстяка, что остался в моей памяти.

«Ах, Алешка, ах, молодца! Уделал демона! И откуда только сил набрался? Прыг да скок!»

«Шакуса не просто вызвать в наш мир, он почти никогда не покидает Запределья…»

«Странно, что у герцогини это вышло сделать случайно… Мне это не нравится, дорогой Вильгельм… Да что это за зеленая дрянь у него на плече⁈»

«А вы не догадываетесь, Петр Андреевич?»

«Сила Шакуса?»

«Не иначе…»

А потом снова дорога, дорога, дорога. Гремят колеса, скрипят рессоры, стучат копыта, поднимая с земли фонтанчики пыли. Впереди становится виден замороченный лес, и тогда с нами начинает происходить что-то странное. Мы с Кристофом начинаем носиться на наших перепуганных лошадях, размахивать шпагами, кричать…

Я знаю, что в тот момент на нас напали сагарские стрижи-людоеды, но здесь их не видно, потому что никаких стрижей на самом деле не было. Это был морок, и наши глаза могли их видеть, а наши уши могли слышать их крики, однако в человеке еще достаточно других чувств, кроме зрения и слуха, которые тоже способны воспринимать окружающую реальность. Но зрение и слух — более явные, в обычной жизни они способны заглушить все остальные чувства.

«Открытая книга» способна передавать не только то, что человек видит глазами или слышит ушами. Она собирает воедино информацию от всех чувств, которыми обладает человек. Даже от тех, о наличии которых он и сам не подозревает.

Мы кричим, машем шпагами, уклоняемся от невидимой опасности. А вот в ужасе бежит Бернард. Обер-вахмистр Глапп — еще живой, а не изрубленный на куски сагарским палачом — высовывается из окна кареты, и я вижу, как он стреляет в несчастного лакея. Подпрыгнув, тот падает на землю и катится по ней, а потом вновь подскакивает и стремглав бежит прочь. Обер-вахмистр выскакивает из кареты и устремляется за ним. Быстро догоняет, сбивает с ног, и они оба падают. Бернард хватает подвернувший под руку увесистый камень и с силой бьет обер-вахмистра по затылку. Ногами отпихивает от себя бессознательное тело, тяжело поднимается и, прихрамывая, идет в сторону леса.

А я подхожу к лежащему на земле герру Глаппу, с трудом поднимаю его и укладываю поперек себе на лошадь. И тоже устремляюсь в лес…

Глава 26

Белая магия и печальный конец Ваньки Пестрого

Вот как оно было на самом деле!

Все мы были похожи в тот момент на перепуганных детишек, запертых в темной комнате, в которую запустили нажравшегося валерьяны кота. Мечемся, кричим, пытаемся отбиваться от несуществующей опасности. И наконец, исчезаем в лесу.

И снова стук копыт, грохот колес, скрип рессор… Короткие похороны, лесная могила с деревянным крестом в изголовье.

А вот и поваленное дерево. Мы с Кристофом говорим с пустотой. А потом морок сходит. Мы откапываем несчастного Генриха, встречаем перепуганного Бернарда.

«Вы что-нибудь понимаете, господа? — слышу я удивленный голос графа Амосова. Он очень отдаленный, почти потусторонний, но все же вполне различимый. — Что это были за дикие игры?»

«Морок, — коротко поясняет Ван-дер-Флит. — Это опасный лес. Там если не погибнешь сам, то легко можешь убить собственного друга, и даже знать об этом не будешь…»

Стук копыт, грохот колес, стены Аухлита. Великий князь Ульрих встречает свою невесту. Я вижу самого князя, идущего по ковровой дорожке, вижу одноглазого барона Марбаха, еще живого и без дыры в груди от шпаги Кристофа. И еще я вижу… Но нет, это не Хардинер. Это Кривой Нго.

Очень старый, очень высокий сутулый человек с изогнутым в форме полумесяца лицом и крючковатым носом. Да, его в Сагаре называют Неприметный, потому что он постоянно меняет свою внешность, и запомнить ее нет никакой возможности. Но «открытая книга» позволяет лицезреть его истинный облик, каким я и увидел его после сражения с демоном Румпельштильцхеном.

«Это он! — шипит Амосов. — Это Кривой Нго!»

А потом белая карета с огромными колесами уезжает, и мы с Кристофом оказываемся в таверне «Зеленая коза». И здесь я снова вижу Кривого Нго. Он беседует с нами, назвавшись Вильгельмом Ван-дер-Флитом, читает письмо светлейшего, бросает его в камин.

«Черт… — слышу я шепот Амосова. — Вот же черт! Я так и думал, что это он…»

«Алексей Федорович уже очень устал, — говорит ему князь Гантимуров. — „Открытая книга“ может забирать много сил, и я точно не знаю сколько их еще осталось у камер-юнкера».

«Вы предлагаете остановить процедуру?»

«Пока не стоит… К тому же мы почти досмотрели. Смотрите — они в Сагаринусе!»

Мы и в самом деле были уже в столице Сагарского княжества. Огненный змей кружит по небу, рассыпая искры, но теперь он не казался мне таким уж великолепным. Должно быть, первое впечатление навсегда остается самым сильным, и повторное зрелище уже не способно вызвать таких же эмоций.

К тому же я действительно очень устал. Даже сидя в удобном кресле с закрытыми глазами, я чувствовал такой упадок сил, что не мог пошевелить и пальцем. Но все еще был способен видеть, хотя картинка уже покрылась мутным маревом.

Я снова присутствую при аресте обер-вахмистра. Вижу его обреченный растерянный взгляд, слышу собственные слова с обещанием вытащить его из этой передряги. Почему-то в тот момент я был абсолютно уверен, что у меня это получится.

Каким же я был наивным!

Я опять вижу эшафот, вижу прибитого к деревянному щиту Глаппа.

«Ничего не понимаю… — бормочет Амосов. — За что они казнят этого славного офицера?»

«Кривой Нго хочет продемонстрировать нашему аспиранту всю серьезность своих намерений, — поясняет князь. — Если тот откажется драться с демоном, то же самое сделают с неофитом Завадским…»

«Ерунда какая! Для чего Кривому Нго сдался этот демон⁈ Неужели он сам не мог с ним разделаться?»

Последние слова принадлежат Ван-дер-Флиту. Впрочем, я уже с трудом отличал одного говорившего от другого — в уши мне словно вату напихали. Да и мутное марево перед глазами приобрело красный оттенок. Уж не знаю, что это означало, но меня даже подташнивать начало. И я подумал, что нехорошо получится, если меня стошнит прямо на пол в доме моего куратора.

Тук… Тук… До меня доносится глухой стук топора, отрубающего конечности Генриха Глаппа. Доносится рев толпы, опьяненной кровавым зрелищем. А затем я слышу сдавленный шепот Амосова: «Это еще один демон, какая мерзость. Черт меня подери! Да это же… это же…»

Своей схватки с демоном я уже почти не вижу. Но она еще совсем свежа в моей памяти, и я помню ее досконально.

Красный туман перед глазами сгущается, я слышу с какой скоростью начинает колотиться мое сердце. Его стук сбивает мне дыхание, лицо покрывает холодный пот.

«Князь, — обеспокоенно говорит куратор, — вы уверены, что с Алексеем все в порядке? Уж больно плохо он выглядит. Мой братец аккурат перед своей смертью от горячки таким же был!»

«У аспиранта мощное молодое сердце, Петр Андреевич, он выдюжит. К тому же, мы почти закончили…»

Сквозь красный туман я вижу жабьи очертания демона, явившегося убить меня прямо на дворцовой площади в древней столице Сагарского княжества.

«Доннерветтер! — а это уже шепчет Ван-дер-Флит, неожиданно перешедший на немецкий. — Дас ист Румпельштильцхен! Химмельдоннерветтер!»

«Го-осподи Иисусе… — бормочет Амосов. — Как же он выжил, наш Алешка-то? Как ему это удалось⁈»

Но я-то знаю, как мне это удалось. Для этого мне даже не нужно видеть бой. Потому что я там был.

Это я изгнал Румпельштильцхена!

Но больше я ничего не вижу. Повсюду лишь красный туман, в котором мечутся мутные тени. Сердце теперь бешено колотится у меня где-то в горле. Но потом вдруг туман на мгновение рассеивается, и перед глазами у меня предстает покосившееся лицо Кривого Нго.

«Это была хорошая работа, — говорит он. — До встречи, Белый маг…»

«Белый маг!!! — неожиданно громким эхом отдается у меня в голове. — Белый маг!!! Белый маг!!!»

«Белый маг⁈ — этот удивленный голос принадлежит куратору Амосову. — Вы понимаете, о чем идет речь, Павел Семенович? Вильгельм, а вы что об этом думаете?»

«В нем сейчас сила двух демонов Запределья, — отвечает Ван-дер-Флит. — Это все, что я могу сказать…»

Голоса их тонут в кровавом тумане перед моими глазами. Последнее, что мне удалось расслышать, это слова куратора Амосова: «Черт возьми, а девку-то они зачем с собой прихватили⁈»

После этого пришла ватная тишина и тьма, наполненная алыми всполохами. Мне казалось, что голова моя пытается взорваться, но ее от этого удерживает некая сила, которая никак не зависит от меня самого. Она вообще ни от кого не зависит, она существует сама по себе, и сейчас ей почему-то требовалось, чтобы я выжил.

И я выжил.

Пригоршня прохладной воды плеснулась мне в лицо, и в то же мгновение я раскрыл глаза. И сразу шумно, с хрипом, задышал, жадно наполняя легкие воздухом. Я чувствовал, как жар постепенно сходит с моего лица, как замедляется биение сердца, и вместе с этим уходит прочь тошнота, которая уже готова была вот-вот вырваться из меня неудержимой рвотой.

— Ну всё, Алешка, всё! Закончилось уже. Молодца, что выдержал. Крепок ты, брат, оказался!

Зрение проясняется, тьма быстро наполняется светом, алые всполохи еще видны где-то на границе видения, но они стремительно тускнеют. Я чувствую, как тяжелая ладонь куратора хлопает меня по щеке.

— Очнулся? Молодца. На вот, водицы хлебни…

Я взял протянутую кружку и принялся с жадностью пить. Мне казалось, что все мои внутренности иссохли и слиплись, а поток воды, который я сейчас влил в себя, с большом трудом пробивает себе дорогу внутрь. Так и раздирает мне кишки, пытаясь провалиться в желудок. Я даже поморщился от боли.

— А может водки? — предложил Амосов, показывая мне графин. — Водка у меня — ум-м-м! — вкусная. Хочешь?

Я помотал головой.

— Ну, не хочешь, как хочешь! Переведи дух, не торопись.

Но я не мог больше сидеть здесь. Я не знал, что дала магистрам «открытая книга», но точно знал другое: я хочу домой. К Катерине…

Я попытался подняться с кресла, но у меня не получилось. Руки соскользнули с подлокотников, и я, чуть приподнявшись, рухнул обратно в кресло. Голова кружилась, в затылке, да и во всем теле, саднило так, словно меня дубьем поколотили.

Нахмурившись, Амосов все же плеснул в рюмку водки из графина и сунул мне под нос.

— Выпей, полегчает.

Я выпил. Водка вспыхнула огнем в пустом желудке. Но действительно полегчало.

Тогда я осмотрелся. Гантимуров сидел в кресле и уже курил свою трубку. Ван-дер-Флит стоял чуть в отдалении в задумчивой позе. Амосов расхаживал передо мной то в одну сторону, то в другую и периодически потирал лоб.

— Выходит, Кривой Нго заранее знал о том, что ты прибудешь в Сагар, — рассуждал он. — Не знаю, как он это выяснил, и почему решил, что господин Ван-дер-Флит имеет к этому какое-то отношение, но он явно был в курсе наших дел…

— Но для чего ему понадобилась вся эту кутерьма с демоном? — спросил Ван-дер-Флит.

— Может быть он просто решил использовать нашего аспиранта, чтобы решить свои проблемы с этой тварью? — предположил Гантимуров. — Просто так совпало?

— Не слишком ли странное совпадение, вам не кажется? — качая головой, произнес Амосов. — Впрочем, ладно, — он махнул рукой. — Думаю, больше нет смысла задерживать Алексея Федоровича, ему явно хочется скорее попасть домой, к своей милой кузине… Не так ли, аспирант? — поинтересовался он с усмешкой.

Я только качнул головой в знак согласия, на большее не имея сил. И с трудом поставил себя на ноги.

— Держишься? — нахмурено спросил Амосов. Я снова качнул головой. — Сам доберешься?

— А вы предлагает отнести меня на ручках? — едва ворочая языком, поинтересовался я.

Амосов хохотнул.

— Вы посмотрите, господа, он еще находит в себе силы шутить! Молодца, молодца, я не ошибся в тебе… Кстати, ты уже знаешь, какие у нас тут печальные события произошли?

— Вы про убийство императора? Наслышан.

— И что об этом думаешь? Ты же у нас сыщик! Расследуешь дело Румянцева, а тут картина один в один нарисовывается. Есть какие-то версии?

Я сделал несколько тяжелых шагов к выходу, но у самой двери остановился, придержался за ручку и медленно повернул голову к куратору.

— Мне не нужны версии, — глухо ответил я. — Потому что я и так все знаю…

Амосов с недоуменным видом развел руки в стороны. Князь Павел Семенович вытащил изо рта трубку и склонил голову набок, глядя на меня с неподдельным интересом.

— Поясни, аспирант, — едва ли не вкрадчиво сказал куратор.

— Все очень просто, — ответил я, с большим трудом заставляя себя шевелить языком. — Светлейший князь Черкасский подсадил в камергера Лефорта свою сущность и заставил его застрелить императора, а затем и покончить с самим собой. Но прежде светлейший князь отрепетировал это действо на ассамблее у Бахметьева, подсадив свою сущность в графа Румянцева. Вышло не очень гладко, но светлейший наверняка учел ошибки, заставляя камергера Лефорта стрелять в государя…

Я говорил эти слова и видел, как меняются лица присутствующих. Рты у них приоткрылись, а глаза округлились. Сначала их мимические мышцы пытались изобразить какие-то гримасы — недоверие, сомнение, а может быть даже и презрение к моим словам. Но очень быстро вся эта череда чувств сменилась одним единственным — глубочайшим изумлением.

А я между тем продолжал говорить — очень медленно, глухо:

— Император после себя не оставил наследника. Маги в России уже давно вне закона, никто из оставшихся не сможет достойно бороться за власть. Отныне управлять всем будет сам светлейший… Это государственный переворот, господа. И мы вряд ли что сможем с этим поделать.

Сказав эти слова, я покинул комнату, чувствуя на своей спине удивленные взгляды.

Во дворе кто-то из слуг подвел мне коня. Уже наступило ночь, но темно не было, однако, несмотря на это, я ощущал себя словно в потемках. Мало что видел, да и слышал едва-едва. Меня качало как пьяного, и в какой-то момент, чтобы не упасть, мне пришлось придержаться за Снежку. Кое-как вставил ногу в стремя, попытался забросить себя в седло, но у меня ничего не вышло, и я все-таки рухнул, повиснув одной ногой в стремени.

Чьи-то заботливые сильные руки тут же меня подхватили, поставили на ноги.

— Тебе помочь, барин? А то давай экипаж запряжем, да сами домой доставим? Не приведи господь с лошади упадешь, да шею себе свернешь…

— Обойдусь, — буркнул я. Намотал на кулак поводья и вышел со двора, ведя за собой Снежку.

Поначалу я буквально заставлял себя делать каждый шаг и думал порой: «Если сейчас упаду, то уже не смогу подняться». И только крепче сжимал поводья.

Но вскоре я понял, что шаги мои становятся все увереннее, все быстрее. Да, меня все еще качало, но уже не столько от слабости, сколько от головокружения, которое пока не желало меня оставлять. Потому я и не торопился садиться в седло. Уж больно высоко падать.

Свернув в очередной раз в какой-то узкий мрачный проулок, я увидел стоящих прямо поперек дороги троих человек. Лиц их было не разобрать, видны были только силуэты, но и они не предвещали ничего хорошего.

Впрочем, мне было плевать. Я шел домой. Я шел к Катерине. К своей Като…

— Прочь… — глухо сказал я, когда поравнялся с этими темными незнакомцами.

Они не ответили, только хмыкнули и очень неохотно расступились. А я пошел дальше. И сразу услышал в спину:

— А ты не торопись, барин! Мы еще с тобой не закончили!

Я остановился, неторопливо смотал с кулака поводья и обернулся. Эти трое стояли в нескольких шагах от меня, в ряд, и я вдруг совершенно отчетливо увидел их лица, хотя в проулке было достаточно темно. И я понял, что они готовы меня убить, и это их нисколько не смущает, поскольку было для них делом обычным, будничным. Воткнуть нож в живот случайному прохожему не составило бы ни для одного их них никакого труда.

Они просто выжидали подходящий момент.

— Лошадка у тебя больно красивая, барин. Да и кошелек поди не пустой…

— Пошли прочь, — все так же глухо повторил я.

— Сейчас пойдем, — заверил меня самый старший, с округлой бородой, в которой застряла шелуха от семян подсолнуха. — Лошадку твою заберем, и пойдем. Ты уж не серчай на нас, барин.

Он шагнул вперед, ко мне, одновременно с этим достав из-под одежды широкий нож. Каким-то образом я даже смог рассмотреть на его лезвии так и не отмытые следы чьей-то крови.

Ох, зря они это затеяли! Не нападать на меня с ножом им было нужно, а бежать прочь сломя голову, прятаться по зауглам да кюветам.

А ведь я даже шпаги не достал. Я просто поднял руку с растопыренными пальцами, а затем резко сжал их в кулак. И человек с ножом тоже моментально весь сжался, сломался, смялся, как скомканный лист бумаги. Кровь веером брызнула из лопнувшей плоти, залив с головы до ног его сообщников.

А он не успел издать ни звука, так и рухнул наземь бесформенным куском мяса.

— Ты чего это? — растерявшись, пробормотал один из сообщников. — Ты чего это, барин?

Я лишь вяло махнул на него ладошкой, но из пальцев моих метнулись тонкие светящиеся струны и моментально разрезали его на несколько дымящихся частей. И они, уже каждая по отдельности, опали на дорогу.

— Демон! — в ужасе завизжал последний, бросаясь в бегство. — Люди добрые, тут демон! Он Ваньку Пестрого порешил!

Я просто дунул ему вслед, а его худое тело тут же раздулось на манер мыльного пузыря и вдруг лопнуло, залив все вокруг кровью и прочими жидкостями, коим наполнено человеческое тело.

Тогда я глянул налево — над плечом у меня светился зеленый «эполет». Я перевел взгляд в противоположную сторону — там теперь тоже светился похожий «эполет», но был он отчего-то красного цвета. Сила двух демонов, Шакуса и Румпельштильцхена, жила теперь во мне, и я не знал, как долго это будет продолжаться.

Но она что-то изменила во мне, хотя я и сам пока не знал, что именно. Однако человек, отправившийся в Сагар, и человек, вернувшийся оттуда, были двумя разными людьми.

А в голове у меня монотонно звучал тихий неприятный голос Кривого Нго: «Это была хорошая работа. До встречи, Белый маг. Это была хорошая работа…»

Опустив веки, я набрал полную грудь воздуха и резко выдохнул. Голос в голове тут же стих. Я открыл глаза. «Эполеты» тоже исчезли.

Тогда я вернулся к Снежке, снова намотал на кулак поводья и двинулся дальше, покачиваясь и борясь с вновь нахлынувшей тошнотой.

Я шел домой. Я шел к своей Катерине.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Экзамен для чародея-2: Немое Заклинание

Content

Экзамен для чародея-2: Немое Заклинание

Глава 1 Топи, трупы и принцессы, или Приграничье как оно есть

Глава 2 Принцесса жаждет знаний, а герцогиня чего-то еще

Глава 3 Вынужденная остановка и собственный Пенициллин

Глава 4 Кровные браки, кривая магия и крыса под дверью

Глава 5 Ночные забавы веселой герцогини, или Малышам вход запрещен

Глава 6 Издержки магических манипуляций, произведенных в порыве страсти

Глава 7 Легкий завтрак для гостей и гости в качестве завтрака

Глава 8 Замороченная дорога в Аухлит и некоторые странности в пути

Глава 9 Похороны наоборот, или «Не говорите ничего лакею!»

Глава 10 Как встречают в Аухлите царственных особ

Глава 11 Подозрительные личности с другого берега Зильберхали

Глава 12 Что такое «кранты» и как с ними бороться

Глава 13 Прелюбодеи, упыри и другие почтенные граждане Великого княжества

Глава 14 «Так вот ты какая, Красная магия!», или Мор среди сагарской знати

Глава 15 Немного о «красных кувшинах» и гостеприимстве Великого князя

Глава 16 Принцесса принимает поздравления, а маркграф дает надежду

Глава 17 Совет Ван-дер-Флита, или Чем украшают дворец Великого князя

Глава 18 Чертова любовь и бессонная ночь принцессы

Глава 19 Аудиенция и предложение, от которого невозможно отказаться

Глава 20 Ложь маркграфа и обман старой цыганки

Глава 21 Как развлечь себя утром в Сагаринусе

Глава 22 Сюрприз для Румпельштильцхена и грандиозные планы Кристофа

Глава 23 Подозрения старого викинга и преступление государственного масштаба

Глава 24 Где вас черти носили, господин камер-юнкер?

Глава 25 Что можно увидеть в обычном корыте с помощью «открытой книги»

Глава 26 Белая магия и печальный конец Ваньки Пестрого

Nota bene