Беглый

Глава 1

Глава 1

Он медленно поднял руку, подавая знак своим солдатам. Другая его рука так же медленно потянулась к кобуре на поясе…

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Узнал! Это конец. Драться с его солдатами и конвоем позади — самоубийство. Бежать — не успеем. Оставалось одно — говорить. Лгать так, чтобы он если не поверил, то хотя бы засомневался или решил не связываться.

Прежде чем Рукавишников успел отдать команду или выстрелить, я, стараясь, чтобы голос не дрожал, выехал чуть вперед, насколько позволяло пространство, и, приняв по возможности бравый, но уважительный вид, обратился к нему:

— Здравия желаю, ваше благородие! Разрешите обратиться?

Рукавишников замер, его рука застыла на полпути. Он смерил меня ледяным, изучающим взглядом. Усмешка на его губах стала шире, но холоднее. Он явно наслаждался моментом.

— Говори, — бросил он коротко, не опуская руки от кобуры. Его солдаты напряженно следили за нами, готовые к действию.

— Курила, надзиратель с карийских приисков, ваше благородие, — отрапортовал я, выдумывая на ходу. — Сопровождаем груз горного офицера Попова из Нерчинска на Кару. Были с ним в Нерчинске по делам службы, он там и остался пока, а нам велел его вещи на Кару доставить. Вот, по пути решили завернуть — у одного из наших, — я неопределенно кивнул в сторону Хана, который как раз маячил рядом, — тут неподалеку родичи живут. С дозволения офицера Попова, конечно.

Я говорил ровно, глядя офицеру прямо в глаза, стараясь излучать служебное рвение и некоторую усталость от дороги. Краем глаза я видел, как мои спутники замерли, стараясь не дышать. Даже контрабандисты уловили суть игры и приняли подобающе угрюмый вид. Хан оставался невозмутим, как степной идол.

Рукавишников медленно опустил руку, но взгляд его оставался острым и подозрительным.

— Надзиратель, говоришь? — протянул он, явно не веря. — Не из конвоируемых ли ты сам недавно был, голубчик? И офицер Попов… Какой именно Попов?

— Был, ваше благородие, нынче же надзирателем стал. — Я позволил себе легкую улыбку. — Дорога длинная, пыльная. А офицер Попов — Иван Петрович, из управления Нерчинского горного округа. Помощник господина Разгильдеева. Нам велено его пожитки на Кару доставить, пока он в Нерчинске делами занимается. Мы люди служивые нынче, приказ выполняем.

Рукавишников прищурился. Он явно колебался. Моя уверенность, упоминание конкретного имени и звания, дерзкое заявление о пути на Кару — все это сбивало с толку. Он все еще подозревал меня, я это видел, но доказать с ходу ничего не мог.

— Вещи Попова, значит? — Он обвел взглядом наши скромные пожитки и тюки контрабандистов. — А ну-ка, покажь, что везете! Солдаты, досмотреть!

Вот он, критический момент.

— Слушаюсь, ваше благородие! — с готовностью ответил я, но тут же добавил, понизив голос до доверительного тона: — Можем и показать, дело нехитрое, только… Офицер Попов уж больно трепетно к своим вещам относится. Характер у Ивана Петровича, сами понимаете… Не дай бог узнает, что без него или без его прямого указания сундуки вскрывали да вещи перетряхивали… Осерчает ведь, ваше благородие. А ну как жалобу напишет? Оно вам надо, из-за простого любопытства с начальством окружным отношения портить? Мы люди маленькие, нам велено доставить в сохранности и побыстрее, мы и везем. А вскрывать — то только по его личному приказу…

Я замолчал, внимательно глядя на реакцию Руковишникова. Я играл на его возможном нежелании ввязываться в бюрократические дрязги с другим офицером из-за какой-то партии «надзирателей» с подозрительными рожами.

Рукавишников несколько секунд молчал, обдумывая ситуацию. Его взгляд скользнул по нашим напряженным лицам, по невозмутимому Хану, по тюкам. Он все еще не верил, но мой намек на возможные неприятности по службе, видимо, достиг цели. Рисковать своей карьерой из-за подозрения, которое еще надо доказать, он, похоже, не хотел. Или, может, решил проверить мою историю позже, связавшись с Нерчинском.

— Ладно, — наконец процедил он сквозь зубы, и в его голосе слышалось откровенное сожаление, что приходится нас отпускать.

— Проваливайте! Но если лжете, голубчики… найду ведь. В Сибири народу мало.

Он так и не убрал руку с кобуры, давая понять, что расслабляться рано.

— Рады стараться, ваше благородие! — бодро ответил я, стараясь скрыть вздох облегчения.

Я тронул поводья, стараясь не показывать спешки. Спутники последовали моему примеру. Мы медленно двинулись мимо патруля, чувствуя на спинах тяжелый, пристальный взгляд Рукавишникова. Он смотрел нам вслед, пока мы не скрылись за поворотом дороги.

Только тогда напряжение немного отпустило.

— Пронесло… — выдохнул Софрон, вытирая пот со лба.

— Еле-еле, — пробормотал я, чувствуя, как дрожат руки.

Левицкий же наконец выдохнул, он, как Руковишникова увидал, догадался тут же спрятаться за спины других каторжан, чтобы лишний раз не маячить перед конвойным офицером.

Да и как его сюда занесло? Может, с новой партией арестантов прибыл.

Хан молча кивнул и пришпорил коня. Мы поспешили за ним, подгоняемые не только пылью дорог, но и ледяным взглядом офицера Рукавишникова, который теперь наверняка будет искать нас с удвоенной энергией. Путь в Китай стал еще более желанным и еще более опасным.

Встреча с Рукавишниковым подхлестнула нас почище любого кнута. Мы гнали лошадей почти без отдыха, сворачивая с больших дорог на едва заметные тропы, которые указывал Хан. Бурят двигался с какой-то сверхъестественной уверенностью, словно читал эту землю как открытую книгу. Страх погони сидел в нас так глубоко, что даже короткие привалы для кормежки лошадей и скудной трапезы казались непозволительной роскошью. Тит, которому Левицкий кое-как перевязал раненое плечо, стоически терпел боль. Остальные молчали, каждый погруженный в свои невеселые думы.

Через несколько дней бешеной гонки, когда кони наши уже откровенно выдыхались, а мы сами едва держались в седлах от усталости, Хан наконец объявил, что мы приближаемся к условленному месту близ Нерчинска. Это была не сам город, а скорее одна из тех полулегальных заимок, где велась тайная торговля. Сюда, по словам Чижа, должен был заглянуть караван Лу Циня.

Под покровом ранних сумерек мы достигли нескольких приземистых строений. Чиж и Щербак, оставив нас с Ханом и лошадьми чуть поодаль, скрылись в одном из домов. Ожидание тянулось мучительно. Наконец, они появились, ведя за собой невысокого старого китайца в темном халате и маленькой круглой шапочке. Это был он — Лу Цинь.

Он молча оглядел окинул цепким взглядом.

— Эти люди, господин Лу, — начал Чиж, выступая посредником, — хотят идти с вашим караваном. Говорят, есть чем платить. Им очень надо покинуть здешние места.

Я шагнул вперед, держа наготове облюбованный слиток.

— Господин Лу Цинь, — обратился я, стараясь говорить четко. — Мы просим вашего содействия. Мы заплатим.

Лу Цинь перевел на меня взгляд своих узких глаз. С нашей последней встречи его русский не улучшился, он говорил отрывисто, с сильным акцентом, часто помогая себе жестами.

— Мой караван… большой… идет… Байян-Тумэн, — произнес он, кивая. — Много людей… опасно. Ваша плата?

Я протянул ему серебряный слиток, который мы заранее отделили — увесистый кусок примерно в триста граммов.

— Вот. Чистое серебро. За всех нас.

Лу Цинь взял слиток, внимательно осмотрел, повертел в руках, даже чуть царапнул ногтем. Его лицо оставалось непроницаемым. Затем он кивнул, и на его лице появилось нечто вроде одобрения.

— Хорошо… Добро серебро. Два дня стоять будем. Потом… путь. Трудный путь.

Чиж тут же пояснил:

— Господин Лу говорит, караван отправляется послезавтра на рассвете. Идет он во Внутреннюю Монголию, а там и в Байян-Тумэн. Предупреждает, что дорога нелегкая. До этого времени можете тут передохнуть. Мы поможем с припасами.

— Погоди, а разве не в Манжурию? — тут же влез с расспросами Изя.

— Нет, в Манжурии делать нечего: они редко кого к себе пускают и с торговлей там так себе нынче. Через Монголию пойдем, во внутреннюю, это, считай, и есть Китай, только граница там и чиновники императора сидят, — тут же пояснил Чиж.

Изя же покивал.

За оставшееся время мы с помощью Чижа и Щербака действительно смогли немного подготовиться. На местном торжище, где сновали самые разные личности, мы обменяли еще часть серебра на необходимые вещи: сухари, вяленое мясо — «джерки», как их называли здесь, — немного пшена, плиточный чай и соль. Прикупили себе по плотному китайскому ватнику — наша одежда совсем износилась и бросалась в глаза. Сафар раздобыл у местного лекаря-бурята какие-то травы и мазь для Тита.

Два дня пролетели быстро. Караван Лу Циня был внушителен: больше полусотни вьючных лошадей и несколько верблюдов, груженых тюками с чаем, тканями, пушниной. Сопровождал его с десяток вооруженных китайцев и несколько местных кочевников, видимо, нанятых в качестве проводников и охраны. Хан, Чиж и Щербак также примкнули к каравану — их сотрудничество с Лу Цинем, похоже, было постоянным.

На рассвете третьего дня караван, скрипя и покачиваясь, начал свой долгий путь на юг, в сторону монгольских степей. Нас определили в середину растянувшейся колонны. Никто не задавал нам вопросов, но и дружеских улыбок мы не видели — обычная деловая отстраненность. Мы ехали, смешавшись с остальными, ощущая одновременно и огромное облегчение от того, что выбрались из непосредственной опасности, и глухую тревогу перед неизвестностью. Впереди лежала чужая земля, другие порядки, а за спиной, мы это знали, оставался неумолимый Рукавишников, который наверняка уже поднял тревогу.

Ночь сомкнулась над Забайкальем плотным чернильным бархатом. Редкие звезды холодно мерцали в бездонной вышине, а ущербный месяц, словно стыдливая девица, то и дело прятался за наплывающие облака. Путь был один — за реку, в Китай. Отступать некуда.

— Пришли, — глухо буркнул Щербак, и караван из десятков людей остановился у самой кромки в густых камышах и переплетенном ивняке.

Перед нами черной, маслянисто поблескивающей лентой извивалась Аргунь. Тихий плеск воды о берег едва нарушал ночную тишину. Тот берег тонул во мраке, казался бесконечно далеким и чужим.

Щербак достал из-за пазухи небольшой фонарь с жестяной заслонкой. Приоткрыв ее на мгновение, он трижды моргнул тусклым желтоватым светом в сторону реки. Мы замерли, затаив дыхание, вслушиваясь в ночь. Минута тянулась за минутой. Тишина.

— Може, не ждут? Передумали? — нервно прошептал Изя, плотнее кутаясь в свою дырявую армячину. — Ой-вэй, холод собачий, я таки замерз, как цуцик на морозе…

— Цыц! — зло шикнул на него Софрон, не оборачиваясь.

И тут из речной темноты, словно ответный вздох, донесся такой же тройной световой сигнал, только огонек был зеленоватым.

— Порядок, — удовлетворенно хмыкнул Щербак, пряча фонарь. — Ждут. Сейчас подойдут.

Вскоре из мрака бесшумно выплыли пять приземистых, грубо сколоченных плота. На каждом стояло по двое угрюмых мужиков с длинными шестами в руках. Их лица едва угадывались в темноте, но вид у всех был суровый и нелюдимый, самый что ни на есть разбойничий.

— Наши люди, — пояснил Чиж шепотом, чтобы слышали только мы. — Плотогоны. Днем лес по Аргуни сплавляют, а ночами, знамо дело, подрабатывают… оказии разные через реку тягают. Надежные ребята, Лу Синя знают, не первый год с ними ходим.

Началась торопливая, но предельно тихая погрузка. Наших лошадок пришлось заводить на качающиеся плоты чуть ли не силой, они храпели, упирались, прядая ушами, чуя холодную воду и ненадежную опору под копытами.

Тит и Сафар, кряхтя от натуги, перетаскивали тяжелые, неудобные мешки с нашим серебром.

Мы с Захаром и Софроном помогали грузить тюки контрабандистов: чай, какие-то рулоны ткани, пушнину — все то, что вез Лу Синь. Левицкий, бледный, но собранный, стоял чуть в стороне, крепко сжимая в руках одно из наших ружей — мы предусмотрительно держали их наготове. Изя Шнеерсон суетился под ногами, спотыкался, что-то бормотал себе под нос, но тоже пытался таскать какие-то мешки полегче.

— Не приходилось таким в Одессе заниматься, Изя? — не удержался я от вопроса, видя его неуклюжесть.

— Ой, я вас умоляю, Курила! — всплеснул он руками. — Контрабанда — это таки у греков бизнес! А я порядочный еврей, торговал себе мануфактурой, пока эти бандиты не пришли…

— Быстрее, живее! — торопил Щербак, нервно оглядываясь на темный русский берег. — Не ровен час, нагрянут…

Его слова оказались пророческими. Едва последний тюк был уложен, и плотогоны, оттолкнувшись шестами от вязкого, чавкающего грязью берега, отошли на несколько саженей, как на том берегу, откуда мы только что отчалили, замелькали беспокойные огни факелов. Тишину разорвал властный, зычный крик:

— Сто-ой! Стрелять буду! А ну, к берегу!

— Казаки! — выдохнул Щербак. — Засада! Пронюхали, ироды!

Глава 2

Берег позади нас пылал мечущимися факелами, выхватывавшими из тьмы не меньше десятка конных силуэтов. Грянул первый, недружный залп. Пули со злым визгом пронеслись над самыми нашими головами, смачно шлепаясь в черную воду. Одна из лошадей на нашем плоту, истошно заржав, забилась и тяжело рухнула на бревна плота, сраженная шальным выстрелом. Две другие, обезумев от грохота и страха, рванулись вперед, обрывая недоуздки, и с громким всплеском кинулись в воду, быстро исчезая в темноте вниз по течению.

— Кони! Пропали кони! — в отчаянии крикнул Чиж.

— Черт с ними, с лошадьми! Греби! Навались! — заорал я, перекрывая крики, шум и треск выстрелов.

— Захар! Софрон! Сафар! К ружьям! Огонь по вспышкам! Не дать им целиться!

Завязалась яростная перестрелка. Мы палили почти наугад в сторону мечущихся на берегу огней. Казаки с берега отвечали. Их пули свистели совсем рядом, глухо стучали по бревнам плотов, вздымали вокруг нас фонтанчики воды.

Плотогоны, отборно матерясь, изо всех сил налегали на длинные шесты и неуклюжие весла. Те из нас, кто не стрелял, помогали им. Левицкий, позабыв про свое дворянство, с неожиданной сноровкой орудовал тяжелым сибирским ружьем с сошками, методично посылая пулю за пулей в сторону берега. Изя забился за мешки с серебром, съежившись и бормоча на идише нечто, похожее на молитву.

— Серебро! Серебро, главное дело, держи! Не упусти! — хрипло крикнул Захар, когда плот сильно качнуло и вода окатила нас ледяными брызгами. Тит тут же грудью прикрыл драгоценные мешки.

Наконец течение подхватило наши неуклюжие посудины, вынесло на стремнину, быстро унося от опасного берега. Стрельба с той стороны стала реже, пули ложились все дальше. Казаки, видимо, поняли, что упустили нас. Их злые крики и ругань еще разносились по воде, но уже слабее, бессильнее.

— Ушли… Кажись, ушли… — выдохнул Софрон, опуская дымящееся ружье. Руки его заметно дрожали от пережитого.

— Лошадок жалко… Одну убили, две уплыли… — с горечью проговорил Захар.

— Живы остались — и то хлеб, — буркнул я, перезаряжая на всякий случай ружье. — Серебро цело?

— Цело, Курила, цело! Все как в аптеке у Розенблюма! — отозвался Изя из-за мешков, вновь обретая дар речи. — Таки целее не бывает!

Вскоре наши плоты тяжело ткнулись в противоположный берег.

Здесь нас уже ждали несколько невысоких, молчаливых фигур в темно-синих ватных халатах и остроконечных соломенных шляпах — люди Лу Синя, как коротко пояснил Чиж. По-русски они, кажется, не понимали ни слова. Они должны были повести нас дальше до города Гайнджура. Чиж и Хан остались с нами. Щербак же, крепко стиснув мою ладонь своей мозолистой пятерней, полез обратно на плот.

— Ну, бывайте, бродяги! Может, свидимся еще. Мир тесен, особенно здесь!

— Спасибо за помощь, Щербак, — кивнул я. — Не забудем.

Оставшихся лошадей пришлось оставить — по заверению Чижа, взамен нам должны были выделить иной транспорт. Один из китайцев молча указал нам рукой направление — в глубь темной, незнакомой земли. Свои пожитки пришлось пока взвалить на плечи.

Мы двинулись вперед по узкой и скалистой тропе между холмами, оставляя позади реку Аргунь, казачий кордон, Россию. Впереди лежала чужая земля, непонятная, полная неизвестности, но дающая хрупкую надежду.

Примерно через час ходу мы вышли к месту стоянки каравана.

Зрелище было, прямо скажем, впечатляющим и совершенно не похожим на то, что мы привыкли видеть в Забайкалье. Несколько десятков огромных, флегматичных двугорбых верблюдов, навьюченных тюками и переметными сумами, стояли или лежали на утоптанной земле, лениво пережевывая жвачку. Между ними суетились погонщики — смуглые, скуластые монголы в потертых стеганых халатах и меховых шапках с лисьими хвостами. Их резкая, гортанная речь смешивалась с низким ревом верблюдов и фырканьем низкорослых, коренастых монгольских лошадок.

Воздух был густо пропитан запахом пыли, верблюжьего пота, кислого кумыса и едкого дыма костров, сложенных из аргала — высушенного верблюжьего навоза.

Хан коротко переговорил со старшим караванбаши, указав на нашу разношерстную компанию. Тот окинул нас равнодушным, чуть прищуренным взглядом и молча кивнул. Возможно, наше присутствие было согласовано заранее — по крайней мере, оно не вызвало у него ни удивления, ни особенного интереса.

Нам выделили пару свободных лошадок, а мешки с серебром под бдительным присмотром Тита навьючили на одного из верблюдов.

С первыми лучами солнца караван тронулся на восток, в самую глубь Маньчжурии. Путь наш лежал через холмистую степь, покрытую редкой, жесткой, уже начинающей желтеть травой и низким, колючим кустарником. Пыль стояла столбом: мелкий, желтоватый песок, поднятый сотнями ног и копыт, висел в воздухе бурой завесой, забивался в глаза и нос, скрипел на зубах. Верблюды шли медленно, величаво покачиваясь из стороны в сторону, словно корабли в этом пыльном степном море.

Мы старались держаться вместе, чуть поодаль от основной массы каравана. Левицкий с нескрываемым любопытством аристократа разглядывал и монголов, и этих странных, горбатых животных. Изя Шнеерсон то и дело охал, отплевывался и причитал:

— Ой-вэй, ну и пылища! Таки вся Одесса бы чихнула от того, что уже попало в один мой бедный нос! Когда мы уже приедем куда-нибудь, где можно будет по-человечески умыться?

Софрон и Захар ехали молча, внимательно озираясь по сторонам. Сафар, казалось, чувствовал себя в этой степной вольнице как рыба в воде, спокойно и внимательно следя за дорогой. Тит ехал рядом с нашим верблюдом, не спуская глаз с драгоценного груза.

Местность поначалу мало отличалась от привычного нам Забайкалья — те же невысокие сопки с мягкими очертаниями, поросшие лесом, те же превосходные луга на пологих склонах. Вдали иногда мелькали стада грациозных антилоп-дзеренов. Левицкий, в котором проснулся охотничий азарт, предложил было подстрелить парочку на ужин, но Хан лишь усмехнулся:

— Дзерен близко не подпустит. На полверсты не подойдешь! Из ружья не достать…

Мы приуныли — дичи хотелось, но с нашим гладкоствольным оружием это было действительно нереально.

Ночи здесь были теплее, чем на том берегу Аргуни. Степь расцвела ковром алых маков и нежно-розового тамариска. На привалах мы разбивали лагерь неподалеку от монголов Хана, чей опыт внушал уважение. У костров варили густой чай — с молоком, солью и кусочками бараньего жира. Ели вяленую баранину, пресные сухие лепешки и сладкие круглые пончики-баурсаки, жареные в кипящем жиру. Однажды вечером, когда мы сидели у огня, поднялся сильный ветер. Он завывал в степи, трепал полы наших одежд, задувал пламя костра.

— Сильный ветер — плохо, — заметил Хан, глядя в темнеющее небо. — В степи буря — страшное дело. Лет двадцать назад, сказывали старики, тут обоз китайский шел. Пятнадцать телег, высоких таких, на двух колесах. Их на станции Чоглу-чай предупредили — буря идет, переждите. А возчики торопились, отмахнулись, мол, в телегах не страшно. Уехали… Так и не добрались до следующей станции. Буря телеги подхватила, как пушинки, и унесла вместе с людьми и скотом. Никого не нашли потом.

Перед нами расстилалась бесконечная однообразная степь, лишь изредка всхолмленная пологими сопками. Характерной чертой пейзажа стали невысокие, оплывшие земляные конусы с темными норами у подножия — жилища тарбаганов, или сурков-байбаков, как их звали у нас. Их было несметное множество, вся степь казалась изрытой ими. Почва под ногами изменилась: теперь это был преимущественно крупнозернистый красноватый гравий и мелкая галька, среди которой порой поблескивали интересные камни — Левицкий даже подобрал пару мутноватых агатов.

Однообразно потянулись дни нашего путешествия. Караван обычно выходил в полдень и плелся под палящим солнцем до самой полуночи, когда спадавшая жара и яркие звезды делали путь чуть менее мучительным. Проходили мы так в среднем по пятьдесят верст ежедневно. Темп задавали верблюды — неторопливый, медитативный, убаюкивающий. Чтобы размять ноги и хоть как-то развеяться от монотонности, днем мы с Левицким или Софроном большей частью шли пешком впереди каравана и стреляли попадавшихся птиц, в основном каких-то степных жаворонков да куропаток, которые шли на ужин, внося приятное разнообразие в наш рацион.

Но настоящей напастью стали вороны. Не наши, европейские, относительно осторожные, а местные — черные, крупные, с мощными клювами и поразительной наглостью, вскоре сделавшиеся нашими отъявленными врагами. Еще в начале пути я заметил, что несколько этих птиц подлетали к вьючным верблюдам, садились на вьюк и затем что-то тащили в клюве, улетая в сторону. Сначала мы не придали этому значения, но вскоре Захар, проверявший провиантские мешки, обнаружил пропажу.

— Гляди-ка, Курила, — подозвал он меня, показывая на прореху в плотной мешковине, — пернатые черти дыру проклевали! Сухари таскают, ироды!

Оказалось, нахальные птицы расклевали один из мешков и таскали оттуда сухари. Спрятав добычу, вороны снова являлись за поживой. Когда дело разъяснилось, ближайших ворон перестреляли. Но это мало помогло: через время явились новые похитители и подверглись той же участи. Подобная история повторялась почти каждый день. Мы старались укрывать съестное тщательнее, но эти бестии умудрялись находить лазейки.

Самое досадное и нелепое происшествие случилось на третий день пути. Не проехали мы с утра и пяти верст, как услышали отчаянный, какой-то не свойственный нашему силачу жалобный крик. Обернувшись, увидели престранное зрелище: Тит, спрыгнув со своего верблюда, бегал по степи, спотыкаясь и размахивал огромными ручищами, разгоняя стаю нахальных ворон, круживших над ним. Лицо его было растерянным и почти плачущим.

— Стреляйте, вашшлагородь, стреляйте! — заметив Левицкого с ружьем, чуть не плача, кричал он. — Лови ее, проклятую! Она серебро спёрла!

Подбежав ближе, мы увидели на земле мешок с нашим серебром, который, видимо, немного развязался. На мешковине виднелась свежая дыра, проделанная мощным клювом. Оказалось, ворона расклевала мешок и стырила один из небольших, но увесистых слитков, лежавший с краю. Она уже взмыла в воздух и летела прочь, а в клюве у нее тускло блестело наше серебро.

Увы, с ним пришлось распрощаться: пока Левицкий прицелился, ворона была уже далеко.

— Ушла, тварь пернатая! — сплюнул Софрон.

— Ой-вэй, кусочек нашего гешефта улетел! Прямо в небо! — запричитал Изя. — Чтоб ей пусто было, этой птичке!

Тит стоял посреди степи, понурив голову, растрёпанный, огромный и несчастный.

Мы потеряли часть нашего сокровища из-за нелепой случайности. Вообще, нахальство ворон в Монголии превосходит все границы. Эти, столь осторожные у нас птицы, здесь до того смелы, что воруют у монголов провизию чуть не из палатки. Мало того: они садятся на спины пасущихся верблюдов и расклевывают им горбы до крови. Глупое животное только кричит да плюет на мучителя, который, то взлетая, то снова опускаясь, пробивает сильным клювом большую рану.

Монголы, считающие грехом убивать птиц, не могут отделаться от воронов, непременно сопутствующих каждому каравану. Положить что-либо съедобное вне палатки невозможно: оно тотчас же будет уворовано.

Дорогой от нечего делать я разговорился с одним из погонщиков-монголов, молодым парнем по имени Бату, который немного знал русский — выучил в Кяхте. Он рассказал мне про караванную торговлю. Оказалось, что перевозка чая из Калгана в Кяхту приносит огромные барыши хозяевам верблюдов. В среднем, каждый верблюд за два зимних рейса зарабатывает около пятидесяти рублей серебром — немалые деньги.

Расходы же на погонщиков невелики. Бату пожаловался, что верблюды часто приходят в негодность: стирают пятки до хромоты или сбивают спины от небрежного вьюченья. В первом случае им подшивают на рану кусок кожи, и хромота проходит; со сбитой же спиной верблюд в том году уже не годен к извозу.

— При таких заработках твой народ должен быть богатым? — спросил я.

Бату горько усмехнулся.

— Заработки есть. Но редкий увозит домой несколько сот рублей. Все остальные деньги переходят к китайцам. Те обманывают мой моих соплеменников самым бессовестным образом.

— И как же? — заинтересовался я.

— Навстречу каравану выезжают китайцы и приглашают хозяина остановиться у них даром, оказывая всяческое внимание. В другое время китаец и говорить-то не станет. Соплеменник доверяет хитрому китайцу, намереваясь рассчитаться за чай, который берет на извоз. Это хитрецу и нужно. Получив деньги, тот обсчитывает и предлагает товары по двойным ценам. Часть денег идет на подати, взятки, часть пропивается, и в конце концов мои соплеменники уезжают с ничтожным остатком. Еще часть отдают в кумирни жрецам, так что возвращаются домой почти с пустыми руками!

Я слушал его и думал о том, как похожи методы обмана во все времена и у всех народов. И о том, как важно нам самим не попасть впросак, когда придет время сбывать серебро.

Степь казалась мирной, но мы нутром чуяли опасность. И она пришла неожиданно, глубокой ночью, когда лагерь спал тревожным сном. Меня разбудило неясное движение, тихий шум — фырканье лошадей, приглушенные шаги. Рядом завозился Софрон, солдатской чуйкой тоже уловивший неладное.

— Что там? — шепотом спросил он, рука его уже нащупывала приклад ружья.

— Тихо! — прошипел я, вглядываясь в темноту за пределы тусклого круга света от догоравшего костра. Луны не было. В тенях, там, где стояли верблюды и наша единственная оставшаяся лошадь, мелькали какие-то фигуры. Невысокие, быстрые, двигались почти бесшумно. Сомнений не было. Конокрады! Или, как их тут называли, хунхузы — местные бандиты, промышлявшие грабежом караванов и угоном скота.

— Тревога! — заорал я во все горло, вскакивая на ноги. — Хунхузы! Скот угонят!

Лагерь мгновенно взорвался криками и суматохой. Монголы Хана выскочили из своего войлочного шатра с ружьями и луками. Наши тоже подоспели, хватаясь за оружие — ружья, ножи, что было под рукой. Несколько теней уже отделились от стада, ведя за собой упирающихся верблюдов и пару монгольских лошадей. Наших, к счастью, не тронули — видимо, не успели. Раздался свист стрел — монголы открыли огонь. Я увидел, как один из хунхузов вскрикнул и упал, скорчившись. Остальные, не обращая внимания, пытались быстрее увести добычу.

— Сафар, Тит — за мной! — скомандовал я, выхватывая нож — в темноте стрелять было рискованно, можно попасть в своих. — Остальные — прикрыть! Не дай им уйти! Захар, Софрон, Левицкий! Огонь по тем, кто отходит!

Глава 3

Мы рванулись в темноту, наперерез угонщикам, пока монголы Хана, выскакивая из своего войлочного шатра, уже посылали в ночь первые свистящие стрелы.

Сафар, двигаясь с нечеловеческой кошачьей грацией, первым настиг одного из хунхузов. Тот как раз пытался взнуздать нашу лошадь, жадно оскалившись. Молниеносная подсечка — и бандит мешком рухнул на землю, выронив кривую саблю. Сафар не дал ему опомниться: короткий прыжок, и он уже сидел на поверженном враге. В темноте мелькнул отблеск его ножа, послышался сдавленный хрип, и фигура хунхуза обмякла. Все произошло за считанные секунды.

Тит, рыча от ярости при свежем воспоминании слитке серебра, умыкнутого наглой вороной, выбрал себе жертву покрупнее — коренастого бандита, который уже почти оседлал одного из хозяйских верблюдов. Наш гигант догнал его в два прыжка, его огромная ручища мертвой хваткой вцепилась в шиворот рваного халата. С диким ревом Тит оторвал хунхуза от верблюда и с такой чудовищной силой швырнул его оземь, что мы услышали тошнотворный глухой удар и отчетливый хруст ломаемых костей. Бандит тут же заверещал, но Тит еще пару раз прыгнул на него, и тот затих, оставшись лежать скрюченной куклой.

С другой стороны лагеря тоже кипел бой. Софрон и Захар, заняв позиции за перевернутыми тюками, палили из своих старых, но верных ружей по мечущимся в темноте теням. Каждый выстрел сопровождался густым облаком дыма и громким хлопком, добавляя сумятицы.

— Подавитесь, сволочь! — рычал Захар, с лихорадочной скоростью перезаряжая ружье.

Левицкий действовал с ледяным хладнокровием. Укрывшись за одним из сваленных верблюжьих вьюков, он методично и расчетливо стрелял, тщательно выбирая каждую цель. После одного из его выстрелов где-то во тьме раздался пронзительный визг, и одна из теней, пытавшаяся увести пару лошадей, рухнула на землю.

Даже Изя, хоть и дрожал всем своим хилым телом так, что зубы стучали, стоял насмерть рядом с мешками серебра. В руках он сжимал тяжелую дубовую палку, которой обычно подпирали котел, и был готов огреть любого, кто посмеет приблизиться к нашему сокровищу.

— Таки не дамся! Шлемазлы проклятые! — доносился его сдавленный, но полный отчаянной решимости писклявый голос.

Хунхузы — оборванцы в старых ватных халатах, бараньих тулупах и кожаных куртках — явно не ожидали такого дружного и яростного отпора. Они привыкли к тому, что мирные караваны при их появлении впадают в панику, и рассчитывали на легкую добычу. Но сегодня они столкнулись не с купцами, а с людьми, которым терять было уже нечего, кроме собственной жизни да последней надежды, которую олицетворяло это проклятое серебро.

Я сам, выхватив тесак, бросился туда, где схватка была самой жаркой. Один из бандитов, размахивая саблей, пытался прорваться к верблюдам, оттесняя наших монголов. Я налетел на него сбоку, парировал неуклюжий удар, поднырнул под его руку и коротким, точным выпадом полоснул его по незащищенной шее. Хунхуз захрипел, заливая землю темной кровью, и грузно осел наземь.

Потеряв несколько человек убитыми и ранеными, монголы тоже не зевали, их стрелы находили цели в темноте, и видя, что скот им не угнать, а отпор становится только злее, бандиты дрогнули. Раздался пронзительный, режущий ухо свист — сигнал к отступлению. Оставшиеся в живых хунхузы мгновенно прекратили бой и, как призраки, растворились в ночной степи так же быстро и бесшумно, как и появились.

Все стихло. Только тяжело, прерывисто дышали люди да испуганно фыркали и переступали ногами потревоженные животные. Адреналин еще бил в висках, руки слегка подрагивали. Тяжело дыша, мы собрались у спешно раздуваемого костра. Осмотрелись. На утоптанной земле вокруг лагеря остались три или четыре тела хунхузов. Один из монголов был ранен стрелой в плечо, но, осмотрев рану, лишь махнул рукой — не тяжело. Ему тут же что-то промыли и туго перевязали. Из наших, к счастью, никто серьезно не пострадал — отделались синяками, ссадинами да царапинами. Тит рассек костяшки пальцев о зубы одного из бандитов, Сафар получил болезненный, но неглубокий порез саблей по спине, когда уворачивался от удара.

Хан подошел к нам. Окинул меня и моих товарищей долгим, внимательным взглядом. Его обычно непроницаемое, выдубленное ветрами лицо выражало явное уважение.

— Хунхузы, — коротко сказал он, кивнув на темнеющие в стороне тела. — Плохое место здесь. Много бандитов. Вы — хорошие воины. Батыры! Вместе — сила!

Мы молча переглянулись. Эта ночная схватка отрезвила и сплотила нас еще больше, напомнив насколько опасна эта земля, где жизнь человеческая стоила дешевле кирпича чая, а право слишком часто определялось лишь силой оружия.

Наше серебро по-прежнему жгло руки, а путь к Гайнчжуру был еще долог. Но теперь мы знали одно — просто так мы свою жизнь и свою последнюю надежду не отдадим. До рассвета никто больше не смыкал глаз: взбаламученная кровь не давала уснуть. Стиснув зубы, мы были готовы двигаться дальше, вглубь бескрайних монгольских степей.

Большая дорога на Гайнчжур, напоминавшая скорее широкую, пыльную просеку, петляла по выжженной солнцем долине. Она то терялась среди густых зарослей серого, колючего кустарника, то ныряла в зеленые островки возделанных полей, то и дело ветвясь на едва заметные тропы, уводящие к разбросанным тут и там фанзам. Монголам-проводникам, несмотря на их опыт, приходилось постоянно останавливаться, всматриваться в далекие, синеющие на горизонте сопки-ориентиры и расспрашивать редких встречных, чтобы не сбиться с пути.

Всюду виднелись приземистые китайские фанзы, слепленные из необожженной глины с соломой, с характерными плоскими, чуть загнутыми крышами. Возле них копошились люди. Стояла пора полевых работ, и китайцы, согнувшись в три погибели под беспощадным солнцем, усердно трудились на своих крохотных наделах.

Местность здесь считалась плодородной, и каждый клочок земли был обработан с невероятным тщанием. При виде нашего каравана крестьяне выпрямлялись и с нескрываемым любопытством разглядывали проезжих, нередко заговаривая с Ханом, расспрашивая, откуда и куда мы держим путь, что везем…

— Смотри-ка, Курила, — толкнул меня в бок Софрон, кивая на согнутые спины, — пашут не разгибаясь от зари до зари. И живут-то, погляди, в каких хатах нищих. А все одно — хозяева на своей земле. Не то что наш брат подневольный…

— Таки работают как муравьи! — вставил Изя, с профессиональным интересом наблюдая за торгом Хана с местными. — А своего не упустят, я вас умоляю! С них копейку лишнюю не слупишь! Ушлый народец!

Все чаще попадались встречные караваны с чаем, легкие двухколесные повозки с китайцами в синих халатах, скрипучие грузовые арбы, запряженные лохматыми волами. Брели верблюды и ослики, навьюченные хворостом и зерном. Проносились всадники на выносливых монгольских лошадках. Воздух полнился скрипом колес, криками погонщиков и звоном верблюжьих колокольчиков.

Наконец, в мареве жаркого дня показались зубчатые стены Гайнчжура. Внушительная крепостная стена из крупных неотесанных камней с массивными квадратными башнями выглядела мощно, но по-азиатски грубо. Город, как объяснил Хан, делился на монгольскую и китайскую части. Караван, подняв тучи пыли, медленно втянулся через высокие каменные ворота в китайскую часть.

Первое впечатление — оглушающий шум, невообразимая теснота и удушливая пыль. Лабиринт узких, кривых улочек, плотно застроенных одноэтажными глинобитными фанзами. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным запахами нечистот, едкого дыма и готовящейся еды — острого перца, чеснока, жареного масла. Отовсюду неслись крики торговцев, лай собак, рев верблюдов.

Санитарами на этих улицах были лишь вездесущие тощие собаки да черные вислобрюхие свиньи, деловито рывшиеся в мусоре.

Мы решили не испытывать судьбу в общем караван-сарае и сняли комнату на постоялом дворе — довольно просторную, но унылую и грязную каморку с земляным полом, широкой глинобитной лежанкой-каном и маленьким окном, заклеенным промасленной бумагой. Из мебели — лишь шаткий стол да пара табуретов.

Осмотрев город, мы пришли в еще большее уныние. Семенящие на изуродованных ножках знатные китаянки. Толпы полуголых детей с раздутыми животами, дряхлые старики, безучастно гревшиеся на солнце…

Я многое повидал в прошлой жизни — и пыльные городки Сахеля во времена Иностранного Легиона, и разрушенные аулы Чечни, — но такой концентрированной грязи, скученности и безысходного равнодушия к собственному убожеству, как в этом маньчжурском городе, не мог себе представить.

Все здесь казалось чужим, убогим, враждебным. На базаре царила обычная для востока суета. Самой ходовой монетой оказался кирпичный чай — плитки твердого, спрессованного чая пилили на куски и ими расплачивались буквально за все. Русские деньги местные брали неохотно, предпочитая китайские серебряные слитки-ланы или чай. Настроение после прогулки по городу было хуже некуда.

Оставалась последняя, тающая надежда — наше серебро. Под руководством Хана мы попытались пристроить хотя бы часть клада. Захар и Изя, взяв пару неказистых слитков, обошли несколько лавок. Вернулись к вечеру мрачные. Китайские торговцы, по их словам, были само радушие, кланялись, угощали чаем, но, когда дело доходило до цены, становились непробиваемо скупыми.

— Таки гроши предлагают, я вас умоляю! — возмущался Изя. — За наши слиточки, чистое заводское серебро, дают цену как за ломаный чугун! Говорят, форма подозрительная! Жулики!

— Дело не только в жадности, Изя, — устало покачал головой Захар. — Нюхом чуют, что оно с казенного завода. Краденое или от беглых. А тут граница, начальство хоть и продажное, но за такое и голову снять может. Боятся связываться. Да и золото здесь больше в ходу, серебро не так ценится, особенно в таких вот неказистых слитках.

Вечером Хан сообщил, что основной караван Лу Синя через пару дней двинется дальше на восток, через городок Баин-Тумэн к конечному пункту — большому торговому поселению Барун-Урт. Там, по его словам, и торг должен быть бойчее, и публика посолиднее, подальше от пограничных властей.

— Ну что, Курила, делать будем? — спросил Софрон, когда мы собрались в нашей каморке. — Оставаться здесь — дело гиблое. Серебро не сбыть, харчи дорогие, да и место неспокойное. Деньги наши тают!

Лица у всех были мрачные, осунувшиеся.

— Выбора у нас нет, — твердо сказал я. — От каравана отставать нельзя. Одни мы здесь пропадем. Поедем с Ханом. Может, там повезет больше. Главное — держаться вместе. Все молча согласились.

Перспектива была туманной, но это хоть какая-то перспектива. Мы снова были в пути, снова в неизвестность. Караван Лу Синя, отдохнув в Гайнчжуре, тронулся на восток.

Через несколько дней однообразного пути по холмистой степи, где единственным развлечением была охота на фазанов да наблюдение за тарбаганами, мы прибыли в Баин-Тумэн.

Если Гайнчжур показался нам грязной дырой, то Баин-Тумэн, хоть и не блистал чистотой, выглядел заметно оживленнее и богаче. Тот же лабиринт узких улочек, но здесь чувствовался размах торговли.

Китайские магазины, пузы, выставляли на улицу лучший товар в красивых резных павильонах-витринах. Над входами завлекали покупателей большие лакированные вывески с позолоченными иероглифами. Город делился на административную и торговую части, каждая со своей стеной.

Торговая, однако, имела немало пустырей. Самой оживленной была восточная улица — сплошной ряд лавок, харчевен, цирюлен, мастерских. Торговля шла бойко и прямо с лотков, создавая невообразимую толчею. Товаров было заметно больше, чем в Гайнчжуре, встречались и дорогие шелка, фарфор, изделия из кости.

Наш караван остановился на большом, шумном постоялом дворе. Двор был до отказа забит людьми, верблюдами, лошадьми. Едва мы спешились, как из дверей главной фанзы-трактира донесся зычный, негодующий бас, громыхавший по-русски:

— Да черт бы побрал этого ирода, амбаня вашего! Живоглот проклятый! Ворюга ненасытный! Чтоб ему пусто было на том и на этом свете!

Мы с товарищами переглянулись. Похоже, судьба снова свела нас с соотечественниками. Заинтересовавшись, мы направились к фанзе.

Нарушителем спокойствия оказался дородный мужчина лет сорока пяти, в добротной темно-синей суконной поддевке поверх ярко-красной шелковой рубахи, подпоясанный узорчатым кушаком. Широкое, медно-красное, словно начищенный самовар, лицо его с густой русой бородой лопатой прямо-таки тряслось от гнева. Типичный русский купец средней руки, энергичный и себе на уме.

— Почто так гневаетесь, господин хороший? Аль обидел кто не по делу? — спросил я его с той бесцеремонной развязностью, что легко возникает между русскими на чужбине. Рядом остановились Левицкий, с аристократическим любопытством разглядывавший купца, и Изя, уже прикидывавший, нельзя ли извлечь из знакомства коммерческую выгоду.

Глава 4

Глава 4

Купец резко обернулся, смерил нас быстрым, пронзительным взглядом — оборванных, пыльных, загорелых дочерна, но все же своих, русских. Гнев на его лице, красном, как начищенный самовар, слегка поутих, сменившись горечью и такой досадой, что кулаки сами собой сжимались.

— Да вот, сударь! Беда у меня! Чистое разорение! — Он с силой махнул лопатообразной дланью в сторону города, откуда доносился гул. — Звать меня Никифор Семеныч, фамилие Лопатин, иркутский купец второй гильдии. Решил вот попробовать торговать с этими нехристями желтомордыми. С этим народом диким, а пуще того — с ихним начальством, решительно никакого дела иметь невозможно! Одно слово — дьяволы ненасытные! Я ж как положено, по-людски хотел… — вздохнул он тяжело, глядя в пыльное небо.

Я кивнул и, не дожидаясь приглашения, уселся на скамью рядом. Мои спутники подошли ближе, ловя каждое слово.

— Прибыл намедни с караваном, товару немного вез. Раньше-то я другим путем хаживал, а тут как нелегкая дернула! — продолжал между тем Лопатин, понизив голос и опасливо оглядываясь. — Остановился здесь, на постоялом дворе. И спросил у хозяина — человек он вроде бывалый, по-русски малость шпрехает. Как, мол, тут с торговлей? Можно ли в город соваться? Я ведь знаю их порядки: при въезде с товаром плати мыто — пошлину эту проклятую. А какую — это уж как местный сатрап, амбань этот самый, решит. Захочет — грош возьмет для вида, а захочет — последнюю портянку с тебя сдерет, и не пикни!

Лопатин обмахнулся платком, отпил горячего чаю, принесенного услужливым слугой.

— Хозяин-то, китаеза этот узкоглазый, хитрый, как лис, сперва рассыпался в любезностях — мол, все можно, милости просим, торговля вольная… А потом отвел в сторонку и шипит на ухо: «Ты, господин купец, товар-то свой в город не вези. Не надо. Наш амбань — зверь! Жадный и крутой нравом. С тебя пошлину слупит несусветную, это раз. А два — как ты лавку снимешь, товар разложишь, он непременно сам пожалует с визитом вежливости. Выберет, на что глаз ляжет, самое лучшее, самое дорогое, и цену назначит свою, смешную. А то и вовсе задарма заберет, скажет — подарок! И слова ему поперек не молви — он тут царь и бог, в колодки вмиг или батогами прикажет попотчевать!» Вот так-то, господа! Каково⁈

— Таки грабеж средь бела дня! Натуральный разбой! — не удержался Изя, всплеснув руками. — Я вас умоляю! Это же хуже, чем на одесском Привозе!

— И что же вы предприняли, господин Лопатин? — спросил Левицкий, в глазах которого отразилось негодование таким нарушением прав соотечественника.

— А что тут предпримешь? — горестно вздохнул купец. — Консула нашего здесь нет, городишко хоть и бойкий, а по сути — дыра дырой. Защиты никакой! Хозяин посоветовал: «Ты, — говорит, — поезжай в город налегке. Я тебе лавку укажу, человек там знакомый сидит, с понятием. Скажи ему по-дружески, какой товар. Он сам сюда приедет, отберет, что ему надобно, да потихоньку, малыми партиями, как свой товар, в город перевезет, без пошлины. Только много не возьмет, сам понимаешь».

— И вы согласились? — спросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине при мысли о нашем серебре.

— А куда деваться? Планы мои торговые это, конечно, порушило, но хоть что-то выручить! Поехал вчера с приказчиком моим, Сенькой. Я по-местному балакаю, одет был по-дорожному, в халат — за своего приняли, пропустили. Нашли ту лавку. Хозяин — китаец маленький, юркий, глазки так и бегают. Сговорились. Заодно снеди прикупили — мяса, лепешек, фруктов душистых — и вернулись.

— Тюки у меня с товаром в отдельной фанзе под замком, подобраны еще в Иркутске, чтоб в каждом всего понемногу: ситец, сатин, миткаль, фланель, сукно разных цветов. Удобно. Перенесли с Сенькой два тюка, ровно верблюжий вьюк, в свою фанзу, разложили образцы. Вскоре и купец-китаец приехал. Поглядел, пощупал, понюхал, отобрал, что надо. Проторговались за чаем битый час, угостил я его своей клюквенной. Ударили по рукам. Он поехал в город за деньгами, обещал к вечеру вернуться и товар забрать.

Купец помрачнел еще больше, побагровел, сжал кулаки.

— Ага! Как же! Не прошло и двух часов, как вбегает хозяин двора, бледный, как смерть, глаза выпучил, руками машет: «Беда! Сам амбань едет! Прознал!» Я хозяину: ты, мол, про остальной товар — ни гу-гу! Верблюды наши, слава богу, паслись не при дворе. А то бы он по числу скотины смекнул, что к чему, потребовал бы все показать, и тогда — прощай, весь мой труд! Сколько б захотел, столько бы и загреб!

Он снова отхлебнул чаю, голос его дрожал.

— Ну, приехал. Шум, гам! Вперед двое верховых с копьецами. За ними носилки его расписные, четверо слуг несут, пыхтят. Сзади еще двое конвоиров. А следом — вся деревня сбежалась глазеть. Вылез он из носилок — важный, толстый, как боров, халат парчовый, тигр золотом вышит, на башке шляпа с синим шариком — это, значит, чин его обозначает, навроде как у нас! Ну, туда-сюда, хозяин в землю кланяется, лебезит. Мы с Сенькой тоже поклонились — а куды денешьси? Зашел, сел в кресло. С ним секретарь его, с бумагой, кисточкой. Начался допрос: кто, откуда, зачем? Я паспорта подал, говорю: так и так, торговали в Урумчи, остатки вот сюда привезли. Он дальше: на чем приехали, где караван твой? Я — на телеге, мол, а лошади во дворе. Хозяин кивает. Амбань хитро так: почему не в городе? Мы — думали, тут часть продадим. Он усмехается в усы: кто тут твой дорогой товар купит? Покажите!

Лопатин в сердцах стукнул кулаком по столу.

— Стали показывать. Он каждую штуку щупает, на свет глядит, нос воротит — и дорого, и товар неважный… А потом цедит так небрежно: «Ладно, помогу вам. Отложите мне по две штуки каждого сорта, что мне понравятся». И секретарю: «Запиши! И посчитай пошлину. Десятина — за привоз. И еще десятина — мне за помощь». Пятую часть ему подавай! Секретарь сел считать. Я подаю, цену называю. Он выбрал сортов двенадцать, самых лучших! Дешевые забраковал. Двадцать четыре штуки — ровно половина того вьюка! Насчитал секретарь четыреста лан серебра — по-нашему рублей восемьсот! «Деньги, — говорит амбань, — завтра утром пришлю, а товар сейчас заберу». Встал и вышел. Секретарь солдатам командует. У тех и мешки, и веревки с собой — видать, не впервой грабят! Живо три вьюка связали, на лошадей перекинули. Амбань проследил, в носилки свои плюхнулся — и уехал.

— И что, деньги прислал? — подался вперед Изя.

— Прислал, не обманул, черт бы его драл! — криво усмехнулся Лопатин. — Утром секретарь его принес мешочек. Только не серебро там было, а бумажки! У них тут свои бумажки печатают, вроде векселей. Ходят только в этом городе! Вот так! Мало того что полцены за лучший товар взял, так еще и какими-то сомнительными фантиками расплатился!

— Ох, горе! Разбойник! — искренне посочувствовал Изя.

— И что теперь с этими фантиками делать будете? — спросил я.

— А вот не знаю! — развел руками Лопатин с видом полного отчаяния.

— Сенька, приказчик мой, чуть с ума не сошел. Китаец тот, что покупать хотел, вечером приезжал, забрал остатки, еще лан четыреста серебром дал. Сказал, ночью товар в город провезет, караульным взятку даст. Видать, он сам амбаню-то и нашептал, подлец! Теперь вот сижу, репу чешу… Бумажки эти надо здесь тратить. Верблюд у меня освободился. Думаю, зерна купить для скотины — овса там или чего еще. Ну, себе провианту! А все равно большая часть этих бумажных денег останется! Куда их девать? Хоть в нужник кидай! Вот такие тут порядки, господа хорошие. Так что, ежели вы тоже с товаром каким особым сюда прибыли… ой, глядите в оба! Амбань этот — зверь лютый! Пронюхает — не пощадит!

Рассказ купца произвел на нас впечатление. Мы поблагодарили его за откровенность и отошли к своим тюкам.

— М-да, весело тут у них, — пробормотал Левицкий, брезгливо оглядывая грязный двор. — Азиатчина во всей красе. Произвол и вымогательство.

— Куда мы попали! — покачал головой Изя.

— Значит, в город соваться с нашим серебром — смерти подобно, — мрачно заключил Захар. — Амбань этот сразу прознает. Нюх у таких на поживу звериный. И все отберет.

— Похоже на то, — согласился я, чувствуя, как внутри все похолодело.

История Лопатина ясно показывала: продать серебро здесь будет еще сложнее, чем в Гайнчжуре.

— Значит, надо думать. Либо искать совсем уж обходные пути здесь, через мелких перекупщиков, что рискованно. Либо… двигаться дальше с караваном в Ханхехей или в Бухеду. Там, говорят, и города побольше, и торговля посвободнее.

Мы снова оказались перед выбором. Проклятое серебро Фомича, наша надежда, превратилось в смертельно опасный груз. Вечером мы сидели в своей душной, пахнущей пылью каморке. Настроение было подавленное. Снаружи доносился шум постоялого двора.

Рассказ Лопатина заставил меня задуматься. История с амбанем и бумажками… в ней таилась возможность. Пока мои товарищи мрачно обсуждали здешние нравы, я подошел к все еще кипевшему гневом купцу.

— Уймите свой гнев, господин Лопатин, — начал я примирительно. — Дело, конечно, паскудное. Но скажите, велика ли вам прореха от этих бумажек? Совсем им ходу нет?

Лопатин махнул рукой.

— Да как сказать… На часть этих фантиков я тут прикуплю кое-чего. Народец-то местный берет. Но это ж мелочь! А львиная доля — почитай, лан триста серебром! — так и останется мертвым грузом! Куда я их дену?

— А ежели… — я понизил голос, — я у вас эти бумажки… выкуплю? Ту часть, что без надобности, а то и все.

Лопатин уставился на меня с недоумением.

— Выкупишь? Ты? Чем же это?

— Серебром, — так же тихо ответил я.

Глаза купца округлились, потом хитро сощурились.

— Серебром… А какой же курс? Уж не лан за лан ли?

— Что вы, господин Лопатин! — усмехнулся я. — Вы вот сами говорите, бумага эта дальше города не ходит. Риск для меня какой! Пятую часть дам. За каждые пять лан бумажных — один лан серебром.

Лопатин присвистнул.

— Ого! Пятую часть! Грабеж почище амбаньского!

— Так ведь амбань у вас товар забрал да бумажками сунул, а я вам за эти самые бумажки живое серебро даю, — парировал я. — Хоть какая-то копейка вернется.

Купец задумался, потирая подбородок. В конце концов, прагматизм перевесил все другие соображения.

— Эх, была не была! Лучше синица в руках! Давай свое серебро! Только чтоб тихо!

Сделка состоялась у нас в комнате.

Захар отсчитал Лопатину оговоренную сумму — несколько тяжелых слитков. Купец принял их с видимым облегчением, взвешивая на ладони. Взамен он передал мне пачку тонких шершавых бумажек с иероглифами.

Когда купец вышел, товарищи окружили меня.

— Курило, ты чего удумал? — первым не выдержал Софрон.— На кой ляд тебе эти картинки?

— Да уж, Серж, вложение сомнительное, — подхватил Левицкий.

Я разложил пестрые бумажки на столе.

— Что скажешь, Изя? — обратился я к Шнеерсону.

Изя взял одну из бумажек, потер между пальцами, поднес к свету, понюхал.

— Таки да, похоже, — проговорил он. — Бумага, конечно, дрянь. И печать грубовата. Но ходит же! Значит, деньги. Местные.

— А… сделать такие можешь? — спросил я прямо.

Изя вздрогнул, потом хитро посмотрел на меня.

— Ой-вэй! Какие слова! Подделка денег — это ж каторга, а здесь явно хуже!

— Это если поймают! Ну так сможешь? — многозначительно глянул я на него.

Изя снова повертел бумажку.

— Ну, как говорил мой родной таки дядя Шломо Хейфиц, шо намарано одним человеком, то завсегда нарисует заново другой, мой дорогой племянник! Нужна такая же бумага. И чернила. Краска… ну, рецепт подобрать можно. Печать… тут сложнее. Тут либо резчика хорошего искать, либо самому… Но можно, таки да. Если очень осторожно.

Он помолчал, потом добавил, понизив голос:

— Только вот что скажу, Курила. Ни бумагу, ни чернила, ни краску — ничего здесь, в Баин-Тумэне, покупать нельзя! Сразу подозрение вызовем. Если уж решаться на такое… То все компоненты надо искать в другом месте. Подальше.

Я кивнул. Идея была опасной, почти безумной. Но она давала шанс.

Бумажки, полученные от Лопатина, грели карман. Идея Изи была соблазнительной, но рискованной.

Главной проблемой оставалось серебро. Его нужно было превратить во что-то более удобное. Я снова обратился к Лопатину, который уже в лучшем расположении духа сидел внизу.

— Господин Лопатин, еще раз прошу совета, — начал я. — Серебро у нас имеется, количество… заметное. Таскать тяжело и опасно. Где бы его обменять понадежнее? Не на фантики, а на золото, может, или векселя купеческие?

— Дело говоришь. Серебро — обуза знатная. На золото менять… сложно тут. Векселя… русские купцы есть, но мало, да и кто тебе, без роду без племени, поверит?

Он пожевал губами.

— Есть пути… Рисковые. Ежели серебро чистое и количество стоящее, можно сунуться к тем, кто чаем ворочает. Но самый верный, хоть и самый опасный путь — к опиумщикам. Вот уж кто к большим деньгам привык и лишних вопросов не задает. Им серебро завсегда нужно — расчет вести.

— Опиумщики? — переспросил я. — А где их искать?

Глава 5

Глава 5

— Здесь, в Баин-Тумэне, они тоже бывают, но больше по мелочи. — Лопатин понизил голос до заговорщицкого шепота, и от него пахнуло луком и тревогой. — А вот ежели по-крупному сбыть надо, да так, чтоб без лишних глаз, — так это в Ундурхан пылить. Верст двести отсюда на запад, по Керулену если путь держать. Городишко паршивый, но на бойком перепутье стоит. Туда и с Кяхты караваны заворачивают, и с Калгана, со всей Джунгарии, и с Тибета… Вот там-то и кишит отборная нечисть, дельцы всякого пошиба, среди них и те, кто «черным товаром» — опиумом то бишь — грешит. Там и спрос на серебро твое может быть, и пристроить его можно, если с головой да с пониманием подойти. Но гляди в оба, парень! Народ там крученый: обдерут как липку, а то и вовсе в степи без лишнего шума прикопают из-за твоего серебришка!

Я поблагодарил Лопатина, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Ундурхан. Название звучало дико, как рык степного волка, но в нем же слышался и заманчивый звон монет. Риск? Да вся наша жизнь после побега — один сплошной риск! А сидеть здесь, в Баин-Тумэне, и ждать, пока нас схватит амбань или какой другой стервятник, было еще хуже.

Вернувшись к своим, я не мешкая выложил все как на духу:

— Поедем в Ундурхан. Там, говорят, можно наше серебро пристроить. Есть публика, которой оно нужно позарез.

— Это к кому? — Софрон дернулся, словно его ударили.

— Опиумщикам! — прямо ответил я.

— С этой сволочью связываться — себе дороже выйдет. Слыхал я о них, — хмыкнул Софрон.

— Отчаяннее нас? — криво усмехнулся Захар, и в его глазах блеснул азартный огонек. — Мы сами с каторги беглые, с краденым серебром на горбу! Нам ли чертей бояться? Главное — цену хорошую взять да не дать себя на фуфу променять!

— Таки да! — поддакнул Изя, потирая руки, и глазки его за стеклами очков забегали. — Где риск, там и гешефт поболее будет! Только осторожность нужна, я вас умоляю, сугубая!

Левицкий поморщился при слове «опиумщики», его аристократическое нутро протестовало, но он лишь тяжело вздохнул. Он, как никто другой, понимал, что мы загнаны в угол и выбирать не приходится.

Решение было принято — тяжелое, как наши мешки с серебром, но единственно возможное. Нужно было двигаться, и быстро. Но Ундурхан лежал в стороне от маршрута каравана Лу Циня, и нам позарез нужен был свой проводник, знающий эти дикие тропы и языки.

Я снова пошел к Хану, который невозмутимо, как буддийский монах, чинил ременную упряжь.

— Слушай, собрались мы с сходить до Ундурхана. Тут торга нет на наш товар, а там, говорят, может быть добрый спрос! — сказал я, присев рядом на корточки. — Вы, я знаю, в другую сторону идете, так вот, хочу спросить: можешь ли ты дать нам человека, который и дорогу знает, и языком местным владеет? Серебром не обидим.

Хан долго молча смотрел на меня своими узкими, как щелки, глазами, словно просвечивая насквозь. Потом коротко, будто нехотя кивнул.

— Сайн байна. Есть у меня племянник, Очир. Молодой, горячий. С малых лет с караванами ходит, места здешние знает, язык ваш понимает, и по-монгольски, и по-китайски лопочет. С вами пойдет.

Вскоре он привел к нам невысокого, но крепко сбитого парня лет двадцати, как молодой бычок, взиравшего на нас узкими щелочками глаз. Обветренное, скуластое лицо, чуть приплюснутый нос, внимательные, тёмные раскосые глаза, казалось, видевшие все и сразу. Очир почтительно поклонился, приложив руку к сердцу, пробормотал несколько слов приветствия на ломаном русском. Взгляд у него был спокойный, но цепкий, как у степного орла.

Парень был себе на уме, и это внушало больше доверия, чем показная угодливость.

Снова пришлось раскошелиться. Мы наняли еще несколько выносливых бактрианов у местных — наши кони еле ноги волочили. Закупили по совету Лопатина провизии и фуража, потратив на это немного «амбаньских бумажек». Наша небольшая группа — я, мои товарищи да наш новый проводник Очир — отделилась от каравана Лу Циня, который лишь молча кивнул на прощание, и тронулась на запад, к Ундурхану, навстречу неизвестности.

Переход занял несколько дней, превратившихся в бесконечную пытку жарой и пылью. Плодородные долины сменились выжженной, холмистой степью, поросшей редкой, колючей травой, о которую можно было скорее порезаться, чем наесться. Впрочем, верблюдов это не останавливало — они на ходу ловко вырывали эти колючки с корнем и пережевывали, превращая в однородную жвачку. Мы ехали большей частью молча. Лишь Очир изредка указывал на какие-то одному ему ведомые приметы да бросал короткие фразы.

Наконец, на горизонте показались глинобитные стены и редкие низкие крыши Ундурхана. Городишко, несмотря на рекламу, оказался меньше и паршивее Баин-Тумэна, выглядя еще более пыльным и каким-то неустроенным, словно временное кочевье, а не город.

Чувствовалось, что это не столько место для жизни, сколько шумный, грязный перевалочный пункт, где смешивались караванные пути и судьбы самых разных людей. Мы остановились на одном из постоялых дворов — ганзе, как их тут называли, — огромном, обнесенном высокой глинобитной стеной, где уже стояло несколько караванов и галдела, как на базаре, разношерстная толпа: монголы в ярких халатах, молчаливые китайцы с лицами-масками, черноволосые буряты, несколько русских купцов попроще, с бородами лопатой и хитрыми, как у лис, глазами.

Едва мы спешились, и Очир, оставив нас у верблюдов, пошел зычно торговаться с хозяином о ночлеге и корме, как вдруг наше внимание привлек тип, который в этой пестрой толпе смотрелся как павлин среди воробьев.

Это был высокий, до неправдоподобия худощавый европеец лет сорока, одетый в светлый, но уже основательно помятый льняной костюм и пробковый шлем, нелепо торчавший на его голове, несмотря на то что солнце уже клонилось к закату. Он стоял посреди двора с выражением такого крайнего высокомерия и неприкрытой брезгливости на вытянутом лице, словно случайно забрел в зверинец, и отрывисто, как собаке, отдавал короткие распоряжения немолодому уже человеку в потертой европейской одежде, который суетливо, как ошпаренный, руководил выгрузкой нескольких тщательно упакованных тюков и сундуков с верблюдов.

— Англичанин, никак? — пробормотал Левицкий, с профессиональным любопытством разглядывая чужестранца. — Занесло же его нелегкая в эту дыру. И вид какой… будто он тут всем одолжение делает одним своим присутствием.

Пока англичанин, фыркая, отошел к хозяину ганзы, продолжая выговаривать что-то резким, повелительным тоном, его спутник, руководивший выгрузкой, обернулся и заметил нас. Увидев наши европейские лица, он на мгновение замер, удивленно приподняв брови, а потом, оставив слуг, подошел ближе. Лицо у него было усталое, изрезанное сеткой мелких морщин, но взгляд живой, умный и удивительно печальный.

— Панове русские? — спросил он с заметным польским акцентом, но на удивительно чистом, хотя и чуть напевном, русском языке. — Доброго здоровья. Нечасто тут ваших встретишь, да еще в таком… гм… живописном виде. — Вацлав Тарановский, — представился он, с достоинством протягивая руку.

Мы по очереди назвались, по большей части кличками или просто именами: Курила, Софрон, Захар…

— А вы, пан Вацлав, какими судьбами здесь? — Левицкий, не удержавшись, пожал его руку с вежливостью, напомнившей о его благородном происхождении. Поляк с едва заметной усмешкой махнул рукой в сторону англичанина, который теперь с видом оскорбленного герцога брезгливо осматривал предложенную ему грязную каморку.

— Да вот, с его милостью, мистером Тэкклби. Джордж Тэкклби, чтоб ему пусто было. Служу у него приказчиком, толмачом, нянькой… Ведем дела торговые, как говорится. Из самой Индии путь держим, через Тибет, Китай… чтоб он провалился, этот Китай!

— И чем же торгуете, если не секрет, в этакой дали, да еще с такими приключениями? — не удержался Изя, его нос коммерсанта уже учуял запах денег. Тарановский криво усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень вселенской усталости и цинизма.

— Секрет? Да какой уж тут секрет для тех, кто разбирается. Товар особый везем, панове, из самого Гонконга, от Ост-Индской компании, будь она неладна. Мистер Тэкклби представляет интересы одного весьма почтенного торгового дома… Опиум, панове. Первосортный индийский опиум. Здесь, в этих диких краях, на него спрос хороший, как на свежую воду в пустыне, и платят щедро, если глотку не перережут раньше.

Он сказал это буднично, словно речь шла о мешках с мукой.

Мы переглянулись. В животе у меня что-то неприятно похолодело. Лопатин был прав. Мы прибыли точно по адресу. Торговец опиумом, да еще и представитель крупной фирмы, был прямо перед нами. Оставалось только понять, как подойти к этому напыщенному индюку, мистеру Тэкклби, с нашим предложением об обмене краденого серебра. Одно дело — слухи, другое — реальный человек с его амбициями, страхами и наверняка очень острыми когтями.

Немного еще поговорив с поляком о трудностях пути и местных нравах, от которых у Тарановского волосы вставали дыбом, несмотря на его богатый опыт, мы разошлись. Когда хозяин ганзы освободился, Очир быстро уладил все дела с нашим размещением в такой же убогой каморке, как и в Баин-Тумэне.

Вечером, когда вонь и суета на дворе немного улеглись, я снова собрал своих. Встреча с опиумщиками требовала немедленного обсуждения.

— Итак, господа бывшие каторжане, — начал я, когда мы расселись на полу нашей конуры, освещенной коптящей плошкой. — Опиумщик перед нами. Крупная рыба, похоже, с острыми зубами. Но и плавает, видать, в глубоких водах. Напрямую ему наше серебро предлагать — все равно что голову в пасть тигру совать. «Откуда дровишки, милейшие?» — первый его вопрос будет, и улыбочка такая, что сразу в штаны наложишь.

— И что тогда? — нахмурился Захар, его лицо в неверном свете казалось высеченным из камня. — Зря сюда перлись, кишки на кулак наматывали?

— Не зря, — возразил я, чувствуя, как во мне просыпается охотничий азарт. — Знания — уже половина добычи. Тарановский обмолвился, что его мистер Тэкклби «все о золотом руднике грезит или о какой-нибудь серебряной шахте». И что серебро сейчас в большой цене, так как его много из Китая ушло в уплату за тот же опиум. Значит, спрос на металл есть, и спрос немалый.

— Так может, и предложить ему «серебряную шахту»? — хитро прищурился Изя, его пальцы уже словно пересчитывали невидимые монеты. — Скажем, знаем месторождение богатое, жилу нашли знатную, вот только средств на разработку нет. Ищем компаньона, солидного, с капиталом. А в доказательство — вот оно, серебришко, первые пробы, так сказать, с пылу с жару!

— История неплохая, — кивнул я. — Особенно если над ней поработать. Главное — чтобы этот англичанин клюнул и не стал слишком глубоко копать, а то докопается до наших кандалов.

— А что, если не клюнет? Или запросит долю такую, что нам останутся одни слезы? А то и вовсе решит нас по-тихому устранить да «месторождение» себе забрать? С этих станется! — Софрон, как всегда, смотрел в корень, и оптимизма его слова не добавляли.

— Риск есть всегда, Софрон, — согласился я. — Но какой у нас выбор? Таскать это серебро туда-сюда, пока его у нас не отнимут или мы не помрем с голоду под забором? Нужно действовать, быстро и нагло!

Тут в разговор неожиданно вмешался Очир, наш новый проводник, до этого молча, как изваяние, слушавший наши споры.

— В Ханьхэхэй… можно ехать, — произнес он медленно, с трудом подбирая русские слова. — Два дня пути отсюда, к северу. Город маленький. Бумагу там делают. Амбань там… — Очир понизил голос и сделал выразительный жест, проведя пальцем по горлу и картинно закатив глаза. — Опиум курит. Много. Дела в городе из-за этого не идут. Но торговцев, кто опиум привозит… он их любит. Подарки берет. Дорого.

Эта информация была как гром среди ясного неба. Амбань-опиумщик в небольшом городке! Это, несомненно, открывало перспективы — пока смутные и неясные, но я уже чуял, что смогу извлечь из этого какой-то очень интересный «гешефт».

— Так-так-так, — протянул я, чувствуя, как в голове начинает складываться новый, еще более дерзкий и опасный план. — Значит, если этому амбаню в Ханьхэхэе сделать «подарок» в виде опиума, он может стать сговорчивее? И закрыть глаза на происхождение нашего серебра? А то и сам его прикупить по сходной цене?

— Может, и закроет, — пожал плечами Очир. — А может, и сам купить захочет. Опиум — дорогой товар.

И тут меня, как удар молнии, пронзила идея — рискованная до безумия, но при успехе она давала нам невероятные возможности! Не просто продать серебро кому попало, а использовать его для покупки товара, который мог открыть нам любые двери в этой проклятой стране!

Немного поработав над парочкой слитков, я пошел искать Станислава Тарановского.

Он как раз заканчивал упаковывать последние тюки под бдительным присмотром своего нанимателя, мистера Тэкклби, который стоял неподалеку с видом скучающего плантатора, обмахиваясь своим серым котелком, как падишах опахалом.

— Пан Владислав, — обратился я к поляку вполголоса, стараясь излучать максимальную серьезность и деловитость, — у меня есть к вам разговор чрезвычайной деликатности! Не уделите ли пару минут вашего драгоценного времени?

Тарановский с нескрываемым удивлением посмотрел на меня, изучающе уставившись в лицо.

Он кивнул и отошел со мной в сторону, подальше от длинных ушей англичанина.

— Слушаю вас, пан Иван. Что за спешка?

— Дело такое… Нам для… скажем так, для установления особо доверительных отношений с одним весьма влиятельным местным начальником… очень нужен товар вашего хозяина. Небольшая партия. Один ящик, может быть. Самого лучшего качества, разумеется. Возможно ли это устроить? И сколько это будет стоить? Мы готовы заплатить чистым серебром. Прямо здесь и сейчас.

Глаза поляка полезли на лоб. Он бросил быстрый, испуганный взгляд на Тэкклби, потом снова на меня

— Опиум? Вам? За серебро? — произнёс он голосом, в котором чувствовалось надменное сомнение — У вас есть серебро в нужной сумме?

— Именно так, пан Владислав, — твердо сказал я, глядя ему прямо в глаза, стараясь передать всю нашу решимость. — И что вашему хозяину наше серебро может быть весьма интересно. Вы сами упоминали, оно сейчас в большой цене, и он ищет любые возможности. А мы предлагаем ему сделку, от которой трудно отказаться.

Тарановский закусил губу, его лицо выражало целую гамму чувств — от неудовольствия от моих слов про «вашего хозяина» до алчного корыстного интереса. Видно было, что предложение его зацепило, но одновременно и до чертиков пугало.

— Это… это нужно говорить с мистером Тэкклби. Он человек настроения и очень, очень подозрительный. И он наверняка спросит, откуда у вас серебро в таком количестве? Видите ли, пан Иван, мой наниматель не любит темных дел, если только они не приносят ему очень большой выгоды и не слишком рискованны для его собственной шкуры!

Это был ожидаемый вопрос. Впрочем, легенда у меня уже была готова:

— Скажите ему, что мы обладаем правами на одну серебряную шахту, — сказал я ровным, уверенным голосом. — Сами добываем понемногу, кустарным способом. Место, конечно, не укажем, это наш коммерческий секрет. Но серебро у нас чистое, самородное, неклейменое. Пусть посмотрит образцы, если пожелает, и убедится в их качестве.

Тарановский еще раз внимательно посмотрел на меня, потом, словно приняв какое-то решение, решительно кивнул и быстрым шагом направился к англичанину.

Их разговор был коротким, но, судя по жестам Тэкклби, весьма напряженным. Англичанин сначала нахмурился, гневно что-то выговаривая поляку, потом его глаза загорелись нескрываемым, хищным интересом. Он что-то резко спросил, Тарановский ответил, выразительно указав на меня. Тэкклби бросил в мою сторону быстрый, оценивающий взгляд, словно взвешивая меня на невидимых весах, потом снова что-то отрывисто бросил поляку и коротко, почти небрежно, кивнул. Тарановский вернулся к нам, лицо его было немного бледным, но глаза блестели лихорадочным огнем.

— Мистер Тэкклби… он согласен рассмотреть ваше предложение, — сказал он уже более уверенно, хотя голос его все еще слегка дрожал. — Он готов взглянуть на ваше серебро и обсудить условия. Но предупреждаю, он будет яростно, как джунгарский тигр, торговаться!

Глава 6

Глава 6

— Вот и славно, — кивнул я, стараясь казаться спокойным и деловитым. — Сколько он хочет за ящик своего… товара? — Я намеренно не назвал опиум вслух.

Поляк снова метнулся к англичанину. Их короткий, отрывистый разговор на английском, которого я почти не понимал, больше походил на перепалку двух торговок на базаре, чем на деловые переговоры. Наконец, Тарановский вернулся, вытирая со лба испарину.

— Мистер Тэкклби хочет за один ящик опиума… — Он назвал Стоимость в лянах.

Цена была высокой, даже грабительской, но, учитывая редкость и специфику товара, не запредельной.

— И он хочет взглянуть на ваше серебро. И еще… — Тарановский понизил голос до шепота: — Он очень, очень заинтересовался вашей «шахтой». Буквально загорелся! Спрашивает, не продается ли она или не ищете ли вы компаньона для разработки? Деньги, он говорит, найдет!

«Ага, клюнул, старый лис! — мелькнуло у меня в голове. — Значит, легенда сработала. Это хорошо. Дает нам пространство для маневра».

— Про шахту мы пока говорить не готовы, — ответил я уклончиво, стараясь придать лицу самое загадочное выражение. — Это дело будущего, требующее серьезного доверия. А серебро… серебро покажем!

Я немедленно бросился к своим, которые с тревогой и любопытством наблюдали за нашими переговорами. Первым на пути мне попался Шнеерсон.

— Изя! — Я схватил его за плечи, отчего он подпрыгнул и испуганно захлопал ресницами. Быстро введя его в курс дела, я понизил голос: — Слушай сюда. Тут, в этом вертепе, есть кто-нибудь, кто мог бы быстро переплавить часть наших слитков так, чтобы они были похожи на самородное серебро? Чтобы ни сучка ни задоринки, никаких следов заводской плавки!

Изя, наш финансовый гений и мастер на всякие щекотливые дела, на мгновение растерялся, его глаза забегали.

— Таки да, я вас умоляю… найдутся умельцы, — растерянно, но уже с загорающимся в глазах интересом ответил он. — Тут всяких хватает и плавильщиков, и… других мастеров А зачем вам, Курила, такая странная фабрикация, да еще тайно и в спешке?

— Надо переплавить примерно пятнадцать, а лучше двадцать фунтов. Срочно! И чтобы выглядело так, будто мы это серебро киркой из земли выковыряли! — перебил я его, не давая увлечься расспросами.

Изя понимающе кивнул, его лицо мгновенно стало серьезным и деловитым. Этот пройдоха нюхом чуял, где пахнет риском и большими деньгами.

Через полчаса, оставив остальных, мы втроем: я, Изя и Тит в качестве охраны и носильщика — уже пробирались по каким-то вонючим задворкам Ундурхана.

Изя привел нас в одну из многочисленных кузниц, затерявшуюся в лабиринте глинобитных строений. Там, в полумраке, среди груд угля и железного лома, орудовали несколько подозрительного вида китайцев — угрюмых, молчаливых, с лицами, перепачканными сажей.

Они без лишних вопросов взялись за работу, когда Изя сунул им несколько монет. Вскоре в горне уже яростно ревело пламя, раздуваемое мехами. Наши слитки один за другим исчезали в огромном железном ковше, превращаясь в ослепительно белое, кипящее варево. Затем это расплавленное серебро выливали в грубые, неровные глиняные формы, которые китайцы тут же при нас смастерили из влажной глины. Через какое-то время, когда металл остыл, у нас на руках оказалось двадцать два фунта «самородного» серебра — комки и лепешки неправильной формы, тусклые, с вкраплениями земли и песка. Выглядело достаточно убедительно.

Сделка состоялась тем же вечером, в укромном углу постоялого двора при скудном свете единственного тусклого фонаря, отбрасывавшего на глиняные стены дрожащие, уродливые тени. Атмосфера была напряженной, как натянутая струна. Захар, молчаливый и сосредоточенный, принес один из наших настоящих, еще нерчинских, слитков — самый небольшой, для пробы. Тэкклби, фыркая и отдуваясь, придирчиво осмотрел его, вертел в своих пухлых пальцах, взвесил на руке, даже, к моему удивлению, попробовал на зуб, что-то бормоча себе под нос по-английски. Его взгляд был острым и цепким, как у ястреба, высматривающего добычу. Ему помогал старенький, высохший, как мумия, китаец в потертом халате и круглой шапочке — видимо, местный эксперт по драгоценным металлам.

Он долго тер слиток о какой-то черный камень, нюхал, рассматривал через небольшое стеклышко, потом даже распилил его. А там и наши свежеиспеченные «самородки» пошли в дело.

Англичанин вертел их в руках, недоверчиво хмыкал, нюхал, но китаец-эксперт после тщательного изучения что-то негромко ему сказал, и Тэкклби наконец удовлетворенно кивнул.

Мысленно я уже потирал руки. Видимо, качество металла и его «природный» вид его удовлетворили, и старый лис проглотил наживку. Ну, теперь только бы не сорвалось!

Тэкклби что-то отрывисто бросил Тарановскому, и тот, облегченно вздохнув, знаком велел одному из слуг принести большой просмоленный деревянный ящик, туго обвязанный просмоленными же веревками, с выжженным на боку клеймом какой-то гонконгской торговой компании.

В обмен я отдал англичанину оговоренное количество нашего «самородного» серебра, которое Изя тщательно взвесил на предусмотрительно прихваченном из наших запасов безмене. В продолжении всей операции руки у Изи слегка подрагивали, но он держался молодцом.

— И еще, пан Станислав, — сказал я как можно более небрежным тоном, когда сделка была завершена и ящик с опиумом стоял у наших ног, источая слабый, но характерный пряный аромат, — хочу попросить еще об одной услуге. Мы тут отправляемся в дальний путь, поклажи у нас прибавилось, и нам бы не помешало некоторое количество пустых ящиков. Таких же крепких, как этот. Штук десять-пятнадцать нас бы вполне удовлетворило. Если надо, мы заплатим!

Тарановский снова перевел мою просьбу англичанину. Тот пожал плечами — пустые ящики его, видимо, совершенно не интересовали: главное, он получил свое серебро и уверовал в существование мифической шахты.

И вскоре носильщики притаранили нам полторы дюжины крепких пустых ящиков, пахнущих смолою и сладковатым опиумным дурманом, снабженных все тем же клеймом гонконгского торгового дома.

«То что доктор прописал», — подумал я, представляя, как в этих ящиках будет путешествовать наше основное сокровище, надежно укрытое от любопытных глаз.

Когда мы вернулись в свою каморку с драгоценным и опасным грузом — ящиком опиума и целым штабелем пустой тары, — товарищи встретили нас напряженным, выжидательным молчанием. Воздух в комнате, казалось, можно было резать ножом.

— Ну что, Курила? С Богом? Получилось? — хрипло спросил Софрон, его рука непроизвольно сжимала рукоять ножа.

— Получилось, — кивнул я, с преувеличенной осторожностью ставя тяжелый ящик на земляной пол. От него исходил тот самый запах, который я уже успел запомнить — густой, сладковато-пряный, немного тошнотворный.

— Вот. Наш пропуск в Ханьхэхэй. И вот еще, — я указал на пустые ящики. — Пригодится… кое для чего!

— А про шахту что? Спрашивал, живоглот? — поинтересовался Захар, его глаза горели нетерпением.

— Спрашивал. И еще как! Интересуется сильно. Я сказал, что пока не готовы говорить об этом, мол, дело деликатное. Но он явно на крючке. Посмотрим, может, мы и остальное серебро ему потом таким же манером продадим… А пока пусть думает, что у нас действительно есть неиссякаемый источник. Может, еще пригодится нам этот напыщенный англичанин!

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, наш маленький отряд покинул пыльный и негостеприимный Ундурхан и под предводительством Очира двинулся на север, к загадочному городу Ханьхэхэю, где, по слухам, местный амбань предпочитал опиумный дым государственным делам, а в лавках продавали отличную бумагу, так необходимую Изе.

Дорога вилась среди невысоких, но труднопроходимых скалистых гор, поросших редким, чахлым лесом. Воздух стал чище, прохладнее, пыли было меньше, но путь оказался труднее — приходилось то карабкаться на каменистые перевалы, от которых у лошадей подкашивались ноги, то спускаться в глубокие, мрачные ущелья, где, разбуженные недавним половодьем, еще яростно шумели быстрые сезонные реки, грозя смыть нас вместе с поклажей. На второй день пути, проезжая по узкой горной долине, стиснутой отвесными скалами, мы увидели впереди нечто странное, отчего у меня неприятно екнуло сердце.

У подножия крутого склона чернели полуразрушенные деревянные строения — остатки бараков, какие-то навесы, покосившиеся, словно пьяные, копры над темными, бездонными провалами шахт. У входа в долину, словно охраняя это мертвое место, стояло несколько юрт, а возле них лениво расхаживали солдаты в форме, вооруженные допотопными ружьями. Они проводили нас равнодушными, пустыми взглядами, но останавливать, к счастью, не стали.

«Только бы не проверка», — подумал я.

— Что это за место, Очир? — спросил я нашего проводника, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично.

— Похоже, на старые прииски! Серебряные шахты, — коротко, не поворачивая головы, ответил Очир. — Старые. Давно закрыты. Никто не работает.

— Закрыты? А почему? — удивился Левицкий, в котором проснулся интерес исследователя. — Месторождение иссякло? Или вода залила?

Очир пожал плечами с видом человека, которому до всего этого нет никакого дела.

— Не знаю. Говорят, приказ самого Богдо-хана был. Велел закрыть все серебряные рудники в здешних горах. Сказал, серебро надо беречь. На случай большой войны с «рыжими дьяволами». — Он слегка кивнул в нашу сторону, имея в виду, очевидно, всех европейцев. — Чтоб было чем платить за оружие и помощь от других… если понадобится.

Я был удивлен таким решением китайского императора. Как это странно, держать драгоценные металлы в земле, не давая им хода в ожидании какой-то войны! Отчего бы не достать их загодя и не поместить в надежные хранилища? Впрочем, вспомнив рассказы о чудовищной, всепроникающей коррупции при цинском дворе, я подумал, что, возможно, такой способ «консервации» — просто закрыть шахты и поставить формальную охрану — был самым надежным. Потому что все серебро из государственной казны давно бы разворовали сами же чиновники, оставив императора с пустыми сундуками. Но сам факт существования этих шахт, пусть и закрытых, здесь, так близко, вселял некоторую суеверную, иррациональную надежду. Значит, серебро здесь действительно есть… И наша легенда для Тэкклби не так уж и далека от правды.

Еще через день пути, преодолев последний перевал, мы наконец прибыли в Ханьхэхэй. Городок оказался заметно меньше и беднее Ундурхана, но, как ни странно, показался нам уютнее и спокойнее. Те же кривые, немощеные улочки, те же приземистые глинобитные фанзы с плоскими крышами, но здесь было меньше шума, показной суеты и той откровенной грязи, что так поразила нас в предыдущих городах. Чувствовалось, что это не столько крупный торговый узел, сколько ремесленный центр, живущий своей неспешной жизнью. Мы остановились на постоялом дворе — ганзе — поскромнее и потише, чем в Ундурхане, но зато здесь было меньше любопытных глаз и назойливых соглядатаев.

Первым делом нужно было разузнать про местного амбаня и как можно деликатнее навести мосты. Очир, оставив верблюдов на попечение молчаливого хозяина ганзы, немедленно отправился на разведку. Вернулся он довольно скоро, и вид у него был заговорщический.

— Амбань здесь молодой, — доложил он, понизив голос, хотя вокруг никого не было. — Говорят, знатный, из самой столицы присланный, но… слабый. Опиум курит, — подтвердил он свой предыдущий рассказ, и в его глазах мелькнула хитринка. — Много курит. Делами почти не занимается, все его помощники да прихлебатели решают. Попасть к нему можно, если принести хороший «подарок». Очень хороший. Или если есть к нему какое-то… особенное дело, от которого он не сможет отказаться!

«Особенное дело» у нас как раз было, да и «подарок», способный растопить сердце любого опиумного наркомана, тоже нашелся. Я решил действовать не мешкая, пока удача, кажется, была на нашей стороне. Через Очира, который быстро нашел нужных людей, мы передали в ямынь — резиденцию амбаня — вежливое сообщение, что прибыли русские купцы с редким и весьма ценным товаром из далеких стран, который желают предложить его превосходительству лично, в знак глубочайшего уважения. К сообщению, разумеется, приложили небольшой «бакшиш» для секретаря или помощника, отвечающего за прием посетителей — щепотку того самого первосортного опиума из ларца Тэкклби.

Ответ пришел на удивление быстро, что подтверждало наши догадки о слабостях местного правителя. Нас приглашали в ямынь на следующий день после полудня. Готовились к визиту мы со всей тщательностью.

Решили идти втроем: я — как глава нашей маленькой «торговой делегации», Левицкий — как самый представительный, обладающий аристократическими манерами и способный поддержать светскую беседу, если таковая потребуется, — и Очир в качестве переводчика и знатока местных обычаев. На всякий случай я взял с собой и тот самый небольшой ларец, в котором лежал наш главный козырь — часть купленного у Тэкклби опиума лучшего индийского сорта. Серебро мы решили пока не показывать, приберегая его для решающего момента.

Ямынь местного амбаня оказался довольно скромным одноэтажным зданием, обнесенным невысокой, но крепкой глинобитной стеной. Во дворе было на удивление тихо и пустынно, лишь пара слуг в потертых халатах лениво подметали пыль вениками из сорго. Никакой помпезности, никакой многочисленной охраны — все говорило о том, что амбань здесь действительно не пользуется большим авторитетом или просто запустил дела.

Нас провели в приемную комнату, обставленную на традиционный китайский манер — низкие лакированные столики, расписные циновки на полу, несколько шелковых ширм с вышитыми на них фантастическими фениксами и драконами.

В воздухе ощутимо висел тяжелый, сладковатый, дурманящий запах опиумного дыма, такой густой, что от него начинала кружиться голова. Вскоре, шлепая мягкими туфлями, появился и сам амбань. Это был еще молодой, лет двадцати пяти, не больше, человек. Одет он был в богатый, расшитый золотом шелковый халат, но сидел он мешковато, как на вешалке, а само лицо… Лицо его поразило меня до глубины души. Бледное, почти восковое, с землистым оттенком, с огромными темными кругами под ввалившимися глазами, оно было одутловатым и каким-то неживым. Глаза были мутными, расфокусированными, со зрачками, суженными до крохотных черных точек.

Когда он вялым жестом пригласил нас сесть, я заметил, что его тонкие, холеные руки с длинными желтоватыми ногтями слегка подрагивают. Все признаки тяжелой опиумной зависимости были налицо, и она, судя по всему, была уже в сильно запущенной, почти терминальной стадии. «Да он же почти покойник, — с холодным расчетом подумал я. — Такой ради дозы не только мать родную, но и всю Поднебесную империю продаст, глазом не моргнув. Это нам на руку».

Говорил он по-китайски, медленно, немного нараспев, словно с трудом подбирая слова, Очир быстро и точно переводил. Русский язык амбань знал плохо, понимая лишь несколько самых обиходных фраз.

Разговор начался с обычных восточных церемоний: пустые расспросы о нашем долгом и трудном пути, о далекой России, о европейских странах. Амбань проявлял вялое, почти отсутствующее любопытство, иногда задавал нелепые вопросы о царском дворе или о порядках в Париже, но было видно, что мысли его витают где-то далеко, в опиумных грезах, и наш разговор для него — лишь досадная помеха. Чтобы как-то разрядить обстановку и наладить контакт, Левицкий, заметив на столике изящную резную шкатулку с шахматными фигурами из слоновой кости, предложил хозяину сыграть партию. Амбань неожиданно оживился, словно вышел из глубокого сна.

— Шахматы? О, я люблю эту игру! — сказал он, и в его мутных глазах на мгновение мелькнул осмысленный, живой блеск. — Вы умеете играть, достопочтенный господин из далекой страны?

Левицкий, как оказалось, был весьма неплохим шахматистом, и между ними завязалась довольно интересная партия. Правитель играл неровно, импульсивно: то делал блестящие, совершенно неожиданные ходы, демонстрируя острый, комбинационный ум, то вдруг допускал грубейшие, детские ошибки, явно теряя концентрацию и нить игры. Было очевидно, что наркотик стремительно разрушает его мозг, но природные способности и остатки былого интеллекта еще давали о себе знать. Пока они играли, передвигая по доске изящные фигурки, я внимательно наблюдал за амбанем, пытаясь понять, как лучше подойти к главному вопросу, как нащупать его слабое место.

Партия закончилась вничью, что, кажется, вполне устроило обоих игроков. Амбань был даже доволен. Он милостиво предложил нам чаю и сладостей — традиционное китайское печенье замысловатой формы. Настроение его заметно улучшилось, он даже несколько раз попытался пошутить. И я решил, что подходящий момент настал, пора было брать быка за рога.

— Ваше превосходительство, — начал я через Очира, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более вежливо, почтительно и в то же время многозначительно. — Мы прибыли к вам не только засвидетельствовать свое глубочайшее почтение, но и с одним весьма деликатным предложением. Мы наслышаны о вашей мудрости, прозорливости и широте взглядов, которые выходят далеко за пределы этой провинции. У нас имеется товар, который, как нам кажется, мог бы чрезвычайно заинтересовать такого просвещенного и утонченного ценителя прекрасного, как вы. Товар редкий, исключительного качества, способный подарить утешение, радость и забвение от всех мирских забот…

Я сделал многозначительную паузу, внимательно наблюдая за реакцией амбаня. Глаза его, до этого тусклые и блуждающие, снова затуманились, но в их глубине появился острый, жадный, почти животный интерес. Он понял. Он все понял без лишних слов.

— Говорите… — прошептал он, пересохшие губы едва заметно дрогнули. — Что за товар? Показывайте!

Я кивнул Левицкому, и тот с деланой небрежностью, но предельно осторожно поставил на низкий столик перед амбанем наш небольшой ларец из темного дерева. Я медленно театральным жестом открыл его. Густой, пряный, дурманящий аромат отборного опиума мгновенно наполнил комнату, перебивая все остальные запахи. Чиновник судорожно наклонился над ларцом, его ноздри жадно затрепетали, втягивая вожделенный дым. Он взял кусочек темной массы, похожей на застывшую смолу, растер ее дрожащими, покрытыми испариной пальцами, поднес к носу, глубоко вдохнул. На его мертвенно-бледном лице отразилось такое томное, почти оргазмическое блаженство, что мне стало немного не по себе.

— Хороший… Очень… очень хороший… — пробормотал он, его голос стал хриплым и сдавленным. — Откуда… такой?

— Из очень далеких краев, ваше превосходительство, — уклончиво ответил я, сохраняя непроницаемое выражение лица.

— Прямые поставки. Самое лучшее. И у нас есть возможность доставить вам… очень большую партию. Практически любую. Регулярно.

Амбань поднял на меня свой затуманенный, но теперь полный неутолимой жажды взгляд.

— Большую партию? За что? Серебро? Золото? У меня… у меня сейчас мало лянов! Казна пуста! — В его голосе прозвучали нотки отчаяния и страха, что он не сможет заплатить за это божественное зелье.

Но я знал, что ему ответить. В голове у меня уже созрел план, дерзкий и рискованный, и теперь мне нужно было лишь грамотно разыграть эту партию, не оставив ему шансов на отступление.

— Нет, ваше превосходительство, — сказал я твердо, глядя ему прямо в мутные глаза. — Вам не понадобятся ляны. Вы можете расплатиться, не используя деньги — вам не понадобится даже медного чоха! Нам нужно не золото и не серебро. Мы согласны принять другую форму оплаты: право на разработку одной из старых, давно заброшенных серебряных шахт здесь, в ваших горах. Мы люди работящие, сами будем трудиться, не привлекая лишнего внимания, никому не мешая. А вам — наш товар. В любом количестве. И полная, абсолютная тишина, никто и никогда ничего не узнает. А вы многие годы сможете наслаждаться первоклассным опиумом для себя и всех ваших приближенных, не заботясь о его доставке и оплате!

Амбань смотрел на меня широко раскрытыми, безумными глазами, потом на ларец с опиумом, потом снова на меня. В его взгляде боролись алчность, животный страх перед последствиями и всепоглощающий наркотический туман, который уже застилал остатки разума. Идея получить практически неограниченный доступ к любимому зелью, к этому источнику забвения и блаженства, была слишком, слишком соблазнительной, чтобы от нее отказаться.

— Шахты… шахты закрыты… Приказ… — пробормотал он, его голос дрожал. — Узнают — голова с плеч… и моя, и ваша!

[1] чох — медная монета с квадратной дырой посередине, примерно 1/7 копейки.

Глава 7

Глава 7

— Никто не узнает, ваше превосходительство, — повторил я настойчиво. — Мы будем осторожны. И благодарны. Очень благодарны. Подумайте, какой покой и радость принесет вам наш товар…

Я видел, как последняя капля воли покидает его. Он был в плену своей страсти.

— Хорошо… — выдохнул он наконец, откидываясь на подушки. Голос его был почти неслышен. — Согласен… Только шахты я дам отдаленные и не самые богатые. Выбирайте те, что подальше. И старайтесь копать так, чтобы дело не получило огласки. Иначе — беда. Большая беда!

Он махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. Глаза его закрывались, он погружался в свой опиумный дурман. Мы молча поклонились и вышли из комнаты, оставив ларец на столе. Очир быстро перевел нам последние слова амбаня.

С одной стороны — невероятная удача. Мы получили разрешение на разработку шахты, пусть и не самой богатой, в обмен на опиум. С другой — сделка была заключена с человеком, находящемся в невменяемом состоянии. Насколько можно было доверять его слову? И что будет, когда он придет в себя? Но отступать было поздно. Мы сделали ставку. Теперь требовалось найти эту шахту и начать действовать, пока амбань не передумал или пока его не сместили. Насколько долговечно его слово? Что будет, когда у него кончится наш «подарок» или когда он протрезвеет от наркотического угара?

Возвращаясь на постоялый двор, мы не могли не заметить, как глубоко опиум пустил корни в этом городке. Ханьхэхэй, казавшийся поначалу тише и уютнее Баин-Тумэна, при ближайшем рассмотрении был пронизан этой заразой. То тут, то там в узких переулках виднелись неприметные двери, занавешенные плотными циновками, из-за которых доносился характерный приторно-сладкий запах курящегося зелья. У входов порой сидели или лежали люди с такими же восковыми лицами и пустыми глазами, как у их правителя. Это были опиумные притоны, где за несколько медяков или пару горстей риса можно было забыться в сладком дурмане. Некоторые фанзы выглядели чуть поприличнее — видимо, для клиентов посостоятельнее, но суть была та же. Город медленно умирал, погружаясь в наркотический сон, и его правитель был первым среди обреченных. Становилось понятно, почему торговля здесь шла вяло, а улицы казались тише — многим было просто не до дел.

На следующий день Очир отправился в ямынь за официальной бумагой. Мы ждали его с напряжением. Вернулся он через пару часов, держа в руках свиток из плотной желтоватой бумаги с красной печатью амбаня. Текст был на маньчжурском, но Очир в общих чертах перевел нам суть: владельцу этой грамоты, дозволялось возобновить работы на старой, заброшенной серебряной шахте в урочище с непроизносимым названием, с условием уплаты десятой части добычи в казну амбаня. О закрытии шахт по приказу из Пекина в бумаге не упоминалось — амбань явно действовал на свой страх и риск, прикрываясь фиговым листком официального разрешения.

Теперь наступал самый ответственный момент — передача «оплаты». Амбань ждал обещанную большую партию опиума. Отдать ему весь наш запас, купленный у Тэкклби, было бы верхом глупости. Во-первых, это слишком много за сомнительное разрешение на разработку старой шахты. Во-вторых, кто знает, когда нам самим может понадобиться это сильнодействующее «лекарство» или средство для подкупа. И в-третьих, давать наркоману сразу большую дозу — значит, еще больше усугублять его зависимость и непредсказуемость.

Нужно было хитрить. И тут нам пригодились те самые пустые ящики с клеймом гонконгской торговой компании, которые мы предусмотрительно выкупили у англичанина. План был прост, но требовал аккуратности. Мы решили сделать «куклу» — поддельные ящики с опиумом.

В нашей каморке на постоялом дворе закипела работа. Дверь заперли на засов, окно плотно завесили рогожей. Тит и Софрон притащили несколько мешков соевой муки, купленной на местном рынке, своим светло-желтым цветом напоминающей особенно чистый бенгальский опиум. Изя с видом заправского аптекаря аккуратно вскрыл настоящий ящик с опиумом. Мы осторожно отделили верхний слой темной, смолистой массы. Затем принялись набивать пустые ящики мукой, плотно утрамбовывая ее, чтобы вес примерно соответствовал настоящему. Сверху на муку мы насыпали тонкий слой опиумной крошки, а затем аккуратно уложили несколько цельных кусков настоящего опиума, создавая полную иллюзию подлинного товара. Особое внимание уделили одному ящику — тому, что пойдет «сверху», для первой пробы. Его мы заполнили настоящим опиумом примерно на треть, остальное — все та же мука. Всего мы подготовили пять таких «кукол» и один верхний, частично настоящий ящик.

— Главное, — инструктировал я Очира, которому предстояло доставить груз в ямынь, — проследи, чтобы они начали именно с этого, верхнего ящика. Скажи, что он самый свежий, самый лучший. Пока амбань его раскуривать будет, он про остальные и забудет на время. А там… там видно будет.

Очир молча кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. Он погрузил ящики на верблюда и отправился в ямынь. Мы остались ждать, нервно переглядываясь. Афера была рискованной. По моим подсчетам, пройдет не менее месяца, прежде чем амбань докопается до правды. Но если обман раскроется раньше времени, нам представится прекрасный шанс на собственной шкуре узнать, соответствуют ли китайские пытки совей репутации.

Жребий брошен, Рубикон перейден.

К счастью, все прошло гладко. Очир вернулся через несколько часов и сообщил, что «подарок» принят с большим удовольствием. Амбань лично осмотрел верхний ящик, остался доволен качеством и велел отнести все в его личные покои. Опасность, казалось, миновала. Пока.

Теперь нужно было осмотреть дарованные нам шахты. Очир выяснил у местных, где искать шахту, а после повел нас в горы, к тому самому урочищу, что было указано в бумаге. Место оказалось довольно глухим, вдали от караванных троп. То, что мы увидели, не вызвало энтузиазма. Это были даже не шахты в привычном понимании, а, скорее, несколько неглубоких штолен, пробитых в склоне горы самым примитивным способом, без всякой системы. Входы были завалены камнями, деревянная крепь внутри давно сгнила и обрушилась, из некоторых штолен сочилась вода. Видно было, что работы здесь велись давно и были заброшены из-за бедности руды или сложности добычи.

— М-да… — протянул Захар, заглядывая в одну из штолен и подсвечивая фонарем темные, мокрые стены. — Негусто тут. Жилки тонкие, пустые почти. Не зря их забросили. Много тут не намоешь, даже если крепь восстановить да воду откачать.

Левицкий брезгливо отступил от черного провала.

— И это то, ради чего мы рисковали и отдавали опиум? Курам на смех!

— Не скажи, ваше благородие, — возразил я. — Главное — у нас есть официальная бумага. Мы теперь не просто бродяги, а арендаторы шахты. Это уже статус. А насколько она богата… это мы еще посмотрим.

У меня уже созрел новый план. Шахта бедна? Что ж, значит, нужно сделать ее богатой. Хотя бы для вида.

— Софрон, Тит, — позвал я своих верных помощников. — Работа для вас есть. Нужно сделать так, чтобы эта шахта… заиграла серебром. Понимаете?

Они переглянулись, потом Софрон медленно кивнул.

— «Посолить», значит? Как на приисках делают, чтоб пай подороже продать?

— Именно, — подтвердил я. — Нужно создать видимость богатого месторождения. Часть нашего серебра придется пустить в дело. Тит, тут твоя помощь нужна. Эти наши слитки заводские никуда не годятся, — сразу понятно, что плавленое серебро. Нужно сделать так, чтобы выглядели как самородки, как будто только что из земли добытые. Сможешь?

Глаза у молодого помощника кузнеца загорелись. Работа с металлом была его стихией.

— Смогу, Курила, почему не смочь? Что уж мы, глупее узкоглазых? Горн примитивный сложим из камней, угля древесного добудем или каменным местным обойдемся. Мехи нужны, да хоть из шкуры сделаем. Переплавим, отольем в глиняные формы, чтоб вид был неказистый, природный. Будут как настоящие самородки.

Работа закипела. Пока Тит с помощью Захара и Сафара строил небольшой плавильный горн в укромном месте недалеко от шахты и готовил формы, мы с Софроном и Левицким занялись расчисткой одной из штолен — той, что выглядела наиболее перспективно. Пришлось попотеть, разбирая завалы и вычерпывая воду.

Через пару дней Тит начал плавку. Зрелище было завораживающим. В темноте горна ярко пылал огонь, раздуваемый примитивными мехами. Серебро, наше проклятое и спасительное серебро, плавилось в глиняном тигле, превращаясь в жидкое, ослепительно белое зеркало. Тит ловко выливал расплавленный металл в заранее подготовленные формы из влажной глины, где он застывал, принимая вид бугристых, неправильной формы самородков. Работа была адская — жара от горна, едкий дым, опасность обжечься расплавленным металлом. Но мужики трудились с упоением, как истинные мастера своего дела.

Когда «самородки» были готовы — неровные, с вкраплениями земли и песка для достоверности, — мы с Софроном и Титом приступили к тому, что на горняцком сленге называется «засолка» шахты. Мы аккуратно запрятали несколько самых крупных «самородков» в трещины породы в глубине штольни, присыпали землей и мелкими камнями так, чтобы их можно было «случайно» обнаружить при дальнейшей разработке. Несколько кусков поменьше мы просто разбросали среди обломков руды у входа. Конечно, самородное серебро встречается редко, и у опытного человека такое изобилие вызвало бы вопросы, но для людей, специализирующихся на травле ближнего своего опиумом, все выглядело идеально.

Теперь наша шахта была готова к «презентации». Она выглядела по-прежнему убого, но таила в себе богатства, способные заинтересовать нужных людей. Например, того самого англичанина, мистера Тэкклби, что так мечтает о собственной серебряной шахте… План начинал обретать конкретные черты. Мы не просто прятались, мы готовили почву для следующего хода в нашей опасной игре.

Пока мы отдыхали на постоялом дворе Ханхэхэя, Изя Шнеерсон времени даром не терял. Городок славился своей бумагой, и наш предприимчивый одессит, оставив на время мысли о текущем гешефте, с головой ушел в изыскания. Он слонялся по ремесленным рядам, заглядывал в мастерские, где под навесами сушились желтоватые листы, принюхивался, приценивался, задавал каверзные вопросы мастерам. Его интересовала не только сама бумага — плотная, тонкая, идеально подходившая, по его словам, для имитации местных денежных знаков, — но и краски, чернила, даже свинец, из которого можно было бы отлить клише для фальшивых купюр.

Он возвращался к вечеру таинственный и довольный, с небольшими свертками, которые прятал в своем заплечном мешке.

— Таки нашел кое-что, я вас умоляю! — шептал он мне, когда мы оставались одни. — Бумага — первый сорт! И краску синюю раздобыл, почти как на тех фантиках амбаньских. И чернила тутовые, черные, как душа грешника. Осталось с печатью разобраться…

Через пару дней после нашего прибытия на пыльный двор ганзы въехал небольшой караван, и среди прочих мы с удивлением увидели знакомые фигуры — мистера Джорджа Тэкклби в его неизменном котелке и поляка Станислава Тарановского. Англичанин, видимо, изменил свои планы или имел дела и в этом городке.

Увидев нас, Тэкклби лишь важно кивнул, но в его глазах мелькнул острый интерес. Тарановский же подошел поздороваться. Как бы ни презирали друг друга поляки и русские, в глубинах Азии, увидев европейское лицо, волей-неволей захочешь пообщаться с его владельцем.

— Не ожидал вас здесь встретить, панове, — произнес он с легкой улыбкой, подходя ближе. — Думал, вы уже ушли на восток!

— Планы изменились, пан Станислав, — ответил я уклончиво. — Дела задержали. А вы какими судьбами?

— У мистера Тэкклби здесь тоже имеется коммерческий интерес, — пояснил поляк. — Местный амбань, говорят, большой ценитель… гм… хорошего товара.

Я понял — англичанин приехал снабжать местного правителя опиумом. И тут у меня мелькнула дерзкая мысль. Это был шанс. Шанс избавиться от нашего проклятого серебра и одновременно сыграть на главной страсти англичанина — его мечте о собственной шахте.

Вечером я подошел к Тарановскому, когда тот был один.

— Пан Станислав, у меня есть предложение к вашему хозяину. Очень выгодное. Но конфиденциальное.

Поляк выслушал меня внимательно.

— Речь идет о той самой шахте, о которой вы упоминали? — догадался он.

— Именно. Мы ее немного… разведали. И знаете, пан Станислав, она оказалась богаче, чем мы думали. Намного богаче. Но у нас нет ни средств, ни опыта для ее серьезной разработки. А добывать серебро, а потом таскать по этим диким местам в надежде продать — сами понимаете… Мы готовы уступить наши права на эту шахту. Тому, кто оценит ее по достоинству. И заплатит хорошую цену.

Тарановский перевел мой разговор мистеру Тэкклби. Англичанин слушал сначала настороженно, но по мере того, как поляк переводил мои слова о «богатой жиле» и «неожиданных находках», глаза его загорались алчным огнем. Мечта о собственном руднике, о несметных богатствах, была слишком сильна.

— Он хочет видеть шахту! Немедленно! — передал Тарановский слова своего хозяина. — И хочет видеть доказательства ее богатства.

На следующий день мы отправились к нашему «прииску». Экспедиция была небольшой: я, англичанин с поляком, Софрон и Захар — как самые надежные и знающие дело. Очира и остальных мы оставили на постоялом дворе для охраны нашего имущества.

Дорога к шахте заняла пару часов. Тэкклби пыхтел и отдувался, с трудом взбираясь по каменистым склонам, но азарт гнал его вперед. У входа в штольню, которую мы немного расчистили, англичанин остановился, с сомнением оглядывая убогие развалины.

— И это ваша богатая шахта? — спросил он скептически через Тарановского. — Выглядит… заброшенной.

— А это чтобы любопытные не лазили, мистер Тэкклби, — ответил я спокойно. — Главное — внутри. Прошу.

Мы зажгли факелы и полезли в темный, сырой провал штольни. Захар шел первым, освещая путь и наметанным глазом выбирая направление. Воздух был спертым, пахло мокрой землей и плесенью. Мы продвигались медленно, лавируя между обвалившимися камнями и гнилыми остатками крепи.

И тут началось представление. Захар «случайно» пнул ногой камень у стены. Раздался глухой стук. Он наклонился, посветил факелом.

— Гляди-ка! Никак серебро! — воскликнул он с неподдельным удивлением, поднимая увесистый, бугристый кусок металла — один из наших переплавленных «самородков».

Тэкклби выхватил находку, поднес к факелу. Его глаза расширились.

— Серебро! Чистое серебро! — пробормотал он, взвешивая «самородок» на ладони.

Мы двинулись дальше. Через несколько шагов Софрон, осматривая стену, «заметил» еще один кусок, застрявший в трещине. Потом Тарановский, споткнувшись, обнаружил третий, поменьше, лежащий прямо под ногами. Англичанин уже не скрывал своего возбуждения. Он сам полез в боковой отнорок, светя факелом, и вскоре издал торжествующий вопль — наткнулся на самый крупный из подброшенных нами «самородков».

— Невероятно! Богатейшая жила! — бормотал он, выбираясь из отнорка с сияющим лицом. — Сколько же здесь серебра! Целое состояние!

Он продолжал бормотать про «немыслимое состояние» всю дорогу обратно из шахты на постоялый двор. Мы с Левицким многозначительно переглянулись: наше представление явно удалось на славу. Тэкклби был полностью убежден, что наткнулся на сказочно богатое месторождение. О примитивности шахты и трудностях разработки он уже не думал — в конце концов здесь, на Востоке, все решают многочисленные рабочие руки. Перед его глазами стояли горы серебра.

Вернувшись на постоялый двор, англичанин был готов заключить сделку немедленно.

— Я покупаю ваши права на эту шахту! — перевел поляк. — Назовите цену!

И я оскалился, готовясь к переговорам, птичка попалась. И мне совсем не было жаль этого англичанина, торговца дурманом и смертью.

Глава 8

Глава 8

Мы начали торговаться. Или, вернее, это Тэкклби начал излагать свои условия через Тарановского, который, запинаясь и подбирая слова, пытался смягчить откровенно грабительские предложения своего нанимателя.

Англичанин развалился на грубо сколоченной лавке, которую ему притащили слуги, и, обмахиваясь своим серым котелком, словно веером, излучал смесь скуки и высокомерия. Каждое его слово, переведенное поляком, сочилось презрением к нам, «этим русским оборванцам», как, я был уверен, он нас называл в своих мыслях.

«Терпи, Курила, терпи, — мысленно повторял я себе, сжимая кулаки. — Сейчас не время показывать гонор. На кону слишком многое».

Тэкклби проявил всю ту звериную, бульдожью неуступчивость, которая, видимо, и делала таких, как он, хозяевами положения в этом диком краю. Он ломал цену, придирался к каждой мелочи, которую ему излагал Тарановский по моей указке, фыркал, пожимал плечами, всем своим видом показывая, что делает нам огромное одолжение. Тарановский метался между нами, как челнок, его лоб блестел от пота.

Я же, в свою очередь, тоже упирался, где мог, стараясь отыграть хоть малую толику.

«Главное, не показать ему нашу нужду, — думал я. — Он должен верить, что у нас есть и другие варианты, что мы не цепляемся за него, как за последнюю соломинку».

Торг шел мучительно долго. Воздух, казалось, загустел от напряжения и невысказанных угроз. Однако, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая пыльный двор в багровые тона, мы, вымотанные и злые, в конечном счете сошлись на сумме, которая в пересчете на английские деньги составила бы шесть тысяч фунтов. Не та блестящая победа, на которую я рассчитывал, исходя из ценности нашей мифической «шахты», но и не полный провал. По крайней мере, это были серьезные деньги, способные обеспечить нам будущее.

Не откладывая дела в долгий ящик, англичанин с видом человека, только что совершившего чрезвычайно выгодную покупку за бесценок, лениво кивнул Тарановскому. Тот с поспешностью достал из дорожного саквояжа своего хозяина пухлую чековую книжку в кожаном переплете и набор для письма. Тэкклби, приняв перо, с каким-то даже удовольствием быстро выписал вексель на предъявителя на оговоренную сумму от имени своего торгового дома, базировавшегося где-то в Гонконге или Шанхае, и жирно, размашисто поставил свою подпись, похожую на запутавшийся клубок змей.

— Вот! — коротко бросил он, протягивая бумагу Тарановскому, а тот уже передал ее мне.

Я взял вексель. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками. Название торговой компании, выведенное витиеватыми английскими буквами, выглядело солидно. Внизу красовалась внушительная рельефная печать с изображением какого-то геральдического зверя, внушавшая доверие. «Кажется, не обманул, — с облегчением подумал я. — По крайней мере, с виду все чинно». Но меня смутил один момент…

— Мистер Тэкклби, — обратился я к нему через Тарановского. — Я немного удивлен: вы покупаете шахту для себя, как я понял. Но платите векселем компании, вашего нанимателя. Как же так?

Англичанин снисходительно улыбнулся, похлопывая себя по полному животу.

— Это просто деловая формальность! Компания временно кредитует мистера Текклби. Он быстро возместит эти средства из доходов от добычи серебра. Это будет выгодная инвестиция и для него, и для компании в конечном итоге! Не беспокойтесь, вексель абсолютно надежен. Любой крупный торговец чаем в Урге или Кяхте примет его без вопросов, — заверил меня Тарановский

Его объяснение показалось мне крайне сомнительным, но спорить я не стал.Главное — у меня в руках был документ, который можно было превратить в реальные ценности. И сделать это нужно было как можно быстрее, пока мистер Тэкклби не опомнился или его компания не узнала о предприимчивости своего представителя.

Я не стал терять ни минуты. Вексель от крупной гонконгской компании — это был серьезный аргумент в торговых кругах. На следующий день с помощью Очира и Изи нашел крупного китайского торговца чаем, который как раз формировал караван в Кяхту. После недолгих, хотя и напряженных переговоров и проверки подлинности векселя через знакомых приказчиков, китаец согласился принять его в уплату за большую партию хорошего листового чая — самого ходового товара на русском рынке.

Сделка состоялась быстро. Мы обменяли вексель Тэкклби на десятки тюков с чаем, упакованных в специальные ящики — цыбики. Так еще и четыреста лянов наличкой получили. Тут же наняли у местных монголов дополнительных верблюдов и погонщиков. И вот наш скромный отряд превратился в небольшой, но солидный торговый караван.

Груженные чаем, мы катили по пыльным, разбитым дорогам. Путь в Россию был еще долог и, несомненно, опасен, но теперь у нас был законный, ходовой товар, и это вселяло толику уверенности.

Через несколько дней однообразного пути мы снова прибыли в уже знакомый нам Баин-Тумэн. Город встретил той же невообразимой суетой, грязью и оглушающим гомоном. Мы остановились на том же постоялом дворе, где уже успели немного примелькаться. И тут на пыльном заваленном кизяком дворе я увидел знакомую дородную фигуру. Никифор Лопатин! Иркутский купец, который так красочно описывал нам нравы местного амбаня.

— Никифор Семеныч! Здравия желаю! Какими судьбами? — окликнул я его.

Лопатин обернулся, и его широкое лицо расплылось в добродушной улыбке.

— А, Иван, здравствуй, мил человек! О, и вы тут, господа! Рад видеть. А я вот… все мыкаюсь с остатками. Товар не идет, хоть плачь!

Тут я заметил странную суету. Во дворе несколько китайцев пытались разбить небольшую, но явно европейского вида палатку. Командовал ими худосочный тип в черном сюртуке и очках, чьи бакенбарды недвусмысленно выдавали немца.

— А-а! — досадливо отмахнулся Лопатин. — Это прусак один. Приехал пару дней назад и уже всех тут допек своими капризами. То ему не так, это не этак… А этот, в черном, секретарь его, такой же педант. Палатку, видите ли, разбивает, спать тут будет! Не нравится ему в фанзе — пыльно, мол, и пауки. Будто на дворе их меньше! Тьфу! — И Лопатин энергично сплюнул, возмущенный немецкой брезгливостью.

— А кто он таков-то? — спросил Левицкий, всегда питавший интерес к европейцам, даже немцам, в этих диких краях.

— Да болтает всякое, — хмыкнул Лопатин. — Приехал сюда не просто так, а с целью! Узнал он где-то, что неподалеку отсюда, в степи, есть древний курган, чуть ли не ханская могила, и в том кургане, по слухам, несметные сокровища зарыты. Вот он и мечтает его раскопать да разом богачом стать, почище самого Ротшильда! Еще и разрешение получил, мол исследование, но мы то понимаем. Притащил с собой инструменты, рабочих нанимать собирается. Только вот незадача — его марки тут и даром никому не нужны, хоть на стенку их клей.

— Раскопки? Сокровища? — переспросил я, и во мне тут же проснулся азарт. «А что, если?..»

— Чем же он платить собирается, если марки его не ходят? — практично поинтересовался Изя.

— А вот это самое интересное! — подмигнул Лопатин. — Привез он с собой на продажу партию отменного фарфора — чашки, блюдца, вазы всякие расписные. Хотел его в Кяхте толкнуть, если с курганом не выгорит. Товар хороший, дорогой, да только кому он тут нужен, в этой дыре? Тут кирпичным чаем больше интересуются. Вот и сидит теперь немец, как кур во щах, со своим фарфором да с мечтами о кургане. Ищет проводника, платить обещает щедро, но чем — непонятно.

— Однако… — задумчиво протянул я. — Любопытно. А как с ним объясняться? Я по-ихнему — ни в зуб ногой.

— А он кое-как по-французски балакает, — снова подмигнул Лопатин Левицкому. — На ломаном, конечно, но понять можно. А у тебя, я помню, с французским-то неплохо было, — хмыкнул Лопатин. — Зовут этого профессора Гетц, вроде преподает где-то. Вы вот что, Иван, приходите ко мне после обеда, чайком побалуемся и мы вместе к нему сходим. Познакомлю! Он тут по соседству комнату снял, а сам сейчас к амбаню должен пойти, представиться да разрешение на раскопки выклянчивать, Пекин далеко, а амбань здесь.

После скудного обеда мы с Лопатиным направились к профессору Гетцу. Нашли мы его в убогой комнате глинобитной фанзы. Обстановка была удручающей: земляной пол, глиняная лежанка-кан, шаткий стол и два таких же табурета. Сам профессор Гетц — лет пятидесяти, с редкими светлыми волосами, торчащими усами и встревоженным видом — сидел за столом и сосредоточенно просматривал бумаги при свете сальной свечи, хотя за затянутым бумагой окном было еще светло. Одет он был в дорожный костюм из плотной серой ткани. На кане был разложен его багаж — потертые чемоданы и складная походная кровать с пуховым одеялом.

Лопатин откашлялся и представил меня. Немец поднял голову, близоруко сощурился и, узнав Лопатина, попытался изобразить радушную улыбку. Говорил он на ломаном, ужасающем французском с сильным немецким акцентом:

— Ах, прошу извинять, господин коммерсант! Я есть принимать вас в таком месте! Прошу садиться!

Лопатин занял один табурет, я присел на краешек кана.

— Ошень примитивный китайский таверна! — возмущался Гетц. — Я думать, такой старинный культур должен иметь таверна получше! Пфуй! Зачем эта гора, — он ткнул пальцем в кан, — половина комната занимайт!

— Это кан, господин профессор, — попытался объяснить я. — Зимой ее топят, и она очень теплая.

— На этой пыль! Пфуй! И блохи, наверно! Ужасно! — Профессор брезгливо поморщился.

— Здесь хотя бы окно есть, хоть и бумажное, — заметил я. — В других местах комнаты часто бывают совсем без окон.

— О, mein Gott! Мой Бог! Это значит, сидеть в темноте?

— Или держать дверь открытой, — подсказал я.

— Еще лучше! И все китайцы будут стоять у дверь и смотреть! Это невыносимо! — Профессор картинно закатил глаза.

— Они и так смотрят, через бумажное окно, — усмехнулся Лопатин. — Проделают дырочку и смотрят. Так всю бумагу в решето превратят. Хотят посмотреть на «ян-гуйцзе», на заморских чертей.

— Но китайцы начинают дверь открывать! На ней ни ключа, ни засова нет! — пожаловался профессор.

— Ваш помощник попросит их не мешать, — попытался я его успокоить. — А где же ваш секретарь?

— Он в другая комната, спит. Очень уставал, с амбанем говорил долго. Мой помощник знает нанкинский диалект, а амбань здешний — только пекинский. Плохо друг друга понимают.

Вдруг профессор резко вскочил, отчего табурет с грохотом упал, и закричал пронзительным голосом:

— Mein Gott! Это что за гадкий насекомый⁈ Я читал, тут живет каракурт, он смертельно кусает! — Он указывал дрожащим пальцем на стену, где из щели медленно выползала крупная, мохнатая желтовато-серая фаланга.

— Успокойтесь, это не каракурт, это фаланга, степной паук, — сказал я.

— Он тоже кусает? У него восемь ног! Какой противный!

— Кусает, и довольно больно. Рука потом сильно пухнет, жар может быть, — пояснил я.

— Donnerwetter! Черт побери! Еще один! — снова вскричал профессор, указывая на другую стену, где бежала еще одна фаланга. — Это ужасно! Здесь спать нельзя! Пойду в наша походная палатка!

— Давайте мы это поправим! — предложил я и, пришлепнув фалангу сапогом, выкинул ее наружу.

Профессор немного успокоился.

— Итак, профессор, вы прибыли сюда ради раскопок древнего кургана, в надежде найти сокровища? — начал я издалека, к колбасникам у меня был свой счет, как, впрочем, и у всей моей семьи после войны к фашистам.

— О да! Я-я! — тут же оживился Гетц, на время забыв о пауках. — Великий курган! Золото, может быть! Но нужны рабочие! Много людей! Десятки! А платить им… Мой прусский талер здесь никто не знайт. Дикари!

— Зато у меня есть деньги, которые здесь знают! — Я с самым невинным видом показал ему пачку тех самых амбаньских бумажек. — И я могу помочь вам. Скажем, я заинтересован в вашем фарфоре. Вы упоминали, что у вас есть партия на продажу, если с курганом не выйдет. Я готов купить у вас часть этого фарфора прямо сейчас, а вы на эти деньги сможете нанять здесь рабочих для ваших раскопок. Вы потратите их здесь на копателей.

— Ошень карашо! Замечательно! — Глаза профессора загорелись неподдельным интересом. Фарфор, который он тащил до Кяхты, мог принести ему реальные деньги для начала раскопок! — Это решает мою главную проблему с наймом! Еще мне нужен хороший человек нам помогать: обед готовить, чай варить, на базар ходить, вещи караулить.

— Вы тоже сможете нанять его здесь на эти же деньги, — с готовностью заверил я его.

Тем временем молодой китаец принес дымящийся чайник и пиалы. К чаю он подал профессору горку свежих баурсаков.

— Это что за маленький колбас? — спросил профессор, с подозрением разглядывая незнакомое кушанье.

Я объяснил, что это лучший сорт хлеба для долгой дороги. Но Гетцу баурсаки не понравились.

— Опять баран! Везде баран! — картинно возмущался он. — Суп из барана, жаркое из барана и этот ваш хлеб-бурсак — тоже с бараном! Скоро и компот из барана мне подавайт! Ужасный вкус! Забирайте ваш бурсак! Мы имеем с собой хорошее немецкое печенье, домашний гебек!

За чаем, который оказался неплохим, я вернулся к делу:

— Итак, господин профессор, я правильно понял, что вы готовы продать часть вашего фарфора? Что-нибудь не слишком громоздкое, но достаточно ценное.

— О, ия! Конечно! — Профессор Гетц буквально просиял. — У меня есть несколько прекрасный экземпляр! Но только, должен предупредить, от вас понадобится много, очень много этих ваших… бумажных денег!

«Много денег» у меня с собой было, хвала неутомимому Изе Шнеерсону, который перед нашим отъездом из Ханьхэхэя успел изготовить весьма приличное количество очень правдоподобных копий баин-тумэнских ассигнаций. Риск, конечно, был велик — нарваться на проверку здесь с фальшивками было бы катастрофой. Но немец казался чрезмерно увлеченным своей идеей раскопок и слишком пренебрежительно относился к местным «фантикам», чтобы тщательно их проверять. К тому же часть денег, которые я ему предложу, будут настоящими, от Лопатина.

После долгих утомительных торгов, во время которых профессор театрально сетовал на свою уступчивость и мои «варварские» попытки сбить цену, а я — на его непомерные аппетиты и «непонимание истинной ценности местных денег», мы сумели сойтись в цене. Я приобрел у него пять разнокалиберных фарфоровых ваз, изящно расписанных пасторальными сценками и цветами, и одну большую, но на удивление легкую фигуру глазурованного фарфорового коня, которого, по словам профессора, он вез в подарок какому-то важному чиновнику в Кяхте, но теперь готов был уступить ради дела всей его жизни — раскопок кургана. Профессор Гетц уверял, что все это подлинные шедевры саксонских мастеров, стоящие целое состояние. Я, не будучи специалистом, мог лишь оценить их изящество и явную старомодность.

Совершив сделку и получив от профессора его драгоценный фарфор, тщательно упакованный в стружку и циновки, я поспешил откланяться. Поблагодарил за чай и выгодную коммерцию, пожелал больших успехов в раскопках. Нужно было уходить, пока этот эксцентричный тип с торчащими усами не вздумал немедля отправить своего слугу тратить полученные деньги на местный базар. Хоть Изя и божился, что его фальшивки неотличимы от настоящих, проверять это на себе мне совершенно не хотелось.

Мы с Лопатиным, который все это время молча присутствовал при торге, с видом знатока кивая, вышли от профессора Гетца. Я нес в руках большой сверток с фарфором, а в душе моей кипела пьянящая радость от удачно провернутой аферы. Одно было ясно: мы избавились от бесполезных и опасных бумажек, превратив их в ценный и компактный товар, который можно попытаться выгодно продать уже в России.

Глава 9

Глава 9

Лопатин проводил нас до зала, понимающе хмыкнул, глядя на сверток:

— Ну, Иван, голова у тебя варит, нечего сказать! Этого немчуру ты ловко вокруг пальца обвел. Фарфор — товар хороший, хоть и не для здешних мест. В Иркутске аль в Кяхте за него могут дать хорошие деньги. Удачи тебе!

Мы распрощались, и он поспешил по своим делам, а я вернулся к товарищам, которые уже с нетерпением ожидали меня в нашей пыльной каморке.

— Ну что, Курила, выгорело? — первым делом спросил Захар, едва я переступил порог. Его глаза горели любопытством. Я молча раскрыл сверток на шатком столе. Фарфоровые вазы и изящный конь с чашками тускло блеснули в мутном свете, проникавшем через бумажное окно.

— Вот, — сказал я. — Обменял наши «фантики» на это. Думаю, в России за такой товар можно будет выручить куда больше, чем за те проклятые бумажки.

Изя тут же подскочил к столу, его глазки за очками алчно заблестели. Осторожно взяв одну из ваз, наш финансовый гений внимательно осмотрел ее, покрутил, даже постучал по ней ногтем… Разве что не обнюхал!

— Таки да! Тонкая работа, я вас умоляю! Немец не обманул, это настоящий фарфор, и весьма старинный! Если не битый и без трещин, то в Кяхте за него могут отвалить кругленькую сумму! А если найти ценителя…

— Вот именно, Изя, — прервал я его. — Теперь главный вопрос — как нам этот фарфор, да и остальное наше добро, в Россию доставить и там сбыть. И, что еще важнее, как самим туда добраться, не угодив снова в лапы правосудия или еще куда. Нужно уезжать отсюда, и как можно скорее. Пока наш немецкий профессор не обнаружил, что его «местные деньги» — всего лишь хорошо нарисованные картинки! Да и англичанин этот не совсем уж дурак…

Мы расселись на полу и на единственном кане, и начался наш военный совет.

— Возвращаться надо, это ясно, — начал я. — Товар есть, и его надо продать. Вопрос — как и куда?

— Первое, что на ум приходит — Нерчинск, — подал голос Софрон, потирая подбородок. — Места знакомые, хоть и не самые гостеприимные!

— Нерчинск отпадает сразу, — отрезал я. — Во-первых, там нас уже ждут. Рукавишников, будь он неладен, наверняка все уши прожужжал местному начальству о беглых каторжниках. Нас там повяжут еще на подходе к городу. Во-вторых, кому мы там продадим этот фарфор? Купцов, способных оценить такую вещь и заплатить за нее реальные деньги, там днем с огнем не сыщешь. Это тебе не Ирбитская ярмарка. А в-третьих, и это главное, — как туда добираться? Снова через Аргунь? Вы что, забыли, как нас казачки потчевали свинцом? Они там, поди, до сих пор в засаде сидят и каждого переправляющегося разглядывают. Нет, братцы, соваться снова в ту мышеловку — чистое самоубийство. Вряд ли они там успокоились и забыли про нас, да и людей мы там не знаем.

Все согласно закивали. Аргумент был железный.

— Тогда куда? — спросил Левицкий, до этого молча слушавший наши прения. — Если не Нерчинск, то что остается? Иркутск? Но это еще дальше, и путь туда неблизкий и не менее опасный.

— Иркутск — это крюк порядочный, — согласился Захар. — Да там и своих купцов хватает, чужаков не больно жалуют. Нам бы место побойчее, где народу много разного. Чтобы затеряться можно было и товар пристроить без лишнего шума.

— Кяхта! — вдруг осенило Изю, и он хлопнул себя по лбу. — Таки Кяхта, я вас умоляю! Это же главные ворота в Китай из России! Торговля там кипит денно и нощно! Купцов — видимо-невидимо, и русских, и китайских, и бухарских, и каких хочешь! И товар там всякий ходит. Вот где наш чай и фарфор может пойти на ура! Можно будет потихоньку пристроить людям, которые не будут лишних вопросов задавать, если цену хорошую предложишь. И народу там столько, что в такой толчее затеряться будет проще простого. Опять же, граница! А где граница, там всегда есть лазейки.

Идея Изи показалась мне здравой. Кяхта… Главный центр русско-китайской торговли. Там действительно могли найтись ценители фарфора, да и вообще, в большом торговом городе всегда легче раствориться и провернуть свои дела, чем в глухой провинции.

— Кяхта, говоришь… — задумчиво протянул я. — А это не слишком ли… Таможня, пограничники, начальство… Как бы нам там не влететь.

— Так мы же не с пустыми руками едем, а с товаром! — горячо возразил Изя. — Фарфор этот — чем не прикрытие? Скажем, приказчики купца какого-нибудь, везем образцы. Или сами по себе, мелкие торговцы. В Кяхте таких пруд пруди. Главное — документы какие-никакие справить, хоть бы и фальшивые. А это мы уже умеем. — Он многозначительно сверкнул стеклами своих окуляров. — Да и не обязательно в саму Кяхту соваться. Можно и в окрестных слободах остановиться, там тоже такой торг идет — это что-то! Одесса-мама отдыхает, когда идет торг в Кяхте на чай и камку! А там уж разберемся, что и как дальше. Таки главное — выбраться из этой дыры, дойти до русской земли, а там мы уже не пропадем!

Мысли мои лихорадочно скакали. План с Кяхтой выглядел наиболее разумным из всех возможных. Да, рискованно. Да, далеко. Но он давал шанс не только продать товар, но и затеряться, а там и начать новую жизнь.

— Что ж, — сказал я после недолгого молчания, обводя взглядом лица своих товарищей, на которых читалась смесь надежды и тревоги. — Пожалуй, Изя прав. Кяхта — это наш лучший шанс. Путь неблизкий, и опасностей на нем будет не меньше. Готовимся к отъезду. И поторапливайтесь! Что-то мне подсказывает, что наш немецкий «друг» профессор Гетц может скоро обнаружить, что его надули. И тогда он поднимет такой шум, что мало не покажется. Нам нужно исчезнуть из Баин-Тумэна до того, как это случится.

Сборы наши были недолгими. Упаковали фарфор как можно тщательнее, используя старые циновки и тряпье. Распределили остатки серебра и провизию. Проверили оружие. Очир, наш верный проводник, которому мы объяснили новый маршрут, лишь молча кивнул — ему, похоже, было все равно, куда идти, лишь бы платили исправно. Выезжали из Баин-Тумэна мы на рассвете, стараясь не привлекать лишнего внимания. Мы были «на палеве», и каждый шорох заставлял вздрагивать. Впереди лежала неизвестность и долгая дорога на север, к русской границе, к Кяхте, нашей новой призрачной надежде. Благо Очир знал дорогу.

Сборы были лихорадочными. Мы наняли у местных еще несколько верблюдов и пару повозок для чая, оставив себе только самых выносливых лошадей для верховой езды. Выезжали из Баин-Тумэна затемно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Но мне все время казалось, что за нами следят. Сердце колотилось, как тогда, под Шатоем, когда мы попали в засаду… но все обошлось.

Мы гнали караван почти без передышки, стремясь как можно дальше убраться от города. Каждый из нас был напряжен, как натянутая струна, ружья не выпускали из рук. Левицкий, хоть и старался шутить, то и дело бросал тревожные взгляды назад. Захар и Софрон молча сканировали местность. Тит и Сафар ехали чуть в стороне, готовые к бою. Даже Изя на этот раз молчал, воздерживаясь от порядком поднадоевшего всем одесского юморка.

Когда мы отъехали от Баин-Тумэна едва ли на полдня пути и как раз пересекали довольно узкое, скалистое ущелье, мои худшие опасения оправдались. Очир, ехавший впереди, резко вскинул руку. Из-за крутого поворота, перегораживая дорогу, выскочило несколько всадников. Рваные халаты, бараньи тулупы, блеск кривых сабель и пик. Хунхузы!

— Засада! — гаркнул я, соскакивая с лошади и утаскивая ее за ближайший валун. — К бою!

Поднялась суматоха. Наши погонщики-монголы испуганно загомонили. Мы же рассредоточились, хватаясь за оружие.

«Видимо, продал нас кто… или следили!» — обожгла меня быстрая мысль.

И тут из-за спин бандитов выехал еще один всадник. Высокий, худощавый, в знакомой европейской одежде. Владислав Тарановский! Лицо поляка было искажено злобой, в одной руке он сжимал нагайку, ругая лежала на рукояти седельного пистолета.

— Стойте, русские собаки! — крикнул он, голос его дрожал от ярости. — Приехали, мошенники! Ваша афера с шахтой и векселем раскрыта! Мистер Тэкклби не из тех, кого можно безнаказанно обманывать!

Мы замерли.

— Что все это значит, пан Тарановский⁈ — крикнул Левицкий, бледный от гнева. — Вы с ума сошли? Натравить бандитов! Где ваша шляхетская честь?

Поляк зло рассмеялся.

— Честь? С вами, мужланами и аферистами? Вы обманули меня, обманули моего нанимателя, мистера Тэкклби, подсунув ему байку про несуществующую шахту и выманив вексель на шесть тысяч фунтов! Думали, он не разберется? Он сразу заподозрил неладное! А когда ваш Очир проболтался хозяину ганзы, что вы на все деньги с векселя чая накупили и спешно отбыли на север, мистер Тэкклби тут же все понял и, перепроверив, тотчас послал меня за вами! Но теперь, пся крев, вы за все заплатите! Отдавайте чай, отдавайте деньги, что получили с векселя, и все ценное, и, может быть, — он осклабился, — мои люди оставят вас в живых! Хотя ты, — он вперил ненавидящий взгляд в меня, — ты, предводитель этой шайки, ответишь мне лично! Я вызываю тебя! За оскорбление чести моего хозяина! Я тебя лично убью!

«Вот оно как, — с ледяным спокойствием подумал я. — Значит, Тэкклби действительно быстро смекнул. И послал этого пса по наши души. А полячишку, судя по всему, заела жаба: зависть и жажда вернуть деньги хозяина, а заодно и поживиться. А вызов на поединок — дешевый спектакль».

— Слушай сюда, ты, дерьмо краковское, — спокойно, но так, чтобы каждое слово резало, ответил я, выходя из-за валуна. — Твой хозяин, англичанин, годами травил людей опиумом. Вы оба давно вычеркнули себя из рядов порядочных людей. Вы обманывали людей сотнями, а мы лишь вернули часть того, что такие, как вы, отняли у других. Что бы я сейчас с тобой ни сделал, это будет лишь малой долей воздаяния. А теперь ты умрешь. И не надейся на своих головорезов — каждый из моих людей стоит пятерых твоих!

Произнося все это, я медленно приближался к поляку.

Лицо Тарановского исказилось от ярости. В бешенстве он спрыгнул с коня, выдергивая из седельной кобуры пистолет. Черт… это револьвер!

И в этот момент я бросился вперед, на ходу выдергивая из ножен солдатский тесак.

Время как будто замедлилось. И мои товарищи, и хунхузы Тарановского словно застыли на месте, наблюдая за поединком.

Мы сошлись на небольшой ровной площадке. Тарановский вскинул револьвер, но я не дал ему прицелиться. Резким рывком сократив дистанцию, вильнул в право, потом влево, да еще и маятник начал телом качать, уходя с линии огня. Поляк от неожиданности отступил, пытаясь выцелить меня. Я воспользовался его замешательством. Бросок, другой — и вот я уже рядом!

Короткий финт, откинувший дуло в сторону, и быстрый выпад. Тесак вошел ему под ребра, глубоко и точно. Затем — еще и еще: я наносил удары один за другим, не забывая проворачивать клинок в ране. Тарановский вскрикнул, выронил оружие и осел на землю. В глазах его застыло удивление и боль. Через мгновение он затих.

Все произошло так быстро, что хунхузы даже не успели среагировать. Но когда они увидели своего европейского «командира» мертвым, раздался яростный рев, и они бросились на нас.

Мы были в меньшинстве, но лучше вооружены и организованы. Софрон и Левицкий начали стрелять. Тит орудовал дубиной, Сафар молниеносно работал ножом. Очир не отставая работал тесаком, как мясник на бойне, да и немногие оставшиеся с нами монголы тоже яростно отбивались. Я же, вырвав из ослабевших пальцев поляка револьвер, открыл огонь, стараясь, чтобы ни одна пуля не ушла даром. Возможно, это и решило дело. Хунхузы, потеряв нескольких человек и лишившись предводителя, не выдержали нашего напора и обратились в бегство, побросав оружие и раненых. Мы не стали их преследовать.

Когда все стихло, я подошел к телу Тарановского.

«Вот и конец тебе вместе со всей твоей шляхетской честью», — с холодной злостью подумал я, тщательно обыскивая его карманы. Улов был невелик — несколько монет, нож и — самое главное — его документы.

Паспорт, похоже, был выдан в Англии. Я передал его Левицкому и он нам перевел:

— Владислав Антонович Тарановский, дворянин из Кракова, Австрийская империя.

«Хорошая вещь, — усмехнулся я про себя. — Очень может пригодиться».

Затем мой взгляд упал на револьвер, сыгравший в нашем спасении столь важную роль. Длинный, тяжелый шестизарядный кольт с какой-то гравировкой на барабане. Ценный трофей!

— Что это за штуковина? — спросил подошедший Софрон.

— Револьвер системы «Кольт», — ответил я. — Новенький совсем, только глянь!

Увы, дальнейшее изучение оружия вскрыло одну неприятную вещь: это ранняя модель. Разрядив барабан, надо было затем по одному снаряжать его каморы, как у обычного дульнозарядного ружья, а затем вставлять в них брандтрубки! Впрочем, в седельных сумках коня Тарановского я обнаружил пятьдесят брандтрубок, с две дюжины готовых пуль россыпью и небольшую пулелейку к его стволу.

Мы похоронили Тарановского тут же, у дороги. Собрали трофейное оружие хунхузов, раненых бандитов оставили на волю судьбы, и наш караван двинулся дальше. Что ж, мы отбились, победили, разжились трофеями. Особенно радовал меня паспорт поляка: какой-никакой, а документ. Ну а пока — путь в Россию продолжался…

Глава 10

Глава 10

Пыль монгольских дорог еще скрипела на зубах. Мы двигались на север, к Кяхте, и каждый пройденный перегон приближал нас к границе, за которой лежала Россия.

Стычка с Тарановским и его хунхузами, столь благополучно разрешившаяся, оставила, однако, горький привкус. Несколько наших наемных погонщиков-монголов были ранены. Но главное — мы опять «наследили», и слухи о дерзких «урусах», не брезгующих ничем и не признающих никакой власти, могли опередить нас.

— Вот что, братцы, — начал я, когда мы вечером собрались у костра и тени от пламени плясали на наших обветренных лицах. — Товар товаром, а как мы через кордон пойдем? Спросят, кто такие, откуда, куда. Бумаги потребуют. А у нас что?

Софрон, всегда прямой и немногословный, хмыкнул:

— Да уж, и чего делать-то?..

И тут я достал из-за пазухи трофей — паспорт Тарановского, дворянина из Кракова, подданного Австрийской империи.

Я уже не раз перечитывал его при свете костра. Фотографии в таких документах еще не было, только довольно общее словесное описание.

— Вот, — сказал я, протягивая бумагу Левицкому. — Есть у нас возможность. Рискованная, но…

Левицкий взял паспорт, внимательно изучил каллиграфически выведенные строки.

— Использовать его документы? Серж, ты понимаешь, что это… опасно! Да и позорно, как ни посмотри!

— А что нам терять-то, ваше благородие? — вмешался Захар. — У нас и так дорога одна — либо пан, либо пропал. Если есть хоть малейшая надежда границу спокойно перейти, а не по кустам прятаться, так надо за нее цепляться!

Началось обсуждение. Кто сможет сыграть роль австрийского дворянина?

Левицкий, несмотря на очевидные плюсы: происхождение, манеры, знание французского, — отвел свою кандидатуру.

— Господа, — сказал он, и в голосе его звучала неприкрытая горечь, — я ценю ваше доверие, но боюсь, я не гожусь для этой роли. Одно дело — разделять с вами тяготы пути, другое — хладнокровно лгать под пристальным взглядом. Я… я не уверен, что смогу не выдать себя за другого. Нервы ни к черту стали. Да и акцент… Тарановский был поляком из австрийских владений, его русский сильно отличался от моего.

Все понимающе замолчали. Владимир Александрович был человеком чести, и такая роль ему откровенно противна, а значит, что он не сможет отыграть ее.

— Тогда кто? — Софрон обвел всех взглядом. — Я на дворянина не тяну, Захар тоже. Тит с Сафаром тем более. Изя? — Он усмехнулся. — Ну, разве что на очень хитрого австрийского купца, но никак не на дворянина Тарановского.

Изя картинно всплеснул руками:

— Ой, я вас умоляю! Из меня такой же австрийский дворянин, как из нашего верблюда — балерина Императорских театров! Мое дело — считать деньги, а не разыгрывать водевиль. Да на меня посмотрят только — ой-вэй, сразу поймут!

Взгляды все чаще стали обращаться ко мне. Я молчал, обдумывая ситуацию. Опыт вживания в роль у меня имелся — встреча с Рукавишниковым не давала в этом усомниться. Я, в отличие от всех остальных, мог быть решительным, мог лгать, глядя в глаза, импровизировать и хоть как-то походил на образованного человека. Французским я владел сносно, спасибо Легиону — для базового общения с европейцем, если таковой встретится, или для того, чтобы пустить пыль в глаза русскому чиновнику, этого могло хватить. Сложнее с внешностью — какой из меня австрийский шляхтич? Но, с другой стороны, типаж у меня славянский, а паспорт не содержал портрета, лишь общее описание, под которое при должной сноровке и одежде можно было постараться подойти.

— Похоже, выбор небогат, — наконец произнес я, тяжело вздохнув. — Если господин корнет не может, а больше некому… выходит, придется мне примерить шкуру этого пана!

— Ты, Курила? — Захар удивленно поднял бровь. — Рисковый ты человек! Но, пожалуй, из всех нас ты один сможешь эту карту разыграть. Да и норов у тебя такой… подходящий.

— И наглости хватит, — не без уважения добавил Софрон. — Главное, чтобы не прокололся на какой-нибудь мелочи. Язык там, обхождение, манеры…

— Серж, судя по всему, получил хорошее образование, но очень уж однобокое, — неожиданно сказал Левицкий. — Если уж он берет на себя такой риск, мой долг — помочь ему всем, чем смогу. Я напомню ему правила этикета, как держать себя, как обращаться к чиновникам. Акцент… тут сложнее, но можно попробовать изобразить человека, долго жившего в России. Или, наоборот, подчеркнуто говорить с иностранными нотками, если так будет убедительнее!

В итоге идея была принята. В последующие дни, пока наш караван медленно двигался к северу, Левицкий стал моим наставником. Он учил меня, как правильно кланяться, как представляться, какие титулы использовать при обращении к разным чинам. Я старательно запоминал, хотя порой эта комедия казалась мне абсурдной. Тренировал акцент и спесивую морду лица, и вот это вот у меня получалось лучше всего.

Последние перегоны до границы были самыми тяжелыми. Не столько физически, сколько морально. Воздух становился прохладнее, пейзаж — суровее. Чувствовалось дыхание Сибири.

Однажды мы повстречали небольшой караван, возвращавшийся из Кяхты. Очир переговорил с ними. Новости были неутешительные: на границе строго, сначала Маймачен с его китайским надзором, потом русская таможня. Досмотры частые, казаки придирчивы, а китайские чиновники в Маймачене тоже своего не упустят. Это лишь усилило наше напряжение. Каждую свободную минуту я мысленно прокручивал свою легенду, репетировал ответы на возможные вопросы.

Наконец в один из серых, промозглых дней Очир указал вперед:

— Маймачен… Вон та деревянная стена правильным четырехугольником. За ней через речку — Кяхта.

На горизонте в мутной дымке четко обозначились контуры двух поселений, разделенных узкой полоской воды. Маймачен, обнесенный высоким деревянным палисадом, с характерными загнутыми крышами китайских фанз выглядел как экзотический форпост. За ним, чуть дальше, угадывались уже более привычные русскому глазу строения Кяхты — где-то там должны были быть и каменные купеческие дома, и гостиный двор, и церкви.

Я оглянулся на своих спутников. Похоже, все мы испытывали очень двойственное ощущение: радость от близости к Родине смешивалась с опаской.

Мы не стали сразу соваться к главным воротам Маймачена. Вместо этого, по совету Очира, который знал здешние обычаи, расположились на небольшом отдалении. Здесь, вокруг торговых колоний, располагалась этакая нейтральная зона, где происходили первые контакты и договоренности. Здесь уже толпились другие караванщики, слышалась разноголосая речь — монгольская, китайская и даже редкие русские слова. Это было место первоначальных встреч, где купцы присматривались друг к другу и к товарам еще до формальностей.

— Прежде чем соваться к чиновникам, — сказал я, оглядывая свою потрепанную дорожную одежду, — мне бы не мешало выглядеть хоть немного… по-европейски. В этом рванье я и на приказчика-то не тяну, не то что на австрийского дворянина. Да и господину Левицкому надо бы приодеться!

Корнет согласно кивнул:

— Верно, Серж. Внешний вид — половина успеха, особенно когда имеешь дело с властями. В Маймачене наверняка есть лавки, где можно найти подходящую одежду. Пусть не австрийский фрак, но хотя бы добротный дорожный костюм европейского покроя. Может, продал кто свое платье, и осталось в лавке.

— Таки да! — подхватил Изя, его глаза загорелись. — В Маймачене есть все! И пока вы, Курила, будете облачаться в господина Тарановского, я могу разведать обстановку, прицениться к чаю, может, даже образцы нашего товара кому-нибудь показать. Тут наверняка русские купцы или их приказчики тоже околачиваются, наводят мосты с китайцами.

Оставив основной караван под присмотром Софрона и Захара, мы с Левицким, Изей и Очиром в качестве проводника и переводчиков направились к Маймачену. Город, обнесенный высокой деревянной стеной, действительно производил впечатление упорядоченного торгового поселения. Внутри, за воротами, нас встретил лабиринт узких улочек, плотно застроенных лавками и складами. Воздух был наполнен ароматами пряностей, чая, сушеной рыбы и чего-то еще, незнакомого и специфически китайского.

В многочисленных лавках действительно можно было найти что угодно — от китайских шелков и фарфора до европейских безделушек, завезенных сюда окольными путями. Но готовой одежды европейского покроя, которая бы подошла мне по росту и комплекции, да еще и выглядела бы достаточно солидно, мы не нашли. Все было либо слишком аляповато-китайским, либо откровенным старьем.

— Не то, — разочарованно протянул я после очередного безуспешного захода в лавку. — В этом я буду похож на шута.

И тут на помощь пришел Изя. Его цепкий взгляд выхватил в толчее на одной из улочек двух молодых людей, чья одежда, хоть и простая, носила явные следы европейского влияния, а в манере держаться сквозила деловитость. Они негромко переговаривались на ломаном русском с китайским торговцем.

— А ну-ка, постойте здесь, — шепнул Изя и юркнул к ним.

Через несколько минут он вернулся сияющий.

— Таки удача! Это помощники одного иркутского купца, прибыли с той стороны, из Кяхты, в Маймачен по делам. Я им намекнул, что есть господин, которому срочно нужен добротный костюм, дабы в Кяхту въехать «по форме». Они сказали, что в Кяхте знают одного портного, и они могут через него быстро сшить все, что нужно, и доставить сюда, в Маймачен, или на пятачок. За хорошую плату, разумеется.

Идея была отличной. Заказывать одежду прямо в Кяхте и получать ее здесь, не пересекая пока официально границу, — это снижало риски. Мы встретились с этими помощниками купца — молодыми, расторопными ребятами — на той самой «нейтральной земле» у речки, или, как здесь называли это место, «пятачоке». Изя быстро договорился с ними. Они сняли с меня мерки тут же, на скорую руку, пообещав, что через день-два несколько костюмов будет готово. Я подробно описал, что мне нужно: неброский, но качественный дорожный костюм, возможно, сюртук, жилет и брюки из темного сукна. Ничего кричащего, но всё достаточно респектабельное. Левицкого тоже решили приодеть и сняли с него мерки.

Два дня ожидания костюмов тянулись мучительно долго. Мы разбили небольшой лагерь на «пятачке», стараясь не привлекать излишнего внимания, хотя место это было довольно оживленным. Изя, пользуясь моментом, действительно успел завести полезные знакомства среди мелких торговцев и даже показать «узоры» нашего чая нескольким китайским приказчикам, получив предварительные, весьма обнадеживающие оценки. Но пока мы ждали, главный вопрос — как остальным пересечь границу — оставался открытым.

Вечером, когда суета немного улеглась и мы сидели вокруг небольшого костерка, разведенного из кизяка, я снова поднял тему прохода остальных через границу:

— Хорошо, допустим, мы с Владимиром Александровичем приоденемся. У меня документы Тарановского. А вы? — Я обвел взглядом Софрона, Захара, Тита и даже Изю и Левицкого. — Как вы пересечете границу?

Наступила тишина. Все понимали серьезность проблемы. У Очира и Сафар вряд ли кто будет спрашивать документы, как и у остальных монголов, что управляют конями. Вот только бросать своих я не собирался.

— Может, попробовать через контрабандистов? — первым нарушил молчание Софрон. — Очир, ты же знаешь здешние тропы. Наверняка есть те, кто людей через границу водит, не за бесплатно, конечно.

Очир неопределенно пожал плечами:

— Тропы есть. Люди есть. Дорого. Могут и сами ограбить, и властям сдать.

— Таки да, рискованно, — покачал головой Изя. — Я вот что думаю… А что, если я попробую бумаги на вас состряпать? Какие-нибудь подорожные или свидетельства, что мы помощники Тарановского, или вольные работники, следующие в Кяхту на заработки?

— Нарисовать-то ты, может, и нарисуешь, Изя, — скептически протянул Захар. — Ты у нас рисовальщик-то знатной, мастер на такие дела. Но где ты здесь бумагу нужную возьмешь? А чернила? А печати? Это же не амбаньские фантики, которые только в одном городе ходят. Тут государева граница, проверка будет серьезная.

Изя вздохнул:

— Ой-вэй, вот в этом-то и загвоздка. Бумагу и краски я, может, и нашел бы в Маймачене, тут всякого добра хватает. Но печати… Вырезать их так, чтобы комар носа не подточил, да еще и чтобы на настоящие были похожи — это тонкая работа, требует времени и деликатного обращения! А времени у нас таки в обрез!

Мы снова замолчали, обдумывая варианты. Ситуация казалась почти безвыходной.

— Получается, я один пройду как Тарановский, а вы… Думать надо!

И тут Изя, который последние дни не только приценивался к товарам, но и активно общался с местными обитателями «пятачка» и Маймачена, оживился.

— А что, если… — Он понизил голос, и глазки его хитро блеснули. — Я тут пока гулял, языком чесал с одним мелким китайским приказчиком, ну, из тех, что при чиновниках крутятся. Слово за слово, и он таки проболтался, что здешний управляющий Лю, который у ворот распоряжается и при таможенной конторе сидит, большой до взяток охотник. И что за определенную мзду он может «не заметить» лишних людей в караване или даже состряпать бумагу, что они, мол, нанятые слуги иностранного господина, сопровождающие его в пути. Старший чиновник таможни, тоже, говорят, сговорчивый, если подход найти.

— Взятка? — протянул Софрон. — И ты думаешь, это сработает?

— А почему нет? — пожал плечами Изя. — Деньги, Курила, они везде деньги. Или то, что их заменяет. Главное — найти правильный подход и нужную «валюту». Управляющий Лю или тот, кто повыше, говорят, падки не только на деньги, но и на красивые вещицы. А у нас кое-что такое имеется… — Изя многозначительно посмотрел на ящик, где был упакован фарфор, купленный у профессора Гетца. В частности, на изящную фигурку глазурованного фарфорового коня.

Это был рискованный, но, пожалуй, единственный способ легализоваться. Решили, что действовать будем по обстановке, уже на китайской таможне.

Наконец, помощники купца принесли заказанные костюмы. Мой сюртук из темного сукна сел как влитой, придавая солидности. Левицкий в своем новом, хоть и скромном, дорожном костюме тоже выглядел весьма представительно.

— Ну вот, господин Тарановский, — усмехнулся Левицкий, оглядывая меня. — Теперь вы почти готовы к выходу. А что до нас… будем надеяться на ваше красноречие и слабость китайских чиновников к изящным вещицам.

Мы собрали лагерь. Я сунул за пазуху паспорт Тарановского, ощутил привычную тяжесть кольта у пояса.

В одной из переметных сум, легко доступной, Изя нес того самого фарфорового коня. Караван медленно тронулся к воротам Маймачена.

Вскоре мы увидели их — стражников в китайской форме. Один из них, видимо, старший, сделал нам знак остановиться.

— Стой! Кто такие? Откуда? Какой товар везете в Маймачен? — прозвучал вопрос на ломаном маймаченском русском.

Стараясь, чтобы голос не дрожал, я выехал чуть вперед, уже чувствуя себя немного иначе в новой одежде.

— Доброго дня, почтенные, — произнес я, стараясь придать голосу некоторую вальяжность и легкий иностранный акцент. — Мое имя Владислав Тарановский, австрийский подданный, коммерсант. Следую через Маймачен в Кяхту по торговым делам. Везу чай и немного фарфора. Вот мои документы. — Я протянул паспорт китайскому стражнику. Тот повертел его и крикнул в караулку. Оттуда вышел управляющий Лю. Он смерил меня оценивающим взглядом.

— Господин Та-ла-но-фу-сы-цзи, — произнес он мое новое имя с китайским акцентом. — Прошу за мной к таможенной конторе для досмотра товара и оформления бумаг. А это… — он обвел взглядом моих спутников, — ваши люди?

Вот он, решающий момент для нашего плана.

— Да, уважаемый управляющий Лю, — ответил я как можно спокойнее. — Верные помощники и слуги, сопровождающие меня в этом долгом и опасном путешествии. К сожалению, не у всех из них есть бумаги, так как нанимал я их уже в пути. Мы надеялись на ваше содействие в этом вопросе.

Управляющий Лю понимающе хмыкнул, но строгости в голосе не убавил:

— Порядок есть порядок, господин. Пройдемте, там и обсудим все детали.

Таможенная контора Маймачена оказалась довольно скромным, но крепким строением неподалеку от центральной площади. Во дворе уже стояло несколько караванов, шла разгрузка товаров. Управляющий Лю провел меня и Левицкого в небольшую комнату, где за столом сидел еще один чиновник, постарше и поважнее на вид, — тот самый старший чиновник, о котором упоминал Изя.

Очир незаметно присоединился к нам, готовый переводить.

Пока наши люди под руководством Захара и Софрона начали выгружать часть тюков с чаем для досмотра, я обратился к старшему чиновнику через Очира, стараясь говорить максимально уважительно:

— Почтенный господин начальник, я австрийский коммерсант Владислав Тарановский. Вот мой паспорт. — Я положил документ на стол. — Со мной следуют доверенные люди: мой секретарь, мсье Верейский, — я кивнул на Левицкого, который изобразил легкий европейский поклон, — и пятеро слуг для помощи в пути и охраны каравана. Я бы хотел оформить их как сопровождающих мой караван, так как не у всех имеются надлежащие бумаги.

Старший чиновник поднял на меня цепкий взгляд, его лицо оставалось непроницаемым.

— Паспорт у вас, господин Тарановский, надо признать, в надлежащем порядке. Но для сопровождения такого количества людей нужны основания. И это потребует… дополнительных усилий с нашей стороны.

Я понял, что это приглашение к «диалогу».

— Я понимаю, почтенный господин, — сказал я, понизив голос. — И весьма ценю усилия и время таких уважаемых людей, как вы. В знак моей признательности за возможное содействие, я приготовил небольшой дар, который, надеюсь, придется по вкусу истинному ценителю прекрасного. — Я сделал знак Изе. Тот, с подобострастным выражением лица шагнул вперед и с поклоном поставил на стол перед чиновником ящик с фарфоровым конем, осторожно приоткрыв крышку.

Взгляд старшего чиновника, до этого момента изучавшего меня с холодным любопытством, при виде фарфоровой статуэтки заметно потеплел. Он был известен в Маймачене своей страстью к коллекционированию подобных вещиц. Он осторожно, почти благоговейно, достал коня, долго рассматривал его со всех сторон, восхищенно цокая языком.

— И-и-изумительно! — прошептал он наконец, обращаясь больше к себе, чем к нам. — Какая тонкая работа! Откуда у вас сие сокровище, господин Та-ла-но-фу-сы-цзи?

— Это подарок от одного немецкого профессора, с которым я имел коммерческие дела в Баин-Тумэне, — уклончиво ответил я. — Но, видя ваше искреннее восхищение, я был бы счастлив, если бы эта скромная вещица нашла свое место в коллекции такого истинного ценителя, как вы. В обмен, конечно, на вашу неоценимую помощь в оформлении моих людей.

Чиновник бережно поставил коня на стол и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом — в нем читалось и удовольствие, и деловой интерес.

— Что ж, господин… Та-ла-но-фу-сы-цзи. — Он уже почти правильно выговаривал «мою» фамилию. — Думаю, мы сможем решить ваши небольшие затруднения. Управляющий Лю! — зычно обратился он к своему помощнику, который все это время скромно стоял в углу. — Подготовьте соответствующую бумагу для господина. Запишем, что его сопровождают: секретарь-француз, мсье Верейский, — тут он кивнул на Левицкого, который снова отвесил изящный, но уже более уверенный поклон, — и пятеро слуг для хозяйственных нужд и охраны каравана. Имена их, полагаю, указывать не обязательно, достаточно общего числа. Укажите, что по-русски они не разумеют, а повинуются только своему господину. Этого будет достаточно.

Пока управляющий Лю быстро строчил иероглифы на плотной желтоватой бумаге, посыпая ее из специальной коробочки мелким песком и прикладывая красные печати, основной досмотр нашего чая прошел на удивление быстро и без особых придирок.

Старший чиновник лично взял несколько «узоров» чая, придирчиво их осмотрел, но, видимо, удовлетворенный «подарком», не стал сильно углубляться. Пошлину за провоз товара через Маймачен нам, конечно, насчитали, но после такой «культурной дипломатии» она показалась мне вполне терпимой.

Получив на руки не только разрешение на провоз товара, но и официальную китайскую бумагу на всех моих спутников, я почувствовал огромное облегчение. Первая, и, возможно, самая непредсказуемая часть прохождения границы была позади. Легенда для Левицкого как «мсье Верейски, секретаря-француза» и для остальных как «слуг, не понимающих по-русски» была теперь подкреплена официальной китайской грамотой.

— Можете следовать дальше, господин Та-ла-но-фу-сы-цзи, — сказал старший чиновник, уже с явным благоволением глядя на меня и незаметно придвигая к себе ящик с фарфоровым конем.

— Речку Кяхту перейдете у моста, там недалеко. Удачи вам в торговле с русскими купцами.

Мы раскланялись и покинули двор маймаченской таможни.

Пересечь речку Кяхту, узкую, но быструю, по деревянному мосту оказалось несложно. И вот перед нами раскинулась уже русская Кяхта. Контраст с Маймаченом был разительным. Если там преобладали деревянные постройки в китайском стиле, то здесь уже виднелись каменные дома, внушительный гостиный двор, золотились купола церквей. Чувствовалась основательность и богатство «столицы чайной торговли».

У въезда в Кяхтинскую слободу нас снова остановили. На этот раз это были русские — двое бравых казаков и таможенный чиновник в зеленом мундире с гербовыми пуговицами. Вид у него был строгий и неподкупный.

— Коллежский асессор Ситников, — представился он. — С кем имею честь, господа?

— Господин Владислав Тарановский, австрийский коммерсант, — в ответ представился я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя сердце опять забилось чаще. — Следую из Маймачена, товар — чай, фарфор. Документы и разрешение маймаченской таможни имеются. — Я протянул ему паспорт Тарановского и свежеполученную китайскую бумагу.

Чиновник внимательно изучил паспорт, потом китайскую грамоту с ее витиеватыми иероглифами и красными печатями. Его опытный, пронзительный взгляд, казалось, пытался заглянуть прямо мне в душу.

— Тарановский, говорите… Австрияк, значит. — Он задумчиво погладил подбородок. — А это? — он кивнул на Левицкого, который держался чуть позади меня с самым невозмутимым видом,

— Мсье Верейски, мой секретарь, как указано в бумагах. Со мной еще пятеро слуг… и шесть погонщиков.

Брови над серыми глазами чиновника поползли вверх

— Месье — француз? И где же его собственный паспорт?

Уверен, в этот момент я не изменился в лице. Однако кровь бросилась в голову, а сердце пропустило удар. Это был самый скверный вопрос изо всех возможных! И правильного ответа на него, увы, я не имел.

— Вы правы, сударь, — как можно беззаботнее отвечал я, бросая успокаивающий взгляд на не вовремя побледневшего Левицкого. — Уверяю вас, начиная наше путешествие в Кантоне, Антуан имел все необходимые документы от своего правительства. Но вы, я полагаю, имеете представление о диких нравах, царящих по ту сторону границы! Не далее как три дня назад на нас было совершено нападение диких туземцев, известных под именем «хунхузы». К счастью, никто не пострадал, но им удалось угнать лошадь месье Верейски. Увы, но паспорт месье находился в седельной суме, и может быть признан теперь утраченным безвозвратно!

Чиновник выслушал нас бесстрастно — должно быть, историй о нападениях хунхузов он выслушал здесь немало. Серые глаза его с сомнением ощупывали фигуру Левицкого, явно чувствовавшего себя не в своей тарелке.

— Гм. Что вам сказать, господа… — наконец, произнёс он. — Таможенное ведомство, к коему я имею честь принадлежать, относится к Департаменту внешней торговли Министерства финансов. Нас интересует товары, а не люди. Однако в случае обнаружения не имеющего паспорта иностранца на территории Империи любой полицейский чин обязан будет принять меры к установлению его личности, при необходимости подвергнув подозрительное лицо задержанию! Боюсь, месе Верейски могут подвергнуть обвинениям в незаконном пересечении границы, бродяжничестве, то и в более серьезных преступлениях!

Мысленно я глубоко вздохнул. Настало время проверить, настолько ли неподкупны кяхтинские чиновники, как это выглядело на первый взгляд!

— Герр Ситников, мы были бы очень благодарны, если бы вы помогли нам разрешить эту проблему! Месье Верейски безутешен, он готов принять любые меры для восстановления своего доброго имени!

Ситников успокаивающе поднял руки.

— Увы, господа, но такого рода проблемы знакомы нам не понаслышке. Месье придется обратиться к французскому консулу, дабы с его помощью восстановить свои документы.

— В Кяхте есть французский консул? — с изумлением спросил я.

— Конечно же. нет. Имеется почетный консул в Иркутске. А полноценные консульства, увы лишь в Петербурге и Одессе!

— Но герр Ситников, если в вашей стране все так строго, как же месье сможет добраться до консула, не имея никаких документов?

Чиновник тяжело вздохнул.

— Что вам сказать, господа… Это весьма непростой случай. Однако я, снисходя к вашему бедственному положению, могу поспособствовать, чтобы месье выписали временную справку об утрате паспорта. Она будет играть роль подорожной по пути к консулу. Однако имейте в виду — иного рода путешествия по Империи этой справкой совершенно не разрешаются!

— О, нас вполне устроит такой вариант! — уверил я, чувствуя, что наживка заглочена. Похоже, какую-то бумагу левицкий все же получит. Да, он будет находиться в Росси на птичьих правах… но это много лучше, чем ничего!

— Что ж, господин Тарановский, — вставая с места, продолжал Ситников, — добро пожаловать в Российскую Империю. Однако порядок есть порядок. Весь ваш товар подлежит досмотру и обложению пошлиной согласно уставу Российской Империи. Прошу следовать за мной на кяхтинскую таможню. Там и разберемся, что за чай вы везете и какой такой фарфор!

Он указал на большое каменное здание неподалеку, с колоннами и внушительным крыльцом. Это, по-видимому, и была кяхтинская таможня. Рядом виднелись обширные склады-амбары гостиного двора.

— Пройдемте, господа. Дел у нас с вами, похоже, будет немало. Чай требует особого внимания. Да и фарфор ваш надобно оценить.

Наш караван снова тронулся, на этот раз по широким, хоть и пыльным, улицам Кяхты, направляясь к зданию таможни. Я чувствовал на себе взгляды прохожих — зажиточных купцов в добротных сибирках, приказчиков, мещан.

Глава 11

Кяхтинская таможня оказалась внушительным каменным зданием, как положено, с колоннами и фронтоном, — одним из тех, что свидетельствовали о богатстве и важности города. Вокруг кипела бурная деятельность: подъезжали и отъезжали груженые повозки, суетились артельщики, слышались команды и зычные голоса. Воздух был пропитан запахами кожи, дегтя, пыли и, конечно, тем самым, уже ставшим почти родным, ароматом чая. Нас провели в просторный зал, где за длинными столами, скрипя перьями, сидели мелкие чиновники и писцы, а у конторок толпились другие коммерсанты, ожидающие своей очереди или решающие какие-то дела.

Коллежский асессор Ситников указал нам на несколько грубо сколоченных скамей у стены.

— Ожидайте здесь, господин Тарановский. Очередь. Как только мои люди освободятся, незамедлительно займемся вашим товаром.

Ожидание — худшая пытка. Я старался выглядеть спокойным, рассматривая росписи на высоком потолке, но внутри все сжималось. Левицкий, мой «французский секретарь мсье Верейски», сидел рядом прямой, как аршин, и со скучающим видом перебирал предусмотрительно захваченные с собой бумаги. Изя ерзал на скамье, то и дело бросая оценивающие взгляды на сновавших мимо купцов и их товары, словно уже прикидывал наши будущие с ними сделки.

Софрон, Захар, Тит и Сафар, наши «слуги, не разумеющие по-русски», остались присматривать за верблюдами и лошадьми во дворе таможни.

Прошел, наверное, час, прежде чем Ситников снова подошел к нам.

— Теперь ваша очередь, господин Тарановский. Прошу ваш караван во двор для досмотра. А вас и вашего секретаря — в мой кабинет.

Кабинет Ситникова был невелик, но обставлен добротно: массивный дубовый стол, кожаное кресло, на стенах карты Российской империи и портрет государя.

Сам коллежский асессор уселся за стол, указав нам на два стула напротив.

— Итак, — начал он, взяв в руки мой паспорт и китайскую грамоту, — Владислав Антонович Тарановский, австрийский подданный. Замечательно. Цель визита — торговля. Прелестно! Товар — чай и фарфор. Все верно?

— Именно так, господин коллежский асессор, — подтвердил я, стараясь, чтобы мой отрепетированный акцент звучал естественно.

— Вы не первый год в торговле с Россией, господин Тарановский? Или это ваш дебют на кяхтинском пути?

Ситников смотрел на меня пристально, не мигая.

— Я имею некоторый опыт торговли с вашими соотечественниками в других местах, господин асессор, — уклончиво ответил я, — но в Кяхте, признаться, впервые. Наслышан о городе как о главных воротах для чайной торговли.

— Вы наслышаны верно, — кивнул Ситников. — Чай — главный товар, с которым здесь имеют дело. Мои люди сейчас осматривают ваши «узоры». А что за фарфор вы везете? Откуда он?

Тут в разговор мягко вступил Левицкий и на своем безукоризненном французском, который я тут же «перевел» для Ситникова, добавив своей речи еще больше иностранного колорита, заявил:

— Мсье Верейски поясняет, господин асессор, что фарфор — это по большей части китайские изделия, — я вспомнил слова немецкого профессора, — приобретенные мною у одного европейского ученого в Баин-Тумэне. Вещицы старинные, для ценителей.

Ситников хмыкнул.

— Ученого… в Баин-Тумэне… Любопытно. Ну да ладно, на фарфор у нас пошлина отдельная, по оценке. А вот с чаем будет строже. Вы знаете, что, согласно Кяхтинскому договору и последующим протоколам, существует строгий регламент? И что русские купцы здесь сами формируют внутренние ценовые правила под надзором таможни?

— Безусловно, господин асессор, — заверил я. — Мы везем качественный товар и готовы следовать всем установленным правилам.

В этот момент в кабинет заглянул один из таможенных служащих.

— Ваше благородие, товар господина Тарановского осмотрен. Хороший. Несколько сортов, есть и байховый, и кирпичный.

Ситников удовлетворенно кивнул.

— Вот видите, господин Тарановский, мои люди знают толк. Это хорошо, что чай у вас достойный. Меньше будет споров при оценке для пошлины. А теперь о ваших людях. — Он снова взял китайскую бумагу. — Секретарь-француз, мсье Верейски… Parlez-vous français, monsieur Vereisky? — неожиданно обратился он к Левицкому на довольно сносном французском.

Левицкий не дрогнул. Он расцвел в улыбке и ответил быстрой, изящной фразой, что-то о том, как он рад встретить в столь отдаленном уголке России человека, ценящего язык Вольтера. Я мысленно перекрестился. Ситников, похоже, остался доволен.

— Теперь касательно ваших слуг… — продолжал он, снова переходя на русский, — что ж, бумага из Маймачена, хоть и китайская, все же имеется. Но мои казаки доложат, если кто из них больно прытко начнет вдруг балакать по-русски. — Тут чиновник усмехнулся, и в глазах его мелькнул хитрый и злой огонек.

— Понимать-то они команды вашего мсье Верейски, как я погляжу, должны.

Я внутренне похолодел. Это был тонкий намек. Если кто-то из наших «слуг» проколется…

— Они говорят по-польски, господин асессор! — поспешил я объясниться. — Это простые, но исполнительные люди.

— Верю, верю. — Ситников откинулся в кресле. — Теперь о пошлинах. Как вам известно, изначально торговля здесь была почти беспошлинной, но времена меняются. Сейчас казна требует своего. Оплата возможна серебром или зачетом против стоимости русских товаров, если вы планируете обмен. Хотя с австрийского коммерсанта, полагаю, мы предпочтем серебро!

Начался долгий и утомительный процесс подсчета. Писцы сновали с бумагами, Ситников задавал уточняющие вопросы по весу и предполагаемой стоимости каждого вида чая. Сумма набегала немалая. Я торговался как мог, ссылаясь на расходы в пути, на риск, на то, что это мой первый опыт в Кяхте и я надеюсь на долгосрочное сотрудничество. Ситников слушал, иногда делал небольшие уступки, но в целом был тверд.

«Этот своего не упустит», — подумал я, вспоминая, что нельзя исключать и коррупцию, хоть Ситников и держался пока безупречно.

Пока шли расчеты, в кабинет ввели еще одного человека — купца кяхтинского, из местных воротил, как я понял.

Звали его Афанасий Прохоров, и он, по словам Ситникова, был одним из тех, кто следил за соблюдением ценовых регламентов на чай. Прохоров смерил меня хозяйским взглядом, задал пару каверзных вопросов о сортах моего чая и его происхождении, пытаясь, видимо, понять, не демпингую ли я или не везу ли какой-нибудь бросовый товар под видом качественного. Я отвечал осторожно, стараясь не сказать лишнего, но и не выглядеть простаком.

Наконец, сумма пошлин была определена. Пришлось рассчитываться товаром, но тут ничего не поделаешь.

— Вот ваша квитанция об уплате пошлин, господин Тарановский. — Ситников протянул мне гербовую бумагу. — Теперь ваш товар может быть размещен на складах гостиного двора для продажи или дальнейшей отправки. Часть вашего чая, возможно, пройдет через наши ширельни для надлежащей упаковки, если повезете его дальше по России. Это защитит его от влаги и подтвердит, что вы прошли таможню.

Я с облегчением взял бумагу. Главное испытание, казалось, было позади.

— Благодарю вас, господин коллежский асессор, за вашу справедливость и внимание, — сказал я с самым искренним видом.

— Служба, господин Тарановский, служба. — Ситников чуть заметно улыбнулся. — Кяхта живет торговлей. И мы заинтересованы, чтобы она шла по правилам. Но, — он помолчал, и взгляд его снова стал пронзительным, — имейте в виду, что глаз у нас тут много. И уши тоже имеются. Контрабанда и обман здесь не в чести. Надеюсь, вы честный человек.

Это было одновременно и стандартное предупреждение, и, возможно, что-то большее. Я лишь еще раз заверил его в своих самых честных намерениях.

Когда мы вышли из кабинета Ситникова во двор таможни, где наши люди уже заканчивали обратную погрузку осмотренного товара, я почувствовал, как напряжение немного отпускает. Но лишь немного.

Итак, мы были в Кяхте и прошли таможню. Здесь, в столице чайной торговли, среди ушлых купцов и бдительных чиновников, нам предстояло не только выгодно продать наш товар, но и не выдать себя.

— Ну что, «господин Тарановский», — тихо усмехнулся Левицкий, когда мы отъехали от таможни. — Первый акт кяхтинской драмы сыгран. Не превратилась бы пьеса в трагедию!

Я молча кивнул.

Первым делом нужно было разместиться. Оказалось, Ситников нас не обманул: гостиный двор Кяхты оказался огромным комплексом зданий, настоящим городом в городе. Каменные двухэтажные корпуса образовывали замкнутый четырехугольник с просторным внутренним двором, где кипела жизнь. Бесчисленные лавки на первых этажах были распахнуты настежь, зазывая покупателей. Из амбаров, расположенных тут же, доносился гул голосов и стук — шла сортировка и упаковка товаров. На вторых этажах располагались жилые нумера для приезжих купцов и конторы.

Мы смогли снять несколько смежных комнат на втором этаже одного из корпусов и арендовать просторный амбар для нашего чая и фарфора. Комнаты были скромные, но чистые, с изразцовыми печами и простой, но крепкой мебелью. После глинобитных фанз и ночевок в степи это казалось практически роскошью!

Разместив товар под бдительным присмотром Захара и Тита, мы с Изей и Левицким отправились решать следующую насущную проблему — обмен оставшихся у нас китайских лянов серебра на русские рубли.

Изя окунулся в гущу торговой жизни гостиного двора. Он быстро нашел несколько меняльных лавок, где китайское серебро охотно принимали. Курс, конечно, был не самый выгодный — местные «финансисты» своего не упускали, — но Изя, используя все свое красноречие и коммерческую хватку, сумел выторговать вполне сносные условия. Вскоре наши кожаные кошели приятно отяжелели от русских ассигнаций и серебряных рублей. Медная мелочь тоже звенела, обещая возможность купить горячего сбитня или калачей на местном торжище.

Вечером, впервые за долгое время сидя за настоящим столом в относительном тепле и безопасности, мы обсуждали дальнейшие планы.

— Итак, господа, — начал я, разливая по кружкам чай, заваренный из наших же «узоров», — мы в Кяхте. Товар на складе, деньги русские имеются. Теперь главная задача — продать все это с максимальной выгодой и как можно скорее. И не привлечь лишнего внимания.

— Чай, Курила, чай — это товар, — потер руки Изя. — Я тут уже пообщался с приказчиками, с мелкими торговцами. Говорят, на хороший байховый чай спрос всегда есть, особенно если цена будет разумная. Кирпичный тоже уйдет, его охотно берут для простого люда и для сибирских трактов. Главное — найти оптовиков, которые возьмут сразу большую партию. Ходить по мелочи — долго и невыгодно.

— А что с фарфором? — спросил Левицкий. — Эти вазы… они, конечно, изящны, но товар специфический. Не каждый купец его оценит.

— Таки да, с фарфором сложнее, — согласился Изя. — Тут нужен ценитель. Может, кто из богатых кяхтинских купцов, что дома свои на европейский манер обставляют. Или для подарка какому важному чиновнику в Иркутск или дальше. Я поспрашиваю, есть тут один торговец, говорят, всякие диковинки собирает. Может, ему предложим? Но много за него сразу не выручишь, это товар штучный.

В последующие дни началась активная деятельность. Изя как заведенный носился по гостиному двору и его окрестностям, наводя мосты, прицениваясь, распуская слухи о «богатом австрийском коммерсанте, привезшем отменный китайский чай». Левицкий, используя свое знание этикета и французский язык, помогал мне поддерживать образ «господина Тарановского». Он заводил знакомства в купеческом кругу, куда нас несколько раз приглашал тот же Афанасий Прохоров.

Прохоров, кряжистый, бородатый сибирский купец с цепким взглядом и громовым голосом, оказался на удивление полезным знакомым. Он был одним из столпов местного купеческого общества, и его слово имело вес. Поначалу он отнесся ко мне с некоторой настороженностью, как к чужаку-иностранцу, но качество нашего чая — он лично дегустировал — и моя готовность следовать местным торговым обычаям, похоже, его убедили. Вскоре он перешел на совсем панибратский тон:

— Чай у вас, Владислав Антоныч, и впрямь хорош, — шумно отхлебывая из блюдца, добродушным густым басом прогудел он. — Не то что некоторые: привозят одну труху, а цену ломят, будто это императорский сбор. С таким товаром ты здесь не пропадешь! Главное, с ценой не жадничай, но и не продешеви. Кяхтинский рынок — он как медведь: с ним надо чтобы с уважением, но и без слабины!

Через Прохорова мы вышли на нескольких крупных оптовых покупателей чая. Переговоры были долгими, напряженными. Каждый купец старался сбить цену, ссылаясь на перенасыщение рынка или на недавнее падение спроса в Ирбите. Изя был в своей стихии: он торговался яростно, сыпал цифрами, рассказывал про неурожай в Сычуани, апеллировал к качеству нашего товара, намекал на грядущее новое восстание в Китае, грозящее совершенно прервать торговлю. В общем, был как рыба в воде. Похоже, что он ждал этой возможности уже несколько месяцев и теперь спешно наверстывал упущенное, целиком отдаваясь любимой негоциации. Я же в роли солидного иностранца больше помалкивал, лишь изредка вставляя веское слово или делая вид, что советуюсь со своим «секретарем-французом» мсье Верейски.

В итоге за неделю нам удалось продать почти весь наш запас чая — как байхового, так и кирпичного — нескольким купеческим домам, которые формировали крупные караваны для отправки в глубь России. Выручка оказалась весьма солидной, даже после уплаты всех пошлин и расходов. Наши кожаные мешки приятно отяжелели от золотых империалов и серебряных рублей. Вышло в итоге сорок шесть тысяч рублей, изрядная сумма, можно было и больше, но и везти надо было в глубь России, а то и в саму столицу.

С фарфором дело шло медленнее. Это был товар не для массового спроса. Одну из самых красивых ваз купил сам Афанасий Прохоров — «для супруги, уж больно она такие безделушки жалует». Еще пару ваз поменьше удалось пристроить через того самого антиквара, о котором говорил Изя. Но большая часть фарфора, включая оставшиеся вазы и мелкие чашки, пока оставалась на нашем складе.

— Ничего, — философски заметил Изя. — Фарфор — он как хорошее вино, со временем только дороже станет. Не продадим здесь — отвезем в Иркутск, там публика побогаче да к европейским модам более падкая.

Помимо торговых дел, мы старались не забывать и об осторожности. Софрон и Захар под видом моих слуг внимательно следили за обстановкой в гостином дворе, прислушивались к разговорам, отмечали подозрительных личностей.

Мы понимали, что Кяхта — город пограничный, здесь хватает и соглядатаев, и просто любопытных. Любая неосторожность, любое неверное слово могло нас выдать. Особенно меня беспокоила фигура Ситникова. Коллежский асессор несколько раз «случайно» встречался нам в гостином дворе, неизменно вежливо раскланивался, интересовался успехами «господина Тарановского» в торговле, но в его глазах я по-прежнему видел какой-то недремлющий, оценивающий интерес. Он словно продолжал изучать меня, не до конца поверив в мою легенду.

Однажды вечером, когда мы ужинали в своей комнате, к нам постучался один из слуг гостиного двора.

— Господину Тарановскому записка, — сказал он, протягивая мне небольшой сложенный листок бумаги, перевязанный шелковой ленточкой. Я с удивлением взял записку. Почерк был незнакомый, изящный. Внутри всего несколько строк:

«Почтеннейший господин Тарановский! Наслышана о Вашем прибытии и изысканном вкусе к предметам искусства. Буду рада, если Вы и Ваш секретарь, мсье Верейски, окажете мне честь отобедать завтра в моем доме. Аглая Степановна Верещагина, вдова купца первой гильдии».

Я перечитал записку еще раз. Верещагина… Фамилия была на слуху в Кяхте. Одна из самых богатых и влиятельных купеческих вдов, известная своими связями и эксцентричным нравом.

— Что это? — спросил Левицкий, заметив мое удивление. Я молча протянул ему записку. Он пробежал ее глазами.

— Приглашение на обед… от вдовы Верещагиной, — в его голосе прозвучали удивление и некоторая тревога. — Это… неожиданно. И может быть как очень полезно, так и весьма опасно. Говорят, Аглая Степановна — дама умная, проницательная и очень любопытная.

Новое знакомство, да еще и с такой влиятельной особой. Кяхта продолжала испытывать нас на прочность.

Глава 12

Раздумья наши прервал Изя, который с присущей ему практичностью тут же оценил потенциальную выгоду.

— Таки я вас умоляю, господа! Вдова Верещагина! Да это же не просто знакомство, это может быть такой гешефт! У нее связи по всей Сибири, а то и в столицах! Если «господину Тарановскому» удастся произвести на нее впечатление, да еще и приглянется наш фарфор… Ой-вэй, это же золотое дно!

— Золотое дно или волчья яма, — проворчал Софрон, который всегда относился к подобным светским маневрам с подозрением. — Не пришлось бы потом из этого «дна» выбираться с боем.

— Софрон прав, осторожность не помешает, — согласился я. — Но и отказываться от такого приглашения, пожалуй, не стоит. Это может вызвать ненужные толки и подозрения. Мы — европейские коммерсанты, и интерес со стороны местных богатеев вполне естественен. Главное — держаться нашей легенды и быть начеку. Павел Сергеевич, — обратился я к Левицкому, — ваша роль мсье Верейски, французского секретаря с изысканными манерами, здесь будет как нельзя более кстати. Вам придется взять на себя основную часть светской беседы. Я же буду больше слушать и наблюдать.

Левицкий чуть заметно поморщился, но все же кивнул. Я видел, что перспектива снова окунуться в атмосферу, пусть и провинциального, пусть и купеческого, но все же общества не совсем чужда, хоть и смешивалась с тревогой за нашу общую безопасность.

— Я сделаю все возможное, Серж… то есть, господин Тарановский, — поправился он. — Уж правила этикета я еще не забыл. Постараемся не ударить в грязь лицом перед купчихой.

На следующий день, ближе к полудню, мы с Левицким, облачившись в наши свежесшитые костюмы, отправились в дом вдовы Верещагиной. Изя проводил нас до ворот гостиного двора, дав последние наставления:

— И не забудьте, господин Тарановский, если речь зайдет о фарфоре, намекните, что у вас есть несколько совершенно исключительных вещиц, не для всякого глаза! Создайте ажиотаж!

Дом Верещагиной располагался на одной из центральных улиц Кяхты и производил внушительное впечатление. Большой, каменный, в два этажа, с мезонином и резными наличниками, он выделялся даже среди других добротных купеческих особняков. Нас встретил дворецкий в ливрее, который с поклоном провел в просторную, богато обставленную гостиную. Мебель красного дерева, тяжелые бархатные портьеры, картины в золоченых рамах на стенах, большой камин, в котором весело потрескивали дрова, — все говорило о достатке и стремлении к роскоши.

Вскоре появилась и сама хозяйка. Аглая Степановна Верещагина оказалась дамой лет сорока пяти, с живыми, умными и очень проницательными глазами, еще сохранившей следы былой красоты. Одета она была в дорогое шелковое платье по последней столичной моде, на шее и руках поблескивали драгоценности. Держалась она с большим достоинством, но без излишней чопорности. Как мне показалось, этой купчихе нравилось отыгрывать роль дворянки, и она изо всех сил пыталась ей соответствовать.

— Господин Тарановский, мсье Верейски, — произнесла она мелодичным голосом, приветливо улыбаясь. — Чрезвычайно рада приветствовать вас в моем скромном доме. Наслышана о вашем нелегком путешествии из далеких краев и о тех товарах, что вы привезли в нашу Кяхту.

Мы с Левицким отвесили поклоны.

— Честь для нас, сударыня, быть принятыми в вашем гостеприимном доме, — ответил я, стараясь, чтобы мой польский акцент звучал как можно убедительнее. — Слухи о вашей доброте достигли и нас.

— Ах, оставьте, господин Тарановский, — махнула она рукой, но было видно, что комплимент ей приятен. — Прошу к столу, господа. Обед уже готов.

Обед был изысканным, со множеством блюд как русской, так и, к моему удивлению, французской кухни. За столом, помимо нас, присутствовало еще несколько гостей — пара местных чиновников с женами и какой-то приезжий купец из Иркутска, отрекомендовавшийся Силантием Фомичом.

За столом завязался оживленный разговор. Левицкий, как и ожидалось, блистал — ему, как «французу», местное общество уделило много больше внимания, чем мне самому. Он с легкостью поддерживал беседу на французском с самой Аглаей Степановной, которая, как оказалось, прекрасно владела этим языком, обсуждал последние новости из Европы, почерпнутые им из газет двухгодовой давности, рассказывал забавные случаи из «путешествий господина Тарановского». Я же больше помалкивал, изображая солидность и внимательно наблюдая за хозяйкой и гостями.

Аглая Степановна действительно оказалась дамой весьма любознательной и неглупой. Она расспрашивала меня о торговых путях в Китае, об обычаях австрийского двора, о политической обстановке в Европе. Я отвечал осторожно, стараясь не выходить за рамки общих фраз и тех знаний, что у меня действительно были. Иногда, когда вопросы становились слишком каверзными, я ссылался на то, что «коммерция занимает все мои мысли, а политикой я, увы, интересуюсь мало», или переводил разговор на Левицкого, который с блеском обходил любые щекотливые моменты.

Когда обед уже подходил к концу, Аглая Степановна неожиданно обратилась ко мне:

— Господин Тарановский, я слышала, вы привезли с собой не только превосходный чай, но и редкий европейский фарфор. Это правда?

Я внутренне напрягся. Вот он, момент, которого так ждал Изя.

— Да, сударыня, — ответил я. — Несколько вещиц, так сказать, для души. Старинные изделия, не для широкой продажи, а скорее, для истинных ценителей.

— О, как это интересно! — Глаза Верещагиной загорелись. — Я сама немного коллекционирую фарфор, начал еще мой покойны супруг, а я уж продолжаю его дело. Не окажете ли мне любезность показать ваши сокровища? Возможно, что-то из них могло бы украсить и мою коллекцию. Я готова заплатить хорошую цену, если вещь действительно стоящая.

«Клюнула!» — мелькнуло у меня в голове.

— С превеликим удовольствием, сударыня, — ответил я. — Завтра же я пришлю к вам моего секретаря, мсье Верейски. Уверен, вы оцените их по достоинству.

Обед у Верещагиной прошел без явных проколов. Мы ушли, оставив, как мне показалось, благоприятное впечатление. По крайней мере, хозяйка была очень любезна и несколько раз повторила, что будет рада видеть нас снова.

— Ну что ж, «мсье Верейски», — усмехнулся я, когда мы возвращались в гостиный двор. — Похоже, ваш французский и манеры произвели фурор. А мой «австрийский коммерсант» пока держит марку.

— Не будем торопиться с выводами, Иван, — покачал головой Левицкий. — Аглая Степановна — дама непростая. Она умна и наблюдательна. Этот обед мог быть не только проявлением гостеприимства, но и своего рода смотринами. Она явно приглядывалась к нам.

И он был прав. На следующий день Левицкий, взяв с собой пару самых изящных ваз, отправился к Верещагиной. Вернулся он через несколько часов, задумчивый и немного встревоженный.

— Она купила две вазы, — сообщил он. — Заплатила очень щедро, даже не торгуясь. Но…

— Что «но»? — насторожился я.

— Она задавала очень много вопросов. Обо мне, о вас, господин «Тарановский». О наших путешествиях, о наших торговых связях в Европе. Интересовалась, почему австрийский коммерсант путешествует с французским секретарем. Спрашивала, нет ли у вас знакомых в Вене или Кракове, называла какие-то фамилии… Мне пришлось проявить все свое красноречие, чтобы уйти от прямых ответов.

— Думаешь, она что-то подозревает?

Левицкий пожал плечами.

— Не знаю. Возможно, это просто женское любопытство и светская болтовня. Но она очень внимательно слушала и смотрела. Сказала, что хотела бы познакомиться с вами поближе, господин Тарановский, и приглашает нас на небольшой музыкальный вечер через несколько дней.

Приглашение на музыкальный вечер… Это уже не просто деловой интерес. Что задумала эта загадочная кяхтинская вдова?

Несмотря на опасения Левицкого, я решил, что приглашение на музыкальный вечер к Верещагиной — это шанс, который нельзя упускать. Во-первых, отказ мог бы показаться странным и вызвать еще больше подозрений. Во-вторых, это возможность укрепить нашу легенду, завести полезные знакомства и даже найти покупателей на оставшийся фарфор. В-третьих, как бы цинично это ни звучало, такие вечера — источник информации. Люди, расслабившись под музыку и вино, порой говорят больше, чем следует.

Музыкальный вечер в доме Верещагиной прошел в атмосфере провинциальной роскоши и утонченности. Гостей было немного — самый цвет кяхтинского общества: несколько богатейших купцов с женами, городской голова, пара офицеров из местного гарнизона и, к моему удивлению, сам коллежский асессор Ситников, на этот раз без мундира, в элегантном фраке. Аглая Степановна была блистательна. Она вела вечер с непринужденной грацией, умело поддерживая разговор, переходя с русского на французский и обратно. Играли на фортепиано, какая-то девица с ангельским голоском пела романсы. Левицкий снова был на высоте, очаровывая дам своим французским, кавалерийским шармом и изысканными комплиментами. Я же, «господин Тарановский», больше молчал, изображая задумчивого европейца, изредка вставляя веские замечания о музыке или торговле.

Но главным событием вечера, затмившим и музыку, и утонченные яства, стала новость, которую принес с последней почтой городской голова. Он вошел в гостиную с раскрасневшимся лицом и дрожащим в руке листом официальной бумаги.

— Господа! Господа, невероятное известие из столицы! — возбужденно провозгласил он, и все разговоры мгновенно смолкли. — Его императорское величество, государь наш Александр Второй, подписал манифест! Мужикам дана воля!

На мгновение в гостиной воцарилась оглушающая тишина, а затем она взорвалась гулом голосов. Купцы оживленно заговорили, заспорили, кто-то крестился, кто-то недоверчиво качал головой. Дамы ахали и обмахивались веерами. Ситников слушал с серьезным, сосредоточенным видом. Даже Аглая Степановна на миг утратила свою светскую невозмутимость, и в ее глазах блеснуло что-то похожее на волнение.

Эта новость как громом поразила и меня, и Левицкого. Отмена крепостного права! Это было событие исторического масштаба, способное перевернуть всю жизнь Российской Империи. Я, как человек из будущего, знал об этом манифесте, но услышать о нем здесь, в этой обстановке, было… странно. Для Левицкого же, потомственного дворянина, хоть и беглого, это известие, должно быть, имело особое, личное значение.

Я видел, как он побледнел и крепко сжал кулаки.

Обсуждение Манифеста не смолкало до конца вечера. Мнения высказывались самые разные. Купцы постарше ворчали, что «мужик без хозяйского глаза совсем разленится, и пахать некому будет». Молодые, наоборот, с энтузиазмом говорили о новых возможностях, о «свободном труде, который поднимет Россию». Дамы больше сокрушались о том, как теперь быть с дворовыми девками.

Аглая Степановна, проявив свой острый ум, заметила:

— Это, господа, не только великое благо для народа, но и великий вызов для всех нас. Россия меняется, и нам, купечеству, нужно будет суметь приспособиться к этим переменам, найти свое место в новой жизни. Появятся новые рынки, новые возможности… но и новые трудности.

Я внимательно слушал эти разговоры, стараясь не выдать своих истинных мыслей. Для меня, как для человека, знающего, что за этим манифестом последует еще много сложных и противоречивых реформ, эти споры были особенно интересны. Но главное — я думал о своих товарищах. Как эта новость отразится на них?

Когда мы поздно вечером вернулись в гостиный двор, наши «слуги» еще не спали. Видимо, слухи о манифесте уже докатились и сюда. Лица у них были возбужденные, глаза горели.

— Слыхали, Курила? Барин? — Софрон, обычно такой сдержанный, шагнул мне навстречу. — Волю дали! Мужикам волю дали! Неужто правда?

Я кивнул.

— Правда, Софрон. Царь подписал манифест.

Что тут началось! Тит, наш молчаливый силач, вдруг сел на лавку и закрыл лицо руками, плечи его вздрагивали. Захар метался по комнате, не находя себе места, и все повторял: «Воля… волюшка… дожили!» Сафар, хоть и не был крепостным, но, как человек, натерпевшийся от произвола, радовался вместе со всеми. Даже Очир, наш монгольский проводник, с любопытством слушал их возбужденные возгласы.

Эта новость ошеломила их. У этих простых людей, вся жизнь которых прошла в подневольном состоянии, сразу же возникли самые разные иллюзии и надежды.

— Теперь-то мы заживем! — горячо говорил Захар. — Землю дадут, свою, кровную! Можно будет хозяйство свое завести, деток растить… Никто больше не указ!

— И в солдаты по прихоти барина не заберут! — подхватил Тит, вытирая глаза кулаком. — И на конюшне не выпорют ни за что ни про что!

Левицкий слушал их с грустной улыбкой.

— Да, друзья, это великое событие, — сказал он. — Но не ждите, что все изменится в одночасье. Воля — это не только права, но и большая ответственность. И землю, боюсь, не всем дадут, да и не сразу. Будет еще много сложностей, много несправедливости. Но первый шаг сделан. Россия уже никогда не будет прежней.

Я тоже понимал, что эйфория скоро пройдет, и на смену ей придут новые заботы. Но сейчас не стал омрачать их радость. Пусть хоть немного помечтают о лучшей доле.

В последующие дни новость о манифесте была главной темой всех разговоров в Кяхте. Она отодвинула на второй план даже торговые дела. Мы же тем временем пытались сбыть оставшийся фарфор и обдумывать дальнейшие шаги.

Когда основная часть коммерческих дел была завершена, мы полностью рассчитались с монголами, заплатив каждому по сто пятьдесят рублей, а Очиру целых семьсот, и распрощались с ним как с добрым другом. Сами же собрались в комнате для обсуждения дальнейших планов.

— Итак, братцы, — начал я, — чай продан, фарфор по большей части тоже. Деньги у нас есть, и немалые. Но и новость о воле. Что будем делать дальше?

— Я… я бы хотел на землю, Курила, — первым сказал Захар, и в голосе его звучала давняя, выстраданная мечта. — Свое хозяйство, свой дом. Теперь, когда воля, может, и получится. Деньги у нас есть, можно будет и землицы прикупить, и обзавестись всем необходимым.

— И я бы не прочь осесть, — кивнул Тит. — Хватит скитаться. Семью бы завести…

Софрон молчал, обдумывая. Он был человеком более осторожным и менее склонным к иллюзиям.

— Воля — это хорошо, конечно, — проговорил он наконец. — Но, как Павел Сергеевич сказал, не все так просто будет. И куда мы сунемся? В родные места? Так нас там как беглых каторжников и примут, никакой Манифест не поможет. Документов-то у нас по-прежнему нет. Да и деньги эти… вроде и много, а вроде и нет.

Это был самый больной вопрос. Сорок шесть тысяч рублей — огромное состояние. Но если поделить на всех, не так уж и много. Да, документы может сделать Изя, и сидеть тихонько и не отсвечивать, проедая все.

— Господа, а может, нам стоит сделать свое предприятие? — предложил я.

— Эт что же, чаем торговать? — хмыкнул Софрон.

— Чаем-то оно, конечно, выгодно, — задумчиво протянул Захар, поглаживая свою седую бороду. — Да только хлопотно и опасно для нашего брата. Нас ведь и по ту сторону границы ищут поди, за дела, что Курила проделал со всеми, почитай, встречными поперечными, да и по эту — как беглых каторжников. Какие мы вольные? Мы беглые, какие были, такие и остались. Опять же, друг ситный, прими в соображение — караваны часто грабят, да и под облаву казачью или полицейскую можно попасть. И тогда снова острог да кандалы!

— А чего же тогда? — пробормотал Тит, и все уставились на меня.

— Такое дело, господа каторжане, что и внукам и правнукам хватило бы, — улыбнулся я.

Глава 13

Глава 13

Я вспомнил совсем другую, первую, свою жизнь, события далекого 2010 года…

Интерлюдия

Кабинет Виктора Алексеевича, как всегда, дышал респектабельностью и успехом. Массивный дубовый стол, кожаные кресла, панорамное окно с видом на бурлящий мегаполис. Я стоял перед ним и гадал о причине вызова. Вот уже три года я был замом в службе безопасности, отвечая за боевое крыло, и, надо сказать, мы не раз выходили победителями из жестоких бизнес-войн.

— Присаживайся, Сергей. — Виктор Алексеевич указал на кресло напротив. В его глазах, обычно строгих и внимательных, сегодня я заметил какие-то новые, незнакомые мне искорки. — Разговор есть серьезный. И, возможно, неожиданный для тебя!

Я сел, а в голове гуляли мысли. Что еще стряслось? Новая рейдерская атака? Проблемы с конкурентами? Странно, что мне об этом неизвестно.

— Слушаю вас, Виктор Алексеевич!

— Вот что я тебе скажу, Сергей, — начал он, откинувшись в кресле и сцепив пальцы на животе. — Пять лет ты у меня работаешь. И работу свою делаешь блестяще, спору нет. Ребята твои — орлы, любая проблема решается четко и без лишнего шума. Но, наблюдая за тобой, я все больше убеждаюсь — не твое это место.

«Что за хрен? Он меня увольняет?» — мелькнула новая мысль.

— … не твое место и далеко не твой потолок! — закончил фразу Виктор и многозначительно посмотрел на меня.

— Не понял вас, — произнес я, действительно не вполне понимая, к чему он клонит.

— Я имею в виду, что хватит тебе, Сергей, возиться с бандитами разного пошиба. Голова у тебя светлая, хватка железная, а главное, ты умеешь стратегически мыслить. Мы тут посоветовались, и я решил — пора тебе заняться более серьезным и масштабным делом!

— Каким же, интересно знать? — попытался я предугадать, к чему ведет шеф.

— Хочу, чтобы ты выучился на антикризисного управляющего. — Виктор Алексеевич сказал это так просто, будто предложил мне чашку кофе. — У меня сейчас несколько предприятий, сам знаешь, на ладан дышат. Руководство не справляется, проблемы множатся, да и воруют. Нужно их, эти предприятия, срочно спасать, выводить из штопора. А для этого нужны подходящие люди. Решительные, умные, способные принимать нестандартные решения в критической ситуации и, кроме того, надежные и проверенные!

Я опешил. Антикризисный управляющий? Я, боец, сотрудник службы безопасности?

— Виктор Алексеевич, но… я же ничего в этом не понимаю! Экономика, финансы, бухгалтерия, маркетинг… Это же темный лес для меня, да и вообще — слова матерные! Никогда ничем подобным не занимался — ни знаний, ни опыта в этой сфере у меня нет. Я же солдат, а не бизнесмен!

Но босс лишь усмехнулся.

— Ну, знаешь, я тоже бизнесменом не родился. Да и кто тебе сказал, что солдату не место в бизнесе, Сергей? Дисциплина, умение анализировать обстановку, принимать быстрые и точные решения, брать на себя ответственность, вести за собой людей — все это у тебя есть. Это главное — такое в институте не купишь, в отличие от диплома.

Невесело улыбнувшись, Виктор продолжил:

— А экономику и финансы… этому научишься. Было бы желание. Я оплачу тебе лучшие курсы, приставлю опытных наставников. От институтов толку нет — реальной работе там не научат. Поверь, твой боевой опыт и умение выживать в экстремальных ситуациях дадут тебе сто очков вперед перед многими кабинетными умниками с дипломами Гарварда, да и опыт общения с людьми, умение видеть, кто есть кто, не стоит сбрасывать со счетов. Ты умеешь уловить суть проблемы и находить самый короткий путь к ее решению, а это в управлении — самое ценное. Ну что, рискнешь?

Я задумался. Предложение было неожиданным и, на мой взгляд, крайне смелым. Но в словах Виктора Алексеевича, надо признать, имелась своя логика. И еще было лестно доверие, которое дорогого стоило. Да и испытать себя хотелось. Потяну или нет?

— Хорошо, Виктор Алексеевич, — сказал я наконец. — Согласен. Попробую!

— Вот это по-нашему! — Он хлопнул ладонью по столу. — Знал, что не откажешься!

Учеба давалась нелегко, пришлось заново садиться за учебники, постигать премудрости бухгалтерского учета, финансового анализа, стратегического планирования. Но армейская дисциплина, въевшаяся в кровь привычка добиваться поставленной цели и не пасовать перед трудностями сделали свое дело.

Виктор Алексеевич сдержал слово: у меня были лучшие преподаватели, опытные консультанты, которые делились своими знаниями и секретами мастерства. Вскоре я уже выводил из кризиса один завод за другим, входящие в его холдинг, сначала под руководством наставников, а потом и самостоятельно. Успех окрылял. Я открыл свое небольшое консалтинговое дело, появились первые серьезные деньги, полезные связи в деловых кругах. Жизнь круто изменилась.

* * *

И вот спустя несколько лет успешной работы Виктор Алексеевич снова вызвал меня к себе в кабинет.

— Присаживайся, Сергей, разговор есть, — сказал он, раскладывая на столе какие-то карты, схемы и финансовые отчеты. — Есть одно дело, старина. Рискованное, конечно, как и все, за что мы с тобой беремся, но, если выгорит, может оказаться очень прибыльным.

Я придвинул кресло поближе.

— Помнишь, я тебе как-то рассказывал про моего давнего приятеля, Николая, который в золотодобычу вложился на Амуре? Тот еще авантюрист, всегда мечтал о Клондайке.

— Припоминаю, — кивнул я. — Кажется, дела у него шли не очень.

— Не то слово! — хмыкнул Виктор Алексеевич. — Предприятие его, Артель Амур-Золото, почти полностью разорилось. Кредиторы со всех сторон наседают, счета арестованы, рабочие бастуют, требуют зарплату за полгода. Полный швах. Но я-то знаю, сам там бывал, что прииск у него богатейший. Порода с высоким содержанием, россыпи невыработанные. Просто управление было из рук вон плохое, воровство, пьянство и все сопутствующее. Коля — хороший мужик, но никогда не умел наводить порядок железной рукой, а в этом деле это очень важно.

Он сделал паузу, внимательно посмотрев на меня.

— В общем, я решил войти в долю, помочь ему выкарабкаться из этой ямы. Вложил свои средства, договорился с основными кредиторами об отсрочке. Но нужен там свой человек, с твоей головой и твоими стальными нервами, чтобы порядок навести. Поедешь туда заместителем внешнего управляющего. Сам управляющий, Григорий Семенович Стерновский, — он кивнул на один из отчетов, — человек очень опытный, старой советской закалки, всю жизнь на северах, на приисках. Золото чует за версту. Но ему нужны надежные помощники, которые не испугаются трудностей и местных хозяев. Так что твоя хватка и проблемы там очень пригодятся. Ну как, готов к амурской тайге?

Так я оказался на Амуре, на заброшенном, казалось бы, и почти мертвом прииске. Стерновский, невысокий, кряжистый мужик лет шестидесяти, с обветренным, изрезанным морщинами лицом, пронзительными голубыми глазами и железной волей, встретил меня без особых церемоний. Он не любил кабинетных работников и столичных «умников». Но, видимо, Виктор Алексеевич дал мне хорошую рекомендацию, потому что Стерновский отнесся ко мне хоть и настороженно, но с уважением.

— Знания, Сергей, что в этих ваших университетах да на курсах дают, — говорил он мне как-то вечером, когда мы сидели у костра после тяжелого дня обхода приисковых участков, — это все, конечно, хорошо. Теория. А на практике, в тайге, она часто бесполезна, — просто как козе баян. Я вот, к примеру, ни одного института не кончал, всему у жизни учился, у людей да у собственных ошибок. А ошибки, парень, — это самые лучшие учителя, если уметь из них выводы делать. Не бояться их, а анализировать, почему так вышло, где просчитался. Иногда самое простое и очевидное — оно и самое верное. А то нагородят, что и не расхлебаешь потом.

Мы часами бродили с ним по полуразрушенным баракам, где когда-то жили рабочие, осматривали затопленные шурфы и обвалившиеся штольни.

— Главное здесь, Сергей, — говорил он мне, постукивая своей палкой по гнилому бревну крепи, — это юридическая чистота всего предприятия. Чтобы комар носа не подточил. Все бумаги, все разрешения на добычу, все лицензии, все налоги должны быть в идеальном, кристальном порядке. Как слеза комсомолки. Тогда никакие продажные чиновники, никакие бандиты нам не страшны будут. Будет закон на нашей стороне — и мы их всех поимеем А золото… — он хитро прищурился, — золото мы здесь найдем, будь спокоен. Оно тут есть, я его нутром чую, как старый старатель. Земля тут золотая, только копнуть поглубже надо да с умом подойти.

Он часами мог рассказывать мне о геологии здешних мест, о типах золотоносных пород, о способах промывки и добычи, о людях, которые работали и гибли на этих приисках в разные времена — от каторжан царских времен до вольнонаемных артелей. Я жадно впитывал его знания, опыт, чутье. И хорошо запомнил название одного небольшого, но, по словам Стерновского, очень перспективного ручья, где, по геологическим изысканиям, должны были быть особенно богатые россыпи — он называл его на местном наречии Амбани Бира, что означало Большая река или Река Тигра. Ручей был совсем не большим, но очень бурным и протекал по дикому, почти нехоженому ущелью, но геологоразведка предрекала ему самое блестящее будущее.

И теперь я вдруг подумал, что, возможно, смогу найти этот Амбани Бира. Знания, полученные тогда, могли неожиданно пригодиться и здесь. Всего-то и делов: плыть вниз по течению Амура и опрашивать местных, рано или поздно они укажут на этот ручей. А там… там просто будем рыть!

Воспоминания развеялись так же внезапно, как и нахлынули. Я вернулся в пыльную комнату кяхтинского постоялого двора, к своим товарищам по несчастью.

— Золото… — произнес я задумчиво. — Еще много неразведанных мест. И если найти хорошую жилу…

Торговля чаем — хлопотно и опасно. Еще ладно, будь у нас всех нормальные документы, а так — это азартная игра с государством, и кончится она известным образом. А вот золото… Золото давало шанс на настоящее богатство, на полную независимость. И на новую жизнь, где уже не придется оглядываться, богатство может решить многие проблемы. Или, как говорят евреи, — тут я невольно покосился на Изю, — если проблему можно решить за деньги, это не проблема, а траты.

— Ну что, братцы? — я посмотрел на своих товарищей. — Рискнем? Попробуем удачу за хвост поймать на Амуре? Ведомо мне одно место там, где есть золотишко, а там, коли найдем, можно землю выкупить, вон на того Тарановского, станет он русским подданным. А там и документы настоящие купим, были бы деньги и понимание, к кому обратиться.

— Вы таки говорите, что знаете место, где, наверное, есть золото? А откуда сие ведомо? — блеснул очками Изя.

— Фомич! — пожал я плечами. — Один раз он уже нам помог!

— Хм. Так и чего ж нам не рискнуть? — тут же с энтузиазмом отозвался Софрон. — Хуже, чем на каторге, все равно не будет!

— Я — за! — поддержал Тит. — Золото — это сила! И мы при деньгах такие, и выплывем на волю!

— Таки да! — потер руки Изя. — Где золото, там и гешефт! Только бы не прогореть, я вас умоляю!

— Вот только где продавать его, али намучаемся, как с серебром? — хитро прищурился Захар.

— Было бы оно, а куда запихать — найдем. Хоть ювелирам, хоть купцам. Хоть в Китай, благо там уже были. Мы уже не оборвыши, только сбежавшие. Деньги есть, организовать сможем. А там денег и правнукам хватит.

Даже Левицкий, обычно скептически относившийся ко всяким авантюрам, на этот раз промолчал, задумчиво глядя в окно. Конечно, дворянину не хотелось в тайгу, но, видимо, и его прельстила перспектива сказочного обогащения.

Решение было принято. Мы отправимся на Амур, в Даурскую землю, искать золото. А там — как повезет. Но теперь у нас была цель, и эта цель вела нас не в туманную неизвестность, а ко вполне конкретному, блестящему и манящему будущему.

И началась подготовка и покупка, и в первую очередь оружия. Так что мы с корнетом или месье Верейски отправились в единственную в городе оружейную лавку.

Глава 14

Глава 14

Единственная в Кяхте оружейная лавка, принадлежавшая Еремею Кузьмичу, располагалась на одной из бойких торговых улиц, неподалеку от гостиного двора.

Скромная вывеска с грубо вырезанными скрещенными ружьями не обещала особого изобилия, но, войдя внутрь, мы с Левицким приятно удивились. Помещение было невелико, но стены его были плотно увешаны разнообразным огнестрелом, а на дубовом прилавке и в застекленных витринах красовались револьверы и ножи. Пахло характерной смесью пороха, ружейного масла и старой кожи.

Хозяин, Еремей Кузьмич, кряжистый седобородый мужик, с порога окинул нас цепким, оценивающим взглядом. Мой костюм и элегантный вид «мсье Верейски», видимо, внушили ему некоторую степень доверия.

— Чем могу служить, господа почтенные? — спросил он, протирая тряпицей ствол какого-то охотничьего ружья.

— Доброго дня, любезный, — начал я с отработанным легким акцентом. — Мое имя Владислав Тарановский. Мы с моим секретарем, мсье Верейски, — я кивнул на Левицкого, — готовимся к дальней и, смею полагать, небезопасной экспедиции в глубь Сибири, возможно, до самого Амура. Нам бы хотелось приобрести надежное оружие как для самообороны, так и для охоты, которая в тех краях, говорят, весьма знатная!

Еремей Кузьмич понимающе кивнул.

— Дело говорите, господин Тарановский. В Сибири без доброго ружья, почитай, как без рук. И разбойный люд по трактам не перевелся, да и зверья в тайге хватает. Что именно вас интересует? Раз для экспедиции, говорите, так я вам так скажу: оружие должно быть прежде всего надежным и неприхотливым!

— Совершенно верно, — подтвердил я. — Что-нибудь не слишком громоздкое, пригодное для постоянного ношения, но достаточно дальнобойное и мощное. И для моих людей тоже, разумеется. Нас несколько человек, все люди бывалые, да и запас всегда пригодится.

Еремей Кузьмич прошелся вдоль прилавка, на котором были разложены короткоствольные образцы.

— Ну-с, поглядим, что у меня для вас найдется из личного оружия. Вот, к примеру, револьверы системы «Лефоше», шпилечные. — Он указал на несколько моделей с открытыми курками. — Модель M1858, шестизарядный барабан. Французская новинка, весьма популярны у путешественников и офицеров. Посмотрите, какие патроны: удлиненная пуля, а гильза из латуни со встроенной прямо внутрь брандтрубкою. Цена сходная, такой револьвер вместе с полусотней патронов обойдется вам примерно в тридцать пять рублей серебром.

Я взял один из «Лефоше» в руки. Аккуратная работа, кованый ствол, и весит немного — около шестисот граммов. Ствол, на удивление, был не нарезной, а граненый. Патрон выглядел бы совсем по-современному, если бы не торчащие сбоку шпеньки — так называемые шпильки. Это была модель, предшествующая современным, привычным мне патронам центрального боя.

— А американские системы у вас имеются? — спросил я, изображая осведомленность. — Наслышан о револьверах полковника Кольта.

Еремей Кузьмич уважительно хмыкнул.

— А я смотрю вы разбираетесь! — одарил меня улыбкой Еремей. — Есть и они, как не быть. Вот, например, Colt Navy. — Он извлек из-под прилавка револьвер с характерным восьмигранным стволом. — Тридцать шестой калибр, шестизарядный. Отменная дальность, ствол семь с половиной дюймов. Надежное оружие. Правда, капсюльный он, перезарядка требует сноровки, не то что французский «Лефоше». Но зато бьет мощно. Цена на такой будет двадцать рублей серебром. Есть от Кольта еще одна модель, армейская. Покрупнее, ствол восемь дюймов. Мощь еще больше, но и отдача сильнее. Цена та же.

Я уже имел один кольт, трофейный. Перезарядка и впрямь была муторной.

— А что насчет английских систем? Револьверы Адамса, к примеру? — спросил Левицкий на французском, и я тут же перевел.

Еремей Кузьмич, похоже, немного понимал и сам, так как одобрительно кивнул.

— Есть и адамсы, мсье, — ответил он, обращаясь к Левицкому, а потом снова ко мне. — Вот, поглядите, Beaumont-Adams. Английская работа, очень мощный, а самое главное — у них ударно-спусковой механизм двойного действия: можно стрелять как со взводом курка, так и самовзводом, что много быстрее в жаркой схватке. Пятизарядный барабан, калибры разные бывают, этот вот сорок четвертого. Весьма солидное оружие, многие кольтам предпочитают за быстроту первого выстрела. Но и цена на них повыше будет, да и не всегда они есть в наличии. Конкретно на этот сейчас цену не скажу, нужно по книгам смотреть, но дешевле тридцати-сорока рублей вряд ли найдете.

Мы внимательно осмотрели предложенные револьверы. Для себя я решил взять один из «Лефоше» M1858 — подкупала простота использования унитарного патрона и относительно быстрая перезарядка. Правда, шпилечный патрон, как бы ни был хорош, все же имел свои недостатки: ведь в тайге я таких не куплю ни за какие деньги! А мой трофейный кольт, более мощный, много проще было снабдить боеприпасами: капсюли-брандтрубки можно купить почти где угодно, а пули отлить самостоятельно.

Хорошенько подумав, я в итоге решил, что «Лефоше» будет основным оружием, а «морской» кольт останется как запасной вариант.

— Теперь перейдемте к длинноствольному, — перешел я к следующему пункту. — Нам нужны надежные ружья для охоты и, если придется, для обороны каравана.

Еремей Кузьмич оживился.

— О, для охоты у меня выбор большой! Вот, к примеру, тульские ружья. — Он указал на ряд с гладкоствольным оружием, висевшим на стене. — И от казенного завода, и от частных мастеров Гольтяковы, Грязновы, — все славятся точным и сильным боем. Простые, шомпольные, капсюльные ружья, но зато надежные, и цена умеренная. Есть у нас и ижевские, от мастеров Петрова и от Евдокимова. Если вам попроще и подешевле, могу предложить всего рубля за три серебром. Для ваших людей, что караван сопровождают, может, и подойдет.

— А что-нибудь казнозарядное, для более быстрой стрельбы? — поинтересовался я.

— Есть и такие, господин Тарановский. Льежские ружья системы «Лефоше», двуствольные, казнозарядные, под тот же шпилечный патрон, что и револьверы. Очень удобны на охоте. Цена на них, конечно, повыше — от тридцати пяти до шестидесяти пяти рублей, в зависимости от мастера и отделки. Есть и английской работы, те еще дороже — от сорока до семидесяти пяти рублей, но качество отменное.

— А если на зверя покрупнее соберетесь, господин Тарановский, — Еремей Кузьмич хитро прищурился, — то без штуцера вам не обойтись. Вот, поглядите, — он снял со стены тяжелое, внушительного вида ружье с нарезным стволом. — Штуцер немецкой работы. Калибр крупный, пуля тяжелая — медведя или лося с одного выстрела положит. Такое оружие, конечно, дорогое. Хороший штуцер, английский или немецкий, может и в двести пятьдесят, и в триста пятьдесят рублей встать. Этот немного попроще, отдам за сто семьдесят, как для хорошего человека.

— Беру, — решил я. — И пуль к нему соответствующих да пороху хорошего.

Из ружей я выбрал по крепкой тульской капсюльной винтовке — они славились своей надежностью и точностью на умеренных дистанциях. Кузьмич назначил цену в двадцать четыре рубля за штуку, но удалось сторговать скидку за «мелкий опт». К ним — по хорошему охотничьему ножу с широким лезвием, которые вполне могли сойти и за боевые. Винтовок я взял десяток, так сказать, про запас, а то, как водится, сломаем-потеряем, а в тайге замену не найти.

Взвесив все за и против, я взял еще четыре «Лефоше»: Левицкому, Сафару, остальные в запас. К ним я решил купить пять сотен патронов. Такой огромный заказ вызвал неподдельное изумление Еремея Кузьмича, но у меня были свои резоны: ведь пока пристреляешь и освоишь, не один десяток патронов изведешь!

Изе, который всегда отказывался от огнестрела, мы все же купили небольшой одноствольный капсюльный пистолет — больше для самообороны, психологического комфорта и подачи сигнала, чем для реального боя.

Левицкому, помимо приглянулась элегантная шпага с гравированной рукоятью — «для поддержания статуса секретаря европейского коммерсанта», как он выразился. Да и смотрел он на нее с любовью, так что пришлось брать. Правда, на кой она в тайге…

Мы также сделали значительный запас пороха в бочонках, свинца в чушках для литья пуль, пулелейки к большинству ружей и револьверов прилагались или продавались отдельно, капсюлей нескольких размеров.

Изя после скрупулезно записал каждую копейку в свою бухгалтерскую книгу, периодически цокая языком от цен, но понимая необходимость этих трат.

— А винтовки американские, казнозарядные, у вас бывают? — спросил я напоследок, вспомнив о системах Шарпса или Спенсера, о которых читал когда-то. Еремей Кузьмич покачал головой.

— Я слышал о таком оружии, но в наших краях их не продают. Это уж совсем экзотика, господин Тарановский. Штучный товар, под заказ, да и то не всякий достанет. Винтовка Кольта М1855 со штыком, бывало, появлялась, цена ей была около пятидесяти рублей. Или австрийская винтовка Лоренца, та подешевле. Но это все не для постоянного ассортимента. Народ у нас больше к проверенным системам тяготеет, к тульским да льежским.

Расплатившись с Еремеем Кузьмичом внушительной суммой, мы, нагруженные покупками, покинули лавку. Еремей Кузьмич остался доволен сделкой, да и мы тоже. Теперь наша небольшая «экспедиция» была вооружена куда лучше, чем в начале скитаний. Это вселяло некоторую уверенность, хотя я прекрасно понимал, что никакое оружие не спасет нас от предательства или от встречи с превосходящими силами закона, если наша легенда рухнет.

Помимо оружия, мы закупили в других лавках шостиного двора и на кяхтинском торжище все необходимое для долгого и трудного пути: теплую одежду — тулупы, валенки, меховые шапки; запас провизии — сухари, солонину, крупы, соль, сахар и, конечно, еще чая, но уже для собственных нужд; инструменты — топоры, пилы, лопаты, кирки, эти особенно тщательно выбирал Захар, вспоминая свой каторжный опыт, котлы для варки пищи, кресала и трут для разведения огня, веревки, ремни, конскую сбрую. Брали больше, с запасом, да и как предположил Изя в тайге и топором можно расплатиться, коли нужда появиться, и примут его охотней.

Когда все необходимое было закуплено и упаковано, встал вопрос о проводнике.

И Изя проявил себя, разложил на столе потрепанную карту, которую неизвестно где раздобыл. Но вид имел весьма довольный и гордый. Он ткнул пальцем в извилистую синюю линию, обозначавшую Аргунь:

— Вот, господа, смотрите! От Кяхты мы пойдем сначала на восток, по Иркутскому тракту, а затем вот здесь, — он указал на почти неприметное ответвление, — свернем на север. Дней через пять-шесть, если карта не врет и мы не заблудимся, должны выйти к верховьям Аргуни. А уж она нас вынесет куда надо — к самому Амуру!

— Плоты надо строить, братцы! — подхватил Захар, сразу оценив идею. — Леса там по берегам завались! Сколотим пару крепких плотов, погрузим весь наш скарб — и вперед, по течению! И быстро будет, и лошадей побережем. Тащить их по тайге с тяжелыми вьюками — одно мучение.

Все согласились, что идея со сплавом — самая разумная.

И в один из дней ранним утром, когда первые лучи солнца только-только коснулись золоченых куполов кяхтинских церквей, наш небольшой, но хорошо снаряженный караван покинул гостиный двор и двинулся на восток по Иркутскому тракту. Легенда «австрийского коммерсанта Тарановского, отправляющегося в научную экспедицию для изучения сибирской природы и этнографии» была нашей основной защитой. Впереди ждала дикая, необъятная тайга.

Первые дни пути от Кяхты по Иркутскому тракту были относительно привычными. Дорога, укатанная обозами, хоть и пылила нещадно, но позволяла двигаться довольно быстро. Мы старались держаться особняком, останавливаясь на ночлег в стороне от больших постоялых дворов, чтобы не привлекать лишнего внимания. На редких встречах с другими путниками или жителями небольших селений я в роли «господина Тарановского» отвечал на вопросы вежливо, но кратко, ссылаясь на научные цели нашей экспедиции. Левицкий «мсье Верейски» изображал увлеченного натуралиста, делая зарисовки в купленном для этого дела альбоме.

Через четыре дня, как и предсказывал Изя по своей карте, мы достигли места, где необходимо было свернуть. Одно дело — двигаться по оживленному тракту, другое — углубляться в безлюдную тайгу без опытного проводника.

Можно, конечно, было поискать дорожку, которой мы уже раз добрались до Аргуни, но все помнили встречу с казаками, так что от этой мысли отказались и пошли своей тропой.

Здесь цивилизация закончилась окончательно. Бескрайнее море тайги расстилалось вокруг, дремучее, дикое, полное неведомых опасностей. Двигаться приходилось значительно медленнее. Тропа часто терялась, и нам приходилось полагаться на карту Изи и чутье Захара и Софара, которые шли впереди, высматривая направление и возможные опасности. Часто приходилось прорубать себе путь топорами через густые заросли или объезжать огромные буреломы.

У костра мы теперь неукоснительно выставляли дозорных. Я сам не раз просыпался от треска сучьев или далекого воя волков, и каждый раз рука непроизвольно тянулась к револьверу. Встреча с медведем или стаей голодных хищников была здесь куда реальнее, чем с разбойниками, хотя и такую вероятность мы не сбрасывали со счетов.

На пятый день пути по этой глухомани, когда силы наши были уже на исходе, а запасы воды подходили к концу, мы услышали впереди шум — сначала тихий, едва уловимый, а затем все более отчетливый. Это был плеск воды.

— Река! — воскликнул Захар, который шел в головном дозоре. — Кажется, вышли!

Прибавив шагу, мы вскоре выбрались на высокий, обрывистый берег. Под нами, извиваясь темной лентой среди вековых сосен и лиственниц, текла река. Это была Аргунь. На противоположном берегу стеной стоял такой же дремучий лес.

— Ну вот, братцы, — сказал я, с облегчением переводя дух. — Добрались. Теперь дело за плотами.

Мы спустились к воде и нашли подходящую поляну — достаточно ровную для лагеря и строительства, с обилием подходящего леса поблизости. Работа закипела с новой силой. Опыт каторжной жизни пришелся как нельзя более кстати. Под руководством Захара, который сразу взял на себя роль главного плотника, мы валили деревья, обрубали сучья, таскали тяжелые бревна к реке. Тит, наш силач, орудуя топором, словно перышком, обтесывал концы бревен и с помощью Сафара и Софрона вязал их крепкими веревками, которые мы предусмотрительно закупили в Кяхте. Изя с Левицким отвечали за обустройство лагеря, заготовку дров и приготовление пищи. Я же взял на себя разведку реки — на несколько верст, чтобы выявить возможные пороги, мели или завалы, которые могли бы помешать нашему сплаву.

Через пять дней изнурительного труда, три крепких, надежных плота были готовы. Каждый представлял собой солидную платформу из толстых бревен, способную выдержать значительный груз. На каждом мы соорудили небольшой навес для защиты от непогоды и солнца, а также прочные боковые ограждения. Самой большой проблемой было придумать, как переправить лошадей. После долгих споров решили, часть отпустить, а четверых связать ноги и разметить на плотах. И вот настал день отплытия. Мы тщательно распределили груз, стараясь сохранить равновесие: оружие, боеприпасы, провизия, инструменты, наш драгоценный фарфор который не весь распродали, Изя обложил мхом и травой для сохранности, и, конечно, деньги, которые я держал под своим личным контролем на том плоту, где собирался плыть сам.

Оттолкнувшись длинными шестами от илистого берега, мы вывели наши самодельные суда на стремнину. Течение подхватило плоты и понесло их вниз, на восток, туда, где Аргунь, по нашим расчетам, должна была встретиться с Шилкой, образуя могучий Амур.

Река Аргунь петляла среди высоких, поросших лесом сопок, открывая за каждым поворотом все новые и новые виды дикой, нетронутой природы. Плыть было поначалу несложно, но процесс требовал постоянного внимания. Мы по очереди работали шестами и самодельными веслами, обходя коряги и мели. Ночь застала нас уже далеко от места стоянки. Причалив к небольшому островку, мы развели костер и выставили охрану. Тайга вокруг дышала своей таинственной, тревожной жизнью.

Впереди нас ждал долгий и опасный путь по воде, встреча с Амуром, поиски ручья Амбани Бира и призрачная надежда на золото. Но сейчас, сидя у костра под бездонным звездным небом, я чувствовал не только тревогу, но и странное, почти забытое чувство свободы и предвкушения великих дел.

Глава 15

Мимо проплывают берега, поросшие густым и непроходимым лесом: лиственницей, кедром, забайкальской березой с черной корой. Испятнанные залысинами белесых солончаков, теснились по берегам Аргуни невысокие лобастые холмы.

— Да, ни за что бы не подумал, что жизнь занесет меня в такую даль, на Амур! — проговорил задумчиво Левицкий, глядя на проплывающие мимо дикие берега. Он сидел на тюке с чаем, элегантно закинув ногу на ногу, и вид при этом имел такой, будто он не на плоту посреди сибирской реки, а в своей усадьбе.

— Что, вашблагородь, сердце-то заиграло? — улыбнулся Захар, раскуривая свою трубку.

— Заиграло… Вспомнилось все. Эх, каково там у меня в России, как сестра поживает? Давно от нее вестей не было…

И, глядя на Левицкого, я понял — рано или поздно он начнет рваться в Россию.

Течение несло наши плоты на восток, к Амуру. Ловили рыбу, высаживаясь на песчаные берега или прямо с плотов, охотились — били зверя. Аргунь и Амур кишели рыбой. Ловилась горбуша, нерка, кета — красная рыба шла косяками. Мы ставили переметы, ловили на удочки, а Сафар, наш башкир, оказался искусным острожником — он с удивительной ловкостью бил рыбу с носа плота, особенно по ночам при свете факела. Излишки рыбы мы солили и вялили впрок, развешивая ее на жердях под навесом. Иногда удавалось подстрелить и зверя покрупнее. Однажды на берег вышел огромный изюбрь — благородный олень. Левицкий уложил его с одного выстрела из штуцера. Радости нашей не было предела — свежее мясо после долгой солонины и рыбы казалось царским угощением. Несколько дней мы пировали, жаря оленину на кострах и рассказывая друг другу байки.

Селения попадались редко. Причем все больше это были русские переселенческие села — казачьи станицы или крестьянские заимки. Китайские фанзы или стойбища местных орочонов и гольдов[1] попадались совсем редко.

Пару раз мы приставали к берегу и пытались купить в этих селах какого-нибудь провианта — молока, яиц, свежих овощей, — но всегда без толку: у поселенцев самих с продовольствием дело было швах.

В одной из таких станиц, приютившейся на высоком берегу Аргуни, мы задержались на пару дней. Нас встретили настороженно, но без враждебности. Казаки, суровые, обветренные мужики с окладистыми бородами, расспрашивали, кто мы, откуда, куда путь держим. Мы представлялись вольными охотниками и рыбаками, идущими на Амур в поисках лучшей доли.

— Охотники, говорите? — хмуро глядя на нас, сказал станичный атаман, пожилой казак с Георгиевским крестом на выцветшем мундире. — А не беглые ли вы, часом? Много нынче всякого люда по тайге шатается…

— Мы люди мирные, богобоязненные! — картинно возмутился Изя. — Вот и паспортина имеется! — И он с гордостью предъявил какую-то свою бумагу, неизвестно где раздобытую или нарисованную.

Паспорт, конечно, никто проверять не стал, но вид у нас был достаточно оборванный, чтобы сойти за бродячий люд.

— Ну, глядите у меня, — проворчал атаман. — Ежели что не так — спрос будет строгий. А так — живите, пока стоите. Только девок наших не забижайте да не воруйте.

Быт переселенцев был суров и беден. Небольшие рубленые из толстых бревен избы, крытые тесом или дерном. Огороды, где росли картошка, капуста да репа. Скудная скотина — пара коров, несколько овец, куры.

В другой раз мы наткнулись на заимку староверов-кержаков. Эти жили совсем особняком, чурались посторонних, но к нам, как к русским людям, отнеслись хоть и настороженно, но без злобы. Угостили квасом и черным хлебом, расспросили о новостях с «большой земли». Сами они жили по старым обычаям, молились по древним книгам, но и хозяйство вели крепкое — поля у них были ухоженные, скотина — сытая. Видно было, что люди это трудолюбивые и упорные. Но и у них жизнь не сахар — то хунхузы придут, то наши бродяги, да и местные власти нет-нет да и норовили прижать «раскольников».

Так, плывя по рекам, встречаясь с разными людьми, познавая суровую красоту и дикие нравы этого далекого края, мы медленно, но верно приближались к Амуру.

Дни сменяли друг друга, похожие, как капли воды. Монотонное покачивание плотов, скрип рулевых весел, плеск воды о бревна — все это стало привычным фоном нашей жизни.

То и дело на реке попадались утлые лодки местных инородцев — гольдов, или, как их еще называли, нанайцев. Это были невысокие, скуластые люди с узкими раскосыми глазами, одетые в вещи из рыбьей кожи, отороченной собачьим мехом или мехом рыси, искусно выделанной и расшитой узорами. Они ловко управляли своими долблеными челнами, промышляя рыбой и охотой. Подплывали либо просто из любопытства, либо предлагая на продажу мех соболя или белки.

От мехов мы, конечно, отказывались — нам это было ни к чему, однако при каждой такой встрече я старался завязать разговор. Особенно меня интересовал тот самый ручей, Амбани Бира, Река Тигра, на котором когда-то я вместе со Стерновским руководил прииском.

— Скажи, почтенный, — обращался я к очередному нанайцу, остановившему свой челн у нашего плота, чтобы обменять свежую рыбу на табак или порох, который хоть немного понимал по-нашему, — не знаешь ли ты ручья в этих краях, что зовется Амбани Бира? Золото там есть.

Нанаец обычно поначалу долго молчал, недоверчиво разглядывая нас, чужаков, а потом качал головой.

— Амбани Бира… Много рек здесь. Тигр — хозяин тайги, везде его следы. Золото… — Он пожимал плечами. — Может, есть где. Духи гор его прячут. Не показывают.

Иногда они называли какие-то ручьи, но описания не совпадали с тем, что я помнил, да и название вроде не совсем то. Приходилось продолжать поиски, расспрашивать, сопоставлять обрывки информации. Это было похоже на собирание мозаики из мельчайших кусочков, и я не был уверен, что смогу ее когда-нибудь сложить.

Прошли Аргунь, добрались до Амура. Мы, уже привыкшие к речной жизни, правили плотами, без особого интереса поглядывали на сменяющиеся берега. Та же бескрайняя тайга, те же пологие, поросшие лесом сопки, что и дома, в Забайкалье. На редких полянках, выходивших к воде, попадались кустики душистой белой кашки, белесые, шелковистые листочки полевицы. На мелководье у самого берега густо разрослись заросли тальника и плакучей ивы, склонившей свои гибкие ветви к самой воде. Только река стала заметно шире, мощнее, течение — быстрее. Чувствовалось дыхание великого Амура.

— Да-а, река — силища! — с уважением говорил Софрон, глядя на бескрайние водные просторы. — Не то что та же Нерча или даже Шилка. Тут — простор!

— И зверья, поди, немерено, — поддакивал Тит, всматриваясь в густые заросли на берегу. — Изюбри, лоси… Охота тут знатная должна быть!

— А народ-то какой тут живет? — спросил Левицкий у Захара, который считался у нас знатоком местных обычаев. — Все гольды да орочоны? Или китайцы тоже есть?

— Разный народ, ваше благородие, — отвечал Захар, набивая трубку. — И гольды, и манегры, и дауры. Китайцы больше по селениям да факториям жмутся. А по тайге — свой закон, таежный. Человек человеку тут и друг, и волк. Смотря как себя поведешь. Главное — духов местных не гневить да лишнего не болтать. Тайга шутников не любит!

Но не только дикая природа и местные инородцы вызывали у нас опасения. Левый берег Амура был русским, правый — маньчжурским, китайским.

И хотя по Айгунскому договору русским судам разрешалось плавать по Амуру, Сунгари и Уссури, кто знает, как отнесутся к нашей разношерстной компании маньчжурские власти, если мы случайно причалим не к тому берегу или просто вызовем их подозрения.

— Маньчжурцы как наскочат… — ворчал Захар, опасливо косясь на правый берег.

— Ну, Куриле виднее! Он у нас голова! — отвечал ему Тит, с безграничным доверием глядя на меня.

И его слова оказались почти пророческими. Однажды утром, когда мы только-только снялись с ночной стоянки и вышли на середину реки, из-за мыса, поросшего густым лесом, показался парус, а затем и небольшая, но быстроходная джонка под маньчжурским флагом с драконом. Это был явно сторожевой пост. Маньчжур, заметив нас, изменил курс и направился к нам наперехват.

— Тревога! — крикнул я. — Маньчжуры! Поднять русский флаг!

На наших плотах и на небольшом баркасе тут же взвились заранее припасенные флаги. Это была мера предосторожности, но она могла сработать.

Джонка скоро подошла к борту нашего головного плота. На палубе стояли несколько солдат-маньчжур в синих куртках и конических шляпах, вооруженных ружьями, и двое чиновников в шелковых халатах.

Один из чиновников, повыше ростом, с тонкими, ухоженными усиками и холодными, надменными глазами что-то резко крикнул по-маньчжурски. И рядом стоящий с ним китаец перевел, перевел:

— Спрашивает, кто такие, куда путь держим и по какому праву здесь находимся.

Я выступил вперед.

— Мы русские подданные, вольные переселенцы. Идем на Амур в поисках свободных земель для поселения, как то дозволено договором между нашим государем императором и богдыханом пекинским. Имеем на то все необходимые бумаги от читинских властей!

Я намеренно соврал про бумаги — никаких разрешений у нас, конечно, не было, кроме моего паспорта на имя Тарановского. Но нужно было говорить уверенно. Потом что-то снова сказал, указывая на наши плоты и груз.

— Интересуется, что за товар везем и почему так много оружия, — перевел вновь китаец.

— Товар — для обмена с местным населением, — ответил я. — Чай, соль, мануфактура. А оружие — для защиты от диких зверей. Места тут, сами знаете, неспокойные. Мы люди мирные, ищем только мира и возможности трудиться на своей земле.

Чиновник еще о чем-то поговорил со своим спутником, потом снова обратился к нам.

— Говорит, чтобы мы не причаливали к маньчжурскому берегу без особого разрешения и не вступали в торг с подданными богдыхана. Иначе будем задержаны и отправлены к начальству.

Он еще раз окинул нас строгим взглядом, потом отдал какую-то команду, и катер, развернувшись, отошел от наших плотов и скрылся за тем же мысом.

Мы перевели дух. Обошлось. Но встреча эта оставила неприятный осадок.

— Вот тебе и мирные люди, — проворчал Софрон, когда джонка скрылась. — Чуть что — и в кутузку. Глаз да глаз тут нужен.

— Да уж, — поддакнул Захар. — Маньчжуры — народ хитрый и жестокий. Им только волю дай — оберут как липку. Хорошо, что Курила у нас говорить умеет, отбрехался.

Ночь после этой встречи прошла в томительном ожидании. Мне не спалось, я часто вставал, выходил из нашего шалаша на плоту. Воды Амура, темные и холодные, несли нас вниз по течению, к неизвестности. Где-то в прибрежных камышах тяжело, по-бычьи, взревела выпь. Вдоль берега, и на русской, и на маньчжурской стороне, теплились редкие огоньки костров — то ли охотники, то ли такие же, как мы, вольные люди. Иногда с берега доносились далекие, протяжные крики — перекликались часовые на казачьих постах: «Посма-а-три-вай! Слу-у-шай!»

Чем дальше мы плыли по Амуру, тем чаще на его берегах стали встречаться небольшие, разбросанные тут и там деревушки гольдов-нанайцев. Удивительно, но слух о нашем появлении, «русском караване», видимо, как-то опережал нас. Население, кем-то или чем-то предупрежденное, часто высыпало на берег при виде наших плотов, приветственно махая руками. Иногда они подплывали к нам на своих легких долбленых лодках, предлагая на обмен копченую, вяленую и соленую рыбу — кету, горбушу, нерку, а также сохачье и оленье мясо, пушнину. Мы охотно меняли эти дары тайги на наш чай, соль, порох и табак.

Несколько раз гольды предлагали нам своих проводников, знающих все протоки и перекаты. Я сначала вежливо отказывался. Но однажды из-за тумана среди множества островов мы по ошибке зашли в широкую заводь, приняв ее за основное русло Амура. Потеряли целый день на это бесцельное путешествие, пока не поняли свою ошибку. После этого случая от услуг гольдов-проводников мы уже не отказывались, принимая их всегда, если представлялась такая возможность.

И наконец нам улыбнулась удача.

Долго мои расспросы не имели результата, но однажды один из таких проводников, старый нанаец по имени Анга, оказался чрезвычайно полезен. Он не только прекрасно знал реку, но и немного говорил по-русски — выучил, когда работал на русских купцов, скупавших меха.

— Анга, скажи, — обратился я к нему однажды вечером, когда мы сидели у костра на берегу, — не слыхал ли ты про ручей в этих краях, что зовется Амбани Бира? Река Тигра? Говорят, золото там есть, много золота.

Старик долго молчал, глядя на огонь, потом медленно кивнул.

— Слыхал. Давно это было. Старики сказывали, что есть такой ручей, впадает в Амур где-то здесь, с северной стороны. Вода там быстрая, холодная как лед. Только место то запретное. Духи гор его стерегут. И тигр, амба, там хозяин. Не любит он, когда чужие в его владения лезут. Многих мансов там сгубил!

— А ты сам видел тот ручей, Анга? Сможешь показать дорогу? — спросил я, стараясь скрыть волнение.

— Видел, давно, — снова кивнул старик. — Маленький был еще. Отец показывал. Сказал, не ходи туда, беда будет. Но, если очень надо… может, и смогу вспомнить. Только дорога туда трудная, через сопки да болота. И духов надо задобрить, однако.

Слова старого нанайца вселили в меня надежду. Ручей был где-то здесь, рядом!

Прошла еще пара дней нашего плавания по Амуру. Река несла свои могучие воды спокойно и величаво, и мы уже начали привыкать к этому размеренному ритму жизни. Река, еще недавно гладкая, как зеркало, пошла ходуном, волны, увенчанные белыми барашками, поднимались все выше, и удары их о борта наших плотов становились все более свирепыми и чувствительными. Полил дождь — не просто дождь, а настоящий ливень, как из ведра, холодный, хлещущий. Небо сплошь затянуло темными, косматыми тучами, стало темно, как в сумерках. Берега скрылись из глаз в пелене дождя и тумана.

— Буря! — крикнул Захар, пытаясь перекричать вой ветра. — Держись, братцы! Амур гневается!

— Ой-вэй, я же говорил, что мы тут все потонем! — запричитал Изя, вцепившись побелевшими пальцами в бревно. — Чтобы этому Амуру пусто было!

— Цыц ты, жид пархатый! — рявкнул на него Софрон, пытаясь удержать рулевое весло, которое вырывалось из рук. — Не каркай! Держись крепче, а то смоет!

О буре, конечно, никто из нас и не подумал заранее. Мы расслабились, привыкли к спокойному течению. И теперь стихия застала нас врасплох. Особенно трудно пришлось нам на плотах. Укрыться от ярости ветра и дождя было совершенно негде. Наши легкие шалаши из жердей и коры разнесло в первые же минуты, как только набежали первые порывы ветрового смерча. А тут еще надо было спасать наш драгоценный груз — тюки с чаем, мешки с провиантом, ящики с инструментом.

Мы ползали по скользким, качающимся бревнам, каждую минуту рискуя быть смытыми в ревущую воду, крепили ящики и мешки остатками веревок, заворачивали инструмент в куски брезента. Вода заливала плоты, волны перехлестывали через борта. Все промокли до нитки, зуб на зуб не попадал от холода и напряжения. Но ничего, управились. Русскому человеку все не в диковину, к трудностям нам не привыкать. Обошлось почти без потерь, если не считать нескольких смытых за борт мелких вещей.

Чтобы никого не снесло бушующими волнами, мы обвязались веревками, прикрепив их к самым толстым бревнам в центре плота. Сидели, вжавшись друг в друга, молились каждый своему богу, уповая на милость Всевышнего и на крепость нашей самодельной сплотки.

Сквозь рев ветра, хлещущие струи дождя, брызги воды и грозное шипение волн, с силой бьющих о плот, до нас с соседнего плота донеслись испуганные крики нашего силача:

— Шапку унесло! Мою шапку!

На этот отчаянный крик Софрон, не терявший присутствия духа даже в такой ситуации, зычно ответил, перекрывая шум бури:

— Была бы голова цела, а шапка новая найдется!

Буря бушевала несколько часов. Казалось, ей не будет конца. Наконец, так же внезапно, как и началась, она стала стихать. Ветер умерил ярость, дождь превратился в мелкую изморось, тучи на небе посветлели и стали расходиться. Амур, успокоившись, снова лениво катил свои воды, лишь крупные, тяжелые волны еще долго напоминали о недавнем буйстве стихии.

Когда окончательно рассвело, мы смогли оценить урон. Один из наших плотов, тот, что был поменьше и послабее связан, не выдержал напора волн и развалился на части. Бревна и остатки груза унесло течением. Мы потеряли две вязанки самого ценного инструмента — топоров и пил — и около восьми мешков с провиантом, в основном мукой и крупой. Это была серьезная потеря, но, слава Богу, все люди остались живы и здоровы, как и кони, если не считать синяков, ссадин и сильного испуга.

— Вот уж истинно, река Черного дракона! Не зря маньчжурцы и китайцы ее так называют и боятся. Они и селиться-то по ее берегам не хотят. Сколь мы уже проплыли по Амуру — одну-две захудалых деревушки китайских видели, да и то — с десяток кривых фанз да будка сторожевая на берегу. А больше — все дикая тайга да гольды по протокам, — ворчал Сафар.

После бури мы еще несколько дней плыли по Амуру, восстанавливая силы и ремонтируя уцелевший плот. Старый нанаец Анга, который перенес бурю с удивительным спокойствием, сказал, что это духи реки гневались на чужаков, но теперь, получив свою дань, они должны успокоиться.

И действительно, через пару дней плавания Анга, долго всматривавшийся в северный берег, вдруг оживился и указал рукой на узкую, едва заметную протоку, скрытую густыми зарослями ивняка.

— Туда вам дорога, — сказал он. — Амбани Бира там. Река Тигра. Ваше золото. Только осторожно идите. И духов не гневите.

Мы осторожно направили наш плот в узкую протоку. Течение здесь было быстрым, вода прозрачной, все, как и говорил Анга. Пересев в лодку и проплыв с версту или две против течения, мы увидели, что протока расширяется, образуя небольшое озерцо, а в него впадает еще один, более мелкий и бурный ручей, текущий из распадка между двумя высокими, поросшими лесом сопками.

— Вот он, — сказал Анга, показывая на этот ручей. — Амбани Бира здесь!

Мы причалили к берегу, высадились. Земля под ногами была твердой, каменистой. Я зачерпнул пригоршню песка со дна ручья, растер его на ладони. Конечно, никакого золота я не увидел, но был уверен — оно здесь!

Мы нашли то, что искали.

[1] Гольды — нанайцы.

Глава 16

Амбани Бира, или, как мы его тут же окрестили между собой, Золотой Ручей, встретил нас суровой, первозданной тишиной, нарушаемой лишь неумолчным журчанием воды. Мы смотрели на прибрежный песок, пересыпали его в ладонях, и нам уже мерещились в нем золотые блики. Впрочем, все мы, насмотревшись на разработки на каторге, прекрасно понимали, что, прежде чем это манящее золото окажется у нас в руках, надо проделать еще очень много тяжелой работы.

Первым делом, как положено, мы принялись обустраивать жилье. Место для лагеря выбрали на небольшой, поросшей редкой травой поляне, чуть поодаль от ручья, на возвышенности, чтобы не затопило в случае весеннего паводка или затяжных дождей, да и по сторонам удобней смотреть.

Коней же отпустили пастись, не забыв надеть путы из кожаных ремней.

— Избы настоящие пока рубить не стоит, время терять, — подсказал Захар, оглядывая выбранное место и прикидывая что-то в уме. — Место это еще не присмотренное, не разведанное как следует. Может, жила-то основная не здесь, у самого ручья, а выше по склону али по течению. Переезжать, может, придется, а то и не раз. Так что, пока лето, мы шалашами крепкими обойдемся. Только понадежнее укрепить их надо от ветра да от зверя!

Признав его правоту, дружно взялись за топоры и пилы, сохранившиеся после крушения третьего плота. Леса вокруг было в избытке — стройные лиственницы, кряжистые кедры. Работа спорилась. Вскоре на поляне выросли три довольно просторных и прочных шалаша из толстых жердей, покрытых в несколько слоев еловым лапником и большими пластами березовой коры — один, самый большой, для меня и Левицкого, второй, чуть поменьше, для Софрона, Тита и Сафара, а третий для Захара и Изи. Внутри шалашей мы устроили нары из тонких жердей, застелив их сухим мхом и остатками старых кошм.

Но вот для нашего продовольствия — мешков с мукой, крупой, солью, чумизой, солонины и юколы — пришлось строить настоящий амбар!

— Харчи надо в сохранности держать, от земли подальше да от сырости, — наставлял Захар, выбирая подходящие бревна. — Зверя тут хищного много — и медведь, и барсук, и лиса. Да и мыши полевые с бурундуками нас еще одолеют: растащат все запасы в два счета, если амбар добрый, на сваях, не поставить. Зимовать-то нам как-то надо будет.

И, разобрав плоты, мы под умелым руководством Захара срубили небольшой, но очень крепкий бревенчатый сарай на четырех высоких столбах-сваях, чтобы ни мышь, ни зверь покрупнее не добрался. Щели проконопатили сухим мхом, сделали плотную дверь с надежным деревянным засовом. Теперь за наши скудные, но жизненно важные запасы можно было не опасаться. Да и порох там вполне можно было держать.

Когда первые, самые неотложные бытовые проблемы были решены, пришло время обсудить условия участия в нашем грандиозном предприятии. И вот вечером, когда мы собрались у потрескивающего костра, наслаждаясь горячим чаем и заслуженным отдыхом, я завел этот непростой, но необходимый разговор.

— Ну что, братцы, — начал я, стараясь говорить как можно спокойнее и рассудительнее, хоть и чувствовал, как все вокруг напряглись, — теперь надо решать, как будем работать дальше и, самое главное, как будем делить будущую добычу. Предлагаю учредить настоящую старательскую артель, как это водится на приисках. И поделить паи, доли то есть, по справедливости.

Первым, не выдержав, высказался Софрон.

— Артель — это дело хорошее, правильное, — сказал он, хмуро глядя исподлобья на Захара, который сидел чуть поодаль, попыхивая своей неизменной трубкой. — Только вот… не со всеми я в одной артели состоять желаю. Старик вон, Захар, — пренебрежительно кивнул в сторону нашего золотознатца, — какой с него теперь работник на промывке или в шурфе? Силы уж не те. Да и отношения у нас с ним, сам знаешь, Курила, еще с каторги нелады. Не доверяю я ему, ох, не доверяю.

— И я не доверяю! — неожиданно громко, басом, поддержал его Тит, который обычно больше помалкивал, предпочитая слушать других. — Хитрый он, Захар-то, себе на уме всегда. Обдурит нас всех, и глазом моргнуть не успеешь, али ишшо чище: с золотом сбежит. Пусть лучше один старается, на свой страх и риск, если так золота ему охота. А мы — своей компанией, надежной.

Захар, услышав эти слова, заметно побледнел, губы его мелко задрожали. Он хотел что-то сказать в ответ, возразить, но только махнул рукой с какой-то безнадежной горечью и отвернулся к огню, еще глубже натягивая на лоб свою старую баранью шапку.

Сафар и Левицкий в разгорающийся спор не вмешивались, сохраняя нейтралитет.

— Ну, Курила, как ты есть нам атаман, так и решать, выходит, тебе! — пожал плечами Сафар, невозмутимо продолжая точить свой бурятский нож о камень. — Сколько дадите пай, столько и наше будет. Мы люди не жадные.

Левицкий молча кивнул, соглашаясь. Ему, аристократу до мозга костей, все эти артельные дрязги и дележка будущих барышей были, видимо, глубоко неприятны. Он смотрел на происходящее с плохо скрываемым отвращением.

— Надеюсь на тебя, Серж. Ты уже много раз вытаскивал нас из безнадежной ситуации. Пусть все так идет и дальше.

Что ж, позиция Левицкого мне была понятна. «Вашблагородию» было в нашей компании некомфортно, а иногда он наверняка чувствовал себя тут лишним. Только мой авторитет, да еще, пожалуй, не раз проявленная Левицким храбрость поддерживали его положение. Да и остальные на него косились, но молчали. Поэтому он вполне отдавал на мою волю все решения о его пае: ведь я мог бы предложить ему больше, чем он сам рассчитывал отстоять в споре с другими каторжанами.

Потом очередь дошла до Изи. Он было закинулся что-то в духе «Ой-вэй, да мне как всем, братцы», как вдруг у нашего костра поднялась буча.

— Чего ты там мяучешь, жид пархатый? — первым подал голос Софрон, с нескрываемым презрением глядя на нашего одесского коммерсанта, сразу съежившегося под его взглядом. — Он что, господа артельщики, — повернулся Софрон к остальным, — тоже на равную долю претендовать будет? Да он же тяжелее ложки в руках ничего не держал, только языком своим без устали чесать умеет да гешефты свои поганые мутить! Какой с него толк на прииске?

— Изя нам очень даже полезен, Софрон, — возразил я, стараясь сохранять спокойствие. — Он грамотный, счет знает отлично. Бумаги разные вести сможет, если понадобится, учет добычи. Да и в торговых делах он, как вы сами видели, не профан. Когда золото мыть начнем, нужно будет его сбывать, а тут без Изиной хватки и знания людей нам не обойтись. Да и про документы, которые он может сделать, забыли?

— Ну нет! — категорически заявил Тит, даже побагровев от досады. — Мы еще по Каре памятуем, какой с него работник-то! Будет сидеть смотреть… А на што? Нам ребяты нужны, что с кайлом умеют обращаться, а не шаромыжники всякие!

— Раз он тебе так нужен, Курила, — распаляясь все больше, не унимался Софрон, — то и плати ему из своей доли, если он такой любый тебе. А мы нахлебников, захребетников, кормить-поить не собираемся! У нас каждый кусок хлеба потом и кровью заработан!

Обстановка у костра накалялась с каждой минутой. Я видел, что, если сейчас не поставить на место всех зарвавшихся, наша так и не созданная артель развалится, не успев добыть еще и крупинки золота. А то и вовсе кровью закончиться. И все наши надежды на золото, на свободу, на новую жизнь пойдут прахом. Решать нужно было быстро, решительно и жестко.

— А ну заткнулись, ишь, голоса прорезались! — Я вскочил, с силой врезав кулаком по толстому бревну, на котором сидел. Голос мой прозвучал громко и властно в ночной тишине. Все разом замолчали, удивленно и немного испуганно глядя на меня. — Слушайте сюда, умники! Особенно ты, Софрон, и ты, Тит! Делить мы будем так, как я скажу. И работать будем так, как я решу. Потому что об этом месте знал только я! И вас всех сюда привел тоже я! И решать за все, что здесь происходит и будет происходить, буду тоже я!

Я обвел всех тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

— Мне, как главному в нашей артели, — я намеренно подчеркнул последнее слово, — отходит сорок процентов от всей будущей добычи. Четыре десятины, кто не понял. Это мое условие, и оно не обсуждается. Кому не нравится — свободны. Милости прошу!

Софрон и Тит уже открыли было рты, чтобы возразить, но я остановил их резким, повелительным жестом.

— Остальное от добытого золота делятся на всех остальных членов артели поровну. На тебя, Софрон. На тебя, Тит. На тебя, Сафар. На вас, Владимир Александрович. И на тебя, Захар Игнатьевич. В том числе и Изя, как наш будущий писарь, казначей и ответственный за сбыт и многое другое. Это, я считаю, справедливо, потому что он действительно не будет работать в забое или на промывке лотком, но свои деньги отработает, может, и не сразу.

— А почему это старику Захару доля положена, такая же, как и нам, здоровым мужикам? — снова вскинулся Софрон, не желая сдаваться. — Да еще и этому башкиру Сафару с барином Левицким, да Изе, которые и слова против не сказали, все им равно!

— Потому что Захар Игнатьевич, — я посмотрел прямо в глаза Софрону, потом перевел взгляд на старого каторжника, который сидел с поникшей головой, — один из нас всех знает, как правильно искать золото, как его мыть, как обустроить прииск по-настоящему, а не кустарно, тяп-ляп. Он когда-то золото Кары нашел! Сколько пудов с тех пор там добыто? То-то! Без его опыта мы тут действительно как слепые котята будем, все шишки себе набьем. И он рисковал вместе со всеми нами, когда бежал с каторги, делил все тяготы и лишения пути. Он заслужил свою долю не меньше нашего. А Сафар и Владимир Александрович — они такие же наши товарищи по несчастью и тоже внесли свой немалый вклад в общее дело. И еще внесут, я уверен. Сафар — наш лучший охотник, без него мы бы давно с голоду померли или от хунхузов не отбились в той стычке. А Владимир Александрович — отменной храбрости дворянин, из штуцера палит лучше нас всех… — Я ободряюще посмотрел на Левицкого. — А еще у него есть и другие таланты и знания, которые нам еще очень пригодятся в будущем. Вот увидите!

Софрон и Тит все еще были недовольны, это читалось на их набыченных лицах. Я видел, как у Софрона играют желваки на скулах, а Тит сжимает свои огромные кулаки, похожие на кувалды.

— А если мы несогласные с таким твоим решением, Курила? — буркнул наконец Тит.

— Тогда, — я медленно поднялся ему навстречу, чувствуя, как по жилам разливается знакомый азарт, — можете идти на все четыре стороны. Прямо сейчас. Артель — дело добровольное. Но золото, которое мы здесь найдем, останется здесь. С теми, кто согласен работать на моих условиях. И под моим руководством!

Поднявшись, я подошел вплотную к Титу. Я знал, что он самый сильный из нас, и если уж начинать наводить порядок в нашей разношерстной компании, то он самый лучший выбор.

Тит медленно, тяжело поднялся с места.

— Ну что, силач наш? Хочешь силушкой помериться? Или уже передумал?

Тит, видевший не раз меня в деле, страшно побледнел, но природное упрямство не позволяло ему так просто отступить. Он с шумом выдохнул, выпятил могучую грудь и шагнул вперед.

— А если и хочу? Что тогда будет, Курила? Попробуешь меня заломать? А давай! Поглядим, чья возьмет!

Я видел, как у Софрона на лице мелькнула злорадная ухмылка. Он явно предвкушал, как Тит, с его медвежьей силушкой, поставит меня на место. Этот взгляд окончательно вывел меня из себя. Прежде чем Тит успел сделать еще хоть шаг, я молниеносным, едва уловимым движением оказался рядом с Софроном и отвесил ему такой хлесткий подзатыльник, что тот едва не ткнулся носом в костер.

— А ты, умник, помалкивай, когда старшие говорят! — рыкнул я. — Не твоего ума дело, как я тут порядок наводить буду!

Софрон опешил, схватился за затылок, глаза его округлились от неожиданности и боли. Злорадство с его лица как ветром сдуло. Остальные тоже замерли, не ожидая такой быстрой реакции.

А я уже разворачивался к Титу.

— Ну что, долго тебя ждать? Заснул, что ли? — Голос мой был спокоен, но в нем звенела сталь.

Тит, не раз видевший меня в деле, может, и отступил бы, если бы не ярость, кипевшая в нем. Природное упрямство и осознание своей физической мощи не позволяли ему так просто сдаться без боя. Взревев, он, как разъяренный медведь, попёр напролом, рассчитывая на свою огромную, почти нечеловеческую силу и вес. Его первый удар — размашистый, тяжелый, как замах бревном, — просвистел в каких-то сантиметрах от моей головы. Я легко уклонился.

Пока Тит по инерции проваливался вперед, я мгновенно сократил дистанцию. Вместо того чтобы пытаться бороться с ним в открытую, где масса давала бы ему преимущество, я атаковал уязвимые точки. Короткий, жесткий джеб левой — не столько для урона, сколько для отвлечения — и тут же правый хук точно в челюсть. Голова Тита мотнулась, но он устоял, лишь яростно взревев от боли.

Чуть придя в себя, он снова ринулся на меня, выбрасывая вперед свои огромные кулачищи. Я ушел в сторону нырком, пропуская его удар мимо, и тут же всадил серию коротких, но очень болезненных ударов по корпусу: два быстрых тычка костяшками пальцев под ребра, от которых у него перехватило дыхание, и резкий апперкот в солнечное сплетение. Тит согнулся, захрипел, хватая ртом воздух.

Я не дал ему опомниться. Понимая, что такой гигант может прийти в себя и снова представлять угрозу, я использовал момент. Поймав за руку, когда он инстинктивно попытался прикрыть живот, я рванул его на себя, одновременно подставляя бедро. Классический бросок через бедро из самбо, отточенный до автоматизма. Даже с его весом это получилось на удивление легко — и здоровяк Тит мешком рухнул на землю.

Удар был такой силы, что из его легких вышибло остатки воздуха. Он лежал, тяжело дыша и пытаясь подняться, но ноги его не слушались. Я подошел и спокойно наступил ему на грудь, не давая подняться.

— Хватит… твоя… взяла… Курила… — прохрипел он, отплевываясь кровью и грязью. — Сдаюсь…

Я убрал ногу и оглядел ошарашенных товарищей. Софрон, потирая затылок, смотрел на меня с нескрываемым изумлением и даже некоторым испугом. Изя выглядывал из-за спины Сафара со смесью панического страха и подобострастного восхищения. Левицкий, единственный, кто сохранял внешне аристократическую невозмутимость, внимательно наблюдал за происходящим, но в глазах его читался неподдельный интерес и, кажется, даже толика одобрения. Тит с трудом перевернулся и сел, ошалело тряся головой.

— Ну что, есть еще несогласные с моими условиями распределения паев? — спросил я как можно спокойнее, стараясь отдышаться. Все молчали, потупив взор. — Вот и отлично, — кивнул я с удовлетворением. — Значит, договорились раз и навсегда. Работаем все вместе, честно и делим добычу по справедливости, как я сказал. И никаких больше споров, обид и недомолвок. Мы теперь одна артель и выжить здесь, в этой тайге, сможем только вместе, помогая и доверяя друг другу. Всем ясно?

Казалось, конфликт был полностью исчерпан и справедливость восторжествовала. Но Захар, который все это время сидел молча, не поднимая головы и не вмешиваясь в происходящее, вдруг медленно поднялся на ноги. Лицо его было бледным и каким-то незнакомым, отстраненным.

— Спасибо тебе, Курила, атаман наш, за доброе слово, — сказал он тихо, и голос его дрожал от затаенной, глубокой обиды, которую не смогли скрыть даже мои слова. — Только… не надо мне вашей артельной доли. И в артели вашей я состоять больше не хочу. Стар я стал для всей этой брани, да и, видно, не ко двору здесь пришелся. Пойду я один. По-старинке, по-старательски, как деды наши хаживали. Лоток у меня свой есть, кайло да лопата тоже найдутся. Авось, и мне, старику, еще улыбнется удача на Даурской землице. Прощайте, братцы! Не поминайте лихом…

Он круто повернулся и, не глядя ни на кого из нас, нырнул в шалаш, собирать вещи. Недолго покопавшись там, вышел, оглянулся на нас, перекрестился и медленно пошел прочь от костра, в сторону темнеющего ручья, унося с собой свой небольшой узелок с пожитками. Мы смотрели ему вслед, и на душе у меня было тяжело и как-то неуютно.

Я хотел как лучше, а получилось, что Захар все равно не захотел работать с людьми, показавшими своё к нему отношение. А ведь он не подводил, честно тянул свое и даже про оставшееся не заикнулся.

Чертовски жаль: Захар, который так много для нас сделал и на чьи знания я все-таки рассчитывал, решил уйти старательствовать в одиночку. Но зато Софрон и Тит были довольны. Хоть что-то сегодня произошло по-ихнему!

Я же лишь сплюнул и ожог обоих взглядом, заставившим их сжаться.

Так или иначе, а надо было двигаться дальше.

На следующий день поутру я отправил людей копать «лягушки» — небольшие промыслово-разведочные ямы, или шурфы, как их называли старатели. Мы начали с того места, где Анга указал на выход ручья, и постепенно двигались вверх по его течению, закладывая шурфы через каждые полсотни шагов, то на одном берегу, то на другом. Работа была тяжелой, монотонной. Тит и Софрон, как самые сильные, долбили каменистую почву, я оттаскивал ее к ручью и промывал в лотках, Левицкий с Изей отвечали за лагерь, готовили еду и чинили инструмент. Сафар же занялся охотой.

Мы кочевали вверх и вниз по ручью, как неприкаянный цыганский табор, оставляя за собой унылую цепочку свежевырытых, но совершенно пустых шурфов. Мы копали, не разгибая спины, промывали тонны земли, снова копали — и все без толку. В нашей маленькой, измученной тяжелой работой и лишениями артели нарастало глухое уныние, апатия и недовольство.

А золота все не было и не было. День за днем мы закладывали новые и новые «лягушки», промывали грунт, с замиранием сердца надеясь найти на дне лотка золотые крупинки, затем переходили на новое место, где все повторялось за снова — и опять безрезультатно. В лотках оставался только черный шлих, мелкий гравий да редкие блестки пирита — «мышиного золота», как его презрительно называли когда-то на Каре. Настроение в артели падало. Начались сомнения, перешептывания.

— Слышь, Курила, — подошел ко мне однажды Софрон, когда я, отмахиваясь от мошкары, в очередной раз с досадой выплескивал из лотка пустую породу. Голос его был хмурым, недовольным. — Мы тут уже которую неделю землю роем, а толку — ноль. Может, этот старик Анга набрехал нам? Ну, или ты сам что-то напутал? Пустой это ручей, нет тут никакого золота. Зря только силы тратим.

— И я так думаю, — поддержал его Тит, подходя и вытирая на ходу пот со лба. — Спина уже отваливается от этого кайла, а все без толку. Может, ну его, этот ручей? Пойдем лучше поищем вдоль по амурскому берегу — может и поймаем чего! Этот старый хрен, Захар, не зря от нас ушел! Чуял, гад, что место пустое!

Их слова были всем как соль на рану. Я и сам уже начинал сомневаться. Но ведь я помнил название ручья — Амбани Бира, Река Тигра, — у нас на прииске даже логотип такой был!

Однако особенно меня смущало одно обстоятельство. Я смутно припоминал, что основные работы на том прииске, где мы со Стерновским руководили в моей прошлой жизни, шли не в самом русле ручья, а где-то в стороне, выше по склону, на высоком, обрывистом уступе сопки. Там, по словам геологов, с которыми тогда консультировался Стерновский, давным-давно, много тысяч, а может, и миллионов лет назад, проходило его старое, пересохшее русло — так называемая «погребенная» или «террасовая» россыпь. Там-то и находился самый богатый «карман» с золотым песком и самородками. Но где точно находилось это место, как оно выглядело, — я не мог вспомнить, как ни старался. Все-таки за сто шестьдесят лет многое стало выглядеть по-другому!

Так прошло почти все лето. Мы кочевали вверх и вниз по ручью, копали шурфы, промывали породу, но золота по-прежнему не было. Изя Шнеерсон уже открыто всем говорил, что эта затея дохлая и что пора сворачивать удочки, пока мы тут все не перемерли с голоду или не стали добычей хунхузов. Левицкий молча страдал, но держался с присущим ему аристократическим стоицизмом. Даже Сафар, самый верный и надежный товарищ, стал все чаще поглядывать на меня с сомнением.

Я понимал, что нужно что-то делать, иначе наша артель просто развалится. И тогда мне в голову пришла отчаянная, но, возможно, единственно правильная мысль. Захар. Нужно вернуть Захара!

Он ушел один, обиженный, но он старый старатель, чует золото нутром. Может, ему повезло больше, чем нам? Может, он даже нашел уже ту самую жилу? Или, по крайней мере, сможет помочь, подсказать, где искать. Конечно, современные мне геологоразведывательные партии действуют много эффективнее, спору нет, но его дедовские способы тоже работали. Отчего бы они не помогли нам и сейчас? Да, нужно было переступить через свою гордость, извиниться перед стариком и попросить о помощи. От этого зависела судьба всей нашей экспедиции.

Но где его искать? Захар ушел в тайгу, не сказав ни слова о своих планах. Однако я знал, что он не мог уйти далеко от Золотого Ручья — он искренне верил в это место. И еще я знал, что он, как и любой старый старатель, не может жить без работы, без лотка и кайла. Сейчас самый сезон — станет ли он тратить время на скитания? Нет, наверняка он где-то здесь, рядом, намывает свое золото в одиночку!

Сидеть сложа руки и ждать, пока наша артель окончательно развалится от безделья и взаимных упреков, а скудные запасы провианта подойдут к концу, было нельзя. Я собрал оставшихся товарищей у догорающего костра, который уже не радовал своим теплом, а лишь подчеркивал уныние.

— Братцы, — сказал я твердо, стараясь придать голосу уверенность, которой сам почти не чувствовал, и глядя каждому прямо в глаза. — Так дальше дело не пойдет. Сами мы, похоже, это проклятое золото не найдем, сколько бы землю ни рыли. Нам нужен опытный человек, знающий. Нужно во что бы то ни стало вернуть Захара Игнатьевича!

Глава 17

Глава 17

Мои слова были встречены тяжелым, гнетущим молчанием. Софрон и Тит, главные виновники его ухода, виновато потупили взгляды.

Левицкий и Изя лишь переглянулись, не зная, что сказать. Сафар, как всегда, продолжал невозмутимо точить свой и так уже острый нож, но и в его глазах я заметил тень сомнения.

— Вернуть? — наконец хрипло проговорил Софрон, не поднимая головы. — А пойдет ли он теперь к нам? Обиделся ведь старик тогда, и поделом обиделся. Мы его, почитай, не по-людски проводили, ветхостью попрекнули.

— Пойдет, — уверенно ответил я, хотя сам в этом не был до конца уверен. — Золото — это его страсть, его жизнь. И он прекрасно знает, что один в этой дикой тайге долго не протянет, каким бы опытным таежником ни был. А одному ни избу срубить, ни зверя крупного завалить. Главное — найти его и поговорить по-человечески. Извиниться по-хорошему вам следует!

Так или иначе, решение было принято. На следующий же день мы отправились на поиски Захара. Изю и Левицкого оставили охранять наш лагерь. Но как найти одного человека в этой бескрайней, враждебной тайге? Идти наугад, прочесывая каждый распадок, было бессмысленно.

— Надо к гольдам снова обратиться, — предложил Сафар. — Они тут каждый куст знают, каждую тропку звериную. Если кто и видел русского старика, так это они. У них свои амбаньчики есть — духи-хранители местности, с которыми только ихние шаманы общаться умеют. Может, они и подскажут, куда старик Захар наш подался….

Идея Сафара оказалась на удивление дельной. Мы снова отправились в ближайшее стойбище, то самое, откуда родом был старый Анга.

Заявившись в стойбище мы вызвали подозрения, как и всегда. Чужаки все же.

После долгих и непростых переговоров, щедрых угощений — наш чай и крепкий табак пришлись как нельзя более кстати местным старейшинам — и нескольких небольших, но ценных подарков местному шаману — сухонькому, сморщенному старику с хитрыми, всевидящими глазами, обвешанному амулетами из когтей и зубов диких зверей, тот согласился «поговорить с духами» и помочь нам в поисках.

Камлание продолжалось почти всю ночь, под монотонный бой бубна, протяжные, гортанные песни и какие-то странные, непонятные нам заклинания. А наутро, измученный и бледный, шаман указал направление — вверх по одному из небольших, заросших густым тальником и черемухой притоков Амбани Бира.

— Там, — слабым голосом произнес он, — где солнце поздно встает и очень рано садится, и где на склонах сопок много красной, горькой ягоды на колючих кустах, ищите след. Духи гор сказали, он там!

Мы горячо поблагодарили шамана, оставив ему еще немного табаку, и не мешкая двинулись в указанном шаманом направлении. Хотя я не особо в это поверил, но почему бы и не попробовать, других вариантов все равно не было.

Сафар шел впереди, внимательно изучая каждый след на влажной земле. Мы шли почти два дня, с трудом продираясь сквозь эти дебри, как вдруг Сафар, шедший впереди, резко остановился и знаком показал нам замолчать. Затем присел на корточки и указал на едва заметную, заросшую травой тропку, уходящую в сторону от ручья, круто вверх, на склон сопки.

— Сюда кто-то ходил недавно, — уверенно прошептал он.

— Человек. Не зверь. Лапти лыковые. Да и след свежий!

Мы осторожно пошли по этой едва заметной тропке и вскоре выбрались на небольшую, уютную, скрытую от посторонних глаз высокими кедрами полянку.

И там, у подножия старой, разлапистой, покрытой седым мхом лиственницы увидели то, что так долго искали — небольшой, грубо, но довольно прочно сделанный из жердей шалаш, над которым вился тонкий, сизый дымок. А рядом с шалашом, на низенькой скамеечке, вырезанной из цельного куска дерева, сидел наш Захар!

«Значит, шаман оказался прав», — мелькнула мысль.

Сгорбившись, он сосредоточенно что-то строгал. Рядом с ним на циновке, перебирая в плетеном лукошке какие-то лесные ягоды, сидела молодая черноглазая нанайка, с удивлением и некоторым испугом смотревшая на нежданных гостей.

Захар, услышав наши шаги, неторопливо поднял голову. Увидев нас, он, кажется, совсем не удивился, лишь как-то по-старчески усмехнулся в седую бороду.

— А, пожаловали, господа золотоискатели… Что, не дается вам желтый песочек без помощи старого, никчемного Захара? Не по зубам оказалась амурска-то землица? Ну, заходите, чего… чем богаты, тем и рады!

Быт его здесь, в этом таежном уединении, был донельзя убогим и скудным. Небольшой покосившийся шалаш, едва защищавший от пронизывающего ночного холода и дождей. Очаг, наспех сложенный из камней. Закопченный дочерна котелок, старый щербатый топор, лоток для промывки золота, прислоненное к стене шалаша ружье. И все! Видно было, что живет он здесь впроголодь, перебиваясь случайной охотой, рыбалкой да лесными дарами, которые собирала его молодая спутница. Эта самая нанайка, Аякан, как он ее называл, смотрела на нас с плохо скрываемой надеждой — может, эти русские принесли с собой немного еды, чая или соли…

— Ну что, Софрон, — пихнул я в бок локтем нашего главного бузотера-заводилу, — давай начинай!

— Захар Игнатьевич, — произнес Софрон, шагнув вперед и низко поклонившись старику. — Прости ты нас Христа ради. Не по-людски мы тогда с тобой обошлись, не по-товарищески. Обидели зря. Возвращайся к нам в артель. Без тебя нам здесь никак не справиться. Пропадем тут, как слепые щенки. Бес меня тогда попутал, слово злое сказал. Горячи мы были, не подумавши ляпнули. Возвращайся Христа ради. Без тебя мы тут как без рук, без головы.

— И меня прости, Игнатьич, — произнес Тит, стоявший позади меня с виноватым лицом, пряча глаза и неловко переминаясь с ноги на ногу — Не со зла я тогда… Так, сдуру брякнул.

Захар долго молчал, переводя свой выцветший, но все еще острый, пронзительный взгляд с одного из нас на другого. Потом тяжело вздохнул, словно сбрасывая с плеч непомерный груз.

— Эх… Зеленые вы еще… Ладно уж. Что там старое поминать. Золото — оно такое, хитрое, оно и не таких людей ссорило да разводило, когда глаза застило! Да и, сказать по чести, скучно мне тут стало одному. С Аякан, конечно, веселее, да только не поговоришь с ней по душам, языка нашего она почти не знает. Только вот… — он с нежностью посмотрел на молодую нанайку, которая с тревогой следила за нашим разговором, — Аякан-то со мной. Не брошу же я ее теперь здесь одну, в тайге.

— Так и Аякан с нами, если захочет, — быстро сказал я, обрадованный его согласием. — В лагере женщина всегда пригодится — и постирать, и еду приготовить, и за порядком присмотреть. А мы ее не обидим, слово даю. — И, подняв кулак, продемонстрировал Титу и Софрону.

Сборы были недолгими: имущества у старика оказалось с гулькин хрен. И буквально через час наш небольшой отряд, нагруженный мешками и узлами, тронулся в обратный путь. Нанайка Аякан, кажется, была рада перебраться в наш более обустроенный и многолюдный лагерь и теперь бойко вышагивала вместе со всеми, таща немалый узел. Вообще, наличие у нищего пожилого старателя молодой и довольно смазливой особы вызвало понятный интерес.

— Слушай, Захар, — дорогой спросил его Софрон, — а ты где бабу-то раздобыл?

— Шта, завидно? Ты хоть молодой, а так не могешь? Ну что ты, Софрон, право дело, за неисправный мужик? Ни золото найти не могешь, ни бабу, всему тебя научить надо!

— Ха-ха, — вырвался из меня хохот.

Софрон угрюмо насупился, Захар примирительно похлопал его по плечу.

— Да ладно, не кисни, все у тебя ишшо будет! А бабу я, ребяты, у мансов купил.

— Это как энто так, Захар? — поразился Тит. — Нешто они людьми тут торгуют?

— Ну, а чего ты хотел, друг? Закон — тайга, медведь — хозяин! Тут энти мансы — они и гольдов, и орочан — всех в оборот взяли! Закабалили как есть! Гольды через них жуть какие смирные! А манжуры, так те и вовсе… Лютуют, можно сказать. Могут, скажем, обвинить гольда в нечестной торговле, да и обрезать ему уши, а то и живьем зарыть в землю. Если гольд надумает вдруг жениться, то он обязан просить разрешения, и ему продают за немалую цену какую-то желтую бумагу. А без той бумаги жениться нельзя! Ну, через то, понятное дело, они впали в долги. Уж чего только не делают с гольдами манчжуры! И убивают их, и продают, как скотину, и палками лупят по пяткам. Много народу в таких неоплатных долгах, что должны отдавать китайцу все шкурки соболя, какие только добудут. А чтобы узнать о числе пойманных соболей, мансы их пытают по-своему. Ужас, что деется!

— Понятно. А бабу-то ты где взял? — гнул свое Тит.

— Тьфу ты, непонятливый. Да говорю — купил! Тут одно стойбище гольдское так мансам задолжало, что оне всех баб ихних забрали. Ну и вот, пока долг не отдан, раздают, значит, в пользование всякому встречному-поперечному!

Тит на это лишь головой покачал.

— Что за зверский обычай! Не по-божески так-то… Не по-христиански. — И Тит перекрестился.

— Да ты меня не совести. Говорю, закон тут другой! Как в любом захолустье, сильные творят темные дела… — буркнул Захар.

Все замолчали, и до самого лагеря шли уже без разговоров, думая каждый о своём.

На следующий день Захар, внимательно осмотрев наши многочисленные, но пустые шурфы, только неодобрительно покачал головой и поцокал языком.

— Эх вы! — проворчал он, обращаясь больше к самому себе, чем к нам. — Не там ищете, не так! Золото, оно ведь хитрое, как лиса в норе, оно прятаться любит. Его не силой одной брать надо, не кайлом махать без разбору, а умом да чутьем старательским. Смотреть надо внимательно, где трава какая особая растет, где камни нужные лежат, где птица какая гнездится. А вы все по самому ручью долбите, как дятлы по сухому дереву. Там только мелочь пузатая, слезы одни.

Он повел нас вверх по склону к сопке.

— Ищите жимолость, — сказал он, указывая на густые, колючие заросли на склоне. — Багульник чтобы рядом был, да чтобы густо рос. Где жимолость эта самая с красными горькими ягодами да багульник болотный рядом густо так цветут, там и золото где-то близко под землей лежит. Это верная примета, старинная, дедовская!

Я сначала отнесся к его словам с некоторым недоверием. Золото — инертный металл, растениям оно ничего не дает. Отчего же жимолость будет предпочитать места с наибольшим содержанием этого металла? Однако мы все же послушались опытного старика. И действительно, через несколько часов упорных поисков по крутому, заросшему склону наткнулись на обширные, густые заросли той самой жимолости с ярко-красными, противными на вид ягодами, а рядом, в низинке, — на целую поляну цветущего багульника, от которого шел сильный, дурманящий запах. Не без труда выдолбив разведочную яму у подножия скального выступа, мы промыли породу и — вот оно! Несколько едва заметных желтоватых крупинок на дне лотка вселили надежду в наши сердца.

— Оно! Точно оно! Нашли! Оно, оно самое! — обрадованно закричал Сафрон, подбирая одну из крупинок и внимательно ее разглядывая.

— Копайте здесь, орлы! Чует мое сердце, здесь оно, золото наше! — хмыкнул довольно Захар.

Мы снова с азартом взялись работу. И в соседнем шурфе, заложенном по указанию Захара, на глубине всего в полтора аршина лопата Тита наткнулась на что-то твердое. Это был плотный, слежавшийся слой гравия и песка, который при промывке в лотке дал такой богатый «окрас», что у нас дух захватило! Песок был тяжелым, насыщенным черным шлихом, а среди него ярко, радостно блестели на солнце десятки, если не сотни, крупных, увесистых золотинок!

— Нашли! Золото! Настоящее золото! — воскликнул Тит, заметивший драгоценный металл на дне лотка.

Радости нашей не было предела. Даже всегда невозмутимый Сафар улыбался во весь рот. Казалось, все наши предыдущие мытарства, все лишения и опасности были не напрасны. Мы нашли его, наше золото!

Теперь работа пошла осмысленно. Захар научил нас закладывать шурфы не хаотично, а крестообразно, по определенной, проверенной веками старательской схеме, чтобы как можно точнее проследить направление и определить мощность золотоносной жилы или россыпи. Мы тщательно промывали каждую порцию земли из нового шурфа и скрупулезно, под бдительным оком Изи, считали количество и прикидывали вес золотинок, записывая все результаты в специальную конторскую тетрадь, которую Изя вел с педантичностью настоящего бухгалтера. По динамике изменения содержания золота от ямы к яме, по количеству и размеру золотинок, по их форме и цвету мы постепенно, как слепые кроты, нащупывали тело золотоносной жилы, вырисовывая ее предполагаемые контуры на нашей импровизированной карте местности.

Золото было здесь, совсем рядом, и мы преисполнились решимости взять его все, до последней крупинки. Наша амурская эпопея вступала в новую, самую захватывающую и многообещающую фазу.

Для того чтобы точнее определить размеры и глубину залегания золотоносной жилы, мы стали углублять наши разведочные «лягушки», превращая их в «дудки» — неглубокие, но уже настоящие шахты, с креплением стен из бревен и подобием подъемного механизма для извлечения породы. Это требовало гораздо больше времени, сил и навыков. А главное — больше рабочих рук. Нашей маленькой артели было уже не справиться с таким объемом работ. Встал неизбежный вопрос: где взять людей? Надежных, работящих, не склонных к воровству и пьянству. В этой дикой, безлюдной тайге найти таких казалось невозможным.

Глава 18

Глава 18

Золотоносная жила, которую мы с таким трудом и невероятной удачей нащупали благодаря моим прежним знаниям и чутью старого Захара, оказалась исключительно богатой, превзойдя все наши самые смелые ожидания.

Каждый новый шурф и новая «дудка» — неглубокая шахта с наспех выполненным бревенчатым креплением стен и самодельным скрипучим деревянным воротом для подъема золотоносной породы — давали все больше и больше драгоценного желтого металла. Золото, вымываемое из плотных черных песков на наших примитивных лотках, казалось тяжелым, увесистым, как свинец, иногда в нем попадались небольшие радующие глаз желтые самородки размером с лесной орех, а то и с голубиное яйцо. Счастью нашему не было предела: после стольких месяцев тяжелого труда и горьких разочарований наконец то нас посетил успех!

Однако чем глубже мы уходили в землю, следуя за изгибами золотоносной жилы, чем шире разворачивали работы на нашем маленьком прииске, тем яснее и неотвратимее становилось, что силами нашей небольшой, разношерстной артели, состоящей в основном из бывших каторжников, с нарастающим объемом работ уже не справиться.

И вот очередным вечером мы сидели у жарко потрескивающего костра, отбрасывавшего причудливые тени на наши усталые, обветренные лица, и в который уже раз обсуждали эту насущную проблему.

— Людей надо, братцы, ой как надо, позарез! — сокрушенно качал седой лохматой головой Захар, попыхивая короткой просмоленной трубкой, от которой шел едкий, но такой уже привычный запах. — Жила-то богатая, спору нет: золото, почитай, само под ногами лежит, только нагибайся да бери. Но вгрызаться в нее кайлом да лопатой сам-семь, как мы сейчас, — это все равно что гору ложкой ковырять. Год так провозимся, а толку будет чуть. Помните, как на Каре все устроено было? Вот хоть бы так и нам все сделать! Лотком много не намоешь: то, что прям у ручья, может, мы и возьмем, а пески, что чуть в стороне, замаешься промывать! Промывочные машины настоящие строить надо, вашгерты, да хорошие помпы для обильной подачи воды на шлюзы! А для них — народу побольше надобно, чтобы и землю золотоносную к машинам на тачках таскать, и шлих золотоносный на длинных шлюзах потом тщательно промывать. Десятков пять, а то и целую сотню мужиков крепких, работящих, сюда бы сейчас ой как не помешало!

Слушая все это, я тяжело вздохнул. Да, я прекрасно помнил, как был оборудован прииск, на котором довелось хозяйствовать мне. Тяжелая техника: экскаваторы, гидромолоты, дробилки, отсадочные машины и мельницы… И извлечение золота из грунта производится не водой, а выщелачиванием… А тут что? Слезы.

— Да где ж их взять, этих мужиков-то, Захар, скажи на милость? — тяжело вздохнул Софрон, подбрасывая в костер охапку сухих кедровых веток, отчего пламя взметнулось вверх, озарив наши лица тревожным, багровым светом. — В окрестных стойбищах одни гольды живут — они охотники да рыбаки отменные, тут уж спору нет, а вот к такой работе, как у нас на прииске, непривычные. Да и не пойдут они к нам батрачить за харчи да за долю малую: этот народ свой вольный, лесной промысел ни на какое золото не бросит. А русских переселенцев тут, почитай, на весь Амур раз-два и обчелся, да и те сами на себя работают, свои потом и кровью землицу осваивают, им не до нашего золота. На себя работать, старательствовать — это куда ни шло, а батрачить на чужом прииске — это навряд ли!

— Таки да, большая проблема! Прямо-таки неразрешимая! — поддакнул Изя Шнеерсон, который уже мысленно подсчитывал будущие барыши от продажи золота и очень не хотел, чтобы эти сказочные богатства уплыли из наших рук из-за банальной нехватки рабочих рук. — Я вас умоляю, господа атаманы, где в этой краю необитаемом, где на сто верст вокруг ни одной христианской души, найти столько народу? Не из воздуха же они тут образуются!

Все вопросительно посмотрели на меня, ожидая какого-то чуда. Я молчал, сосредоточенно глядя на пляшущие языки пламени и обдумывая один крайне рискованный, почти безумный, но, возможно, единственно верный в сложившейся ситуации план.

— Есть у меня кое-какие идеи, господа артельщики, — наконец степенно выговорил я, — но, прежде чем представлять их вниманию уважаемого общества, мне надобно переговорить с местными нанайцами. Хочу добраться до их стойбища, потолковать со старым Ангой. Кто пойдет со мной?

Вызвались Левицкий и Сафар.

Мы взяли запеченное мясо, запас сухарей. Владимир Александрович и Сафар прихватили ружья, я — к ружью и револьвер, и поутру тронулись в путь.

Стойбище Анги, или, как они сами его называли, кетун, располагалось на высоком, поросшем кедрачом и лиственницей берегу Амура, в устье небольшой таежной речки, богатой рыбой. Это было типичное нанайское летнее поселение, состоявшее из нескольких десятков жилищ разного типа. Большинство семей жили в просторных летних домах — хагдунах, построенных из тонких бревен или жердей, с двускатной крышей, крытой корой лиственницы или берестой. Стены таких домов часто были сплетены из тальника и обмазаны глиной для тепла. В центре жилища располагался очаг, дым от которого выходил через отверстие в крыше. Вдоль стен тянулись широкие нары — каны, служившие и кроватями, и столами, и местом для работы.

Поначалу нас встретили, как и всегда, настороженно. Несмотря на то что были знакомыми и посещали это место не раз, мы все равно оставались чужаками. Хотя и чужаками, с которыми можно иметь дало.

Мужчин в стойбище оказалось мало — видимо, все ушли охотиться. Зато было множество женщин и детей.

Сам Анга вышел нам навстречу. Он был одет в китайский запашной халат из синей ткани, простую рубаху из рыбьей кожи и из оленьей кожи штаны.

— Сайн, капитан, сайн, батыр! — приветствовал он нас, протягивая руку сначала мне, потом Левицкому и Сафару. — Мой дом — ваш дом. Проходите, дорогие гости!

Нас провели в его «хагдун» — самый большой и добротный в стойбище. Внутри было сумрачно, но чисто. На кане, покрытом медвежьей шкурой, сидела его жена — пожилая, но еще крепкая женщина с добрым, морщинистым лицом, и несколько внуков. Нас усадили на почетное место, угостили свеже сваренной ухой, вяленой рыбой и кислой, но очень вкусной ягодой — брусникой, моченой в воде. Я преподнес ему подарки — табак и чай, до которых нанайцы большие охотники.

Разговор завязался не сразу. Анга расспрашивал о наших делах на прииске, о том, как идет работа, не обижают ли нас духи гор. Я, в свою очередь, интересовался его жизнью в тайге, обычаями его народа, о тем, как они выживают в этих суровых условиях.

— Трудно живем, капитан, — говорил Анга, медленно покуривая едкий табачок, который мы ему привезли в подарок. — Лес кормит, река поит, но и требует своего. Зверя с каждым годом все меньше становится, рыба тоже не так идет, как раньше. Русские купцы приезжают, меняют наши меха и рыбу на огненную воду. Многие наши люди от этой воды пропадают, болеют, забывают обычаи предков.

Вечером в стойбище стали возвращаться мужчины, с утра до вечера пропадавшие на охоте или рыбалке. Все окрестные берега Амура были их рыболовными тонями: тут они ставили сети и переметы, били острогой кету и горбушу, охотились на изюбрей, лосей, кабанов, добывали пушного зверя — соболя, белку, выдру.

У большого костра, который разожгли посреди стойбища, собрались почти все его жители — и старики, и взрослые мужчины, и женщины, и многочисленная ребятня. Мои спутники занялись «народной дипломатией» — Левицкий показывал охотникам наши ружья, а Сафар, ко всеобщему удивлению и восторгу, принялся соревноваться с местными юношами в борьбе, показав несколько приемов. Потом он достал свою маленькую флейту-курай и сыграл протяжную, немного печальную мелодию. Нанайцы, настроившись на лирический лад, вскоре затянули свои собственные гортанные песни.

Позже, когда костер почти догорел, и большинство жителей разошлись по своим жилищам, Анга, сидевший рядом со мной, вдруг тяжело вздохнул.

— Плохо сейчас стало, капитан, — сказал он тихо, глядя на тлеющие угли. — Совсем плохо. Мансы, — так нанайцы называли китайцев и маньчжуров, — совсем злой стала. Раньше хоть какой-то порядок был, боялись они русского царя. А теперь осмелели. Грабить стали, отбирать последнее.

— А что случилось, Анга? — спросил я, почувствовав в его голосе настоящую боль.

— Да вот, недавно совсем, — старик снова вздохнул. — Стойбище одно соседнее, ниже по реке, совсем разорили. Приехали мансы на лодках, с ружьями. Сказали, стойбище им много-много денег должно за какая-то старая ясак, еще деды не заплатил. А откуда у нас деньги? Пушнина да рыба — вот все наше богатство. Манса злой стал, все забрал. Меха забрал, рыба забрал, лодка забрал, сеть забрал. А главный манса потом сказал, что этого мало. И забрал всех молодой женщин из стойбища. Всех до единой. Сказал — в счет долга забрал. Драться стала, сопротивляться — манса их ружьем побил, а двоих, самых смелых, насмерть стрелял. Вот так, Курила-дахаи[1]. Кто заступится за наша, лесной человек?

Я слушал его горький рассказ и понимал, что слова Захара о печальном положении гольдов нисколько не являются преувеличением. Рабство! В середине девятнадцатого века! Забирать женщин в счет долгов… Похоже, кому-то так и не объяснили, что левый берег Амура принадлежит теперь России! Или плохо объяснили, или с первого раза они не поняли!

— А почему же они не сопротивлялись? — спросил я. — Все стойбища вместе? Дать им отпор?

Анга печально покачал головой.

— Мало наша, капитан. Разный-разный наша. Каждое стойбище свой вождь, свой закон. А манса много-много, ружья иметь, солдата иметь. Наша люди их не одолеть.

— Как ты думаешь, если мы предложим людям из того стойбища помочь вернуть их женщин, будут они работать на нашем прииске?

Анга задумчиво покачал головой.

— Наша люди никому теперь не верят!

— Но ведь они хотели бы вернуть своих жен?

— Очень хотеть. Охотник тяжело без женщина!

— Если бы они были уверены, что мы их не обманем, пошли бы работать на прииск?

— Моя думать, что они пойти. Они все делать, чтобы вернуть женщина, — спустя пару минут ответил Аанга.

— Скажи, не проходят ли в это время года по Амуру большие русские пароходы? Из Благовещенска или, может быть, из самого Хабаровска? И можно ли как-то на такой пароход попасть, если вдруг возникнет такая крайняя необходимость? Или хотя бы какую-нибудь весточку передать с ним?

— Большой лодка с дымом ходят, как же не ходить. Не часто, конечно, но бывают. И торговцы с разным товаром иногда проходят. Но редко ходить. Люди говорят, что из Благовещенска лодка с дымом по Амур идут, к самому морю. А через наш край чаще лодка идет, всегда вниз по течению.

— Анга, ты, случайно, не знаешь, когда примерно можно ожидать очередной пароход из Благовещенска здесь, в наших краях?

Анга снова надолго задумался, внимательно глядя то на реку, то на звездное небо, словно сверяясь с какими-то одному ему известными тайными приметами.

— Дней через десять, может, через двенадцать, должен быть один такой, — сказал он наконец неторопливо. — Если погода хорошая будет стоять и вода в реке не сильно упадет. Он всегда примерно в это время здесь ходит, перед самый холод, торопится успеть. Он всегда два дня стоять рядом с наш стойбище, запасать дрова!

Эта информация была для меня на вес золота. Пароход! Возможность быстро и относительно безопасно выбраться из этой таежной глуши, если вдруг что-то пойдет не так. Или, наоборот, способ доставить сюда что-то очень нужное из России — например, настоящий инструмент, порох, свинец, медикаменты. Ведь нам придется снабжать рабочих продовольствием и инструментом! Конечно, везти все это из Забайкалья трудно, чай не ближний свет, но особенно выбирать не приходится. Впрочем, примерно в ста верстах выше по течению оставался маньчжурский городок Бэйцзи, тот самый, возле которого нас пытались досмотреть маньчжуры. Вероятно, там тоже можно было бы прикупить толику каких-то полезных для нас вещей.

Что ж, пришло время переходить к главному вопросу, ради которого я и проделал этот путь.

— Анга, а нет ли у тебя каких-нибудь бумажных китайских денег? Например, из города Бейцзи или еще какого-то по соседству?

Старик задумчиво пригладил свою редкую седую бороду.

— Люди стойбища иметь какой-то бумажка. Манза давать за шкурка соболь и белка.

— Скажи людям, что мы готовы выменять их на табак и порох!

Анга отлучился ненадолго, и к утру у нас было несколько образцов маньчжурских бумажных денег.

Перед сном я и со своими спутниками переговорил.

— Владимир, — объявил я Левицкому, — я думаю, вам с Сафаром следует пока остаться здесь. Ждите пароход и, как только он придет, поговорите с капитаном. Он должен знать, где тут поблизости можно прикупить инструмент, да и другие припасы.

Однако корнет со мной не согласился.

— Серж, нет ни малейшей необходимости столько времени нам тут торчать! Если пароход прибудет не ранее чем через семь или десять дней, мы уж лучше вернемся с тобой в лагерь! К тому же нужно взять побольше золотого песка.

Я согласился. Попрощавшись с Ангой и горячо поблагодарив старого нанайца, велел ему особенно внимательно следить за рекой и немедленно сообщить мне, если они заметят вдали долгожданный дымок русского парохода. Купив напоследок у нанайцев сушеной рыбы и одежды из рыбьей кожи, мы отправились в обратный путь.

На душе было легко и радостно. Дело сдвинулось с мертвой точки: у нас, можно сказать, появилась связь с «большой землей», возможность получать припасы и, главное, сбывать золото. Впереди рисовались самые радужные перспективы…

Мы шли по узкой таежной тропе, болтая с Левицким о будущем обустройстве нашего прииска. Сафар шел впереди, насвистывая какую-то незатейливую мелодию. И вдруг я почувствовал то знакомое мне леденящее ощущение чужого взгляда в спину. Замолчав и резко обернувшись, я никого не увидел. Тайга стояла тихая, недвижная, лишь ветер шелестел в вершинах кедров. Но чувство опасности не проходило.

Сделав знак своим спутникам замолчать, я замедлил шаг, стараясь идти как можно тише, внимательно осматриваясь и прислушиваясь к каждому шороху. Сердце тревожно стучало в груди. Радость от утренних успехов сменилась тревогой и ощущением надвигающейся беды. Тайга, еще недавно казавшаяся такой щедрой и гостеприимной, снова явила свой звериный оскал.

Пройдя еще несколько десятков шагов, я вдруг услышал впереди слева какой-то шум — треск сучьев, приглушенные голоса. Я замер, прислушиваясь. Голоса были явно русские, Припав к земле, я осторожно выглянул из-за густых зарослей.

На небольшой полянке, у двух больших шалашей, суетились несколько мужчин. Одеты они были в рваные, грязные посконные рубахи и штаны, на ногах — унты, перевязанные выше колен сыромятными ремешками. В руках у них были тяжелые, заостренные колья. Лица их, обросшие щетиной, были изможденными и злыми.

«Беглые каторжники, — мелькнула мысль. — Или просто лихие люди, разбойники».

[1] Большой Курила.

Глава 19

Глава 19

В этот момент один из них, видимо, заметил меня. Он что-то крикнул остальным, и все потрясая кольями, бросились в мою сторону. Я понял, что без схватки не обойтись.

— Готовьтесь к бою! — бросил я своим спутникам, поднимаясь во весь рост и вскидывая ружье.

Сафар и Левицкий тут же сделали шаг назад, что бы их не сразу приметиои.

Нападающих оказалось семеро. Обросшие, с горящими злобой глазами, одетые в серые посконные одежды, в рваных унтах, перевязанных выше колен ремешками, в войлочных шапках, они шли вперед, потрясая кольями и выкрикивая ругательства.

— Эй, кол тебе в рот! — злобно щерясь, заорал передний. — А ну стой, мать твою так!

Словно я собирался убегать. Остальные сбавили бег, с поднятыми кольями приближаясь.

— Стой, говорю! — повторил, задыхаясь, другой — здоровый мужик в широких портах. — Жизни ваши не тронем, а одежда, обутки — наши будут.

Мне от таких заявлений, захотелось пальцем у виска покрутить.

В ответ на такое хамское заявление Левицкий тут же в кинул ружье и прицелился в говорившего.

Я окинул их внимательным взором. Ввалившиеся щеки, трясущиеся рты с цинготными пустыми деснами. В глазах отчаяние. Похоже, терять им тут нечего.

«Беглые, — мелькнула мысль. — Доведенные до крайности».

— Не подходи, а то застрелю, — произнес корнет, переводя ружье с одного на другого. — Освобождайте дорогу! А то худо будет!

— Да шо ты там сделаешь? — осклабился один из мужиков, крепкий чернобородый тип в меховом треухе. — Ну, подстрелишь ты одного. А остальные — может, еще одного. А нас — семеро! И оставшиеся вас троих как есть порешат. А так мы вас живыми отпустим.

— Экий ты, мил человек, дурной! — усмехнулся я. — А ну как именно тебя мы и подстрелим? Каково тебе будет?

— А стреляй! — неожиданно охотно согласился тот. — Нам и так хуже некуда. Так и так погибель. Подстрелишь, так и быть. Смерть приму за сотоварищей своих!

— Не выйдет. Как есть, по-твоему не выйдет! — жестко усмехнувшись, ответил я, держа его на прицеле, а другой рукой расстегнул кобуру и, немного приподняв револьвер, чтобы удобнее было его выхватить. — Знаешь, что это такое?

Только увидев мое оружие, чернобородый мужик спал с лица.

— Револьвер у него, ребяты. Шесть зарядов в нем. Помните, в Нижней тюрьме у офицера такой был? Положат они всех нас!

— Вот это точно. Тут ты прям угадал! — весело сказал я. — А кого не положим — тех ножами порежем. Правда, Сафар?

Наш башкир хищно усмехнулся.

Я продолжал осматривать нападавших. Вот старик с вытянутым, изможденным лицом. Кожа да кости, ноги дрожат, по длинному синюшному носу обильно стекает пот. Старик опустил кол на землю, опираясь на него, как на посох.

«Этот от ветра упадет, — мысленно прикидывал я. — Тот, что в широких штанах, хоть и покрепче, а тоже не ахти какой воин: вон у него зуб на зуб не попадает от страха. Вот этот чернобородый, что первым кинулся… тот, пожалуй, самый борзый…»

И не успел я ничего додумать про этого третьего, как тот с криком:

— Псюга, палач! — бросился на меня с высоко поднятым колом.

Я выстрелил из ружья почти в упор. Бегущий ткнулся в землю, перекатился через себя. Сколько-то времени он лежал неподвижно, затем руки его зашевелились, он поднял лохматую черную голову и зашипел хриплым простуженным голосом:

— Псюга! Стреляй! Казни, добивай!

И заколотил в неистовстве кулаками по земле, а крупные слезы потекли по его грязным щекам. Пуля, видимо, только задела его, не причинив серьезного вреда, но испугала до смерти.

Я же отбросил ружье и выхватил револьвер.

Левицкий и Сафар пока не стреляли, но были готовы. Ствол револьвера смотрел на беглого в широких портах, тот с испугу попятился, не зная, что ему делать. Остальные, оробев, сами кинули свои жердины, понимая бесполезность сопротивления.

— У-у, волчья сыть! Душегуб проклятый! — стонал на земле раненый.

Я взвел курок, одной рукой стянул с себя пояс.

— Эй, старик, а ну-ка свяжи руки своим сотоварищам! Сафар, Владимир, подавайте ему ремни!

Старик покорно исполнил то, что я ему велел. Когда последний из беглых оказался связан, Сафар подошел и связал руки самому старику. Раненый чернявый мужик продолжал кататься по земле и стонать:

— Добивай револьвером! Секи голову! Чего ждешь, ирод!

В его округлившихся глазах была безысходная горесть и отчаяние.

— Отпустите вы нас, господа хорошие! — вдруг прошамкал старик, падая на колени. — Просим именем Господа нашего Иисуса Христа. Во имя честного и пречистого тела. Во имя честной и пречистой крови Христовой.

Я криво усмехнулся:

— О пречистой крови Христовой баешь, а меня только что порешить собирались. Кольями забить, как собаку. А теперь, как вышло не по-твоему, так в веру ударился. Иль у меня кровь-то бесова?

Чернявый мужик крикнул старику:

— У кого волю просишь? Все они, господа, на милость неподатливы, урожденные от ирода, от нечестивцев!

Старик вздохнул:

— Такая уж наша доля каторжная!

Мы с товарищами многозначительно переглянулись. Ну, так и есть. Беглые!

Я спросил:

— Ну и откуда вы, беглецы, будете? С этапной партии или с рудников амурских? Чего замолкли? Вот как сдам я вас ближайшему начальству, в арестантский дом, — имена, прозвища ваши там быстро сыщутся!

Раненый заскрежетал зубами, перевалился на спину, ругаясь самыми последними словами.

— Рану бы ему заткнуть, — попросил один из них. — Изойдет ведь Ефимка кровью-то. Господин хороший, сделай уж божецкую милость!

— Ладно уж, сделаю, — буркнул я. Жалко мне что-то стало этих повязанных и униженных бродяг: сам недавно был почти таким же.

Сафар, поигрывая ножом, подошел к чернявому:

— Ну, раб божий Ефим, показывай свою рану.

Ефим застонал.

— Больно? Резать одежду?

Ефим замотал головой и прохрипел:

— Тяни.

Кое-как наш башкир стянул окровавленную одежду.

Мы осмотрели рану. Кровь сочилась, но не сильно.

— Ну, божий разбойничек, повезло тебе, — посочувствовал я бродяге. — Кость целехонька! Поторопился я, пуля не в сердце ушла, а выше, в плечо. Свезло.

Говоря это, я одновременно в уме прикидывал варианты. Ситуация требовала решения, и быстрого. Эти семеро — проблема. Оставить их здесь, связанных? Развяжутся, или их найдут звери, или замерзнут. Негуманно, да и небезопасно для нас — если выживут, могут затаить злобу или навести на наш след кого похуже. Отпустить просто так? Тоже не вариант. Они знают о нас, знают, что у нас есть оружие и припасы. Голодные и отчаявшиеся, они могли вернуться или продать информацию о нас каким-нибудь хунхузам или властям, если доберутся до какого-нибудь поселения.

«Убить? — мысль была короткой и неприятной, как укол ржавой иглы. — Самое простое решение. Никто ничего не узнает». Но что-то внутри воспротивилось.

Одно дело — отстреливаться от бандитов, другое — хладнокровно добивать этих оборванцев, пусть и напавших первыми. Они были жалкими, доведенными до ручки. Жизнь научила меня многому, в том числе и тому, что грань между зверем и человеком порой очень тонка, особенно когда речь идет о выживании. К тому же, репутация палача мне была ни к чему перед моими же людьми.

«Отвести их к гольдам или другим местным племенам? Сдать властям?» Это значило бы привлечь к себе ненужное внимание. Да и куда их тащить? И что с ними сделают те же гольды или власти? Скорее всего, ничего хорошего.

Оставался еще один вариант, самый рискованный, но, возможно, и самый выгодный с точки зрения нашей ситуации. Взять их с собой. Да, это семь лишних ртов. Да, это потенциальная угроза бунта или предательства внутри нашего и без того шаткого коллектива. Но с другой стороны… это семь пар рабочих рук. На прииске люди нужны как воздух. А эти, доведенные до крайности, сейчас были сломлены и напуганы. Если дать им еду, работу и надежду на нормальную жизнь, с ними можно будет справиться. Главное — сразу показать, кто здесь хозяин, и держать их в ежовых рукавицах.

Я вынул из своего заплечного мешка холщовый мешочек, в котором нес остатки провианта, и начал вытаскивать из него и складывать весь свой провиант обратно в заплечный мешок. Беглые смотрели на меня во все глаза, не понимая, что я задумал.

— Сафар, нарежь вот из этого полос! — протянул я мешочек башкиру.

Тот, используя нож, споро распорол мешочек по шву, потряс, похлопал ладонью, выбивая сор и пыль. В итоге получился кусок грубой, но чистой холстины.

— Ты, дедка, поищи поблизости подорожник, — сказал я старику. — Знаешь такой? Да не вздумай сигануть. Не то смотри! — Я выразительно махнул кольтом.

— Избавил бы мои рученьки от мучений, — попросил старик. — Режет веревка, боль по всем костям. Куда я сигану? Ноги не несут!

Я поглядел на него — тщедушного, хилого, с бледными впалыми щеками, с ногами, подгибающимися в коленях — и развязал путы с его рук.

Старик, прихрамывая, заторопился к лесу. Ефим молча сидел, прислонившись к стволу кривой березки. Видимо, от потери крови и пережитого шока он здорово ослабел. Глаза его были закрыты, он тяжело и прерывисто дышал.

Беглые, тем временем, во все глаза смотрели на наши припасы, переложенные в котомку. Тут тот мужик, что был в широких портках, вдруг залопотал скороговоркой:

— Дай поесть, господин! Поесть, поесть! Живот выворачивает, оголодали — никакой мочи нет! Третий день маковой росинки во рту не было! Кинь кусочек, опосля убей хоть. Вкус хлеба забыл, напоследок хоть разговеться! Покорми, а потом и убей! Перед смертью хлеба хочу, картохи хоть сырой. Исхудали так, что порты с нас ползут.

Он завыл и затрясся, заламывая связанные руки, заелозил на коленях по земле, пытаясь подползти ко мне.

— Михайла! — позвал его раненый Ефим слабым голосом. — Терпи. Молитву читай, не вой по-жеребячьи, бо есмь от рождения ты человек.

Но Михайла определенно забыл, что он «человек».

— Ладно, заткнись! Накормим тебя, потерпи! — крикнул я, чтобы он успокоился.

Бродяга перестал выть, только жалобно всхлипывал, неловко тыча связанными руками в рукав, пытаясь утереть глаза.

Приковылял старик, неся в руках пучок листьев подорожника.

— Ай, заждались? Насилу сыскал подорожничек. Когда не надо, так его прорва кругом, а когда надо… — Он вдруг покрутил головой, глубоко вдыхая воздух.

Я взял у него подорожник, присел перед Ефимом. Выбрав самые крупные листья, наложил их на рану. Приложил сверху кусок холстины, перетянул обрывком веревки, завязал покрепче, осмотрел: все честь по чести, и поднялся с земли. Но пациент мои старания не оценил.

— Зря перевязывал-то, — слабым голосом сообщил Ефим.

— Не дури. Отчего это «зря»? Кровь остановили, а рана не смертельная.

— Ни к чему. Все одно — повесят нас на Каре, вздернут. Как есть, вздернут.

— На Каре? — замер я.

— Убили кого, что ли? За что такая крайняя мера? — полюбопытствовал Левицкий.

— Было дело! Из приставников он был. Наш мучитель. Произведен в надзиратели за особое усердие. Звали Чуркиным. Зверь, хуже некуда. Измывался над нами, как хотел. Старался, выслуживался. Мочи нашей человеческой не стало. Видит бог, не со зла мы, а от безысходности. Бунт у нас поднялся прошлой весной, ну, мы его и… а там сбежали. Насилу сюда выгребли!

«Оппа! Да мужики-то, оказывается, бежали с Кары как раз аккурат в то самое время, когда это делали и мы! Не со второго ли они острога? Отчаянные! И как только добрались до этих мест, не сдохнув дорогой!»

— А за что хоть сидели-то? — невольно поинтересовался я.

— Пострадали, мил человек, за мир православный, — вдруг заговорил старик, который все это время молча стоял рядом. — Все мы — одной волости Вепревской, что под Костромой. И вот неурожай вышел: народ там оголодал, пухнул с голодухи. Бунт учинил перед помещиком нашим, извергом, красного петуха ему в усадьбу пустил. Ну, на усмирение-то казаков вызвали. Ну и коих саблями посекли, нагайками до полусмерти побили, а коих — в железные цепи да в Сибирь-матушку, безо всякого сроку, навечно определили. А мы вот — до Кары добрались, да и там несладко пришлось. Вот и суди сам о наших грехах. А вы бы нас отпустили теперь, а? Мы бы, вот вам истинный крест, откупились бы. Для полюбовного согласья ничего бы не пожалели. Да только вот — нечем. Нету у нас ничего-о-о! От полноты сердца все бы отдали. Да нечем поклониться, голы мы, гольтепа и есть, ни кола ни двора.

Я слушал их сбивчивые, отчаянные рассказы. Беглые каторжники, доведенные до отчаяния голодом и несправедливостью. Они напали на нас не от хорошей жизни. Мое решение созрело окончательно. Риск есть, и немалый. Но потенциальная выгода — семь пар рабочих рук, которые сейчас готовы на все ради куска хлеба и шанса выжить, — перевешивала.

Главное — дисциплина и четкие правила.

— Ладно, — наконец произнес я, и голос мой прозвучал твердо, не оставляя места для сомнений. — Вставайте. Пойдете с нами. До нашего лагеря недалеко. Там вас накормим. А дальше — видно будет. Только уговор, и слушайте внимательно: никакого разбоя, никакого воровства, никаких глупостей и пререканий. Слово мое — закон. Малейшее неповиновение — и пеняйте на себя. Жизнь я вам дарую, но и спрошу за нее строго. Поняли?

Они смотрели на меня, не веря своим ушам. В их измученных глазах, еще полных страха, блеснула робкая надежда.

— Поняли, господин хороший, поняли! — торопливо закивал старик. — Век за вас бога молить будем! Не подведем!

Ефим и Михайла тоже молча, но энергично закивали.

Я развязал им руки.

— Пошли. Только тихо. И чтобы без фокусов. Мои люди будут за вами присматривать.

Так в нашей маленькой артели неожиданно появилось пополнение — семеро беглых каторжников. Я понимал, что иду на большой риск, но интуиция подсказывала, что этот риск может окупиться сторицей. Первым делом их накормили, дали возможность отмыться и даже одежду выделили. Дав им немного отдохнуть, мы приставили их к делу: собирать дрова, помогать по лагерю. А я уже прикидывал, как их отчаяние и жажду жизни направить в нужное русло.

Глава 20

Глава 20

На следующий же день поутру я провел блиц-переговоры с нашими новыми сотрудниками.

— Значит, мужики. Наши условия такие: рупь в день, работаете наравне с нашими. Кормим как положено, опять же, избу срубим. Идет?

— А зимой што делать будем? — тут же спросил Ефим.

— Ты сейчас о своей шкуре побеспокойся, что там на зиму загадывать? — оборвал его Софрон.

— Ну, ин ладно! — согласился тот, и контракт был заключен, как водится на Руси, посредством рукопожатия, со всеми. Никто не спорил и не показывал характер.

Тут же выяснилось не особо приятное обстоятельство — после появления пополнения инструмента у нас стало в обрез. Очень пригодилась бы нам та вязанка кирок и лопат, что утонула тогда на перекате! Я вышел из положения, направив новичков на строительство изб. Разобрав топоры и пилы, они принялись за дело. Но было понятно — через пару недель вопрос об инструменте встанет в полную силу.

Вечером мы сидели у костра, довольные проведенным днем. Воздух, густой и смолистый, пах прелой хвоей, сырой землей и горьковатым дымом костра.

— Сколько нынче вышло, Захар? — степенно спросил Тит у нашего «главного вашгейтора».

Тот ответил не сразу, пригладил седеющую бороду, снял шапку, сверкнув обширной плешью.

— Нонешний день девятнадцать золотников! — наконец, важно произнес он.

— А дай поглядеть! — тут же зажегся Софрон.

Захар слегка усмехнулся. Сунув пятерню за пазуху, он неторопливо пошарил там и, крякнув, достал тяжелый мешочек с золотым песком.

— Вот, смотри! Николе секрета не держу!

Развязав тугой узелок, Захар разложил золото возле костра на тряпице. Все сгрудились, рассматривая блестящую в свете огня золотую крупку, пробовали на зуб небольшие самородки.

Все были довольны. Все, кроме меня.

«Так, девятнадцать золотников, по пять с полтиной за каждый, — мысленно прикинул я. — Это выходит круглым счетом сто рублей. Вроде бы и хорошо за день. Но для серьезного прииска этакий объем — курам на смех. Нужны люди. Много-много людей! Иначе тут всю жизнь копаться будем».

Когда-то, во время моей работы в этих местах в прошлой жизни, мы со Стерновским смогли поднять годовую добычу почти до трех тонн, — по меркам девятнадцатого века это около трех миллионов. Вот это вот — да! Это сумма, это масштаб! Конечно, достигнуто это было применением современных средств добычи. Но чего нет, того нет. Начнем с людей, а там и процесс будет улучшать.

— Слышь, Курила, — прервав мои размышления, повернулся ко мне Софрон, — деньга-то, гляди, поперла…. Мож, нам всем по бабе сорганизовать? Давно уж организьма требует!

— Да уж, не помешало бы! — тут же поддержал его Тит. — А то вон на что Захар, и то все себе в лучшем виде устроил, а мы-то што ворон считаем?

— Кто же мешает — иди вон к гольдам да сватай себе любую! — резонно ответил ему Левицкий.

— Да когда идтить-то — на прииске пропадаем! Может, их прикупить можно, как Захар себе отдохрял? Захар, а, Захар? Ты как энто себе все сорганизовал-то?

Старик степенно пригладил окаймляющие обширную плешь волосы.

— Дак, ребят, дело нехитрое. Говорю же, купил. Как есть купил!

— Да ты толком-то расскажи! — наседал на него Софрон. — Заладил: «купил, купил»… У кого купил — у лешего, что ли?

Захар усмехнулся.

— Дело было так, робята, — начал он неторопливо, сплюнув в сторону. — Я тогда один мыкался, после того как от вас ушел. Ну, ты помнишь, когда вы меня обидели тогда, при дележке. Золотишко помаленьку ковырял в ручьях безымянных. А сбывать-то его надо было кому-то! Вот и свела меня судьба-злодейка с одним купчишкой маньчжурским. Гольды подсказали, где найти. Байян Халай Тулишен его кличут. Хитрый он, как лис семишкурный, глаза узкие, бегают, улыбочка — медовая, но палец в рот не клади! Ну, пришел я к нему — у него шатер был на берегу Амура, временный, так сказать, торг. Сторговались — я ему, значитца, песочек желтый, а он мне — порох, свинец, соль, крупу их. Слово свое, надо сказать, Тулишен энтот держал, хоть и обсчитать норовил постоянно.

Он замолчал, подкинул в костер сухую ветку. Искры взметнулись вверх, на миг осветив его морщинистое лицо, и снова утонули во тьме.

— А как-то раз после удачной намывки золота я ему принес порядочно. Сидим мы с ним на берегу Амура, чай пьем из пиал щербатых, и он сам разговор-то и завел: вот, мол, тяжело одному без бабы, так ежели надо хозяйку, могу, мол, подсобить! Баял, у него этого «товара» много, на той стороне, на маньчжурской. «Если, — говорит, — надобно будет, Захар, хозяйка в дом нужна, обращайся. Цена сходная, выбор имеется». Ну, я и согласился.

— А как сделка-то вышла? — продолжал наседать на него Софрон.

— Известно как. Поутру джонка причалила к берегу, в ней пара китаез бандитского вида да несколько нанаек укутанных. Ну, вот, говорят, смотри, выбирай. Я и выбрал. Аякан-то моя, она ведь тоже из тех, кого мансы у гольдов забрали за долги. Ее стойбище так этому Тулишену задолжало, что он всех молодых баб ихних и полонил! Ну и вот, пока долг не отдан, раздает он их, значит, в пользование всякому, кто заплатит. Я тогда ему отвалил десять золотников, и он мне Аякан-то и уступил. Самая дорогая она в той джонке была…

— А где его самого искать, этого Тулишена? Где у него пристанище? — уточнил Тит.

— Селение у него, почитай, на том берегу. — Захар махнул рукой на юг. — Там у него фанзы стоят, сказывал. Там и баб этих держат, на полях работают, пока покупатель не найдется. А так, он сам по Амуру мотается на джонке своей. Товар возит, золото скупает, слухи собирает. Может, в Байцзи его можно застать, городишко тот маньчжурский, помнишь, мы мимо него проходили, когда сюда плыли? Или на какой ярмарке ниже по Амуру. Он, как ворон, везде успевает, где падалью пахнет…

Вдруг в лесу совсем рядом с нами треснула сухая ветка. Все стразу же насторожились. Левицкий потянулся к штуцеру, моя рука сама собою легла на рукоять кольта.

— Кто там ходит? — свистящим шепотом спросил Тит.

— Сафар, глянь, только осторожно! — распорядился я, и наш охотник исчез в зарослях.

Вскоре оттуда донеслись голоса.

Минута, другая, и в освещенный круг костра у нашего лагеря ступили гости. Вслед за Сафаром шли трое молодых нанайцев — крепкие, поджарые, и с такими же настороженными глазами. Одеты в потертые куртки из рыбьей кожи, за поясами охотничьи ножи в деревянных ножнах, в руках — короткие копья, у одного лук. Я сразу понял, что это охотники из стойбища

— Курила-дахаи[1], — обратился ко мне старший из них, парень лет двадцати пяти, с выбритым на маньчжурский манер лбом, длинной смоляной косой, широкими скулами и решительным взглядом. Говорил он на сильно ломаном русском, но понять его было можно. — Наша пришел тебя просить помогать! Манса стойбища приезжал, женщина наш брал. Мы вернуть хотеть!

Он обернулся на своих спутников, и те энергично закивали. Видимо, умеющий по-русски полиглот среди них был лишь один.

— Садитесь, рассказывайте, — предложил я, наливая им чаю в наши щербатые кружки.

Мои артельщики вытягивали шеи, с любопытством разглядывая незваных гостей.

Изя разлил всем по кружке обжигающего напитка, пока парень продолжал:

— Старики наш, манса боится. Говорит, манса сильный. Говорит, долг есть, долг отдавай. Манса приходи, весь соболь забирай. Как долг отдавай, если манса грош давай⁈

Двое его товарищей согласно закивали, их молодые лица были полны решимости и гнева.

— И что ты хочешь? Тебя, кстати, как звать-величать? — уточнил я.

— Моя — Орокан! — сообщил тот.

— Так что ты от меня хочешь, Орокан?

Молодой нанаец оглянулся на товарищей и, ударив себя в грудь, начал горячо и быстро говорить:

— Мы хотеть тебя звать, Курила-дахаи! Жена возвращать. Моя соболь давать. У тебя человек сильный, ружья хорошо. Вместе мы их одолеть! С вами одолеть. Моя твоя весь соболь давать пять год. Много соболь! Белка много! Другой такой же на круг! По ру-ка-ам?

— Что он говори-то, Захар? Позови-ка сюда женку свою, пусть перетолмачит! — не понял толком Софрон.

Захар кликнул жену, и вскоре Аякан появилась у костра, тихонько присев на краешек бревна.

— Расспроси-ка их подробней, — хмыкнул я.

Пока женщина разговаривала с охотниками, я пытался прикинуть, что нам во всей этой ситуации предпринять. В целом, картина была ясна: маньчжуры приплыли с того берега Амура и забрали из стойбища Анги несколько женщин, избрав предлогом какой-то кабальный долг. Анга запретил сопротивляться, понимая, что в случае неповиновения с того берега придет пара джонок с хунхузами. А молодые решительно не желают отдавать своих жен каким-то ушлым залетным хмырям.

И как с этим, спрашивается, поступить? Нет, наше дело, конечно, сторона: проблемы индейцев шерифа, как известно, не волнуют. Но ведь любую ситуацию можно повернуть по-своему! И эти горячие ребята могут оказаться нам в чем-то полезными…

— Слышь, Курила, — прервал мои размышления Захар. — Гольды обещают пять лет нам отдавать всего соболя и всю белку, что сумеют поймать.

Артельщики разочарованно загудели. Предложение нас совершенно не устраивало, еще бы, зачем соболь, когда золото под ногами и без всякого риска.

— Да на хрена нам этот соболь? Мы золота моем в день больше, чем они все втроем соболей за год набьют! — разочарованно протянул Софрон.

Изя, как и ожидалось, презрительно скривился.

— Ой-вэй, Курила, к чему нам эти проблемы? Это же не помощь, это таки война! Нам это надо? Золото ждет, а мы полезем в распри. А если они потом на нас озлобятся? Там за рекой их много!

— А что, сидеть и смотреть, как баб таскают? — хмуро возразил Тит. — Не по-людски это, не по-христиански! Если парни дорогу знают, то можно попробовать!

— А вы что скажете, вашблагородь? — иронично спросил я Левицкого. Тот мрачно окинул взглядом нашу компанию.

— Серж, похищение женщин — это отвратительно! Но это понимаем ты и я!

— Орокан, а сколько этих бандитов? — спросил я охотника.

Тот выразительно поднял два раза растопыренные пальцы обеих рук. Два десятка. Однако!

— Двадцать рыл! Это невозможно! — тут же взвился Шнеерсон. Он уже прикидывал упущенную выгоду от простоя на прииске. — Нам бы свое золото мыть, пока идет, чаем затариться, на ноги встать по-человечески и никого не обижать. Эти китайские негоцианты — за ними же хунхузы стоят, народ дикий, необузданный, с ними связываться — себе дороже выйдет, я вас умоляю! Мы же не солдаты, а простые старатели!

— Да зачем это надо? Чего ты их слушаешь, Курила? — возмутился Софрон. — Гони ты их в шею!

Вдруг, как-то внезапно, мне все это надоело.

— Слышь, Чуриска, а ты бы не рассказывал, что мне делать, ладно? — подпустив в голос самую малую толику угрозы, процедил я. — Не помнишь, как я за тобою, как за малым дитем, ходил, пока ты хворал на красноярском этапе? А мне ведь это на хрен не уперлось тогда! Я вообще утекать уже собирался. А тут вы с Фомичом в ящик грозили сыграть. Может, мне надо было бросить вас да уйти? Али забыл, как недавно с Захаром поступил?

Софрон заткнулся и опустил глаза в землю.

— Ладно, Орокан. А что же ты, скажем, не идешь к казакам, к урядникам?

— Урядника далеко! Урядника деньга нада. Орокан деньга нет. Урядника за река не плыть. Говорить, чужой земля. Нельзя чужой земля ходить! — с горечью произнес молодой нанаец.

Понятно. В этой местности действительно мало русских селений, и недавно поселившимся здесь казакам решительно не до разборок с какими-то китаезами. Половина пытается наладить быт здесь, на новом месте, другая всеми правдами и неправдами старается вернуться назад, в родное Забайкалье. Никто не полезет в разборки местных племен и хунхузов.

Однако пора было уже что-то решать.

— Вот я что думаю, братцы, — обводя всех суровым взглядом, произнес я. — Соболя нам, конечно, без надобности. Но, если мы действительно хотим основать здесь крепкий прииск и жить спокойно, нужно показать, что с нами лучше дружить, чем враждовать, и что мы готовы защищать своих друзей и товарищей. Иначе скоро и на наш лагерь кто-нибудь позарится! И этими «кем-нибудь» станут те самые мансы, как только почувствуют нашу слабость и отсутствие поддержки. А коли будем с местными дружить, то и они всегда помогут и о беде упредят. Надо им сейчас помочь, я так считаю. Да и китайцам по мордасам дать, все-таки это наша сторона. А то они тут вон какие дела творят.

Замолчав, я поворошил головешкой угли в костре. Языки пламени лениво облизывали обугленные поленья, отбрасывая пляшущие тени на лица слушавших меня, затаив дыхание, артельщиков.

— А что касается «чего с них взять» — так это понятно, чего взять. Соболь нам на хрен не нужен, зато рыба и мясо нужны страшно. А то зимой мы тут с голоду опухнем. Натурально, будем сидеть прямо на золоте и помирать с голоду! Слышь, Орокан, когда тут хорошо рыба ловится?

— Уру прошел. Кета скоро пойдет. Много-много можно добывать!

— Во-от! А нам «много-много» и надо. Опять же, — тут я обернулся к Софрону, — ежели баб освободить, может, какой и ты приглянулся бы. Вон из соседнего стойбища вообще всех увели. Найдется, небось, какая, что скрасит твое одиночество. Как сам-то думаешь?

Артельщики тут же ударились в жаркий спор по поводу допустимости риска для жизни ради призрачной возможности обретения женской ласки. Я же повернулся к Захаровой женке.

— Аякан, — обратился я к ней, стараясь говорить как можно мягче, — ты только не бойся… Расскажи нам, если помнишь, где вас держали, там, на маньчжурской стороне, пока Захар тебя не забрал?

Женщина испуганно посмотрела на мужа, тот ободряюще кивнул. Чуть расслабившись, Аякан на ломаном русском произнесла:

— Маньчжурска столона… там, — она махнула маленькой, мозолистой рукой в сторону юга, где вдали, за темной лентой Амура, начиналась Маньчжурия. — Амул пелейти… далеко. Лодка плыл. День плыл. Юлта…

— Фанзы? Дома такие, китайские, из глины и камыша? — уточнил я, вспоминая наши скитания по монгольским степям.

Она закивала энергично, глаза блеснули узнаванием.

— Да, да. Фанза. Много фанза. Большой деревня. Земля копать… сажать… рис, гаолян… Тяжело. Солнце палит. Река рядом, маленькая река, в Амур течет.

— Кто вас охранял? Были там солдаты? Или люди купца?

Аякан наморщила невысокий лоб, вспоминая. Видно было, что воспоминания эти не из приятных.

— Люди… злой. С палка. Мансы. Многа-многа бил. Купец… Тулисен… он главный. Мало-мало плиезжал. Важный. Смотлел, как лаботаем. Кличал. Охлана мало, два-тли манса. Собака злой, большой.

— А женщин много было? С твоего стойбища, откуда тебя забрали, всех тогда увезли?

Она всхлипнула, прикрыв рот рукой.

— Много… Много женщина. Мой стойбища… да, все молодой заблал. Сталых не тлогал, больных не тлогал. Только сильный брал, лаботать. Потом… джонка. Нас на джонка. По Амулу везли. Кому золото есть — покупай. Тулисен сам выбилал, сам толговал.

— То есть вас держали в каком-то поселении на маньчжурском берегу, не очень далеко от Амура, вверх по небольшой речке, да? И заставляли работать на полях, а потом, когда появлялся покупатель, Тулишен отвозил вас на джонке? — подытожил я, глядя на Захара.

Старик кивнул, его лицо было мрачным.

— Так и есть, Курила. Похоже, у этого Тулишена там целый хутор. Одних продает, других ему привозят. И охрана, видать, не такая уж сильная, больше на собаках да на страхе держатся.

Я задумчиво потер подбородок. Вероятно, похищенных нанайских женщин уже переправили через Амур и держат где-то в подобных фанзах, под надзором людей Тулишена.

— Хорошо, — наконец сказал я, обращаясь к нанайцам. — Я подумаю над вашим предложением. Оставайтесь пока у нас, отдохните. Утром дадим ответ.

Я постепенно приходил к осознанию, что с этой мразью под боком мы не сможем быть спокойны. Это сейчас все тихо и гладко. Пока еще никто не знает про наш прииск. А стоит пройти слуху — и все. Жди гостей. По-хорошему надо бы тын сорганизовать, но времени пока не хватает даже на толковые избы. И ничто не защитит нас лучше, чем репутация страшных, безжалостных отморозков. Да говнюку этому рога обломать не помешает, у нас тут, понимаете, просвещенный век, а он работорговлей промышляет, урод!

Были у меня и другие соображения. Если мы совместно с охотниками из стойбища Анги устроим замес на «той стороне», ему придется волей-неволей стать нашими союзником. А значит, его стойбище на Амуре будет противостоять им, прикрывая наш лагерь с юга. А это очень важно: внезапную атаку мы можем и не пережить. Охраны на хуторе Тулишена явно немного. Два десятка бандитов, про которых говорит Орокан — это, по-видимому, «крыша», разбойники-хунхузы, которых тот привлекает по мере надобности. А самому ему содержать такую ораву явно ни к чему — купцы любят считать деньги и не пойдут на подобного рода расходы.

И постепенно в голове моей начал вырисовываться план.

Утром вместо работ я собрал людей и огласил им свое решение.

— Значит так, братцы, — спокойным, но не терпящим возражения голосом произнес я. — Гольдам мы подсобим. Соберем столько нанайцев, сколько сможем, возьмем их с собой. Тех, у кого кровь горячая и кому не сидится ровно, пока их женщины в плену у мансов. Остальные пусть сидят и боятся дальше.

Артельщики приняли мое решение спокойнее, чем я предполагал. Видимо, они еще вечером поняли, к чему я склоняюсь.

— Выступаем завтра. Сейчас проверьте оружие, соберите провиант. Захар, — обратился я к старику, когда остальные уже расходились. — Дело серьезное, сам понимаешь! Аякан — единственная, кто знает точное место, где манзы держат остальных женщин. Без нее мы как слепые котята в чужом лесу. Надо, чтобы она пошла с нами, показала дорогу!

Захар тяжело вздохнул, посмотрел на жену и мрачно кивнул.

— Знаю, Курила. Знаю. Пусть идет… — он на миг замолчал, его лицо потемнело, — если сама согласится. Я ее неволить не стану!

— Зови, чего тянуть! — распорядился я.

Вскоре Аякан уже выслушивала наш план.

— Ну что, поможешь своим? — спросил я.

Она подняла на меня свои темные, раскосые глаза. В них не было страха, только глубокая печаль и неожиданная твердость.

— Я пойти, — сказала она на своем ломаном русском, и голос ее не дрогнул. — Я знаю. Я покажу. Там… плохо. Очень плохо.

[1] Курила-дахаи — большой Курила

Глава 21

Глава 21

По словам Аякан, селение бандитов находилось невдалеке от берегов Амура, верстах в сорока ниже нас по течению, на каком-то безымянном притоке. Разумеется, добираться туда надо по воде.

— Орокан, — обратился я к нанайцам, — вы сможете достать лодки?

— Оморочка многа-многа быть! — с готовностью подтвердил он.

— Надо, чтобы хватило мест и весел на всех. Сколько парней ты приведешь?

Тот, перебросившись с сотоварищами парой гортанных фраз, показал два раза по десять пальцев.

— Вот, и нас десяток. Так, Ефим?

Семеро беглых, которых я приютил и дал работу, молчали, но в их глазах читалась готовность отработать свой хлеб и наше неожиданное доверие. Ефим лишь коротко кивнул. Впрочем, сам он еще не оклемался от раны, а потому останется на прииске вместе с Захаром, Изей да стариком Савельичем.

— Пригоните лодки к истоку Амбани Бира и ждите нас там. Мы придем и отправимся вниз по Амуру. Возьмите еду, оружие, все как положено! Все, иди, собирай людей!

Была мысль еще направить людей в селение, откуда Аякан, уж, думаю, охочие там нашлись бы, но это время туда-сюда. А его тратить не хотелось, копать надо.

Нанайцы ушли, окрыленные надеждой, а мы начали готовиться к экспедиции. Оружия у нас было не то чтобы арсенал, но и не мало. Пять револьверов системы «Левоше», смазанных и заряженных, и еще мой кольт, десяток ружей и пара казенных, еще кремневых ружей, которые путешествовали с нами с Карийской каторги, да штуцер под большую дичь. Главное — внезапность, точный расчет и немного удачи. Без нее в таких делах никуда.

К утру следующего дня все было готово. Еще затемно мы отправились в условленное место встречи. Здесь нас уже ожидала небольшая флотилия. Трое нанайцев, как и обещали, привели с собой еще семнадцать парней, таких же молодых, решительных и злых. Как я и предполагал, молодежь, чьих сестер, невест или молодых жен утащили манзы, не собиралась мириться с кабалой. Они пригнали восемь больших лодок-оморочек, выдолбленных из цельных стволов, — достаточно вместительных, чтобы перевезти наш небольшой, но разношерстный отряд через широкий Амур. Но сначала надо было добраться до места.

Мы шли на веслах до самой ночи, держась русского берега. Когда наша эскадра почти добралась до нужного места, впереди вдруг возник корпус большого судна. Подплыв ближе, мы поняли, что это казенная баржа, очевидно, севшая в этом месте на мель.

— Гляди-ка, ребята, какая тут штукенция стоит! Тяжело чем-то загружена! — произнес Софрон, упираясь веслом в корпус баржи. — У-у-ух, здорова!

Баржа отозвалась на удар весла гулким деревянным стуком.

Вдруг на борту ее блеснул луч света.

— Эй, кто тут есть? — раздался на ней грубый голос. — А вот я вас из штуцера!

— Ну-ну, не замай! — прокричал Тит. — Мы люди мирные!

— Что там за черт на ночь глядя колобродит! Эй!

На барже выросла фигура закутанного в шинель солдата. В руке он держал горящую лучину. Сильно склонившись с борта, служивый внимательно вглядывался в темноту. Пламя высветило его седые бакенбарды и усы.

— Что ты, дядя, черта кличешь? Говорю же, народ мы честный, православный. Плывем вот по своей надобности да твою посудину встретили. Ты чего тут сидишь кукуешь?

Присмотревшись, солдат, кажется, понял, что мы действительно ничем ему не угрожаем, и сменил тон на более миролюбивый.

— Да вот, едри его налево, баржу сию охраняю! Начальство поставило, давай, мол, Прокопчук, охраняй казенное добро!

— И чем гружона посудина твоя? — полюбопытствовал Тит.

— Мука да соль, известное дело.

— И как же вы так на мель-то сели? — удивился Левицкий.

— Как-как… Известно как! — ворчливо отозвался караульный. — В Благовещенск шли караваном. Ну а у нас — сами небось знаете, как повелось: людей не хватат, все надобно срочно аж вчера, за две копейки и чтоб комар носу не подточил. Оттого и выходит неустойка! Баржа тяжеленная не туда пошла, к низу ее тянет, вишь вон — борта чуть воду не хлебают? Ну и вот. А нас тут — сам-пять, и как хошь, так и крутись. Умаялись на поворотах, на перекатах — страсть! Амур-то бурный, течением с фарватера-то смывает ближе к отмели. Ну и вот, не углядели. Засели крепко. Тащили нас, тащили, а без толку. Ну и оставили меня, горемычного, гонять всяких добрых людей, что на казенное добро зарятся.

— И что, давно тут сидишь?

— Уж, почитай, неделю.

— И когда снять обещают? — полюбопытствовал я.

— Да вот, кто знает? Добро, если в этом годе, а то, пожалуй, зимовать тут придется. Только вот, чую, пойдут бури осенние, и разобьет мой ковчег! И так уж вода внутрь прибывает! Что их, баржи эти, делают, известно — на скорую руку, на живу нитку.

— Ну бывай, служилый, недосуг нам! Не надобно ли тебе чего? — спросил я напоследок.

Лицо солдата приняло просительное и немного виноватое выражение.

— Табачку бы…

— Сами небогаты. Да ладно, лови кисет!

И я перекинул на палубу баржи небольшой узелок с табаком, применяемым нами в основном для торга с нанайцами.

— Вот выручили! — обрадовался солдат Прокопчук. — Спаси вас Бог! Прощевайте, господа хорошие!

Мы двинулись дальше, и вскоре корпус баржи растаял в вечерних сумерках.

Вскоре и нам пришлось вставать на ночлег: становилось совсем темно.

Засыпая на меховой полости, я размышлял о попавшейся барже и солдате. Сидеть на барже, в сырости, ожидая, что когда-нибудь кто-нибудь ему поможет, стащит с мели баржу и он наконец-то, сможет вернуться в полк, или когда буря размечет его поврежденное судно, скорее всего, вместе с ним самим и всем товаром, — так себе выбор!

Утром, встав до рассвета, мы, наскоро перекусив юколой, двинулись дальше. Но не прошло и часа, как Аякан, примостившаяся на корме нашей долбленки, вдруг коснулась моего плеча.

— Это место! На тот белег нада!

Я оглянулся на маньчжурскую сторону Амура. Река в этом месте очень широка — не меньше версты, а течение довольно сильное и коварное, с водоворотами и быстринами. К счастью, утро выдалось тихое, безветренное, над рекою висел туман, и мы могли теперь пересечь Амур сравнительно безопасно и быстро.

Под покровом предутренних сумерек, пока над водой еще стлался густой, молочный туман, такой плотный, что в двух шагах ничего не было видно, мы начали переправу. Полтора десятка нанайцев, вооруженных своими луками, копьями и длинными ножами, конечно, были слабым подспорьем. Ружей хватило на всех, включая новеньких. Если и не попадут, хоть шуганут и отвлекут. Револьверы же я доверил только своим, а именно Титу и Софрону, у Левицкого и Сафара они и так были.

Гребли молча, стараясь, чтобы весла входили в воду как можно тише, без всплесков. Холодный, влажный речной воздух пробирал до костей, но и бодрил, не давая расслабиться. Туман обволакивал, создавая ощущение нереальности происходящего. Слышен был только скрип уключин, тяжелое дыхание гребцов да плеск воды под днищами лодок. Иногда из тумана доносился приглушенный кашель или негромкое слово на нанайском — парни переговаривались, координируя движения.

«Главное, чтобы на том берегу не оказалось какого-нибудь дозора, — думал я, всматриваясь в серую пелену. — Или чтобы какая-нибудь случайная рыбацкая джонка не наткнулась на нас».

Напряжение висело в воздухе, густое, как окружавший туман. Каждый шорох, каждый отдаленный крик ночной птицы заставлял вздрагивать. Левицкий, сидевший рядом, нервно сжимал ружье. Даже всегда невозмутимый Сафар, правивший рулевым веслом в нашей лодке, казался напряженным, его взгляд был прикован к невидимому противоположному берегу.

Аякан сидела не шелохнувшись, только пальцы крепко стискивали края тулупа. Что сейчас творилось в ее душе, знала только она.

Когда туман стал чуть реже, лодки ткнулись носами в пологий, заросший густым ивняком и черной даурской березой маньчжурский берег. Вокруг стояла нереальная, почти оглушающая тишина.

— Тихо, выгружаемся, — прошептал я. — Лодки — повыше на берег и немедленно укрыть ветками. Сафар, Тит, проследите.

Быстро, стараясь не шуметь, мы вытащили тяжелые оморочки на сушу и забросали их ветками и камышом. Следы на прибрежном песке тоже постарались скрыть.

Затем, проверив оружие, мы гуськом двинулись в глубь вражеской территории. Аякан уверенно вела нас по едва заметным тропам, сквозь густые заросли тальника, которые цеплялись за одежду и хлестали по лицу. Шли около часа, стараясь держаться в тени деревьев, пока она не остановилась у края небольшой, скрытой от посторонних глаз низины, поросшей редким кустарником.

Она присела и руками показала, что следует сделать то же самое. Впереди, метрах в двухстах, у небольшой заводи, куда впадал мутный ручеек, виднелось несколько приземистых фанз, сложенных из грубо отесанных бревен и обмазанных глиной. Крыши были застланы дерном. Из одной сложенной из дикого камня трубы лениво тянулся тонкий сизый дымок.

— Там, — шепотом сказала Аякан, указывая на постройки. Голос ее был едва слышен. — Там фанзы, там женщины. И… мансы тоже там. Обычно их немного, когда Тулишена нет. Четверо, пятеро. И собаки.

Собаки. Это плохо. Я достал купленную в Кяхте подзорную трубу, которую берег все это время как зеницу ока, осторожно выдвинул колена.

Фанз было четыре. Одна, побольше и покрепче, видимо, для охраны. Три поменьше, с маленькими, похожими на бойницы, окошками — скорее всего, там и держали пленниц. Возле большой фанзы на привязи лениво почесывалась пара лохматых псов, похожих на помесь волка с лайкой. Несколько человек, одетых в темные стеганые халаты, неторопливо двигались между постройками: один тащил ведро с водой от ручья, другой что-то строгал ножом, сидя на пороге. Охрана, похоже, не ждала гостей и чувствовала себя в полной безопасности. Это было нам на руку. Но собаки…

Мы залегли в густых, колючих зарослях дикой смородины и малинника, откуда как на ладони просматривался этот импровизированный острог манзов. День тянулся мучительно долго, как резиновый. Солнце, поднявшись над сопками, начало нещадно палить, превращая нашу засаду в раскаленную сковородку. Я еще раз мысленно пробежался по плану, распределил сектора наблюдения и огневые позиции. Левицкий со своим дальнобойным штуцером занял позицию чуть выше по склону, держа под прицелом основные подходы к фанзам и открытое пространство между ними, к нему в пару я определил Онисима. Сафар и трое нанайских лучников приготовились, как только представится удобный момент, нейтрализовать собак. Мы с Софроном и Титом должны были составить основную огневую группу. Остальные нанайцы и беглые должны были связать мансов боем. Сафар и Левцикий, должны будут присоединиться к нам, когда мы пойдем на штурм Фанзы.

Женщин же никуда не выпускали и не отправляли в поля на работу, как рассказывала Аякан, а на мой вопрос пояснила, что и так тоже бывает.

Аякан, бледная, как полотно, но с горящими решимостью глазами, сидела рядом со мной, укрывшись в тени большого кедра. Время от времени она шепотом сообщала о каких-то едва заметных деталях, которые могли ускользнуть от нашего взгляда.

— Поглядеть, Курила-дахаи, — прошептала она, когда один из охранников, коренастый маньчжур с жестоким, рябым лицом и свиными глазками, вышел из большой фанзы и что-то громко, по-собачьи, рявкнул на другого, молодого и суетливого, — это Гырса. Старший, когда Тулишен не бывать. Хитлой и злый. Сильно бьить!

Я кивнул, запоминая. Именно таких «гырс» и нужно было убирать в первую очередь.

Вдруг Аякан тихо вскрикнула.

— Джонка приплыть!

Действительно, в заводи вдруг показался гофрированный парус из тростниковых циновок. Тупой нос ткнулся в берег, соскочившие с борта бандиты деловито стали разгружать какие-то тюки. Я же считал прибывших, их был десяток.

Проклятье! Похоже, пятнадцатью охранниками тут дело не обойдется. Ведь стольких я насчитал, хотя не исключал, что не все появлялись из фанзы, и там вполне мог быть еще кто-то. Не отступать же? Вся надежда на внезапность нападения, на ярость нанайцев и наше огневое превосходство…

На базе манзов началась вечерняя суета. Затопили очаг в большой фанзе, запахло едой — похоже, похлебкой с рыбой и луком. Собак, до этого лениво дремавших на привязи, отвязали, и они, потягиваясь и зевая во всю пасть, начали неспешно обнюхивать территорию.

Подав Сафару знак, он тут же выдвинулся вперед. Неслышно скользя меж кустов, приближаясь к фанзам с подветренной стороны, а за ним следовали трое нанайцев. В руках у них были заранее приготовленные куски вяленого мяса. Псы, учуяв манящий аромат приманки, насторожились, подняли уши, но не залаяли — видимо, привыкли к тому, что их подкармливают. Мясо, брошенное умелой рукой, полетело точно в их сторону. Одна собака, большая, лохматая, недоверчиво обнюхав кусок, тут же жадно схватила его и начала грызть, утробно рыча. Вторая, поменьше, но более вертлявая, помедлила, но, видя, как первая с аппетитом уплетает «угощение», тоже не устояла. Стрелки-нанайцы натянули луки….

Тренькнула тетива, и первый пес завалился набок, заливаясь хлещущей из пасти кровью.

Вторая собака громко заверещала, хватаясь зубами за вонзившуюся в плечо стрелу. В то же мгновение Сафар молнией метнулся к ней, запрыгнул сверху и перерезал горло. Через несколько мгновений все было кончено: собаки содрогались в агонии, уткнувшись носами в пыль. Путь для нас был свободен.

В большой фанзе горел тусклый огонек масляной лампы, оттуда доносились приглушенные голоса, грубый, пьяный смех и звуки какой-то азартной игры. В других фанзах, с маленькими окошками, было мертвенно тихо, и только изредка оттуда доносился сдавленный, едва слышный плач или протяжный стон.

— Пора, — прошептал я.

Глава 22

Глава 22

Первыми бесшумно пошли нанайцы. Их задача была обойти фанзы с женщинами и блокировать выходы, встречая врагов. Затем моя ударная группа. Мы, пригибаясь к земле, стараясь ступать как можно тише, подобрались к большой фанзе. Дверь была сколочена из грубых досок, оттуда тянуло теплом, доносился тошнотворный запах дыма, немытых тел и прогорклого бараньего жира.

Я прислушался. Внутри, судя по голосам, было человек пять-шесть. Остальные, видимо, уже спали в других комнатах.

— Давай! — коротко бросил я Титу, стоявшему рядом, и мы одновременно рванулись внутрь. Тит плечом вышиб хлипкую дверь, и мы вломились в помещение. Софрон шел третьим за нами.

То, что началось потом, трудно описать словами. Это был не бой, а скорее, короткая, яростная, кровавая резня. В тесном, тускло освещенном жирником помещении фанзы застигнутые врасплох мансы не сразу поняли, что происходит. Кто-то дремал, прислонившись к стене, кто-то, сгрудившись вокруг импровизированного стола, азартно бросал кости. Первый, тот самый Гырса, которого мне показала Аякан, вскочивший с диким криком и схватившийся за широкий тесак, висевший на стене, получил пулю прямо в переносицу. Он рухнул как подкошенный, не издав ни звука.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве оглушил на миг даже меня.

Пока опешившие мансы пытались нашарить оружие или выхватить ножи из-за пояса, мы втроем, отстрелявшись с ружей, успели выхватить револьверы и выпустить по несколько пуль каждый.

К этому моменты в фанзе появились Левицкий и Сафар.

Штуцер корнета рявкнул, как пушка, и еще один манса, пытавшийся прицелиться из своего допотопного ружья, схватился за живот и осел на пол. Тит, с револьвером в левой руке и тяжелым плотницким топором в правой, действовал как заправский мясник на бойне, прорубая себе дорогу сквозь опешивших врагов. Удары его топора были короткими, страшными, от них ломались кости и летели брызги крови. Сафар, отстреляв барабан кольта, пошел врукопашную, даже мне глядя на него стало не по себе. Его движения были стремительны и точны, он наносил удары в горло, шею, бока, в пах — туда, где каждый удар ножа вызывал целые фонтаны крови.

На шум и выстрелы из других фанз начали выбегать остальные мансы, вооруженные кто чем — копьями, дубинами, ножами. Но их уже встречали наши нанайцы и беглые. Громыхали выстрелы, в воздухе повисла дымная пелена. Луки пели свою смертоносную песню, стрелы с костяными и железными наконечниками находили свои цели. Несколько мансов, вооруженных старыми фитильными ружьями, успели сделать пару выстрелов, но в суматохе, темноте и спешке их пули либо ушли в «молоко», либо лишь слегка ранили кого-то из наших.

Я перезаряжал барабан «Лефоше». Адреналин бил в голову, обостряя все чувства до предела. Вокруг — адская смесь криков боли и ярости, предсмертных стонов, запаха пороха, горячей крови. Кто-то из мансов, здоровенный детина с перекошенным от злобы лицом, бросился на меня с тесаком дадао. Я выстрелил почти в упор, не целясь, пуля ударила в грудь, и его отбросило назад, как тряпичную куклу. Он упал, захрипел и затих.

Схватка продолжалась недолго, может быть, минут пять, не больше, но эти минуты казались вечностью, наполненной лязгом стали, грохотом выстрелов и криками умирающих.

Когда последний из сопротивлявшихся мансов, получив стрелу в горло от одного из нанайских юношей, и упал захрипев булькая кровью, в наступившей оглушительной тишине было слышно только наше прерывистое, тяжелое дыхание и тихий, надрывный женский плач, доносившийся из зарешеченных фанз.

Картина была жуткая. Пол большой фанзы был буквально усеян телами мансов, лужи крови темнели на утоптанной земле. Мы потеряли двоих нанайцев — молодых парней, которые слишком рьяно бросились в атаку. Еще трое были ранены, но, к счастью, не тяжело. Один из беглых, Михайла, тот самый, что выпрашивал у меня хлеб, получил ножевое ранение в руку, но держался молодцом, лишь морщился от боли. Враг был уничтожен практически полностью. Насчитали двадцать восемь трупов мансов внутри и вокруг фанз. Еще двое, видимо, самые шустрые, пытались бежать в сторону реки, но их настигли стрелы нанайцев уже за пределами базы. Итого тридцать человек. Немало!

— Тит, Софрон, Левицкий, проверьте фанзы с бабами. Аккуратно, не напугайте их, — приказал я, пытаясь унять дрожь в руках и отдышаться. Голос мой хрипел.

Аякан, как только стихли выстрелы, уже была там, ее голос, тихий и успокаивающий, как журчание ручья, слышался из одной из фанз. Она что-то говорила на нанайском, и женский плач постепенно стал стихать.

Пока Аякан устраивала эти переговоры, у меня нашлось время осмотреть домашний быт маньчжуров. Это оказалось весьма печальное зрелище. Фанзы их сделаны из глины, лавки в доме также глиняные, и вся утварь, даже невод и соха, находились внутри. На полках стояли чашки различных форм, по стенам висели удочки, сети, ковши, образа и фигурки Будды.

Перекинувшись парой слов с Левицким и Титом, мы пришли к общему мнению, что маньчжуры живут чрезвычайно неопрятно.

Наконец из темных, узких проемов зарешеченных фанз начали выходить спасенные женщины. Измученные, исхудавшие, с потухшими от ужаса и страданий глазами, в рваной, грязной одежде. Некоторых вели под руки, но все были живы. Их оказалось много больше, чем мы рассчитывали: восемь из стойбища Анги, двадцать — из соседнего стойбища, того, где забрали вообще всех женщин, и еще двенадцать — из других, более дальних селений, которых Тулишен, видимо, собирал здесь, как живой товар на своем складе. Некоторые плакали навзрыд, другие просто стояли, тупо глядя перед собой, еще не веря своему внезапному освобождению. Наши нанайцы бросились к своим, обнимая сестер, жен, дочерей. Сцены были душераздирающие. Но самое ужасное обнаружилось потом.

Когда мы повели женщин к нашим лодкам, выяснилось, что одна из них практически не может ходить. Она шла, страшно косолапя, наступая на внешнюю сторону стоп.

— Так, а это что такое? Почему она так идет? — спросил я у Аякан.

— Она не ходить. Она наказать! Волос в ногах!

— Ничего не понял. Какой волос?

Подошел Орокан. Вдвоем они словами и жестами объяснили мне, что случилось.

Оказалось, за попытку побега эту девушку подвергли чудовищному наказанию: ей разрезали стопы и насыпали измельченный конский волос. Теперь она не может ходить, как все нормальные люди, опираясь на пятки и стопы, — попытка наступить полной ступней вызывает у нее страшную боль.

— Слышал про такое! — заявил мне помрачневший Сафар. — По-русски это зовется подщетинивание. Она не сможет идти!

Это обстоятельство нарушало планы. У нас в оморочках не было места для женщин: мы рассчитывали, что перевезем их на другой берег и они пойдут пешком. Кроме того, сама собою напрашивалась идея взять с собою трофейное оружие и припасы. На «хуторе» мы обнаружили склад с разными товарами: чай, табак, порох, китайская водка, бумажные ткани, и… опиум. Куда же без него! Бросать или сжигать все это было жалко, а взять с собой мы могли лишь небольшую часть.

И тут мне в голову пришла великолепная идея. Изучающе рассматривая бандитскую джонку, я произнес:

— Слышь, Сафар, а не пойти ли нам под парусом?

Просторная плоскодонная джонка могла вместить добрых три десятка человек и еще десять-пятнадцать тонн груза. Умеренный северо-восточный ветер, обычный в этих местах, обещал дать судну достаточную скорость, чтобы преодолеть течение и вернуться к себе. И, кстати, сама джонка тоже могла бы пригодиться!

— На джонке, Курила? — искренне удивился Софрон, вытирая пот со лба рукавом своей прокопченной рубахи. — Да мы же на таких посудинах отродясь не хаживали. Как ей править-то, этой каракатицей? Она ж, поди, и не слушается ни черта.

— Разберемся, — отмахнулся я, уже прикидывая в уме все выгоды такого решения. — Не боги горшки обжигают. Главное, что она может взять на борт и наших раненых, и тех из спасенных женщин, кто совсем ослаб и сам идти не сможет. Да и груз какой-никакой, если найдется что ценное, прихватить с собой можно будет. Не оставлять же добро этим разбойникам.

Мы немедленно приступили к погрузке. На джонку бережно перенесли самых слабых из освобожденных женщин — их оказалось около десятка, — и, разумеется, та, которой изуродовали ноги. Туда же, на палубу, аккуратно уложили и наши скромные, но такие нужные трофеи, а также тела погибших в бою нанайских юношей — их нужно было обязательно доставить в родное стойбище для достойного погребения по обычаям предков.

И вот тут, когда все было готово к отплытию, началось самое интересное и, пожалуй, комичное во всей этой истории. Никто из нас, русских, включая меня, прошедшего огонь, воду и медные трубы, понятия не имел, как управлять этой громоздкой, неповоротливой азиатской посудиной. Наши нанайские союзники, хоть и были отличными, непревзойденными лодочниками на своих легких и маневренных оморочках, с таким чудом заморской техники тоже никогда не сталкивались и смотрели с нескрываемым опасением.

У джонки был один большой, неуклюжий, похожий на крыло гигантской летучей мыши парус, сплетенный из грубой циновки и бамбуковых реек, сложная, запутанная, как китайская головоломка, система веревок, блоков и каких-то непонятных приспособлений, и огромное, тяжеленное рулевое весло на корме, больше похожее на бревно, которым, казалось, и десяток дюжих мужиков не сможет управиться.

— Ну что, господа адмиралы и капитаны дальнего плавания, — усмехнулся я, оглядывая своих растерянных товарищей. — Кто у нас тут адмирал Нельсон или, на худой конец, Крузенштерн? Командовать парадом кто будет?

Левицкий, как человек наиболее образованный и начитанный в нашей компании, попытался вспомнить что-то из прочитанных в юности книг о морском деле. Софрон и Тит, не привыкшие к таким интеллектуальным задачам, просто чесали в затылках, с недоумением и опаской поглядывая на хитросплетение незнакомых снастей.

— Эх, была не была! Где наша не пропадала! — махнул рукой я, решив взять командование на себя, раз уж никто другой не решался. — Нанайцы, друзья, вы на веслах помогайте, чем сможете, а мы с этим парусом проклятым как-нибудь попробуем разобраться. Не потонем, чай, не из сахара сделаны!

Первые наши попытки поднять этот злосчастный парус закончились полным конфузом и едва не привели к катастрофе. Он то категорически не хотел подниматься, цепляясь за что-то невидимое, то, наоборот, внезапно взмывал вверх, но тут же закручивался вокруг единственной, но очень толстой мачты, как змея, то с оглушительным треском хлопал на ветру так, что, казалось, вот-вот разорвется на мелкие клочки. Веревки путались в немыслимые узлы, мы спотыкались друг о друга на тесной палубе, отчаянно пытаясь понять, за какую из них нужно тянуть, а какую, наоборот, отпускать. Женщины, сидевшие на палубе и в трюме, испуганно жались друг к дружке, с ужасом глядя на наши неумелые и опасные маневры. Даже Аякан, обычно такая спокойная и невозмутимая, смотрела на нас с нескрываемым сочувствием.

Наконец, общими титаническими усилиями с помощью такой-то матери и какой-то неведомой божественной силы нам удалось кое-как, криво-косо, но все же поднять этот проклятый парус. Ветер, к нашему великому счастью, был несильный, почти попутный для движения вверх по реке, хоть и дул несколько наискосок. Джонка, недовольно и протяжно скрипя всеми своими просмоленными боками, как старая несмазанная телега, нехотя, но все же начала медленно двигаться против течения. Нанайцы, сидевшие на тяжелых, неуклюжих веслах по бортам, изо всех сил помогали, налегая на них всем телом и задавая ритм какой-то своей древней, гортанной, но удивительно мелодичной песней о могучем Амуре-батюшке.

Но наше, с позволения сказать, «триумфальное» плавание продолжалось недолго. Амур — река не только могучая, но и коварная, с многочисленными песчаными мелями, скрытыми под водой перекатами и предательскими водоворотами. Не имея никакого опыта судовождения на таких больших и неповоротливых судах, мы с трудом удерживали джонку на курсе. И хотя осадка ее не превышала и трех футов, все же в середине дня почувствовали неприятный, скрежещущий звук под днищем. Мель! Наша джонка сильно дернулась, накренилась и, потеряв ход, прочно села на мель посреди широкой реки.

— Приплыли, называется! Мореходы хреновы! — с досадой сплюнул Софрон, оглядывая безрадостную картину. — Говорил я, не наше это дело, на таких заморских шаландах плавать!

— Не каркай, Софрон, — оборвал я его. — Как сели, так и слезем. Где наша не пропадала! Сейчас нанайцы подгребут, небось, подсобят!

На наше счастье, нанайцы, сопровождавшие нас на своих легких и быстроходных оморочках, вскоре показались за поворотом реки и тут же пришли на помощь. Орокан и товарищи быстро оценили обстановку и, недолго думая, раздевшись донага, несмотря на довольно прохладную воду, полезли за борт. Общими усилиями, упираясь плечами в просмоленные борта, подталкивая и раскачивая нашу грузную посудину из стороны в сторону, им удалось через какое-то время, показавшееся вечностью, стащить нас с предательской мели. Мы снова медленно, но уже с большей осторожностью, поплыли вверх по течению, стараясь держаться подальше от берегов и подозрительных мест, где вода казалась слишком светлой.

Солнце уже высоко поднялось и клонилось к закату, когда мы, изрядно вымотанные и проголодавшиеся, снова услышали тот же знакомый, леденящий душу скрежет. На этот раз мы сели на мель еще основательнее, почти у самого российского берега, но в таком месте, где глубина была совсем небольшой. Нанайцы снова полезли в воду, но на этот раз джонка застряла так крепко, что их отчаянных усилий было явно недостаточно.

— Похоже, придется разгружаться, господа артельщики, — мрачно констатировал я, вытирая пот со лба. — Часть груза придется вынести на берег, тогда, может быть, и сойдем с этой проклятой мели. Другого выхода не вижу!

Это была тяжелая, изнурительная работа. Таскать на себе тяжелые, мокрые тюки с чаем и неподъемные рулоны ткани по скользкому, илистому дну, стоя по пояс, а то и по грудь в холодной, мутной воде, — удовольствие, прямо скажем, более чем сомнительное. Мы с Левицким, Софроном, Титом и другими нашими мужиками, а также нанайцами, работали не покладая рук, подбадривая друг друга шутками и крепкими словечками. Женщины, видя наши отчаянные мучения, тоже старались помочь, чем могли, хотя сил у них после пережитого было немного — они передавали нам с борта вещи.

И только когда на джонке остались лишь самые необходимые вещи и люди, нашими общими усилиями удалось сдвинуть ее с мертвой точки. Снова, уже в сгущающихся сумерках, погрузили на борт наш скарб и уже в полной темноте отчалили в поисках места для стоянки на ночь.

С утра отправились дальше в путь, и баржу, сидящую на мели, тоже видели, обойдя ее. Измученные до предела, с ног до головы мокрые, но очень довольные, мы наконец увидели после полудня знакомые очертания высокого берега, на котором располагалось стойбище старого Анги.

Глава 23

Глава 23

Когда наши лодки и трофейная джонка ткнулись в берег у стойбища, нас накрыла настоящая эмоций. На крутом берегу собрались все — от седых стариков до младенцев. Воздух взорвался криками — радостными возгласами тех, кто узнавал в измученных женщинах своих дочерей, жен и сестер, и горестными воплями тех, кто видел, что в лодках не хватает двоих молодых воинов. Часть же женщин из других стойбищ стояли растерянно, но и о них проявили заботу.

Плач, смех, объятия смешались в сплошной гул. Спасенных, шатающихся от слабости, тут же подхватывали под руки, укутывали в одеяла, уводили к очагам. Наши бойцы, измотанные до предела, молча выносили на берег тела павших товарищей, и скорбный плач их семей прорезал общую суету.

В центре этого хаоса ко мне подошел старый Анга. За его спиной стояли самые почтенные старейшины, в отличие от остальных, они не выражали ни радости, ни горя. Только тяжелая озабоченность читалась в их лицах.

— Курила-дахаи, — тихо, но настойчиво произнес вождь, перекрывая шум. — Пойдем к огню. Говолить будем.

Я кивнул, оставив Левицкого и Сафара наблюдать за разгрузкой, и последовал за стариками к большому костру, который уже успели развести на берегу. Мы встали в стороне от основной толпы, но крики и плач доносились до нас, служа мрачным фоном разговора.

— Ты велнул их, — начал Анга без предисловий, кивнув в сторону спасенных женщин. — Ты сделал. Мы запомнить это.

— Но какой плата? — подал голос другой старик, указывая дрожащей рукой на тела убитых юношей. — Наша радуемся живой, но наша оплакивает мертвый. А их будет многа. Многа-многа. Манса шибко-шибко воюй!

В отличие от Аанги, он неплохо говорил на русском.

— Ты разволошил осиный гнездо, — продолжил Анга, и в его голосе зазвучал застарелый страх. — Не плостят. Придут, всех убьют.

Я смотрел на них — на мудрых стариков, парализованных страхом. Я был измотан, но понимал, что именно сейчас решается все.

— Ваша смерть уже происходила, — ответил я жестко. — Она происходила тихо, каждый раз, когда джонка Тулишена или еще кого увозила ваших женщин. Вы платили дань страхом, и эта дань только росла. Я не начал войну, я лишь вытащил ее на свет. Да, возможно, они придут, а может, и нет. Но теперь у вас есть выбор, которого не было раньше. Вы можете снова спрятаться и ждать. Или можете сражаться.

— Сражаться? — горько усмехнулся один из стариков. — У нас луки и копья против их ружей.

— У вас есть мы, — твердо сказал я. — У моих людей — ружья, которые бьют без промаха. Мы разбили их один раз, разобьем и снова. Но мы будем сильнее, если будем действовать вместе. Ваши охотники — наши глаза в тайге. Вместе — мы сила. Порознь — мы легкая добыча. Выбор за вами.

Старейшины замолчали, переглядываясь. Наконец Анга поднял глаза. Страх в них еще был, но поверх него проступила холодная решимость.

— Твои слова тяжелы, но в них есть правда. Мы слишком долго жили, склонив головы. Хватит.

Он выпрямился, и я увидел перед собой вождя.

— Мы будем стоять с тобой, Курила-дахаи. Наш род предлагает тебе дружбу.

— Я согласен, — кивнул я.

После того как союз был заключен, я перевел взгляд на трофейную джонку, сиротливо покачивающуюся у берега.

— Осталось решить, что делать с этим, — сказал я, обращаясь к Анге.

— Сжечь! — тут же предложил самый опасливый из стариков. — Или разбить на щепка. Чтобы нет следа здесь!

— Нет, — покачал я головой. — Такое судно нам еще пригодится. Уничтожать его глупо. Ее стоит спрятать. Хорошо спрятать.

— Есть такое место, — после недолгого раздумья сказал Анга. — В двух верстах отсюда — узкий приток. Кругом камыш. С река плохо-плохо видеть. Мы отводить джонка туда. Мы прятать. Никто не видеть джонка!

— Отлично. Теперь о добыче. — Я обвел взглядом тюки и ящики, которые мои люди уже начали выгружать на берег. — Победа у нас общая, значит, и трофеи делим по-честному. Пополам.

Старики удивленно переглянулись, явно не ожидая такой щедрости.

— Мы друзья, и это наше общее дело — быть готовыми к бою. Только нам понадобится помощь, чтобы перевезти нашу долю и раненых в лагерь.

— Мы все привезем к твоя. Считай, что это уже сделать, друг, — твердо сказал Анга.

— А пароход, он уже проходил? — спросил я.

Анга медленно покачал головой.

— Нет, его еще не быть. Если пойдет, то уже сколо. У него есть место, в двух верстах ниже мое стойбище, у Кривая сосна. Там он всегда пристает к берегу. Брать дрова, мясо купить, рыба купить.

Итак, нанайцы смирились с нашей дерзостью и теперь были согласны совместно противостоять маньчжурским бандитам. Несколько спасенных женщин-нанаек, чьи стойбища были разорены и покинуты, решили пойти с нами. Так у каждого бывшего каторжника появилось по походно-полевой супруге. К моему удивлению, самый завидный из наших женихов — Сафар — выбрал себе девушку с изуродованными ступнями. Ее звали Улэкэн. Надо сказать, что, хоть я никогда не был ценителем восточной красоты, в чем-то понимал Сафара— девушка была по-своему прелестна.

Переночевав в стойбище, мы отправились домой. Путь обратно до нашего Золотого Ручья показался легкой прогулкой по сравнению с тем, что мы пережили до этого. Уставшие, но довольные, мы шли по берегу, пока наши новые союзники-нанайцы на своих легких оморочках везли раненых и нашу долю добычи вверх по течению ручья. Это была первая демонстрация нашего союза в действии, и она радовала глаз.

Нас заметили задолго до подхода к лагерю. Навстречу выбежали все, кто оставался на базе: Захар, Изя, наши работники из беглых. Их лица выражали смесь тревоги и нетерпеливого любопытства. Увидев нас живыми и почти здоровыми, все страшно обрадовались.

Вечером, когда раненым оказали помощь, а трофеи были сложены в одну кучу у главного костра, начались расспросы. Изя Шнеерсон, до этого бледный и осунувшийся от переживаний, теперь ходил кругами вокруг тюков и ящиков, потирая руки.

— Ой-вэй, я чуть не поседел, пока вас ждал! — запричитал он, но глаза его уже блестели по-деловому. — Слава Богу, все живы! Но я вас умоляю, расскажите, что это за богатство? Мы хоть не в убытке после такой рискованной прогулки?

— Тише ты, торгаш, дай людям дух перевести, — осадил его старый Захар, хотя и сам сгорал от нетерпения. Он повернулся ко мне, и его взгляд был куда серьезнее. — Что там было, Курила? Всех положили? И что теперь?

Я отхлебнул горячего чая из кружки, устало улыбнулся и вкратце пересказал события: штурм, бой, освобождение пленниц. Левицкий, не удержавшись, добавил красочных деталей о нашей «дипломатической миссии» в совете старейшин, чем вызвал смех у мужиков.

Изя ахал, слушая про бой, но по-настоящему оживился, когда я рассказал про раздел добычи.

— А джонку спрятали, — добавил я. — Пригодится еще. Так что теперь мы не просто артель, а сила, с которой придется считаться. И друзья у нас теперь есть надежные.

Все замолчали, переваривая новости. В воздухе висела усталость, запах пороха, казалось, еще не выветрился из нашей одежды, но в то же время появилось и что-то новое — уверенность. Мы прошли через огонь и вышли из него сильнее, чем были прежде.

Наша репутация среди местных нанайских племен взлетела до небес. Через несколько дней ко мне явился старшина соседнего стойбища, куда уже добрались спасенные женщины. Он поблагодарил и принес нам дары, вяленную рыбу, спущенное мясо и шкуры, а также предложил помощь: десять своих лучших молодых мужчин, которые будут работать на нашем прииске до самой зимы.

Женщины в нашем лагере сразу же создали совершенно новую атмосферу. Свежепостроенные избы быстро приобретали тот особый уют, что только женщина способна придать жилищу. Наш Золотой Ручей, наша заимка, постепенно превращался из временного лагеря беглых каторжников и авантюристов в настоящий, хорошо укрепленный форпост, в центр силы и влияния в этом диком, но таком богатом краю.

«И это только начало, — подумал я, глядя на текущий мимо Амур, несущий свои воды к далекому океану. — Только начало».

Но чем дальше мы углублялись в золотоносную жилу, которая, казалось, становилась все богаче и богаче, чем шире разворачивали работы на нашем Золотом Ручье, превращая его из скромной заимки в подобие небольшого поселка, тем очевиднее становилось: людей все равно катастрофически не хватает.

Золото шло хорошее, крупное, тяжелое, иногда в лотках блестели и небольшие самородки. Но чтобы взять это золото, требовалось огромное, просто титаническое количество черновой, изнурительной работы. Копать шурфы в каменистой земле, углублять дудки-шахты, рискуя быть заваленным, крепить их хлипкие стены сырыми бревнами, поднимать наверх тонны золотоносной породы, таскать ее на промывочные лотки… Для всего этого нужны были десятки, а то и сотни мозолистых, сильных мужских рук. Наша разношерстная компания, даже с учетом недавно примкнувших, насчитывала чуть больше двух десятков человек, способных к тяжелому физическому труду. Этого было явно недостаточно.

— Людей надо, Курила, ой как надо, — в который уже раз сокрушенно качал головой Захар у вечернего костра. — Жила-то богатая, спору нет. Но мы ее, почитай, только царапаем, как мыши крупу. Сил не хватает развернуться по-настоящему. Нам бы еще человек пятьдесят, а лучше сотню, вот тогда бы дело пошло!

Я и сам это прекрасно понимал. Но где их взять в этой таежной глуши? Русских переселенцев почти не было. Нанимать окрестных нанайцев сверх тех, что уже были с нами, тоже не выход — они не привыкли к монотонному шахтерскому труду. Оставался один, самый рискованный, но и самый перспективный путь, — искать рабочую силу на стороне. И взгляд мой невольно обратился на противоположный, маньчжурский берег Амура.

— Значит, так, братцы, — сказал я на очередном вечернем сборе. — Прииск наш, как видите, богатый. Но, чтобы взять это богатство, нам нужно расширяться. А для этого нужны рабочие руки. Много рабочих рук. Посему предлагаю отправиться на тот берег, в Маньчжурию. Прощупать почву, узнать, можно ли там нанять людей. И по какой цене.

Идея была, мягко говоря, рискованной.

— Ой-вэй, Курила, я тебя умоляю, ты опять ищешь приключений на нашу многострадальную голову! — запричитал Изя, картинно всплеснув руками. — Только-только все успокоилось, золото пошло рекой, а ты — голову в пасть волка! Да нас там на куски порвут!

— Не обязательно всем знать, кто мы и откуда, — возразил я. — Поедем под видом мирных купцов. Владимир Александрович, — обратился я к Левицкому, — вы как, присоединитесь?

Корнет, услышав это предложение, заметно оживился. Сидеть на одном месте и ковыряться в земле было явно не по его натуре.

— Я готов, «мосье Курила», — сказал он, с достоинством расправляя плечи. — Дело, конечно, не из простых, требует известной осторожности и дипломатических талантов, но, смею вас заверить, весьма интересное. Если нужен парламентер, то я к вашим услугам. Постараюсь не ударить в грязь лицом.

— Отлично, — кивнул я с удовлетворением. — С нами поедет наш уважаемый Изя Шнеерсон. Его непревзойденная торговая хватка наверняка пригодится. И, конечно же, Сафар. — Я посмотрел на нашего молчаливого башкира. — Он хоть и башкир, а не китаец, но с восточными людьми общий язык найдет куда быстрее нашего. А я возглавлю группу.

Стали думать, куда именно плыть.

— Плыть надо в ближайший маньчжурский город, — авторитетно заявил Захар. — Байцзы. Там и чиновники ихние маньчжурские сидят, и купцы всякие торгуют, и народу разного, что без дела шатается, хватает. Если где и можно людей нанять, так это, скорее всего, там. Только место это, я вам скажу, неспокойное, хунхузов там тоже как собак нерезаных, так что ухо надо востро держать!

— А как же мы туда добираться будем? — задал резонный вопрос Левицкий. — На наших оморочках против течения Амура — это же целая вечность, да и силенок не хватит. А на джонке несподручно — вдруг арестуют?

Вопрос был верный. Плыть на веслах против мощного течения Амура — тяжелейшая работа на много дней.

— Я говорил с Ангой, — объявил я. — Мы поплывем на пароходе, господа. Он скоро должен быть прийти, а обратно можно и на плотах.

Идея с пароходом всем понравилась.

Через несколько дней наши наблюдатели из нанайцев сообщили, что вдалеке по Амуру виден характерный черный дымок.

Мы вчетвером: я, Левицкий, Изя и Сафар, — взяв с собой увесистый мешочек намытого золотого песка и самые лучшие из наших трофейных мехов, а так же рубли, благо у нас был почти целый капитал и, не мешкая отправились в сторону стойбища Анги, на берег к Кривой сосне.

Глава 24

Глава 24

Пароход действительно стоял на якоре. На берегу, среди гор свежесрубленных дров, суетились матросы в просмоленных робах. Всем этим шумным хозяйством распоряжался плотный краснолицый господин лет пятидесяти в кителе, с мощными бакенбардами, плавно переходящими в пушистые усы. По всему было видно — капитан.

Мы направились прямо к нему.

— Господин капитан? — обратился я, подойдя ближе.

Он обернулся, смерив нашу разношерстную компанию быстрым, оценивающим взглядом.

— Скворцов я, Никифор Аристархович. Капитан этого самовара. Что угодно, господа хорошие? Мы, изволите видеть, дрова грузим. Дело не ждет!

— Видим, оттого и подошли, — ответил я. — У нас к вам деловое предложение.

Слово «деловое» заставило его прищуриться. Он отвел нас чуть в сторону от прибрежной суеты, дабы стук топоров не мешал разговору.

— Слушаю вас, господа коммерсанты!

— Нам нужно добраться до Байцзы, — начал я. — Нас четверо. Мы готовы хорошо заплатить.

— До Байцзы, говорите, господа хорошие? — хмыкнул он. Местечко, скажу я вам прямо, без обиняков — то еще! Народец тамошний — жулье на жулье сидит и обманщиком погоняет! Но оно, конечно, ежели с умом да с хитринкой подойти, то и там свои дела обделать можно. Только смотрите в оба, господа, не то обчистят вас до последней нитки, и глазом моргнуть не успеете, как голыми останетесь. И с языками своими поосторожнее, не болтайте лишнего, кто вы да откуда.

Он подмигнул нам и зычно крикнул своим матросам, чтобы поторопились с дровами.

— Мы будем осторожны, — заверил его Левицкий. — Вопрос лишь в цене.

Изя, выступив вперед, развернул перед капитаном две роскошные собольи шкурки, а я положил ему на ладонь несколько золотых самородков. Лицо Скворцова расплылось в довольной улыбке.

— Ну, за такую плату я вас хоть до самого Шанхая довезу! — рявкнул он. — Добро пожаловать на борт!

Мы также сразу договорились о будущей закупке товаров через него. Капитан пообещал привезти все, что нам нужно, а там мы и расплатимся. Когда все формальности были улажены и мы уже стояли на палубе, ожидая, пока матросы закончат погрузку дров, я вдруг ощутил укол беспокойства.

— Изя, — обратился я к нему тихо, пока Левицкий беседовал с капитаном. — Твоего китайского хватит для торга на базаре, но, чтобы с важным чиновником говорить, нужен кто-то посерьезнее. Нам нужен свой, надежный толмач.

Изя согласно кивнул, его лицо выражало те же опасения. И тут меня осенило. Орокан! Он говорил по-русски и упоминал, что торговал с маньчжурами и их понимает.

— Сафар! — позвал я. Башкир мгновенно оказался рядом. — Пароход будет стоять еще пару часов, пока дрова грузят. Стойбище Анги близко. Мчись туда со всех ног. Найди Орокана. Скажи, Курила-дахаи зовет его немедля. Он нужен нам в Байцзы как проводник и толмач. Если согласен — пусть берет самое необходимое и бегом сюда. Каждая минута на счету!

Сафар не задавал вопросов. Молча кивнув, он соскользнул по трапу на берег и исчез в прибрежных зарослях с быстротой тени.

Мы с Изей и Левицким напряженно ждали. Матросы уже заканчивали работу, капитан начал покрикивать, торопя с отплытием.

Наконец, когда я уже начал терять надежду, из-за поворота тропы показались две фигуры. Сафар почти бегом тащил за собой запыхавшегося Орокана, который на ходу перекидывал через плечо свой лук и небольшой мешок.

— Успели! — выдохнул я, встречая их у самого трапа. — Орокан, спасибо, что откликнулся! Ты нужен нам для важного дела в Байцзы. Пойдешь с нами?

Молодой нанаец, тяжело дыша, кивнул.

— Сафар сказал, ты зовешь. Мой род в долгу перед тобой. Я пойду, Курила-дахаи. Моя понимать их хитрость.

— Отлично! Быстро на борт! — скомандовал я.

Едва мы впятером оказались на палубе, капитан Скворцов, недовольно проворчав что-то о «неорганизованных пассажирах», отдал команду. Пароход дал хриплый гудок, и мы медленно отчалили от берега. Теперь наша команда была в полном сборе, и на душе у меня стало значительно спокойнее. Для расчетов на «том берегу» с нами ехали российские рубли, благо их у нас хватало, и весь наш добытый золотой песок — более двадцати фунтов. Знакомый азарт брал свое.

Пароход, крепкий колёсник, пыхтя и отдуваясь, неспешно, но упорно тащился вниз по могучему Амуру. Берега, поросшие густым, непроходимым лесом, медленно, словно нехотя, проплывали мимо, открывая то скалистые утесы, то болотистые низины, то редкие, затерянные в этой глуши нанайские стойбища, дымки от которых едва виднелись над верхушками деревьев.

Пассажиры парохода оказались, как я сразу же и подумал, из «простых» — отставные казаки и поселенцы, которым начальство разрешило вернуться в Забайкалье. С одним таким забайкальским казаком с иссеченным лютыми степными ветрами лицом с по-восточному высокими скулами мы разговорились.

— Отчего же возвращаетесь? Говорят, Даурия — рай земной! — с удивлением расспрашивал его Левицкий.

— Какое там «рай»! — отмахнулся тот. — Кругом бардак и неустроенность, и хунхузы рыщут. Земли, правда, море, а вот любой гвоздь — поди достань! А Забайкалье — оно привычнее нам!

На следующий день мы уже подходили к Байцзы.

Мы с Левицким, облачившись в нашу лучшую, пошитую еще в Кяхте одежду, стояли на дощатой, просмоленной палубе, обсуждая вполголоса детали предстоящей высадки в маньчжурском Байцзы.

Город, или, скорее, большое, беспорядочно застроенное селение, раскинулся в месте впадения в Амур небольшой, но быстрой и мутной речушки. У импровизированной пристани, сколоченной из почерневших от времени бревен, теснилось невероятное количество всевозможных суденышек — больших неуклюжих джонок с высокими кормами и цветастыми парусами, юрких сампанов, просмоленных рыбацких лодчонок и просто плотов, груженных лесом. Воздух, несмотря на ранний час, уже был наполнен невообразимым гомоном — криками лодочников и грузчиков, скрипом уключин, лаем собак, мычанием скота — и специфическим, острым запахом Азии, в котором смешались ароматы благовоний из ближайшей кумирни, едкий дым очагов, запах кунжута, сизаля, жареной на открытом огне рыбы, каких-то незнакомых пряных трав и еще чего-то неуловимого, тревожного и одновременно притягательного.

Пароход, дав протяжный, хриплый гудок, от которого разлетелись потревоженные чайки, медленно и осторожно причалил к дощатой, полусгнившей пристани.

Мы с Левицким, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания многочисленных зевак, глазевших на прибывший «огненный корабль» русских, сошли по шаткому трапу на берег.

Нашей легендой, заранее обговоренной и отрепетированной, было то, что мы русские купцы, прибывшие из европейской части России, ищущие возможности для выгодной торговли и найма партии работников для освоения богатых земель на российском берегу Амура, недавно отошедших под скипетр его императорского величества.

К моей несказанной радости, пароход задержался в городе на пару дней, а капитан Скворцов решил сопровождать нас в городе. Он знал китайский язык много лучше Орокана, и, что совсем немаловажно, неоднократно бывал в Байцзы, даже имел знакомство с большинством его даотаев[1].

Байцзы оказался типичным пограничным азиатским городком — шумным, грязным, невероятно многолюдным и полным вопиющих контрастов. Рядом с богатыми, украшенными искусной резьбой и позолотой двухэтажными домами зажиточных купцов и важных чиновников, скрытыми за высокими глинобитными стенами, ютились жалкие, покосившиеся лачуги городской бедноты, слепленные из чего попало.

По узким, кривым, немощеным улочкам, заваленным мусором и отбросами, неутомимо, как синие муравьи, сновали носильщики-кули с огромными, неподъемными на вид тюками на согнутых спинах, юркие рикши, покрикивая на прохожих, тащившие свои легкие повозки с важными седоками, уличные торговцы, предлагавшие всевозможную снедь — от горячих паровых лепешек и сушеной рыбы до каких-то непонятных сладостей и экзотических фруктов, — назойливые попрошайки всех возрастов, демонстрировавшие свои язвы и увечья, и просто праздные зеваки, глазевшие на нас с нескрываемым любопытством. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным мириадами запахов, от которых у непривычного человека могла закружиться голова.

Первым делом мы сняли скромную, но относительно чистую комнату на постоялом дворе, который держал невероятно ушлый и словоохотливый китаец с хитрыми, как у лисы, глазками.

Затем Левицкий, как более представительный и сведущий в вопросах этикета, в сопровождении Орокана отправился «наводить дипломатические мосты» — посещать местных чиновников рангом пониже и наиболее влиятельных купцов, дарить небольшие, но ценные подарки, для этой цели у нас были припасены все те же меха и немного золотого песка в изящных мешочках, и осторожно, издалека, закидывать удочку насчет возможности найма большой партии рабочих.

Мы же с капитаном Скворцовым бродили по городу, присматриваясь к местной жизни.

Именно во время одной из таких разведывательных вылазок в самом центе города я и наткнулся на то, что искал, вернее, на то, что могло стать неожиданным и очень удачным решением нашей главной проблемы.

Возле одного из главных зданий, пристроенного к ямэю, мы увидели группу людей в ободранных лохмотьях, закованных в деревянные шейные колодки. Почти все они были молодыми людьми, жилистыми и крепкими, но сильно истощенными. И все они чем-то неуловимо отличались от остальных китайцев и маньчжуров.

— Никифор Аристархович, что это? Кто эти люди и что за здание? — спросил я у нашего чичероне.

— Это местная тюрьма. Видите этих людей? Это мятежники, тайпины. Их в Китае так много, что тюрьмы не справляются, и вот их разослали по разным концам страны! Пленные бунтовщики, «длинноволосые бандиты», как их называют власти. Их сюда, в северные провинции, много согнали после подавления великого восстания Тайпин Тяньго. Используют на самых тяжелых, невыносимых работах — лес валить, камни в горах таскать, дороги строить, каналы рыть. Живут впроголодь, в сырых бараках, мрут как мухи от болезней, голода и побоев. Дешевая рабочая сила, почти бесплатная. Их жизни здесь не стоят и ломаного гроша.

Я внимательнее пригляделся к несчастным узникам Цинского режима. Выглядели они, прямо скажем, хреново — все несли следы наказаний палками, у кого-то, судя по всему, еще не зажили боевые раны. Тут только я понял, чем именно эти люди отличаются от остальных жителей Байцзы: ни у кого из них не было характерных маньчжурских косичек. Капитан подтвердил мою догадку:

— Да, это оттого, что тайпины не признают династию Цинь. Так они выражают ей свое отвращение!

«Восток — дело тонкое», — промелькнуло в моей голове, но тут же мысли приняли совсем другое направление.

— А можно ли посетить начальника тюрьмы?

— Конечно нельзя. Тем более иностранцу. Но за деньги — отчего бы и нет! — произнёс Никифор Аристархович, добродушно усмехаясь в прокуренные усы.

— Тогда договоритесь, пожалуйста, о нашем визите! И Владимира Александровича лучше взять с собой!

За прошедшее время я успел найти Левицкого и Орочона, и через два часа мы подошли к тюремной двери. Над ней красовалась нарисованная тигриная голова с большими вытаращенными глазами и широко раскрытой пастью. Дверь немного приотворилась, испуганный служитель выглянул наружу. Наш капитан сказал ему что-то по-китайски и вручил несколько банкнот, тот тут же с поклоном отворил перед нами двери.

Войдя, мы оказались перед жертвенником, на котором стояла высеченная из гранита фигура тигра.

— У них тут, у нехристей, тигр считается богом, покровителем тюремных ворот! — пояснил нам капитан. — И вот, чтобы снискать милость тигра и обеспечить его бдительность, надзиратели поклоняются ему утром и вечером, поскольку тюремщики в Китае головой отвечают за охрану несчастных, вверенных их попечению. Вон, посмотрите!

Тут я увидел, как один из надзирателей, стоя перед идолом на коленях, приносил в жертву каменному тигру кусок жирной свинины и возжигал благовония.

— Дикий же народ! — презрительно процедил Левицкий, пренебрежительно осматривая открывшиеся перед нами внутренности тюрьмы.

Просторные камеры байцзинской тюрьмы напомнили мне крытые скотные дворы. Полы везде вымощены гранитными плитами — видно, во избежание подкопов. В каждой камере есть деревянный помост, на котором заключенные сидят днем и спят ночью — он заменяет наши нары. В каждой камере стоят большие бадьи, куда справляют нужду заключенные, трудно представить, как люди могут дышать таким смрадом, особенно в жаркое время года. В центре каждого отделения находится небольшое святилище, где стоит идол.

— Это ихнее божество по имени Сян-гун-чжу-шоу. Этот бог, которому поклоняются заключенные, якобы смягчает и склоняет к раскаянию жестокие и упрямые сердца

заблудших и нечестивых! — пояснил нам Скворцов.

Однако стоило лишь взглянуть на рожи заключенных, становилось ясно, что это самый Сан-гун-и-как-его-там безбожно манкирует своими обязанностями.

По другую сторону тюремного двора находилось несколько убогих даже по маньчжурским меркам лачуг.

— А там что, Никифор Аристархович? — осведомился я.

— А это семейные камеры! Здесь размещают женщин-преступниц, а иногда — целые семьи, пойманные и задержанные как заложники. Тут, в Китае, существует закон, допускающий поимку и задержание в качестве заложников семей, члены которых бежали от правосудия, нарушив законы империи. Таких заложников не освобождают до тех пор, пока не возьмут под стражу их преступных родственников-преступников, и в результате они нередко остаются в заключении пять, десять или двадцать лет!

Тут на тюремном дворе появился местный даотай — напыщенный павлин в шелковом халате, с нефритовым шариком над форменной чиновничьей шапочкой. При одном только взгляде на его слащавую лоснящуюся физиономию мне стало противно, как от вида мокрицы.

— Любезнейший, — с улыбкой обратился я к нему через Никифора Аристарховича — не изволите ли пояснить, много ли заключенных в вашей тюрьме?

Льстиво улыбаясь, так что его узкие глазки совершенно утонули в складках жирной кожи, даотай отвечал, что у него под началом находится несколько тысяч этих «государственных преступников», которых он может использовать по своему усмотрению.

Никифор Аристархович добавил, что тот сдает их внаем местным купцам и подрядчикам за сущие гроши, а большую часть денег, естественно, кладет себе в карман.

Выслушивая эти откровения, я уже заранее ликовал. Вот она, рабочая сила!

— Никифор Аристархович — сказал я, понизив голос до шепота, хотя никто, кроме Левицкого, не понимал здесь русского языка. — А расспросите-ка его, могу ли я прикупить у него сотню-другую этих рабов?

Услышав суть вопроса, даотай тут же пригласил нас к себе. Разговор на такую серьезную тему в этой стране немыслим на улице, на бегу. Мы и так уже нарушили все местные приличия, начав обсуждение прямо в стенах тюрьмы…

Даотай принял нас в своем богато убранном доме, обставленном с азиатской роскошью — шелковые ковры, резная мебель из темного дерева, фарфоровые вазы. При входе нас встретила, как водится, кумирня Будды с курящимися благовониями.

— Поклонитесь ей! — прошипел нам Никифор Аристархович. — Это их святыня!

— Это идол! — возмущенно откликнулся Левицкий.

— В чужой монастырь, Владимир Александрович, сами знаете! — тихо заметил я, преувеличенно вежливо отвешивая Будде поклон. Левицкий нахмурился, но подчинился.

Хозяин встретил нас в дверях приемных покоев. С поклоном он пригласил нас внутрь, где уже ожидал дорогой зеленый чай из крошечных пиал и изысканные восточные сладости. Даотай, почуяв выгоду, рассыпался в любезностях и комплиментах нашему «благородству» и «предприимчивости», но при этом узкими, хитрыми глазками, как буравчиками, внимательно и цепко нас изучал, пытаясь проникнуть в суть наших намерений.

Левицкий с присущим ему тактом и дипломатичностью изложил через капитана наше деловое предложение — мы, мол, русские предприниматели, представители крупной торговой компании, осваиваем земли на том, российском, берегу Амура, нам требуется много рабочих рук и мы готовы щедро заплатить за помощь в их приобретении. Чиновник задумался, лицо его стало серьезно.

— Дело это, уважаемые русские господа, весьма деликатное и, я бы даже сказал, рискованное, — перевел Скворцов. — Тайпины — это, как вы понимаете, собственность государства, его императорского величества. И просто так их никто вам не отдаст. Но… — он сделал многозначительную паузу, — если есть хорошая, очень хорошая цена, то в этом мире все можно устроить. Сколько вы готовы заплатить за такую услугу? И, что немаловажно, чем? Золотом? Мехами? Опиумом?

Тут в разговор вступил я, изображая из себя простого, но практичного и немного грубоватого приказчика, не привыкшего к восточным церемониям.

— Золото и меха, уважаемый даотай, товар слишком дорогой и заметный, чтобы разбрасываться им направо и налево. Да и опиум мы не возим, не наш профиль. У нас есть в наличии весьма значительная сумма российских рублей, вполне пригодных для расчетов с казной вашего императора. Думаю, казна его величества богдыхана не откажется принять деньги могущественной соседней державы. А вам лично, за ваше неоценимое участие и хлопоты, мы готовы заплатить отдельно, чистым золотым песком. И сумма эта вас не разочарует.

Скорцов тут же перевел наши слова.

Даотай на мгновение задумался, его маленькие глазки быстро забегали, видно было, что он прикидывает выгоду. Потом его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке.

— Российские рубли, говорите? Что ж, если их будет действительно много, и они будут… э-э… надлежащего качества… Договорились, благородные русские господа! Думаю, мы сможем удовлетворить ваш необычный спрос.

[1] Даотаев — чиновников

Глава 25

Глава 25

На следующий день после нашего визита к даотаю гонец от него принес короткое известие: «Дело сделано. Жду вас к полудню у северных ворот тюрьмы с обещанным». Напряжение, не отпускавшее нас всю ночь, немного спало, но тут же сменилось деловой лихорадкой.

К назначенному часу мы впятером: я, Левицкий, Изя, Сафар и Орокан — вместе с капитаном Скворцовым, который вызвался присутствовать для «поддержки и засвидетельствования законности», уже были на месте. Северные ворота тюрьмы выглядели еще более зловеще, чем главный вход.

Вскоре появился и сам даотай в сопровождении нескольких низших чинов и начальника тюрьмы.

— Мои люди отобрали для вас лучших, как вы и просили, господа, — с деланой улыбкой произнес даотай.

— Самые крепкие и наименее… беспокойные. Можете взглянуть! — перевел слова чиновника Скворцов.

По его знаку тюремные ворота со скрипом отворились, и на небольшой вытоптанный двор стражники начали выводить заключенных. Зрелище было тяжелым. Оборванные, грязные, многие с кровоподтеками, они щурились от дневного света. Их выстроили в несколько длинных шеренг.

— Двести человек, — доложил начальник тюрьмы. — Выбилайте сто двадцать, — на ломанном русском произнес он.

Я кивнул Сафару и Орокану.

— Смотрите внимательно. Нам нужны те, кто выдюжит дорогу и работу.

Пока Сафар с его звериным чутьем и Орокан, понимающий их язык, медленно шли вдоль шеренг, я подозвал Изю.

— Деньги готовы?

— Как в аптеке, Курила, — шепнул он. — Только вот подумай — а ну как эти поцы перемрут или разбегутся? Что-то выглядят они — ой-вэй! Я бы на твоем месте попросил с господина даотая изрядный запас!

Подумав, я решил что «запас карман не тянет» и подошел к нашему косоглазому контрагенту.

— Ваше превосходительство, эти ваши «тайпины» выглядят чрезвычайно тощими! Не перемрут ли они как мухи зимой, еще не ступив на другой берег Амура!

Даотай беспокойно взглянул на свой «товар». Действительно, многие из предлагаемых к приобретению пленников выглядели так себе. Это несомненный повод для нас отказаться от сделки. И в то же время признать правоту «лаовая» было нестерпимым стыдом для гордого наместника богдыхана. Некоторое время гордыня и жадность боролись в глубине его полускрытых жирными складками кожи глаз. Затем жадность ожидаемо победила.

— Извольте, — перевел мне капитан, — господин Лю милостливо разрешает взять еще пять человек сверх оговоренного количества!

— Да тут и выбрать не из кого! — вмешался в разговор Изя. — Десять. Надо десять заместщиков!

После долгого спора остановились на семи.

Отбор длился около часа. Наконец перед нами выстроилась группа из ста двадцати семи человек.

— Эти, — сказал я даотаю. Тот фальшиво улыбнулся и что-то залопотал.

— Отличный выбор, господа! — вновь перевел нам Скворцов. — Теперь, если позволите, формальности.

Изя выложил рубли и мешочки с золотом. Чиновники даотая сноровисто все пересчитали и взвесили. Даотай расписался на какой-то бумаге с казенными печатями.

— Теперь они ваши, — широко улыбнулся он.

Стражники сняли с шей отобранных тайпинов тяжелые деревянные колодки. Колонну из ста двадцати семи измученных, но не сломленных тайпинов повели из тюремных ворот к берегу Амура, где у пристани дымил пароход капитана Скворцова.

Когда вся эта огромная, молчаливая и невероятно грязная толпа сгрудилась на берегу маньчжурской стороны, ожидая дальнейшей участи, я понял, что медлить нельзя. Нужно было немедленно решать с ними.

— Орокан, — позвал я. — Узнай, кто среди них главный, кто пользуется уважением и может говорить за всех. Мне нужно поговорить с ним. Сейчас же.

Капитан Скворцов, наблюдавший за происходящим, вопросительно поднял бровь.

— Что задумали, господин Курила? Время идет.

— Пять минут, капитан, — бросил я. — Это критически важно для успеха всего предприятия.

После некоторых препирательств и негромких совещаний из толпы тайпинов вышел немолодой, изукрашенный шрамами китаец.

— Его звать Лян Фу. Его — бальшая начальник у тайпин! — сообщил Орокан.

Действительно, этот Лян Фу вел себя как человек, привыкший командовать. Он шагнул вперед, и остальные расступились, давая ему дорогу. Его лицо и поза все так же выражали внешнюю покорность, но в глубине темных глаз горел несломленный огонь.

— Скажи ему, Орокан, — начал я, обращаясь к нашему молодому нанайцу, — что я Курила, предводитель русских людей, которые только что выкупили их у даотая. Мы пришли сюда не как враги и не для того, чтобы обречь их на новое рабство.

Орокан сосредоточенно переводил. Тайпины слушали, на их изможденных лицах отражалось напряженное ожидание и недоверие.

— Мы направляем их на работу на наш берег, в наш лагерь, — продолжал я, глядя прямо на Лян Фу. — Там они будут свободны. Мы не будем вешать на них колодки. Мы будем кормить их три раза в день досыта — рисом, рыбой, мясом, когда оно будет. И платить жалование, каждому.

Я сделал паузу, давая Орокану время перевести, а им — осознать сказанное. В толпе прошел тихий, недоверчивый гул.

— Они смогут жить своей общиной, как это принято у тайпинов, согласно своим законам и обычаям. Мы сами христиане, как и многие из них, и в нашем лагере им будет разрешено свободно исповедовать свою веру, строить молельни, если они того пожелают. Никто не будет посягать на их веру.

Лян Фу нахмурился, слушая перевод, затем что-то быстро спросил у Орокана.

— Он спрашивает, какая работа? — пояснил Орокан. — И почему вы так добры к ним? Они не верят в бескорыстную доброту, особенно от чужеземцев.

— Работа тяжелая, — честно ответил я. — Копать землю, таскать камни, промывать песок. Но это честный труд, и за него будет честная плата. А что до доброты… Скажи ему, Орокан, что я знаю о восстании Тайпин Тяньго. Я знаю, что они сражались за справедливость и за лучшую жизнь для своего народа. И пусть знают: если в Китае вновь будет борьба, они здесь, на нашей земле, смогут стать опорой для этого праведного дела. Мы можем помочь им оружием и припасами.

Эти слова произвели видимый эффект. Лян Фу выпрямился, его взгляд впился в мое лицо. Он долго и внимательно смотрел на меня, потом что-то горячо заговорил, жестикулируя.

— Он говорит, Курила-дахаи, — перевел Орокан, с трудом поспевая за быстрой речью тайпина, — что они устали быть рабами, терпеть голод, унижения и палку. Он и его люди готовы работать и даже сражаться, если им дадут такую возможность и если смогут жить как свободные люди, а не как скот! Они будут верны. Он спрашивает, можно ли тебе верить, Курила-дахаи. Их слишком часто обманывали и предавали.

— Скажи им, Орокан, — твердо ответил я, и мой голос прозвучал так, чтобы его услышали даже в задних рядах. — Что мое слово крепко. Я никогда не обманываю тех, кто работает со мной преданно и честно. И никогда не бросаю своих людей в беде. Многие подтвердят мои слова. А если кто-то из них предаст нас или попытается поднять бунт — он познает мой гнев и пощады не будет. Свобода и честный труд — или обман и смерть. Вот мое слово.

Последнюю фразу я произнес, глядя прямо в глаза тайпинскому командиру.

Лян Фу, услышав перевод, еще раз внимательно посмотрел на меня, затем на моих спутников — на Сафара, стоявшего скалой, на уверенного Изю, на благородного Левицкого. В его глазах мелькнуло уважение и тень надежды. Он что-то отрывисто сказал своим людям. Те согласно загудели. Затем Лян Фу повернулся ко мне, сделал шаг вперед, опустился на одно колено и склонил голову, коснувшись рукой сердца.

— Мы принимаем твои условия, предводитель Курила, — медленно, но четко произнес он на ломаном русском, который, видимо, подхватил от Орокана или слышал ранее. — Мы будем тебе верны.

Его примеру последовали и остальные тайпины, сгибаясь в поклоне. Переговоры, занявшие не более четверти часа, завершились. Я мысленно вздохнул с облегчением, хотя червячок сомнения оставался: «Сейчас они подавлены и благодарны. Но что будет, когда они наберутся сил? Надо держать ухо востро!»

Когда согласие было достигнуто, я повернулся к капитану Скворцову, который с нескрываемым интересом наблюдал за этой необычной сценой.

— Теперь, Никифор Аристархович, нам нужно переправить этих людей на тот берег. Ваш пароход сможет взять такой груз?

Капитан брезгливо оглядел тайпинов.

— На пароход? Эту чумазую ораву? — Он поморщился. — Да они мне всю палубу загадят! Грязные, как черти! Нет, господин Курила, в таком виде я их на свой корабль не пущу. Это во-первых. А во-вторых, такая перевозка будет стоить вам отдельно!

— Цена не вопрос, — отрезал я. — Заплатим золотом. А насчет чистоты… дайте нам пару часов.

Скворцов хмыкнул. Он уже и так сильно задержал пароход в Байцзи и теперь обоснованно опасался недовольства пассажиров. Но блеск в его глазах при слове «золото» говорил сам за себя.

— Пару часов, не больше! — проворчал он.

Я повернулся к Лян Фу:

— Первое ваше дело на свободе: твои люди должны немедленно вымыться в Амуре и как следует простирнуть свои лохмотья. Капитан не хочет везти грязь.

Лян Фу коротко отдал команду, и тайпины, сначала с недоверием, а потом со все возрастающим энтузиазмом, бросились к воде.

А я повернулся к своим спутникам:

— Пока есть время, не будем его терять. Сафар, приглядишь здесь за всем. Владимир Александрович, Изя, Сафар, Орокан — вы со мной. Быстро идем в город закупаться. Нам нужны инструменты, продовольствие, ткани.

Два часа пролетели как одна минута. Тайпины, вымытые и чуть посвежевшие, собирались на берегу. Мы же успели закупиться всем чем надо, а торговцы и их слуги притащили весь товар на пристань.

— Все готово, капитан! — доложил я Скворцову.

Капитан удовлетворенно кивнул, принимая от меня еще один мешочек с золотом. Началась погрузка на пароход. Сначала занесли припасы, потом на палубу начали подниматься тайпины. Пассажиры же бурчали и были недовольны, но Скворцов цыкнул, и они утихли. Наконец пароход отвалил от маньчжурского берега. Капитан Скворцов, высадив нас на русском берегу и получив очередную соболью шкурку, распрощался.

— Держите ухо востро, господа! — посоветовал он.

Итак, мы остались на русском берегу Амура — четверо моих проверенных людей и сто двадцать семь тайпинов, которые теперь смотрели на нас с некоторой опаской, но и с явным ожиданием. Они были вымыты, что уже хорошо, но измучены и явно голодны после всех испытаний и переправы.

— Первым делом, — сказал я, обращаясь к Изе и Орокану, — надо накормить. Они едва на ногах стоят.

Мои слова были встречены с явным одобрением. Тайпины, услышав перевод Орокана, оживились. Под руководством Лян Фу они быстро и довольно умело принялись за дело: одни собирали сушняк для костров, другие таскали воду из Амура в котелках, которые мы тоже прикупили, третьи помогали Изе отмерять крупу. Вскоре над берегом заклубился дымок, и понесся запах простой, но такой желанной еды.

Пока варилась каша, я видел, как меняется настроение тайпинов. Простое обещание еды и возможность самим ее приготовить, без окриков и побоев, делали больше, чем любые речи. Когда похлебка была готова, ее разлили в сложенные пригоршнями куски коры. Ели они молча, быстро, но без звериной жадности — скорее, как люди, давно забывшие вкус нормальной пищи.

Насытившись и немного отдохнув, тайпины смотрели на нас уже с меньшим недоверием. Теперь можно было говорить о деле. Проблема транспортировки такой оравы и закупленных припасов до нашего Золотого Ручья встала в полный рост. Пароход ушел, а тащить всех по таежным тропам десятки верст, да еще и с грузом, было немыслимо.

— Плоты, — сказал я, оглядев густой строевой лес, подступавший к самому берегу. — Другого выхода нет. Орокан, скажи Лян Фу: теперь их главная задача — построить большие, крепкие плоты. Это самый быстрый и простой способ доставить всех в наш лагерь! Лес у нас под рукой, веревки, купленные в Байцзы, тоже есть.

Тайпины, уже немного пришедшие в себя после еды, с энтузиазмом взялись за дело. Лян Фу толково распределил людей. Я показал им, как вязать самые простые, но надежные плоты, используя лозу и веревки. Среди наших новых работников оказалось немало бывших плотников и просто рукастых мужиков, умеющих обращаться с топором и пилой, которые мы тоже прикупили. Работа закипела. Слышался стук топоров, визг пил и гулкий треск падающих столетних стволов. К ночи полтора десятка крепких плотов, способных выдержать по десятку человек и значительный груз, были готовы, и с утра мы отправились в путь.

Мы плыли вниз по Амуру, меняя друг друга на импровизированных рулевых веслах, сделанных из жердей. Амур нес свои могучие прозрачные воды. Тайпины, сбившись в кучки на плотах, тихо переговаривались на своем языке, иногда перекрикивались с плота на плот, сообщая о водоворотах и мелях. Они с явным облегчением, без всякого сожаления оглядывались на постепенно удаляющийся Байцзы, который был для них символом рабства и страданий. Теперь они смотрели вперед с надеждой.

Лишь в конце следующего дня, когда солнце уже клонилось к закату, мы причалили к берегу у стойбища Анги. Старый вождь и его люди вышли нас встречать. Увидев огромную толпу китайцев, нанайцы сначала насторожились, но Орокан быстро объяснил им, кто это такие и что они теперь наши союзники и работники.

Анга, выслушав мой краткий рассказ и слова Орокана о событиях в Байцзы, покачал головой, но в глазах его было уважение.

— Ты рисковый человек, Курила-дахаи, — сказал он. — Привести столько чужих людей на нашу реку…

По его приказу для тайпинов вынесли юколы и горячего травяного отвара. Изголодавшиеся по нормальной пище, они с жадностью набросились на еду. Быстро разведя костры на берегу, они сушили свои вымокшие на плотах лохмотья.

Мы на рассвете тронулись дальше. Теперь наш путь лежал вверх по ручью Амбани Бира к нашему Золотому Ручью. Плоты здесь были уже бесполезны. На спины тайпинов взвалили инструмент и мешки с продовольствием, и наш караван, растянувшись гуськом на добрую версту, двинулся в сторону лагеря.

Идти пришлось весь день. И вот на закате, когда последние лучи солнца озолотили верхушки кедров на нашем Золотом Ручье, более сотни новых рабочих рук, пусть и не слишком умелых пока в старательском деле, но готовых на все ради хлеба, оказались у ворот лагеря.

Здесь нас уже с нетерпением ждали Захар, Софрон, Тит и беглые, а также нанайские охотники. Увидев, какую прорву народу мы привели, они сначала опешили, а потом на их лицах отразилось плохо скрываемое любопытство и толика опасения.

Один из молодых нанайцев, оставшихся в лагере, подбежал к Орокану, который шел рядом со мной, и, широко улыбаясь, залопотал на своем языке, указывая на колонну тайпинов.

— Он говорит, Курила-дахаи, — перевел Орокан, и в его глазах блеснули смешинки, — что ты знатный охотник! Привел много «двуногих оленей». Только как ты их всех кормить собираешься?

— Ничего, Орокан, — усмехнулся я в ответ. — Тайга большая, Амур щедрый. Прокормимся как-нибудь. Да и вы обещали помогать.

Изя Шнеерсон, который всю дорогу от Амура до нашего ручья шел молча, погруженный в какие-то свои расчеты, теперь, окинув взглядом огромную толпу и прикинув предстоящие расходы, схватился за голову:

— Ой-вэй, Курила, ты решил нас разорить окончательно! Столько ртов! Это же какие расходы! Ты хоть понимаешь, во что нам обойдется их содержание? Они же все съедят за неделю!

— Успокойся, Изя, — похлопал я его по плечу. — Это не расходы, а вложения. Рабочие руки нам нужны, сам знаешь. А эти ребята умеют работать, да и за золотом мы им платить пока не будем, только харчи и немного серебра, как договорились. Зато как прииск развернется — куда там Каре!

Когда измученные дорогой тайпины немного пришли в себя, мы первым делом роздали им провиант из тех запасов, что они сами же и принесли. Разведя большие костры по всему лагерю, они принялись печь в золе пресные лепешки, поедая их с жадностью, совсем не соответствующей вкусовым качествам этой еды. Мои артельщики и нанайцы помогали им обустраиваться на первых порах, показывая, где брать воду и дрова.

Появление такой массы людей, конечно, сильно изменило жизнь на Золотом Ручье. Несмотря на все наши приготовления и закупки, мы оказались не вполне готовы к приему такого количества едоков и работников. Кроме того, для эффективной работы на россыпи нужны были тачки для отвозки золотоносной породы.

Среди тайпинов, к счастью, как и говорил Лян Фу, оказалась пара мастеров, помнивших, как создавались высокие одноколесные китайские тачки — цзигунчэ, как они их называли. Эти тачки, с большими колесами посередине и двумя длинными ручками, несмотря на странный громоздкий вид, позволяли одному человеку перевозить значительный груз. Несколько китайцев, умелых в их изготовлении, были немедленно выделены в отдельный отряд: мы не стали посылать их на земляные работы, приказав сосредоточиться исключительно на изготовлении тачек. Захар, поразмыслив, подал отличную идею — устроить вдоль основных шурфов и у промывочных лотков деревянные дорожки-настилы. Это позволяло катить тяжелые тачки без лишней тряски и сопротивления грунта, перевозя при этом еще больший груз.

В общем, с появлением тайпинов на прииске дело сразу пошло на лад. Добыча золота резко подскочила. Иной раз с одной кубической сажени песков мы намывали по фунту и более драгоценного металла! Похоже, наши раскопки действительно пришлись на самую богатую часть золотоносной жилы, на то самое «погребенное русло», о котором я смутно помнил из прошлой жизни.

Однако важно было не потерять голову от первых успехов на прииске. Заканчивался сентябрь, по утрам уже чувствовались первые настоящие заморозки, столбик импровизированного термометра, который Изя смастерил из какой-то склянки и спирта, неуклонно полз к нулю. Оставлять почти полторы сотни человек без крыши над головой в преддверии сибирской зимы было бы верхом безрассудства. Поэтому, несмотря на сильное желание добывать как можно больше драгоценного металла, приходилось стискивать зубы и направлять значительную часть рабочих рук на строительство.

Мои артельщики к тому времени успели построить две избы для себя и один длинный барак для первой партии новичков-беглых, а также срубили неплохую баню, которая стала настоящим центром притяжения для всего нашего разношерстного коллектива. А заодно конюшню, в которой обретался наши четвероногие друзья, да и сена бы заготовить на зиму для них не мешало бы. Теперь же нам потребовалось еще как минимум четыре больших и теплых барака, в каждом из которых можно было бы разместить по тридцать-сорок человек для начала.

Разумеется, именно тайпинов мы и направили в первую очередь на их строительство, под общим руководством Тита, который, как все деревенские мужики, вполне сносно разбирался в плотницком деле. Лес валили тут же, благо его вокруг хватало с избытком. Работа спорилась, хотя и шла медленнее, чем мне хотелось бы. Кроме того, я твердо задумался об установке высокого частокола вокруг всего нашего поселения — ответный визит хунхузов или людей Тулишена рано или поздно был более чем вероятен. Нужно было заранее продумать, как мы станем отбиваться, если нагрянут незваные гости.

Репутация — это хорошо, но крепкие стены и заряженные ружья — еще лучше.

Впрочем, опасность подстерегала нас теперь не только снаружи, но и изнутри. Конечно, было бы глупо безоглядно доверять сотне с лишним бывших каторжников-тайпинов, пусть даже они и принесли клятву верности. Сегодня они услужливы и благодарны за спасение, но что будет завтра, когда они освоятся, наберутся сил и поймут, что их здесь подавляющее большинство? По этому поводу я провел с нашими старыми артельщиками: Левицким, Изей, Сафаром, Захаром, Титом, Софроном, а также с Ороканом — небольшое совещание.

— Первое и главное, братцы, — сказал я, когда мы собрались вечером у костра. — Всегда ходите с оружием. Ружье или Лефоше под рукой — самое верное дело. Второе — наблюдайте внимательно за китайцами. Если они задумают что-то недоброе, это будет заметно: в такой толпе невозможно скрыть приготовления к бунту! Если они вместо работы начнут шушукаться по углам, бросать косые взгляды, не выполнять приказы старших или наших людей — это явный признак надвигающихся неприятностей! Любое подозрение — немедленно докладывать мне или Сафару.

У Левицкого тут же возникло предложение:

— Серж, а почему бы нам не использовать для охраны Ефима с друзьями? Они жизнью нам обязаны.

Идея показалась мне дельной. Недавно оказавшиеся в нашем лагере беглые, попав в человеческие условия, вели себя вполне лояльно. К тому же они были проверены в бою с мансами на том берегу Амура и проявили себя с наилучшей стороны. Ну и, в конце концов, они все-таки русские и в случае чего скорее встанут на нашу сторону, чем на сторону китайцев.

— Хорошая мысль, Владимир Александрович, — согласился я.

Обсудив все в подробностях, мы решили выделить им повышенное жалование и хорошее вооружение из трофейного, дабы не оказаться в случае чего один на один с массой тайпинов. Конечно, даже с этими беглыми тайпинов все равно было в десять раз больше, чем нас, коренных артельщиков и охраны, но скорострельное огнестрельное оружие и дисциплина должны были нивелировать эту разницу.

— Нам бы говорливого промеж них завести! — угрюмо заметил Захар, попыхивая трубкой. — Первое дело всякую крамолу пресечь на корню! Коли она появится.

Глава 26

— Это да! — тут же подхватил я. — Нам бы такой пригодился. Но тут тоже надобно смотреть внимательно. Понаблюдайте за ними в ближайшие дни — не появится ли среди них кого. Может, кого-то из них свои же начнут за что-то гнобить, шпынять, отнимать еду или даже просто насмехаться. Задача найти говорливого среди тайпинов неожиданно разрешилась благодаря наблюдательности Изи Шнеерсона. Он с помощью Орокана понемногу осваивавший азы китайского, указал мне на одного тайпина по имени Пин Хо. Этот человек заметно сторонился своих соплеменников, и те отвечали ему явной неприязнью. — Орокан, а разузнай-ка про него потихоньку, — попросил я нашего нанайского друга, — чем дышит этот Пин.

Вскоре Орокан доложил:

— Пин Хо в тюрьме пытался выслужиться перед тюремщиками, но в итоге впал в немилость. Теперь свои же его презирают и считают предателем.

«Идеальный кандидат», — подумал я и велел позвать этого самого Пин Хо, а заодно, понятно, и Шнеерсона.

Китайцу, явившемуся с самым подобострастным видом, я через Орокана коротко изложил суть предложения: любая информация о недобрых замыслах или готовящихся беспорядках в обмен на хорошее жалование, лучшую еду и освобождение от тяжелых работ на прииске. Обо всем он должен будет докладывать Шнеерсону. Для прикрытия и постоянного контакта Пин Хо назначался учителем китайского языка для нашего казначея.

Узкие глаза Хо алчно блеснули, когда Орокан перевел ему мои слова. Он тут же согласился, рассыпаясь в уверениях в будущей преданности.

— Отлично, — сказал я. — Выдать ему аванс, накормить и определить на постой к Шнеерсону. Пусть сегодня отдыхает, а завтра приступает к своим новым обязанностям.

Так у нас появился свой осведомитель в стане тайпинов, и я вздохнул с некоторым облегчением — внезапного удара в спину теперь можно было не опасаться.

Однако главная тревога никуда не делась — продовольствие. Появление целого отряда новых работников не прошло для нас бесследно — прокормить такую толпу, да еще и в течение зимы, представлялось совсем нетривиальной задачей! Изя Шнеерсон, наш неутомимый счетовод, уже доложил, что мешков с мукой и зерном, которые мы притащили из Байцзы на спинах тайпинов, при самом экономном расходе хватит от силы на полтора месяца. А впереди была долгая, суровая зима, на протяжении которой предстояло кормить почти полторы сотни голодных ртов! Нужно было срочно изыскивать дополнительные источники провианта. Нет, конечно, Аанга нам поможет, но и эту головную боль полностью на него не стоит спихивать.

Но в это время случилось происшествие, сильно поправившее наши дела. По берегам Амура вдруг пронесся слух: кета идет!

Что тут началось! Ближайшие нанайские стойбища, включая поселение Анги, буквально опустели. В них не осталось ни одной живой души, кроме совсем немощных стариков да малолетних детей, неспособных к тяжелой работе. Собак почти всех забрали с собой — они были незаменимыми помощниками в перетаскивании грузов и охране улова. Все — охотники, их жены, подросшие дети — нагруженные плетеными котомками, неводами, сетями и разнообразными рыболовными снастями, тронулись в путь, занимая веками известные, удобные для лова места на берегах Амура и впадающих в него рек и ручьев. Женщины-нанайки споро устраивали на берегу временные жилища из жердей, бересты и еловой коры — «хомораны», устанавливали длинные ряды вешал — «дзеегдони» — для сушки будущей юколы. Разумеется, мы тоже решили принять участие во всеобщем веселье. Я немедленно вывел всех своих людей, способных держать в руках хоть какую-то снасть, на берег Амбани Бира, впадающего в Амур неподалеку от нашего лагеря. И мы не ошиблись. Едва мы подошли к воде, как обнаружили, что река впереди буквально кипит от рыбы! Секунда, другая, и вот уже первые мощные рыбины серебристыми веретенами замелькали мимо нас, рассекая свинцовые воды ручья. От их движения и силы вода бурлила и пенилась.

— Смотрите! Вон на перекате у коряги заиграла! Гоголем, гоголем скачет! — закричал Захар, указывая на место, где вода то и дело вздымалась небольшими фонтанчиками.

— Это она икру «отбивает»! — объяснил он Орокан.

— Что значит «отбивает»? Зачем? — недоумевал я.

— Так ведь икра в ястыках, в пленке такой. Когда икра созреет, кета должна ее по икринке отметать. Ну, пленку, в которой икра внутри, надо разбить. Она и не ест даже ничего в это время, поэтому в брюхе только икринки. Вот и прыгает, бьет себя об воду со всего маху. А те, что впереди плывут — это самцы. Путь от «вражин» — щук, тайменей — чистят. А уж только потом самки пойдут, в сопровождении этих самых защитников.

Действительно, рыба просто безумствовала. Перед нашими глазами то и дело по воде проносились оборванные самодельные снасти, а над водой периодически раздавались азартные и панические крики как нанайцев, так и моих людей:

— Тащи, тащи! Уйдет, проклятая! У самого берега! Вместе со снастью ушла! Держи ее!

Нанайцы, наши союзники из стойбища Анги и других окрестных поселений вели себя не менее экспансивно: для них «ход кеты» означал примерно то же самое, что уборка урожая для русских крестьян — залог сытой зимы. Причем кета не только «хлеб», но и «сено» нанайца — именно кетовой юколой они кормят ездовых собак, сжирающих как бы не больше людей. Лов продолжался до поздней ночи, пока можно было хоть что-то различить во тьме. Но самое интересное, как оказалось, было еще впереди!

На следующий день к нашей корче подошел огромный, просто неисчислимый косяк кеты. Вода «кипела» по всей поверхности. Рыба шла таким плотным потоком, что, казалось, можно было перейти ручей по ее упругим серебристым спинам. Она прорывалась сквозь немногочисленные сети, которые мы успели поставить, игнорировала крючья и «кошки» (остроги), устремляясь к истокам ручья на нерест.

Жизнь на реке на несколько дней вошла в свой привычный, отработанный веками ритм путины. И мы, и охотники-нанайцы ловили рыбу в сети, неводами, били гарпунами и острогами. Что удивительно, у гольдов ловля производилась каждой семьей или родом отдельно, причем между всеми была установлена строгая очередь и распределение на тони, места лова, так как все неводы забрасывались на ограниченном пространстве, наиболее удобном для ловли, чтобы не мешать друг другу. Женщины сновали на берегу, сноровисто подхватывая подстреленную или вытащенную рыбу и тут же разделывая, «распластывая» ее специальными ножами. Выловленная рыба немедленно потрошилась и отправлялась на дальнейшую обработку. Запах свежей рыбы, дым от костров, где ее тут же коптили или варили уху, смешивался с прелью тайги, и воздух над рекой наполнялся густым, пьянящим ароматом еды и жизни.

Тайпины, которых мы тоже привлекли к этому важнейшему делу, изо всех сил старались нам помогать. Они с нескрываемым удивлением и детским восторгом смотрели на такое невероятное обилие рыбы — многие из них, выросшие вдали от больших рек, никогда в жизни не видели ничего подобного. Сначала их попытки поймать стремительную, сильную кету были неуклюжи, вызывая добродушный смех у бывалых нанайцев и моих артельщиков, но они быстро учились. Спешно сплели из ивовых прутьев подобие конических корзин-морд, которые устанавливали на мелководье, пытались ловить рыбу на импровизированных заводях, били ее самодельными острогами из заостренных палок, мастерили какие-то хитроумные китайские ловушки из гибких прутьев, которые Сафар где-то для них раздобыл. В общем, старались как могли, не боясь до пояса залезать в ледяную воду.

На третий день активного лова рыбы в ручье стало заметно меньше, и большая часть нанайцев и моих людей встала на разделку и обработку огромного улова. Горы серебристой рыбы высились на берегу. Я уж было подумал, что путина закончилась, но Захар меня успокоил:

— Это, мил человек, лишь первый ход кеты. Самый буйный, но не самый большой. А будет еще второй, и третий! Самый жирный обычно второй бывает, когда основная масса рыбы пойдет. Так что готовься!

В ожидании второго хода мы занялись лихорадочной заготовкой того, что уже было добыто. В зависимости от того, для какой цели использовалась кета, ее распластывали несколькими способами. Самый простой заключался в том, что ей разрезали голову и спину, но не трогали брюшко — такая рыба шла исключительно на засолку. Солили ее в больших деревянных емкостях, которые мы спешно сколотили. Эта часть улова почти вся предназначалась на продажу или обмен с другими стойбищами и редкими купцами. Для своих нужд и для прокорма тайпинов мы, главным образом, сушили рыбу, нарезая ее тонкими длинными пластами — это и была знаменитая юкола. Кетовую икру также либо сушили на специальных сушилах, либо солили в небольших берестяных туесках, которые умело плели наши нанайские женщины. Я же не удержался и ложкой ковырял слабо соленую икру… эх, ста грамм только не хватало!

Однако в процессе заготовки остро встал вопрос: как сохранить такое количество рыбы? Сушить ее впрок было затруднительно: погода уже стояла прохладная, близился октябрь, солнечных дней выпадало мало, то и дело начинался мелкий, противный дождь, иногда переходящий в мокрый снег. В таких условиях было очень трудно качественно высушить рыбу до состояния юколы, она скорее бы начала портиться. Приходилось ее либо нещадно коптить в наскоро построенных коптильнях из жердей и лапника, либо солить. Но вся наша соль, и та, что была захвачена еще в Маньчжурии у людей Тулишена, и та, что удалось прикупить в Байцзы, кончилась буквально на третий день нереста.

— Что будем делать, начальник? Соль нужна позарез, иначе вся эта рыба попросту пропадет! — приступили ко мне артельщики во главе с Софроном. Изя уже сокрушенно подсчитывал возможные убытки:

— Ой-вэй, Курила, это же целое состояние утекает у нас сквозь пальцы! Такая рыба, и без соли! Мы же могли бы ее потом так выгодно продать или обменять!

Я и сам это прекрасно понимал. И тут вспомнил про полузатопленную баржу, которую мы видели по пути на дело к становищу Тулишена. Помнится, Солдат Прокопчук тогда жаловался, что на ней полно казенной муки и, главное, соли, отчего служивого и оставили ее охранять.

— Делать нечего, братцы, — постановил я после недолгого раздумья. — Надо плыть за солью на ту баржу! Другого выхода у нас нет.

Как раз к этому моменту первый ход кеты окончательно завершился. Река опустела так же внезапно, как и наполнилась. Но впереди, как обещал Захар, нас ожидал еще и второй, и третий ход, и к этому нужно было подготовиться основательно, обеспечив себя солью.

Не откладывая дела в долгий ящик, снарядили трофейную джонку. Она, конечно, была не океанским лайнером, а скорее неуклюжим плавучим сараем, но для наших целей вполне подходила. Да и опыт уже с ней был, главное, чтобы не попасться лишним на глаза. Взяли с собой запас еды на несколько дней, деньги и приготовились плыть вверх по Амуру.

Со мной вызвались идти Софрон и Тит — им явно не сиделось на месте. Сафар, как всегда, молчаливо выразил свою готовность. Из тайпинов я отобрал пятерых самых крепких и толковых — на весла.

Левицкий остался за главного в лагере — его здравый смысл и опыт были нужны здесь. Изя, разумеется, остался блюсти финансы и припасы, а Захар — руководил оставшимися на прииске и следил за подготовкой к приему новых партий рыбы. Плавание по Амуру было делом нелегким. Течение сильное, приходилось постоянно налегать на весла, сменяя гребцов каждые два часа. Иногда налетал порывистый встречный ветер, норовя снести нашу неуклюжую посудину на мель или к враждебному маньчжурскому берегу, откуда вполне могли донестись недружелюбные крики или даже выстрелы. Сначала нам никак не удавалось найти баржу в том месте, где мы ее видели. Мы уже начали сомневаться — может, ее все-таки удалось стащить с мели? Но нет: за очередным широким поворотом реки, у низкого песчаного острова, мы наконец увидели знакомый приземистый силуэт, который, казалось, еще глубже осел в воду и накренился набок.

Подплыв ближе, мы осторожно причалили к ее борту. Баржа выглядела совершенно безжизненной.

— Эй, служилый, ты тут? Живой? — громко крикнул Тит, для верности от души стукнув по гулкому борту веслом.

Дорогие друзья, вот подошел к концу второй том. Спасибо, что были с нами! Третий том уже опубликован. https://author.today/work/455345

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Беглый

Content

Беглый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene