Рэндалл Коллинз

Насилие. Микросоциологическая теория

УДК 316.48

ББК 60.027.31

К60

Редактор серии А. Куманьков

Перевод с английского Н. Проценко

Рэндалл Коллинз

Насилие. Микросоциологическая теория / Рэндалл Коллинз. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»).

Действительно ли насилие – это естественная форма человеческого поведения? Книга ведущего американского социолога Рэндалла Коллинза оспаривает эту распространенную точку зрения и утверждает, что, вопреки военной пропаганде или голливудским боевикам, насилие не дается людям легко. Его исследование погружает читателей в сложные и мрачные миры человеческой агрессии – от домашнего насилия и школьных издевательств до грабежей, жестоких видов спорта и вооруженных конфликтов. Р. Коллинз исследует сходства и различия между столь разными ситуациями насилия, чтобы продемонстрировать, как конкретные обстоятельства формируют эмоции и действия вступающих в конфронтацию людей. Опираясь на видеозаписи, криминалистику и этнографию, автор анализирует механизмы и структуры социальных взаимодействий, которые стоят за проявлениями насилия, и противопоставляет свой подход безрезультатным поискам психологических типажей, якобы предрасположенных к такому поведению. Рэндалл Коллинз – социолог и философ, почетный профессор Пенсильванского университета.

На обложке: © Picture by malerapaso on iStock

ISBN 978-5-4448-2809-0

Copyright © 2008 by Princeton University Press

All rights reserved. No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

© Н. Проценко, перевод с английского, предисловие, 2025

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Предисловие переводчика. Маленькие ключи к большим грязным секретам

Для российского читателя, уже знакомого с творчеством Рэндалла Коллинза, «Насилие», несомненно, станет прекрасной возможностью заново оценить масштаб дарования этого, вероятно, крупнейшего из ныне здравствующих социологов. Большинство его работ, опубликованных в русских переводах за последнюю четверть века[1], относятся к макросоциологическому направлению, тогда как «Насилие» принадлежит к совершенно иной традиции – микросоциологической, которой Коллинз также отдал должное за свою длинную академическую карьеру. Впрочем, чистоту жанра Коллинзу соблюсти не удалось (явно намеренно и в силу специфики материала): в «Насилии» уделено должное внимание всем четырем социологическим традициям, представленным им в другой его известной работе[2] – но об этом ниже.

Само по себе то обстоятельство, что в России Коллинз воспринимается прежде всего как исторический макросоциолог, содержит долю иронии. Спору нет, из полутора десятков больших книг, опубликованных Коллинзом до настоящего времени, самой значимой была и остается вышедшая в оригинале в 1998 году «Социология философий» – монументальный труд, прослеживающий макроисторические цепочки преемственности интеллектуальных учений от древности до середины ХX века. Однако пришествие Коллинза в «высшую лигу» социологии в свое время состоялось именно в русле микротрадиции – да и в «Социологии философий», если разобраться, основная тема, борьба за пространство интеллектуального внимания, относится к этому же направлению. И в этом смысле вовсе не случайно, что в заключительной части «Насилия» Коллинз обнаруживает немало странных и неочевидных, но весьма убедительных параллелей между миром интеллектуалов и профессиональной элитой насилия – снайперами, летчиками-асами и наемными убийцами.

Прежде чем перейти к содержанию книги, стоит напомнить о том, фигурой какого масштаба является ее автор. Один из самых титулованных социологов современности[3], Рэндалл Коллинз не просто является одной из важнейших фигур академической элиты США. С кругами американской элиты в целом Коллинз связан от рождения как сын высокопоставленного дипломата, работавшего в разных странах. В 1946 году, когда Рэндаллу было пять лет, его отца отправили в Германию, оккупированную союзниками после Второй мировой, а затем семья некоторое время жила в Москве – биографический факт для американского ученого, пожалуй, уникальный. Примечательным было и начало академической карьеры Коллинза: свой первый диплом будущий мэтр социологии получил в области психологии, закончив бакалавриат Гарварда, где одним из его преподавателей был крупнейший американский социолог середины ХX века Толкотт Парсонс. В 1964 году Коллинз защитил магистерскую диссертацию по психологии в Беркли. Психологический бэкграунд, безусловно, оказал влияние на интерес Коллинза к эмоциональной сфере, хотя во второй половине 1960‑х годов он делает окончательный выбор в пользу социологии.

Умение подбираться к макротемам с микроуровня Коллинз продемонстрировал уже в первой своей монографии «Социология конфликта: по направлению к объяснительной науке» (1975), где спутником Макса Вебера неожиданно оказывается Эрвин Гоффман – крупнейший представитель микроинтеракционизма, в конце 1960‑х годов преподававший в Беркли, где Коллинз защитил докторскую диссертацию по социологии. В «Социологии конфликта», отмечал профессор Калифорнийского университета в Риверсайде Джонатан Тернер в публикации по случаю избрания Коллинза президентом Американской социологической ассоциации в 2010 году[4], были представлены первые элементы теории ритуалов взаимодействия, которые, по мнению Коллинза, и являются движущей силой социального порядка на микро-, мезо- и макроуровнях. Именно из этой ранней работы, продолжает Тернер, и выросла более масштабная коллинзовская теория эмоций и процессов взаимодействия, от которых в конечном итоге отталкиваются все остальные социокультурные формации. Поэтому резкий поворот от «макро-» к «микро-», который Коллинз совершил после выхода в самом конце ХX века «Социологии философий» и «Макроистории», едва ли должен удивлять. Надолго вписав свое имя в список мэтров исторической макросоциологии рядом с такими фигурами, как Иммануил Валлерстайн, Майкл Манн и Чарльз Тилли, Коллинз в первые годы нового столетия предпринял интеллектуальный поход в мир микросоциологии, результатом которого стали еще две большие книги – «Цепи ритуалов взаимодействия» (2004) и «Насилие. Микросоциологическая теория» (2008).

В «Цепях ритуалов взаимодействия» – в названии этой работы, конечно же, присутствует отсылка к знаменитой работе Гоффмана «Ритуал взаимодействия»[5], которая не раз цитируется и в «Насилии», – Коллинз указывает, что социальное взаимодействие является результатом человеческой эволюции, в ходе которой у нас появилась «эмоциональная гипернастройка» друг на друга. Генетическая предрасположенность к тому, чтобы оказываться во взаимном фокусе интерсубъективного внимания и в общих ритмах передавать эмоции от одного организма к другому, выражается в склонности к формированию ритуалов взаимодействия, а значит, и к поддержанию солидарности, когда мы встречаемся лицом к лицу[6].

Следовательно, насилие является прежде всего нарушением нормального порядка микроинтеракции, принципиальным сбоем отлаженного механизма социальной коммуникации, тем более чувствительным, если учесть нашу исключительную восприимчивость к механизмам ситуаций взаимодействия. В самом деле, каждый, наверное, может вспомнить те моменты, когда в общении с другими людьми – как с самыми близкими, так и со случайно встреченными на улице или в транспорте – возникало состояние, которое Коллинз называет конфронтационной напряженностью. Даже в мелких бытовых конфликтах, когда разговор начинает вестись на все более повышенных тонах, нам становится не по себе, и первым стремлением в момент возникающей эскалации обычно оказывается попытка вернуть ситуацию в нормальное русло, отыграть обострение назад. Насилие – это то, чего мы естественным образом всячески стремимся избежать при взаимодействии глаза в глаза. И даже если ситуация ставит нас в такие рамки, когда отказаться от совершения насилия практически невозможно, мы ищем любой шанс его отсрочить или хотя бы завуалировать – от признания сентиментального боксера из песни Высоцкого «бить человека по лицу я с детства не могу» до ритуала завязывания глаз жертве, когда расстрел проводит группа, или практики выстрела в затылок, когда казнь проводится одним человеком.

Именно поэтому, постоянно подчеркивает Коллинз, насилие – это относительно редкая вещь, а совершать его отнюдь не просто, как может показаться, если судить о насилии по голливудским боевикам или ура-патриотической кинопродукции. Барьер, возникающий в моменты конфронтационной напряженности, настолько значителен, что большинство из нас вообще не станут предпринимать попытки его преодолеть. Наиболее частым исходом столкновений лицом к лицу оказывается не драка, а ничья: либо оппоненты, поигрывая мускулами, обойдутся пустым бахвальством, либо найдутся люди, которые прекратят стычку, разняв ее участников, либо публика не будет обращать внимания на эскалацию, способную перерасти в насилие, и она сама собой сойдет на нет, либо одна из сторон попросту предпочтет унести ноги. Примечательно, что выбор в пользу последнего варианта может сделать даже тот, кто по всем статьям готов к бою. Вот характерный пример, который Коллинз приводит из собственной практики занятий восточными единоборствами на протяжении многих лет. На вопрос автора, адресованный одному из преподавателей карате, что надо делать, если рядом окажется человек с «пушкой», последовал такой ответ: «Бежать что есть сил». А если насилие все же происходит, то во многих случаях оно оказывается неумелым. В одной из самых распространенных насильственных ситуаций – нападении на слабого – в числе жертв нередко оказываются сами нападающие. Например, когда группа подростков в школьной раздевалке решает поколотить какого-нибудь неспособного постоять за себя однокашника, в драке с большой вероятностью пострадает не только он, но и кто-то из его обидчиков, получив непредвиденные травмы от своих же товарищей или вследствие собственной неопытности. В далеко не столь безобидном и куда менее напоминающем микроситуации контексте – а именно в ходе военных действий – аналогичный феномен получил название дружественного огня: значительная часть солдат в бою действуют неумело, поэтому жертвами их стрельбы (если они вообще ведут огонь) часто оказываются сослуживцы, а не противник.

На первый взгляд, эти рассуждения Коллинза контринтуитивны, поскольку насилие – неотъемлемый социальный факт – совершается в настолько разнообразных формах и масштабах, вплоть до столь чудовищных и извращенных, что едва ли приходится вспоминать о естественной предрасположенности людей к солидарному взаимодействию. Насилие, напоминает Коллинз в самом начале своей книги, «может быть кратким и эпизодическим – в качестве примера можно привести пощечину, – но может принимать масштабный и организованный характер, как в случае войны… Ужасное и героическое, отвратительное и захватывающее, самое осуждаемое и самое прославляемое из человеческих деяний – все это насилие». Почему же оно все-таки происходит, причем порой принимая экстремальные формы?

Ответ на этот вопрос прекрасно демонстрирует тонкую и порой едва уловимую разницу между поведенческой психологией и микроинтеракционистской социологией. В отличие от психолога, которого в большей степени интересовал бы субъект действия, а поиск ответа был бы нацелен на персональные особенности совершающих насилие, микросоциолог концентрируется на самой ситуации насильственного взаимодействия – в которой может оказаться каждый из нас и натворить таких бед, что затем будет почти невозможно поверить, что все это и правда совершил я. Вот характерное рассуждение Коллинза относительно того, почему для построения общей теории, объясняющей едва ли не все виды насилия, требуется сместить акцент с изучения личностных характеристик, в том числе обусловленных социальным бэкграундом, на ситуационный микроанализ:

Можно согласиться, что к совершению многих видов насилия наиболее склонны молодые мужчины. Однако это утверждение применимо не ко всем молодым мужчины, к тому же насилие в располагающих к этому ситуациях осуществляют и мужчины среднего возраста, и дети, и женщины. Аналогичным образом обстоит дело и с такими фоновыми переменными, как бедность, расовая принадлежность, происхождение из семьи, где родители развелись или был всего один родитель. Между этими переменными и определенными разновидностями насилия существуют некоторые статистические корреляции, однако их недостаточно для предсказания большинства случаев насилия.

Принципиальным моментом для любой ситуации, в которой может произойти насилие, является способность или неспособность одной из сторон взаимодействия преодолеть барьер конфронтационной напряженности, сопровождаемой страхом – либо прорвать его напрямую, либо найти различные обходные пути, либо обставить насильственную ситуацию различными ограничителями, когда она оказывается управляемой либо вовсе не воспринимается как насилие. Первый из этих сценариев Коллинз именует термином «наступательная паника»: участники конфликта, долгое время находящиеся на физическом и эмоциональном взводе, неожиданно выпадают из зоны напряженности – но не в противоположную сторону от противника, а прямо по направлению к нему. В этот момент происходит резкое изменение баланса в распределении эмоциональной энергии (еще один важнейший термин в теории насилия Коллинза). Приступу наступательной паники обычно предшествует временная передышка в конфликте, когда стороны как будто успокаиваются и расслабляются, но вдруг у одной из них появляется эмоциональный порыв, который не может сдержать противник – в результате у наступающих происходит возгонка эмоциональной энергии за счет резкого ее снижения у обороняющихся. Именно поэтому наступательная паника – это действительно самый опасный из всех типов насильственных ситуаций, поскольку она нередко перерастает в «туннель насилия» с массовыми убийствами и полным отсутствием каких-либо табу: в качестве одного из самых чудовищных в мировой истории примеров Коллинз приводит Нанкинскую резню, устроенную японскими военными во время боевых действий в Китае в 1937 году.

Непредсказуемыми по своему размаху могут оказаться и последствия относительно мелких эпизодов наступательной паники с чрезмерным насилием, которые, по сути, можно отнести к частным случаям. Полицейский патруль из Лос-Анджелеса, 2 марта 1991 года избивший при задержании чернокожего нарушителя правил дорожного движения Родни Кинга, конечно же, не мог предположить, что за этим вполне рутинным в работе правоохранителей инцидентом последуют недельные массовые беспорядки, в ходе которых погибнет несколько десятков человек. Эта история, как известно, повторилась в 2020 году, когда убийство полицейскими еще одного афроамериканца, жителя Миннеаполиса Джорджа Флойда, спровоцировало выступления под лозунгом Black Lives Matter («Жизни чернокожих значимы»), причем не только в США, но и далеко за их пределами. Правда, в тот момент, когда «Насилие» вышло в оригинале, от ведущих американских университетских интеллектуалов еще вряд ли можно было услышать призывы лишить полицию финансирования, которые мгновенно обрели популярность после убийства Флойда. В заключительной части книги, содержащей прикладные советы по снижению риска распространения насильственных ситуаций, Коллинз лишь ограничивается рекомендациями помнить о том, что полицейские могут впадать в наступательную панику, и предпринимать соответствующие меры по снижению их конфронтационной напряженности.

Однако эта прямая и наиболее выразительная разновидность насилия случается не так уж часто в сравнении с ситуациями, в которых размах и формы проявления насилия так или иначе ограничиваются или перенаправляются в другое русло. Этим социально сконструированным, нередко постановочным типам насилия посвящена вторая часть книги, где анализируются различные бои по правилам наподобие дуэлей и прочих «поединков чести», насилие как развлечение (например, во время массовых разгульных мероприятий, переходящих в праздник непослушания – «моральные каникулы») и, конечно же, насилие в спорте. Глава о спортивном насилии для российского читателя, возможно, окажется самой сложной для восприятия, поскольку значительная ее часть основана на анализе бейсбола, не слишком хорошо прижившегося за пределами Америки и ряда стран Азии, но как знать, возможно, кому-то детальный анализ разных игровых ситуаций позволит иначе взглянуть на эту, на первый взгляд, не самую зрелищную игру. Именно бейсбол с его поединками питчеров и бэттеров оказывается для Коллинза спортивной квинтэссенцией конфронтационного взаимодействия лицом к лицу, и здесь он также не упускает возможность показать преимущества микроинтеракционного подхода над чисто психологическим. Скажем, анализируя манеру игры Тая Кобба, одного из самых известных американских бейсболистов ХX века, персонажа весьма одиозного, Коллинз приходит к такому выводу: «Задним числом за Коббом закрепился ярлык „психопата“, однако исторические обстоятельства конкуренции лучше объясняют его поведение, чем попытки наделить его личность какой-то сущностью. Личность Кобба формировалась бейсболом»[7].

Заключительная часть книги, посвященная динамике и структуре насильственных ситуаций, получилась наиболее захватывающей, ведь здесь Коллинз заглядывает в практически недоступный для простых смертных мир немногочисленной элиты насилия, для которой преодоление конфронтационной напряженности и страха превращается в набор профессиональных приемов. Здесь Коллинз возвращается к одному из исходных тезисов – о том, что умелое насилие совершается очень редко в силу определенных структурных ограничений. И здесь самое время обратиться к коллинзовскому анализу войн – этой квинтэссенции насилия.

Немало страниц книги Коллинза посвящено исследованиям Сэмюела Л. Э. Маршалла – американского социолога, который интервьюировал участвовавших во Второй мировой войне солдат армии США сразу после сражений и выявил поразительную на тот момент закономерность: активный огонь в бою вела лишь незначительная часть бойцов, тогда как остальные просто пытались пережить ужас ситуации. Но если это так и большинство солдат современных массовых армий, по сути, не желают или неспособны выполнять свои боевые задачи, не проще ли заменить их высокоэффективными подразделениями снайперов, которые решали бы исход войны в серии единоличных дуэлей? Такое решение в духе теории рационального выбора, безусловно, позволило бы избежать многих эксцессов современной войны, прежде всего смерти десятков тысяч людей и уничтожения инфраструктуры, однако на практике, показывает Коллинз, реализовать его нереально. С одной стороны, для таких стрелков требуется дорогое специализированное оборудование – оптические прицелы, особые винтовки и боеприпасы, – которое военная индустрия исторически не могла производить в достаточном количестве, а с другой, действия снайперов в войнах ХX века воспринимались как нарушение обычаев ведения боевых действий: снайпер ведет огонь с выгодных позиций, чаще всего не подвергая себя риску погибнуть в столкновении лицом к лицу. По сути дела, появление снайперов в тот момент, когда огнестрельное оружие было настолько усовершенствовано, что возникла возможность вести прицельный огонь с нескольких сотен метров, укладывается в общий макротренд современной войны – увеличить расстояние между источником смертоносного огня и целью настолько, чтобы градус конфронтационной напряженности был наименьшего уровня. Снайпер, который чаще всего не видит глаза жертвы даже в оптический прицел, не так уж отличается от артиллериста, наводчика ракет или оператора беспилотника, находящегося на такой дистанции от цели, что о результате своих действий он сможет узнать разве что по видеозаписи. Однако эффективность единичного меткого выстрела и артиллерийского залпа не сопоставимы в принципе – победа, скорее всего, достанется той стороне, которая обладает перевесом в огневой мощи крупного калибра. При этом логика обычаев войны совершенно противоположная: попавшего в плен снайпера, скорее всего, ждет расправа (вспомним фильм Стэнли Кубрика «Цельнометаллическая оболочка»), тогда как артиллеристы, несущие ответственность за гораздо большее количество жертв[8], чаще всего могут рассчитывать на вполне достойное обращение со стороны противника.

Именно в анализе военных действий Коллинз совершает решительный шаг из микроситуационного анализа в историческую макросоциологию – вот почему, как уже отмечалось выше, «Насилие» сложно рассматривать как образец микросоциологического подхода в чистом виде. Во всех без исключения войнах фундаментальной реальностью «на земле» выступает конфронтационная напряженность/страх, которые испытывают люди, отправляющиеся в бой, и с той и с другой стороны. Поэтому усилия военачальников, прекрасно знавших об этой проблеме и без социологии, были направлены на появление таких организационных структур, которые могли бы снизить роль этого фактора в бою.

Например, в войнах Античности и раннего Нового времени наиболее эффективным решением было создание массовых пехотных формирований наподобие греческих фаланг, римских легионов или подразделений пикинеров и мушкетеров. Солдаты лишаются в них индивидуальной инициативы, но способны предпринимать согласованные действия. Римляне одерживали убедительные победы над галлами и германцами не потому, что легионеры особенно эффективно использовали свои мечи и копья, а потому, что организация их войска значительно превосходила соперника, делавшего ставку на индивидуальные действия воинов-берсеркеров – немногочисленных «профессионалов насилия» своего времени. Сомкнутые боевые порядки европейских армий эпохи кремневых мушкетов удерживали солдат в строю, потому что позади стрелка нередко стоял унтер-офицер, прижимавший к его спине обнаженный клинок. Свою роль в эволюции организационных форм ведения войны сыграл и технологический фактор, один из важнейших в макросоциологическом анализе: с появлением казнозарядных винтовок и пулеметов европейские армии стали переходить к рассыпному строю, поскольку колонны, вступающие в бой маршем, стали слишком уязвимы для неприятеля. Но и формы организационного контроля стали более изощренными – заградотряды и военная полиция ограничивали возросшую степень индивидуальной самостоятельности солдата преимущественно полем боя. Попытки американских военных увеличить эффективность стрельбы после появления сенсационных для своего времени исследований Маршалла, как констатирует Коллинз, не стали панацеей, однако на помощь в итоге вновь пришли технологии: знаменитая формулировка Жана Бодрийяра «войны в Заливе не было» вполне адекватно отражает резко увеличившиеся к концу ХX века возможности почти бесконтактного ведения боевых действий. Ну а технологии в конечном счете едва ли заработают без адекватной организации – производства, внедрения, логистики и т. д.

Здесь будет уместно привести небольшую цитату из той части «Четырех социологических традиций», которая посвящена традиции конфликта, важнейшей для исторической макросоциологии: «Понятая в самом широком контексте, теория организации является ключом к пониманию всей структуры и устройства общества»[9]. Анализ таких масштабных феноменов, как войны, несомненно, не может быть ограничен микросоциологическим уровнем – здесь очень скоро потребуются макроинструменты с выходом на уровень организации вооруженных сил, а в конечном счете и самого государства. Прекрасно осознавая этот момент, Коллинз уже на первых страницах «Насилия» анонсировал второй том, посвященный институционализированному насилию и включающий такие темы, как войны и геополитика. Эта книга появилась значительно позже, чем планировалось первоначально: продолжение под заголовком «Взрывоопасный конфликт: динамика насилия во времени» было опубликовано лишь в начале 2022 года – и остается надеяться, что эта книга будет переведена на русский с меньшей задержкой, чем та, что вы держите в руках.

Значительное внимание в «Насилии» уделено и традиции Эмиля Дюркгейма, который, впрочем, имеет огромное значение и для микросоциологии Гоффмана – пожалуй, главного идейного вдохновителя Коллинза в этой работе. Одним из ключевых терминов мэтра французской социологии, вошедшим в теорию насилия Коллинза, является «коллективное бурление» – повышенная социальная активность, подстегивающая индивидуальные силы и способная подтолкнуть людей на совершение как героических подвигов, так и чудовищной жестокости[10]. Этот дюркгеймовский концепт оказался совершенно незаменимым инструментом анализа таких проявлений насилия, как массовые беспорядки – от американских городских бунтов 1960‑х годов и более поздних политических протестов до разнообразных «праздников непослушания» и околоспортивного хулиганства. Во всех этих случаях важнейшим механизмом обхода конфронтационной напряженности выступает ощущение солидарности, причастности к группе, способной «взять город», как выражаются футбольные ультрас, направляющиеся на выездной матч с заклятым соперником. Но и здесь, как показывает Коллинз, действует все тот же принцип: активное насилие исходит от небольшой группы, создающей коллективное бурление, к которому затем присоединяется массовка – нередко самые обычные люди, совершающие зачастую бессмысленные действия. Вот примечательный фрагмент, демонстрирующий некомпетентность насилия в исполнении «человека с улицы», оказавшегося в толпе мародеров и поддавшегося этому социальному магнетизму:

«Я почувствовал, что хочу что-нибудь утащить, пока там нахожусь. Мне просто случилось оказаться на этом месте, когда они только начали врываться в магазин. Все происходило мгновенно, и у меня в руках внезапно оказалось полно всякого добра. А когда я стоял на углу и с кем-то разговаривал, внезапно появилась полицейская машина, и меня схватили». У этого человека было с собой десять пар женских брюк и семь блузок; позже он сообщил интервьюеру, что не собирался вручить их своей жене и понятия не имел, что будет с ними делать.

Наконец, рационально-утилитарной традиции социологии Коллинз отдает должное в главах, где анализируются многочисленные виды нападения на слабого, включая травлю и домашнее насилие. Здесь социальное взаимодействие нередко предстает своего рода рынком, на котором делаются различные виды ставок – символические, сексуальные, материальные и т. д. Такой подход позволяет рассматривать, к примеру, насилие в семье как процесс негласного торга, прощупывания партнерами друг друга, выявления сильных и слабых сторон, предполагающий использование в непосредственной ситуации таких ресурсов, как сила принуждения, деньги или эмоциональные ритуалы. В свою очередь, пресловутый школьный буллинг во многом связан с распределением позиций на формирующемся в подростковом возрасте рынке сексуальной привлекательности: в качестве жертвы травли чаще всего оказываются ученики, не сумевшие найти в этой статусной системе достойного места либо не включившиеся в альтернативные сети наподобие контркультурных или интеллектуальных групп.

В целом же Коллинз прекрасно справился с главной, пожалуй, задачей социолога, как понимали ее такие величины, как Эрвин Гоффман и Пьер Бурдьё[11], – подобрать ключи к той стороне социальной жизни, которая обычно скрыта за кулисами, и продемонстрировать ее потаенные структуры. В случае насилия эта задача тем более сложна, что за шокирующим фасадом могут скрываться еще более грязные секреты (заголовок этой рецензии подсказан названием первой части книги).

***

Коллинз связывает собственный вклад в социологию насилия с состоявшимся во второй половине ХX века принципиальным расширением технического инструментария, доступного исследователю (этот вопрос обстоятельно рассмотрен в первой главе книги). «Сегодня интерес к любым аспектам насилия, возможно, максимально велик за всю историю социальных наук», – констатировал Коллинз в большом интервью 2018 года[12], отмечая, что сейчас эта область стала более зрелой благодаря появлению качественных исторических материалов, микроданных и гораздо большему объему полевых исследований среды, в которой происходит насилие. Среди коллег, занимающихся этой темой, Коллинз особо отметил чернокожего социолога Элайджу Андерсона с его исследованиями «уличного кодекса» неблагополучных районов американских городов, Элис Гоффман с ее авторитетной книгой «На бегу: Бродячая жизнь в большом американском городе» (2015) и Боуэна Полла, автора сравнительного исследования «токсичных школ» в Нью-Йорке и Амстердаме. А среди наиболее авторитетных исследователей насилия, чьи работы Коллинз активно цитирует в своей книге, можно назвать, к примеру, бывшего подполковника армии США Дейва Гроссмана, описавшего в своей книге «Об убийстве» (1995) связанные с этим актом психологические процессы, шведского исследователя школьного буллинга Дана Олвеуса, исследователя массовых беспорядков на этнической почве Дональда Хоровица, автора книги «Острова на улице: уличные банды и американское общество» Мартина Санчеса Янковски и ряд других авторов. Остается лишь добавить, что большинство современных работ по социологии насилия, которые упоминает Коллинз, не переведены на русский – одно из направлений работы в этой сфере для российских исследователей совершенно очевидно.

Новая теории насилия, утверждает Коллинз в том же интервью, отличается от концепции структурного насилия, в которой предпринимается попытка дать насилию моральную оценку – ход, уместный для политиков или философов, но не для социологов. «Конечно, мы хотели бы объяснить структурное неравенство, но его форма совсем непохожа на динамику насилия, как она выглядит эмпирически, – поясняет Коллинз. – Кое-кто определяет насилие как все, что внушает его участникам ощущение социального неравенства и господства, но влияет ли это на реальное физическое насилие – вопрос эмпирический. Например, значительная часть детей играют в игры, в которых присутствуют драки и своего рода доминирование. Но поскольку они определяются рамками игры, все это не имеет большого влияния на что-либо за пределами игры. Некоторые теоретики утверждают, что без детских игр с эмоциональным доминированием не было бы и насилия среди взрослых. Однако не думаю, что это эмпирически достоверно. Сомневаюсь, что у многих политических деятелей, которые стоят у власти, когда начинается война, обязательно имеется в семейной истории нечто объясняющее такое решение. Нахождения у власти уже достаточно для того, чтобы объяснить, что эти люди делают с государством – которое в конечном итоге является организацией, основанной на военной силе».

Что же касается самого военного насилия, которое также зависит от эмоциональных реакций и эмоционального доминирования, то новый – на конец 2010‑х годов – вопрос, по мнению Коллинза, заключался в том, исчезнут ли эмоции, если все оружие будет управляться при помощи высоких технологий. Но происходит ли такое замещение людей технологиями на самом деле? Коллинз по этому поводу довольно скептичен, указывая на большую роль человеческого фактора и в современной «сетецентричной» войне: «Мой общий вывод о высокотехнологичных вооруженных силах заключается в том, что существует тенденция к деградации высокотехнологичных систем вооружения до менее технологичных форм после того, как они были введены в действие и подверглись исчерпанию. Когда армии нападают друг на друга, они стремятся к взаимному уничтожению организации и материальной части. Победит тот, кто сможет быстрее вернуться к более низкому уровню технологий. Тем самым мы возвращаемся к эмоциональным процессам. Когда Исламское государство[13] в 2014 году захватило Северный Ирак за пару недель, это был явно эмоциональный эффект. Армия из 10 тысяч человек победила армию из 250 тысяч человек. Иракская армия просто развалилась, хотя у нее было лучшее оружие. Но она была полностью деморализована – это была эмоциональная победа, а не технологическая». За более современными подтверждениями того, что Коллинз был прав, далеко ходить не придется – эмоциональная энергия по-прежнему играет важнейшую роль в войне в ситуации, когда одна из сторон серьезно уступает противнику в живой силе и технике.

***

У книги Коллинза о «Насилии», безусловно, есть и важный внешний контекст: она появилась в оригинале в тот момент, когда насилия в мире стало определенно больше. Несомненно, здесь автор этой рецензии становится на довольно шаткую тропу, поскольку рассуждать о том, больше или меньше насилия в мире в конкретный момент времени в сравнении с каким-то другим, сопоставимо с участием в дискуссии о том, существует ли прогресс в искусстве. Но для западного мира 2000‑е годы определенно ознаменовали усиление роли насилия в актуальной повестке – начиная с терактов 11 сентября и далее в связи с военными кампаниями в Афганистане и Ираке (этим событиям в книге Коллинза, конечно же, нашлось место).

В нынешнем же десятилетии, когда насилия в мире точно стало еще больше, блестящая во многом книга «топ-звезды» американской социологии производит довольно странное впечатление. Это, конечно, далеко не высказывание в духе «все к лучшему в этом лучшем из миров», но во многом работа Коллинза созвучна литературе, которая появилась примерно в то же время и вполне убедительно заявляла о прекращении «больших войн». Военные ужасы наподобие той же Нанкинской резни или массового убийства вьетнамцев американскими солдатами в деревне Сонгми выглядят событиями не такого уж далекого, но как будто качественно иного прошлого, а в настоящем насилие встречается не так уж часто, не устает напоминать Коллинз, причем делает это «с цифрами в руках». Возможно, если исходить из американской криминальной статистики, то вероятность того, что конкретный человек в конкретный момент времени конкретного дня конкретного года подвергнется убийству или нападению, действительно очень мала. Однако такой подход в самом деле выглядит американо- или, шире, западоцентризмом – особенно если вспомнить о ряде событий, происходивших примерно в то же время на глобальной периферии. Например, Вторая Конголезская война, в которую на рубеже столетий была втянута почти половина африканских стран, унесла жизни около четырех миллионов человек – во многом потому, что участвовали в ней преимущественно не организованные армии, а парамилитарные группировки, устанавливавшие в подконтрольных им территориях режим рутинного эндемичного насилия. При этом не более 10% всех погибших стали непосредственными жертвами насилия, а остальные потери пришлись на смерти гражданских лиц по разным причинам: голод, эпидемии, детская смертность…[14]

Разумеется, тема насилия настолько многогранна, что даже в толстой книге невозможно объять даже вкратце все его проявления – скажем, серийных убийц Коллинз вообще упоминает короткой строкой, указывая лишь, что это самый редкий тип насилия (что, впрочем, не помешало ему стать предметом многотомной литературы – от академической психиатрии до поп-продукции[15]). Но главное, чего действительно не хватает в книге, – это детального анализа явления, которое нередко называют культурой насилия, той способствующей насилию среды, где барьер конфронтационной напряженности изначально снижен, потому что человеческая жизнь не стоит почти ничего. Определенные попытки зайти на это поле Коллинз, несомненно, предпринимает, скажем, обращаясь к «уличному коду» неблагополучных районов американских городов, однако это явно не тот случай, когда культура насилия овладевает целым обществом – за сегодняшними примерами далеко ходить не надо – и регулярно генерирует слишком большой объем реального насилия, чтобы считать его просто нарушением нормального ритуала человеческого взаимодействия. Впрочем, едва ли ключи к разгадке этого феномена обнаружатся в арсенале инструментов микросоциологии – здесь требуется большое интердисциплинарное исследование, для которого блестящая книга Рэндалла Коллинза окажется одним из главных опорных текстов.

Н. П., октябрь 2024 года

Благодарности

За рекомендации, комментарии или предоставленные данные автор выражает признательность Джеку Кацу, Элайдже Андерсону, Ларри Шерману, Энтони Кингу, Кертису Джексон-Джейкобсу, Георгию Дерлугьяну, Дэвиду Грациану, Марку Сейджману, Тому Шеффу, Эрику Даннингу, Йохану Гаудсблому, Йохану Хейлброну, Мюррею Милнеру, Робин Вагнер-Пацифици, Кэтрин Ньюман, Дэну Чемблиссу, Джерри М. Льюису, Джеффри Олперту, Йенсу Людвигу, Мередит Росснер, Уэсу Скоугену, Лоду Уолгрейву, Иэну О’Доннеллу, Никки Джонс, Питеру Москосу, Элис Гоффман, Дианне Уилкинсон, Марен Макконнелл-Коллинз, Кену Доноу, Джону Олесбергу, Джону Тернеру, Рэй Лессер Бламберг, Энтони Обершаллу, Роуз Чейни, Ирме Ило, Патриции Малони, Молли Рубин, Кларку МакКоули, Джудит МакКоннелл, Хизер Стрэнг, Стефану Клузманну, Дональду Левину, Роберту Эмерсону, Джеффу Гудвину, Ричарду Тремблей и Энтони Макконнеллу-Коллинзу. Кроме того, автор благодарит участников коллоквиумов в Амстердамском, Кембриджском, Копенгагенском и Голуэйском университетах, Университетском колледже Дублина, Университете Нотр-Дам, Принстонском университете, Университете Кент Стейт и Университете Калифорнии в Лос-Анджелесе, а также в Международном институте социологии права в Онати (Испания); сотрудников департаментов полиции Сан-Диего и Филадельфии, дорожной полиции Калифорнии, полиции штата Нью-Джерси, полиции Ирландии; участников занятий по социальным конфликтам в Университете Калифорнии в Риверсайде и Пенсильванского университета. Особую благодарность автор должен выразить Даниэле Кейн, которая оказала неоценимую помощь в качестве ассистента при проведении исследований. Вдохновляющую среду для дискуссий, посвященных множественным аспектам конфликта, обеспечили Центр изучения этнополитических конфликтов Соломон Эша, Центр криминологии Джерри Ли и факультет криминологии Пенсильванском университете.

Глава 1

Микросоциология насильственных конфронтаций

Насилие удивительно многообразно. Оно может быть кратким и эпизодическим – в качестве примера можно привести пощечину, – но может принимать масштабный и организованный характер, как в случае войны. Насилие может быть страстным и гневным (ссора) – или безразличным и обезличенным (бюрократ, управляющий газовыми камерами). Насилие может происходить навеселе, как во время пьяного разгула, вселять страх наподобие того, что испытывают солдаты в сражении, и иметь злонамеренный характер, когда за него берутся мучители. Оно может совершаться тайком и скрытно, как в случае убийств, сопровождаемых изнасилованием, или публично, в виде ритуальной казни. Насилие – это и развлечения с заранее предусмотренной программой наподобие спортивных состязаний, и сюжетное напряжение драмы, и экшен в приключенческом боевике, и шокирующие сюжеты как неотъемлемая составляющая выпусков новостей. Ужасное и героическое, отвратительное и захватывающее, самое осуждаемое и самое прославляемое из человеческих деяний – все это насилие.

Между тем все это бескрайнее множество проявлений насилия можно объяснить с помощью сравнительно компактной теории. Условия для того, когда и как имеют место различные формы насилия, обеспечиваются несколькими ключевыми процессами, которые протекают в сочетании друг с другом и с разной степенью интенсивности.

Наше исследование будет строиться вокруг двух соображений. Во-первых, в центре исследования будет находиться взаимодействие, а не отдельно взятый человек, социальное происхождение, культура или даже мотивация. Иными словами, мы предпримем поиск характерных особенностей ситуаций, в которых происходит насилие, а следовательно, обнаружим данные, которые максимально приближают к механизмам подобных ситуаций. Во-вторых, мы проведем сравнение различных видов насилия. Для этого нам придется порвать с привычной категоризацией (где убийства оказываются специализацией одних исследователей, войны – других, жестокое обращение с детьми – третьих, а полицейским насилием занимается кто-то еще) и предпринять поиск ситуаций, случающихся в рамках разных видов насилия. Дело не в том, что все ситуации одинаковы, – напротив, нам предстоит сравнить диапазон вариаций в ситуациях, от которых зависит, какого рода насилие произойдет и в каком объеме. В результате широкий спектр проявлений насилия превращается в методологическое преимущество, дающее ключи к пониманию обстоятельств, объясняющих то, когда и каким образом разворачивается насилие.

Насильственные ситуации

В центре микросоциологической теории насилия находятся не отдельные лица, совершающие насилие, а ситуации, в которых оно происходит. Наша задача – предпринять поиск контуров тех ситуаций, которые формируют эмоции и действия вступающих в них индивидов, тогда как заниматься поиском различных типажей совершающих насилие лиц – типажей, неизменных в разных ситуациях, – означает взять неверный след. В этом направлении и так было предпринято огромное количество исследований, однако они не принесли слишком уж убедительных результатов. Например, можно согласиться, что к совершению многих видов насилия наиболее склонны молодые мужчины. Однако это утверждение применимо не ко всем молодым мужчинам, к тому же насилие в располагающих к этому ситуациях осуществляют и мужчины среднего возраста, и дети, и женщины. Аналогичным образом обстоит дело и с фоновыми переменными – такими социально-демографическими характеристиками, как бедность, расовая принадлежность, происхождение из семьи, где родители развелись или был всего один родитель. Между этими переменными и определенными разновидностями насилия существуют некоторые статистические корреляции, однако их недостаточно для предсказания большинства случаев насилия – по меньшей мере в трех аспектах.

Во-первых, большинство молодых мужчин, бедных, чернокожих или детей разведенных родителей, не становятся убийцами, насильниками, громилами или участниками вооруженных ограблений – и наоборот: среди тех, кто совершает перечисленные виды насилия, обнаруживается немало состоятельных людей, представителей белой расы или выходцев из полных семей. Аналогичным образом широко распространенное объяснение, согласно которому совершающие насильственные действия лица, как правило, сами когда-то в детстве были жертвами жестокого обращения, относится лишь к незначительно меньшей части случаев[1].

Во-вторых, подобный анализ дает некую правдоподобную картину этиологии[2] насилия лишь потому, что зависимая переменная в нем ограничивается определенными разновидностями противозаконного или в значительной степени стигматизированного насилия, – однако указанный подход не выдерживает критики, если расширить спектр до всех разновидностей насилия. Такие факторы, как бедность, напряженные отношения в семье, жестокое обращение в детском возрасте и т. п., не объясняют ни насилие со стороны полиции, ни то, какие солдаты совершают больше всего убийств противника в бою, ни то, кто именно управляет газовыми камерами или совершает этнические чистки. Доказательств, что из‑за жестокого обращения в детстве человек может стать полицейским-ковбоем[3], загульным пьяницей или увенчанным орденами героем войны, не привел еще никто. Несомненно, кое-кому из читателей этой книги такое предположение придется не по нраву, ведь для тех, кто разделяет противоположное мнение, насилие естественным образом распадается на герметично закупоренные сегменты – при этом за «плохое» насилие должны нести ответственность «плохие» социальные условия, тогда как «хорошее» насилие (которое вообще не рассматривается как таковое, если оно совершается уполномоченными государственными агентами) не подлежит анализу, поскольку является частью нормального социального порядка. При таком образе мыслей появляется некая промежуточная категория безобидного или «озорного» насилия (то есть выходящего из-под контроля кутежа), или насилия, совершаемого «хорошими» людьми, – такое насилие объясняется или оправдывается иным набором моральных категорий: «это другое». Подобные разграничения представляют собой хороший пример того, как конвенциональные социальные категории мешают социологическому анализу. Если же как следует сосредоточиться на самой ситуации взаимодействия – представим себе разъяренного друга молодой матери с плачущим младенцем, вооруженного грабителя, который нажимает на спусковой крючок оружия, направленного на жертву налета, или полицейского, избивающего подозреваемого, – то мы сможем разглядеть паттерны конфронтации, напряженности и эмоционального потока, лежащие в основе конкретной ситуации, в которой совершается насилие. Такой подход вновь позволяет увидеть, что фоновые условия – бедность, расовая принадлежность, детские переживания – являются далеко не решающим фактором для динамики конкретных насильственных ситуаций.

В-третьих, даже те лица, которые совершают насилие, занимаются этим лишь в течение небольших промежутков времени. Давайте задумаемся над тем, что имеется в виду, когда мы утверждаем, что тот или иной человек склонен к насилию (violent) или «очень агрессивен». Нам приходят на ум люди, которые были осуждены за убийство или совершили серию убийств, участвовали во множестве драк, резали других людей ножом или мутузили их кулаками. Но если учесть, что повседневная жизнь разворачивается в виде цепочки ситуаций, минута за минутой, то на протяжении большей части этого потока времени присутствие насилия очень незначительно. Этот момент становится явным благодаря этнографическим наблюдениям, причем даже тем, которые выполнялись в городских районах с очень плохой статистикой по насилию. Уровень убийств в 10 человек на 100 тысяч населения (пиковая статистика для США, зафиксированная в 1990 году) – это достаточно высокий показатель, однако он в то же время означает, что 99 990 человек из 100 000 не подвергаются убийству за отдельно взятый год, а 97 000 из 100 000 (опять же, если обратиться к пиковым данным) не становятся жертвами нападений даже в ходе незначительных инцидентов. Кроме того, эти насильственные инциденты «размазаны» по всему году, поэтому вероятность того, что конкретный человек в конкретный момент времени конкретного дня этого года подвергнется убийству или нападению, очень мала. Все сказанное справедливо даже применительно к тем лицам, которые в течение года действительно совершают одно или несколько убийств, нападений, вооруженных ограблений или изнасилований (или, раз уж на то пошло, к полицейским, избивающим подозреваемых). Даже те люди, которые в статистическом смысле совершают много преступлений, едва ли делают это чаще, чем примерно раз в неделю. Самые нашумевшие массовые убийства в школах, на рабочем месте или в общественных местах, совершенные одиночками, уносили жизни не более 25 человек – правда, это, как правило, происходило в рамках одного эпизода [Hickey 2002; Newman et al. 2004][4]. С наибольшей регулярностью насильственные действия совершают серийные убийцы, которые в среднем убивают от шести до тринадцати человек в течение нескольких лет. Однако эта разновидность убийств встречается крайне редко (примерно одна жертва на 5 миллионов человек), и даже такие киллеры-рецидивисты делают перерывы между убийствами на несколько месяцев, выжидая подходящей ситуации для нанесения удара [Hickey 2002: 12–13, 241–242]. Еще одна редкая нишевая разновидность насилия – череда последовательных преступлений – может продолжаться в течение нескольких дней в виде цепочки эпизодов, тесно связанных между собой эмоциями и обстоятельствами, формируя в итоге то явление, которое далее будет именоваться туннелем насилия. Но сейчас хотелось бы оставить в стороне эти длительные последовательности насильственных действий и сделать акцент на следующем выводе: даже те люди, которых мы считаем чрезвычайно склонными к насилию – потому, что они не раз совершали насильственные действия или же демонстрировали впечатляющую жестокость по какому-нибудь поводу, – являются таковыми только в очень специфических ситуациях[5]. Даже самые брутальные громилы какое-то время не занимаются своим промыслом, а самые опасные и склонные к насилию лица не совершают никаких насильственных действий на протяжении большей части времени. И даже для этих лиц ключевым моментом для объяснения того, какое именно насилие они действительно совершают, является динамика конкретных ситуаций.

Микросвидетельства: ситуационные записи, реконструкции и наблюдения

Если исходить из данных опросов отдельных людей, то наши теоретические построения будут ориентироваться на характеристики индивидов, облаченные в термины стандартных социологических переменных. Поэтому для того, чтобы перейти к такой социологической теории, в центре которой находятся не лица, совершающие насильственные действия, а ситуации насилия, необходимо сделать акцент на ином способе сбора и анализа данных. Чтобы зафиксировать процесс насилия в том виде, в котором оно действительно совершается, нам потребуется непосредственное наблюдение за насильственным взаимодействием. Наши теоретические конструкции ограничиваются тем, что основываются на двух специфических типах данных. Во-первых, это статистика, которая собирается постфактум, а затем «упаковывается» системой уголовного правосудия, а во-вторых, это интервью с осужденными или другими фигурантами интересующих нас ситуаций. Опросы потерпевших позволяют сделать шаг в правильном направлении, однако они остаются несовершенным инструментом. Причем – не только потому, что мы можем лишь гадать, в какой степени жертвы говорят правду, ведь здесь появляется еще одна проблема: люди, как правило, плохо запоминают детали и контекст драматических событий. В нашем обыденном дискурсе отсутствуют языковые средства, с помощью которых можно делать добротные описания микровзаимодействия, – напротив, обыденный дискурс предоставляет набор штампов и мифов, которые заранее предопределяют, что именно будут говорить люди. То же самое можно утверждать и о насилии, происходящем во время войн, массовых беспорядков, спортивных состязаний и даже обычных ссор. Когда участники насильственных ситуаций рассказывают о них, они, как правило, представляют весьма урезанную и идеализированную в соответствии с их собственными представлениями версию происходившего.

Последние десятилетия стали новой эпохой в изучении насилия, поскольку появилась возможность исследовать его в том виде, в каком оно фиксируется на видеозаписях, полученных с помощью систем безопасности, полицейских камер, а также при съемке новостных сюжетов и любительского видео. Обычных зрителей просмотр таких записей, как правило, шокирует. В качестве примера можно привести массовые беспорядки, которые произошли в Лос-Анджелесе после обнародования видеозаписи ареста человека по имени Родни Кинг, сделанной в 1991 году оператором-любителем с помощью новой портативной видеокамеры. События всегда интерпретируются в терминах господствующих идеологических категорий, и соответствующие формулировки незамедлительно обнаружились – избиение на расовой почве. Однако в истории с Родни Кингом шокировал не расовый аспект происходившего на видеозаписи, а само избиение, которое выглядело совершенно не так, как, по нашему мнению, должно выглядеть насилие. Визуальные свидетельства насилия демонстрируют нам нечто такое, что мы не готовы увидеть. Если обратиться к широкому спектру инцидентов, к множеству различных этнических комбинаций как внутри, так и поверх границ этнических групп (некоторые из них мы рассмотрим в главах 2 и 3), то мы обнаружим во многом одну и ту же картину. Расизм может вносить свою лепту в нагнетание отдельных ситуаций, в которых происходит насилие, но он является лишь одним из ряда вводных условий – причем ни необходимым, ни достаточным. Между тем насильственная ситуация сама по себе обладает более глубокой динамикой, нежели расизм.

Насилие в том виде, в каком оно проявляется в реальных жизненных ситуациях, определяется переплетением таких человеческих эмоций, как страх, гнев и возбуждение, и происходит это в прямом противоречии конвенциональной морали, соответствующей нормальным ситуациям. Именно это шокирующее и неожиданное свойство насилия, которое в реальных ситуациях фиксирует холодный взгляд камеры, предоставляет ключ к эмоциональному механизму, занимающему центральное место в микроситуационной теории насилия.

Сегодня мы располагаем гораздо большими возможностями увидеть, что именно происходит в реальных ситуациях, чем когда-либо прежде. Это новое ви́дение возникло благодаря сочетанию технологий и социологических методов. Подъем этнометодологии как интеллектуального движения в 1960–1970‑х годах состоялся одновременно с появлением новых портативных кассетных магнитофонов. Это устройство позволило фиксировать по меньшей мере звуковую составляющую реальных социальных взаимодействий, а затем многократно воспроизводить эту запись, замедляя и анализируя ее. В результате у исследователей появились возможности, едва ли доступные при мимолетных наблюдениях в реальном времени, что и привело к появлению такой области науки, как конверсационный анализ [Сакс и др. 2015; Schegloff 1992]. А по мере того как все более компактными и повсеместно распространенными становились устройства для видеозаписи, появилась возможность изучать и другие микроаспекты поведения, такие как телесные ритмы, позы и выражения эмоций. Словом, нет ничего удивительного в том, что примерно с 1980 года начинается «золотой век» социологии эмоций (см. [Katz 1999] и многие другие работы).

Утверждение, что одна фотография стоит тысячи слов, не стоит воспринимать как буквальную истину. Большинство людей не смогут увидеть то, что действительно изображено на снимке, либо увидят это сквозь призму визуальных клише, которые всегда окажутся наготове. Для утверждения о том, что действительно присутствует на снимке, требуются подготовка и аналитический инструментарий, а также нужно знать, что именно там искать. Одно изображение стоит тысячи слов только для тех, кто уже усвоил подходящий для этого терминологический аппарат. Это утверждение в особенности верно в тех случаях, когда нам приходится упражняться в рассмотрении мелких деталей: видеть движения одних мышц лица, а не других, позволяющие отличить фальшивую улыбку от спонтанной; движения, демонстрирующие страх, напряженность и другие эмоции; монотонность ритмической координации и заминки, свидетельствующие о недоразумениях и конфликте; типовые ситуации, в которых тот или иной человек берет на себя инициативу и навязывает свой ритм другим. Доступные сегодня методы видео- и аудиозаписи открывают возможность увидеть бескрайний новый ландшафт человеческого взаимодействия – а наша способность к ви́дению идет рука об руку с расширением теоретических представлений о том, какие процессы можно наблюдать.

Все сказанное верно и применительно к микросоциологии насилия. Революция в области видеозаписи позволила получать гораздо больше информации о том, что происходит в ситуациях, когда совершается насилие, чем когда-либо прежде. Однако реальные условия съемки не похожи на голливудские киностудии: освещение и композиция далеки от идеальных, а ракурсы камеры и расстояние до объектов могут не соответствовать желательным для микросоциолога параметрам. Необходимо отказаться от общепринятых критериев, делающих видео (включая телевизионную рекламу) соответствующим представлениям о драматизме, например когда камера меняет ракурс максимум раз в несколько секунд, а для получения интересной и увлекательной последовательности кадров требуются огромные усилия монтажера. Микросоциолог обычно сможет за несколько секунд уловить различия между необработанной записью, сделанной в ходе наблюдений, и роликом, который прошел художественную или монтажную обработку. В силу всевозможных причин «сырой» конфликт не слишком занимателен, но микросоциологи обращаются к этому материалу не ради развлечения.

Возможность пронаблюдать ландшафт насилия в том виде, в каком оно происходит на самом деле, открыли и другие подходы, помимо видеосъемки в реальном времени. На протяжении полутора столетий совершенствовалась и фотосъемка: камеры становились более компактными, а благодаря объективам и осветительным приборам появилась возможность снимать такие сцены, которые прежде можно было зафиксировать на пленке лишь с помощью статичных постановочных кадров в относительно благоприятных условиях. Профессиональные фотографы стали проявлять больше бесстрашия, в особенности во время массовых беспорядков, демонстраций и в зонах военных действий – количество погибших фотографов за последние десять лет резко возросло, намного превысив любой предшествующий период[6]. Для микросоциологов здесь также открываются благоприятные возможности, хотя вновь следует учитывать оговорки, упоминавшиеся выше. Фотоснимки передают эмоциональные аспекты насильственных взаимодействий зачастую лучше, чем видеозаписи. Видеозапись, где представлено последовательное разворачивание конфликта, или вообще любую видеозапись, на которой присутствует взаимодействие, можно замедлить до отрезков продолжительностью в микросекунды (в более старых кинокамерах – покадрово), чтобы при анализе получить изображения конкретных деталей положений тела, выражений лица и последовательности микродвижений. Фотоснимки массовых беспорядков, которые обильно использовались в работе над этой книгой, впечатляюще демонстрируют разделение между активным меньшинством на передовой насилия и вспомогательной массой демонстрантов. Допускать, что понять содержание этих снимков сможет человек без социологической восприимчивости, опрометчиво. Фотокадры обычной новостной фотохроники в данном случае более полезны, чем высокохудожественное или идеологизированное фото. Некоторые снимки демонстраций или сражений содержат художественный или политический посыл, предопределяющий всю композицию, но для того, чтобы добраться до макросоциологических аспектов конфликта, требуется взгляд с иного ракурса.

Представления интеллектуалов о том, что именно требует исследования, шли в ногу с технологическим прогрессом, а иногда и опережали его. Например, военный историк Джон Киган [Keegan 1976] взялся за реконструкцию сражений «от земли», задавшись целью выяснить, что именно должно было происходить на самом деле, когда та или иная группа солдат устремлялась вперед или падала навзничь, когда лошади, люди и транспортные средства увязали в заторах, когда оружие использовалось умело, от случая к случаю или не использовалось вовсе. Другие исследователи войн обнаружили, какое количество ружей погибших солдат, которые собирались на полях сражений, оставалось заряженными. Кроме того, различные битвы прошлого реконструировались с помощью лазерных лучей[7]. Полученные сведения о поведении солдат в бою открыли возможности для общего понимания ситуаций, в которых совершается насилие. Эмоциональные отношения между солдатами и их товарищами, а также между солдатами и их противниками – такими же людьми – стали одним из первых ключей к пониманию того, как разворачиваются насильственные ситуации[8].

Если придерживаться нашего привычного представления о мире, где разные вещи отделены друг от друга резкими границами, то между военной историей и реконструкцией полицейского насилия пролегает значительная дистанция – однако же в методологическом и теоретическом плане здесь обнаруживаются уверенные параллели. Понимание тех случаев, когда полиция применяет насилие, становится доступным при помощи технологий видеосъемки, а также ряда методов реконструкции событий наподобие баллистического анализа траекторий полета пуль. Последний позволяет выяснить, сколько из них попало в правильные и случайные цели, а сколько пролетело мимо. На помощь приходили и старые добрые этнографические методы: наблюдения социологов, которые в 1960‑х годах ездили в рейды вместе с полицейскими патрулями, предшествовали некоторым из перечисленных технологических достижений и обеспечили ряд ключевых теоретических компонентов. Сами по себе технологии редко дают реальную возможность проникнуть в суть дела – принципиальный момент заключается в том, чтобы технологии выступали в сочетании с аналитической перспективой.

Подводя итог, можно утверждать, что существует по меньшей мере три метода получения ситуационных подробностей взаимодействий, связанных с насилием: записи, реконструкции и наблюдения. Наиболее ценным является их использование в комбинации друг с другом.

Технологии записи конфликтов, происходящих в реальной жизни, полезны в силу целого ряда причин. Они способны предоставить нам такие детали, которые мы иначе вообще не увидели бы, не были бы готовы обратить на них внимание или не знали бы об их наличии. Эти же технологии могут обеспечить более уверенную аналитическую позицию для рассуждения о насилии, – позицию, более отстраненную от повседневных структур целостного восприятия (perceptual gestalts) и штампов обыденного языка. Наконец, при помощи записей мы можем обращаться к какой-либо ситуации вновь и вновь, преодолевая первоначальный шок от увиденного (или же пресыщенность подобными картинами, снедаемый любопытством интерес и т. п.), и тем самым пустить в ход наше аналитическое мышление для того, чтобы смириться с содержанием этих записей и сделать какие-либо открытия или проверить положения тех или иных теорий.

Значимость реконструкций заключается в том, что насильственные ситуации имеют место относительно редко, а в те времена, когда происходили многие события, которые мы больше всего хотели бы понять, никаких записывающих устройств не существовало. Но теперь нам не так уж сильно предстоит блуждать в темноте, как казалось раньше, ведь по мере совершенствования ситуационного анализа, с одной стороны, и продолжающихся разработок новых методов исследования вещественных улик, остающихся на месте происшествия, с другой, появилась возможность реконструировать многие сцены насилия. Польза широкого спектра реконструкций, включая исторические события, состоит в том, что они предоставляют теоретический рычаг для выявления как общих черт, так и многомерных различий между ситуациями, в которых происходит насилие.

Наконец, в нашем распоряжении есть наблюдения за людьми. Это может быть и та самая старая добрая этнография – в особенности в версии включенного наблюдения, когда социолог (или антрополог, психолог либо искушенный журналист) вникает в ситуацию при помощи отточенного сенсорного аппарата, выискивая в ней красноречивые детали, – и еще один столь же старомодный вариант: самонаблюдение, фиксация собственного опыта участия в тех или иных событиях. Многое из того, что мы узнали о сфере насилия, получено из сообщений бывших военных, бывших преступников, а то и просто обычных, не «бывших» людей, обладавших достаточной способностью к рефлексии, чтобы рассказать о насильственных столкновениях, свидетелями которых они были или сами в них участвовали. Немалую ценность представляют и сообщения жертв насилия, хотя они не слишком активно использовались социологами, если не брать голые статистические подсчеты частоты определенных видов виктимизации. Кроме того, по мере появления в нашем распоряжении более качественного теоретического понимания того, какие микродетали важны в насильственных конфронтациях, мы получаем больше возможностей для анализа собственного опыта и обращения к ретроспективным наблюдателям с вопросами о тех подробностях их столкновений с насилием, которые мы хотели бы выяснить. Предоставляя нашим информантам терминологический аппарат, мы нередко превращаем их в отменных хроникеров тех подробностей, которые в ином случае они бы упустили из виду.

Каждый из трех видов ситуационных свидетельств сочетается друг с другом – и дополняет друг друга не только методологически, но и содержательно. Все они раскрывают общую ситуационную динамику – собственно, этому и посвящена книга, которую вы держите в руках.

Сравнение ситуаций между разными типами насилия

Для разработки теории механизмов насилия требуется еще один прием: нам необходимо действовать поверх границ разных исследовательских специализаций, а не замыкаться в них. В центре такого подхода лежит сравнение различных видов насилия в пределах общего теоретического каркаса. Но не является ли это «сравнением яблок с апельсинами» или в лучшем случае банальной таксономизацией? На этот вопрос невозможно дать априорный ответ. При ближайшем рассмотрении обнаруживается, что насилие представляет собой совокупность процессов, которые всецело вытекают из общей ситуационной характеристики насильственных столкновений.

Я бы сформулировал эту мысль окольным путем: насилие представляет собой набор траекторий, позволяющих действовать в обход напряженности и страха, возникающих во время конфронтаций (confrontational tension and fear). Несмотря на все свое бахвальство даже в тех ситуациях, когда ярость кажется неконтролируемой, мы испытываем напряжение, а зачастую и страх перед непосредственной угрозой насилия – включая и то насилие, которое исходит от нас самих. Именно эта эмоциональная динамика и определяет, что мы станем делать, если насильственное столкновение в самом деле разразится. Произойдет ли это в действительности, зависит от ряда условий или переломных моментов, которые задают напряженности и страху определенные направления, реорганизуя эмоции в виде процесса взаимодействия, в который вовлечены все присутствующие: противники, зрители и даже, на первый взгляд, безучастные посторонние лица.

Откуда нам все это известно? Данный теоретический постулат сложился благодаря накоплению информации о различных насильственных ситуациях. Первый прорыв свершился благодаря изучению военных действий. Страх, беспорядочная стрельба, «дружественный огонь» по солдатам со своей стороны, оцепенение – именно такие особенности отмечали офицеры, анализировавшие поведение бойцов на линии фронта, начиная с французского военного XIX века Ардана дю Пика, который анкетировал боевых командиров. Еще ближе от непосредственных боевых действий находился Сэмюэл Лайман Этвуд Маршалл, который интервьюировал солдат сразу после сражений Второй мировой войны. В 1970‑х годах картина поведения людей в бою была систематизирована в исторических реконструкциях Кигана и других исследователей, а к 1990‑м годам военный психолог Дейв Гроссман создал общую теорию сражения, в основе которой лежит управление страхом. Еще более выраженный паттерн чередования боязливого и агрессивного поведения прослеживается в снятых в 1960‑х годах этнографических фильмах, посвященных насильственным столкновениям между племенными обществами. Сравнение различных видов военного насилия приводит к следующей теоретической гипотезе: различия в эффективности действий армий зависят от того, какой тип организации используется для контроля над страхом среди их личного состава. Обобщая эту мысль, можно утверждать, что все типы насилия укладываются в небольшое количество моделей, позволяющих обходить барьер напряженности и страха, который возникает всякий раз, когда мы вступаем в антагонистическую конфронтацию.

Кроме того, военная модель подходит для объяснения насилия, совершаемого полицейскими во время задержаний и при обращении с заключенными. Конфронтации с участием полиции и военных приводят к чрезмерной жестокости одним и тем же путем – через последовательность эмоциональных событий, которую мы именуем наступательной паникой (forward panic) – она будет рассмотрена в главе 3. Насилие, совершаемое толпой, или массовые беспорядки в некоторых своих основных механизмах также напоминают насилие во время войны. На протяжении значительной части времени конфронтация в основном сводится к бахвальству и жестикуляции, не приводя к реальному ущербу. Роковой момент наступает, когда солидарность одной из сторон внезапно дает трещины, распространяющиеся на открытом пространстве, где присутствуют небольшие группы, в результате чего численное превосходство одной из сторон позволяет изолировать и избить одного-двух человек со стороны противника, отделившихся от своих товарищей. При рассмотрении в фактических деталях все перечисленные формы насилия выглядят крайне уродливо – несоответствие между их идеализированным представлением о себе и реалиями чрезмерной жесткости, по сути дела, представляет собой еще одну их общую ситуационную особенность.

Все эти различные формы насилия представляют собой подтипы одной из основных траекторий обхода конфронтационной напряженности и страха – поиска слабой жертвы для нападения. Более сложным для непосредственного изучения сторонними наблюдателями является домашнее насилие. Соответствующие записи практически отсутствуют, так что в данном случае приходится опираться на реконструкции событий при помощи интервью, ограниченных тем обстоятельством, что в основном они сводятся к сообщениям лишь одного их участника. Тем не менее, обработав большой массив свидетельств, я пришел к выводу, что основные формы домашнего насилия напоминают те типы ситуаций с участием военных и полицейских, которые можно подвести под общую рубрику «нападение на слабого». Самая неприглядная версия этого сценария имеет место, когда конфронтационная напряженность нарастает, а затем внезапно спадает, в результате чего противник, который поначалу казался угрожающим или приводящим в смятение, оказывается беспомощным, и это приводит к тому, что страх и напряженность другого участника конфронтации резко трансформируются в яростную атаку. Кроме того, имеются более институционализированные формы нападения на слабых – речь идет о воспроизводящихся паттернах, где одна или обе стороны привычно разыгрывают роли сильного и слабого в ситуационном драматическом действе. К таким формам относятся травля, а также разнообразные действия специалистов по насильственным преступлениям, мастеров уличных ограблений и разбойных нападений, которые довели до совершенства свои навыки поиска подходящих жертв в подходящих ситуациях: успех их действий зависит от умения извлечь выгоду из конфронтационной напряженности как таковой. Таким образом, сравнение непохожих друг на друга форм насилия позволяет выявить схожие механизмы эмоционального взаимодействия.

Еще одна большая группа ситуаций предполагает совершенно иную траекторию обхода ситуационной напряженности и страха: вместо поиска слабой жертвы эмоциональное внимание концентрируется на зрителях, перед которыми разворачивается насильственное столкновение. Данные столкновения резко отличаются от нападения на ситуационно слабую жертву, поскольку их участники гораздо больше обращают внимание на свою аудиторию, чем друг на друга (в главе 6 будут приведены свидетельства того, что позиция публики оказывает здесь решающее влияние на то, будет ли вообще происходить насилие и в каком объеме). Как правило, для таких столкновений характерны стилизованный и ограниченный характер, хотя происходящее в этих границах может быть достаточно кровавым или даже смертельным. В одном из основных подобных сценариев насилие принимает такую форму социальной организации, как честный бой, участвовать в котором может ограниченный круг противников, подобранных надлежащим образом. Социальные структуры, которые создают подходящие условия для таких поединков и осуществляют контроль над ними, и здесь становятся лучше всего заметны при сравнении разноплановых ситуаций. К ним относятся драки один на один, которые можно наблюдать на улицах или в местах развлечений; драки как форма разгульного веселья; потасовки и насилие понарошку как обычная форма поведения детей; дуэли; боевые искусства и другие практики школ единоборств; спортивное насилие, совершаемое как участниками соревнований, так и болельщиками. В отличие от упомянутых выше подлинно омерзительных разновидностей насилия, которые зависят от возможности обнаружить ситуационно слабую жертву, данный набор ситуаций можно рассматривать как насилие ради забавы и защиты чести. Тем не менее, вглядываясь в микрореалии подобных поединков, выясняется, что и они точно так же формируются конфронтационной напряженностью и страхом, причем их участники все так же по большей части используют насилие неумело, а то, что им удается сделать, зависит от того, насколько они настроены на аудиторию, которая обеспечивает им эмоциональное доминирование над противником.

Мифы о драках

Наиболее распространенная траектория обхода конфронтационной напряженности и страха очень коротка и не ведет к каким-либо дальнейшим действиям: люди не выходят за рамки эмоциональных трений, возникающих в противостоянии, ограничиваясь бахвальством или поиском способов отступить – с сохранением лица, но порой и унизительных. А если насилие все-таки вспыхивает, то оно, как правило, осуществляется неумело, поскольку напряженность и страх сохраняются и во время насильственных действий.

Одна из причин того, почему реальное насилие выглядит настолько безобразно, заключается в том, что мы находимся под слишком большим влиянием мифологизированного насилия. То непосредственное зрелище насилия, которое разворачивается у нас на глазах в кино и по телевидению, заставляет нас полагать, что именно так и выглядит настоящее насилие. Стилистика современного кино, приковывающая внимание зрителей кровавыми ранами и брутальной агрессивностью, может вызвать у многих представление, будто это развлекательное насилие, как ни крути, слишком уж реалистично. В действительности дело обстоит совершенно не так. Конвенциональные способы изображения насилия почти всегда упускают его важнейшие механизмы – а именно то, что насилие начинается с конфронтационной напряженности и страха, основную часть насильственных инцидентов занимает бахвальство, а обстоятельства, позволяющие преодолеть напряженность, приводят к такому насилию, которое оказывается скорее чем-то уродливым, нежели зрелищным. Развлекательные СМИ выступают не единственным источником всеобъемлющего искажения реалий насильственных столкновений – превращению насилия в некую современную мифологию способствуют речевые конвенции, связанные с хвастовством, угрозами и рассказыванием историй о поединках, свидетелями которых мы были.

В особенности глупым является миф о том, что драки представляют собой нечто провоцирующее подражание, распространяясь наподобие вируса. Именно на этом основаны сюжеты старых кинокомедий и мелодрам: один человек бьет кулаком другого в переполненном баре или ресторане, официант опрокидывает поднос, приводя в ярость другого посетителя, и в следующих кадрах уже все вокруг дерутся друг с другом. Нет никаких сомнений в том, что в реальной жизни такие драки всех против всех никогда не случались по-настоящему. Типичная реакция прохожих, когда в людном месте начинается драка, заключается в том, чтобы отойти на безопасное расстояние и наблюдать за происходящим. Если толпа людей состоит из благовоспитанных представителей среднего класса, то они реагируют на увиденное с большей тревогой или ужасом, отступая как можно дальше, но не демонстрируя паники в открытую. Я и сам был свидетелем этого как-то раз, когда двое бездомных устроили потасовку на тротуаре у театра в центре города, а зрители тем временем находились на улице во время антракта. Потасовка была недолгой и сопровождалась обычными для таких случаев враждебным мычанием и жестикуляцией, а хорошо одетые представители среднего класса, затаив тревогу, предпочитали держаться на расстоянии. Во время необузданных инцидентов с участием представителей рабочего класса или молодежи толпа, как правило, освобождает место, где могут драться несколько человек, а иногда подбадривает дерущихся и выкрикивает им слова поддержки с безопасного расстояния. Но если главные участники драки слишком разъярены, то зрители, как правило, не только помалкивают, но и шарахаются от происходящего[9]. Тем более все сказанное характерно для драк, вспыхивающих на открытых пространствах с небольшим количеством людей: прохожие держатся на расстоянии от дерущихся.

Таким образом, невозможно обнаружить присутствие некоего вируса воинственности, провоцирующего войну всех против всех. Нельзя утверждать, что люди постоянно находятся на волосок от проявления агрессии и готовы сорваться с места при малейших способствующих этому обстоятельствах. Если судить по наиболее распространенным свидетельствам, то образ человека, представленный Гоббсом, эмпирически неверен. Драки – а по сути, и вообще большинство открытых проявлений конфликта – в наиболее типичном случае вызывают страх или по меньшей мере настороженность.

Исключением из общей ситуации, подразумевающей, что насилие не передается «вирусным» путем, составляют случаи, когда в толпе уже произошло разделение на антагонистические групповые идентичности. Если драка начинается между представителями противоборствующих групп, то к ним могут присоединяться их товарищи и размах столкновения увеличится. Именно так выглядит один из типичных сценариев перехода к насильственным действиям толп враждующих футбольных болельщиков (так называемых футбольных хулиганов, в особенности британских)[10]. Такая же ситуация провоцирует межэтническое насилие и другие проявления феномена, который Чарльз Тилли [Tilly 2003] называет «активацией границ» коллективных идентичностей. Но и это не является пресловутой войной всех против всех: ситуации, не слишком уместно именуемые «массовыми драками» (free-for-all), сторонним наблюдателям могут показаться хаотичными и неструктурированными, хотя в действительности им присуща достаточно сильная организованность. Именно этот момент позволяет отдельным лицам преодолевать всепроникающий страх, который удерживает большинство людей от участия в драках, и если бы драки не обладали основательной социальной организацией, массовое участие в них было бы невозможным.

Но даже в этих случаях не следует опрометчиво допускать, будто любые конфронтации между людьми, принадлежащими к враждебным группам, приводят к массовому участию в них. Оказавшиеся в чужом городе футбольные хулиганы, сталкиваясь с болельщиками местной команды, могут выкрикивать оскорбления, угрожать и даже вступать в небольшие стычки, выбегая навстречу противнику, а затем возвращаясь назад под прикрытие своих, но во многих случаях дело не превращается в полномасштабный «замес». Каталитический момент наступает не всегда: участники конфронтации с обеих сторон нередко довольствуются поиском отговорок, что в особенности характерно для случаев, когда одна из сторон находится в меньшинстве или даже когда численность противников равна, – мы с вами еще когда-нибудь расквитаемся, полагают в таких ситуациях их участники. У таких групп имеются устойчивые обычаи и предания, и этим мини-конфронтациям принадлежит в них значительное место: подобные ситуации любят обсуждать, вокруг них строятся ритуалы разговоров во время посиделок с выпивкой, когда участники группы переосмысливают события последних часов или дней, – противостояние при этом часто разрастается до размеров настоящей битвы или воспринимается как признак трусости другой стороны, которая не смогла продемонстрировать собственную крутизну и отступила (см. [King 2001], а также личное общение автора с Эриком Даннингом, март 2001 года). Группы, которые так или иначе участвуют в драках, выстраивают вокруг себя мифологию, преувеличивая количество таких инцидентов и собственные достижения в них, а одновременно преуменьшают собственную склонность уклоняться от большинства драк.

Еще одним очевидным исключением из «неконтагиозности» драк являются групповые дружеские поединки наподобие подушечных боев или бросания едой. Подушечные бои, происходящие по какому-нибудь радостному поводу (например, когда дети ночуют у кого-то в гостях), обычно разворачиваются по принципу «все против всех», что способствует атмосфере бурного веселья и усиливает ее, подразумевая крайнюю необычность этой ситуации, оформленной в виде исключительно удачной шутки. То обстоятельство, что в подушечном бою участвует много сторон, в значительной мере расширяет участие в действе, вовлекая всех в коллективное веселье. В этом смысле дружеские подушечные бои напоминают новогодние праздники или другие карнавальные мероприятия, когда можно беспорядочно бросаться серпантином в других людей и взрывать хлопушки. Точно так же поступают люди, которые в шутку обрызгивают друг друга водой в бассейне – по моим наблюдениям, это происходит в первые моменты после того, как компания знакомых заходит в воду, то есть вступает в пространство веселья. Тем не менее, если подобные действа приобретают совершенно грубую форму, они переходят в двухсторонний паттерн конфронтации. Например, во время подушечных боев, которые устраиваются в качестве развлечения в тюремных камерах, в наволочки часто заворачиваются книги или другие твердые предметы, в результате чего происходит эскалация: действо превращается в нападение на самую слабую жертву, которую легче всего сломить [O’Donnell, Edgar 1998a: 271]. Если обратиться к бросанию едой, то в тех случаях, когда это происходит в специальных местах типа столовых[11], люди разбрасывают пищу более или менее беспорядочно, не обращая внимания на то, на кого она попадет, – как правило, еда летит в направлении людей, сидящих на дальних стульях, а еще лучше – за дальними столами. В таких условиях бросание едой превращается в спонтанный способ развлечься, а заодно и оказывается формой мятежа против власти в тотальных институтах[12]. Кроме того, бросание едой можно наблюдать в американских средних школах, где этим занимаются во время обеда компании учеников, пользующихся популярностью среди товарищей. Однако в данном случае это не столько «массовая драка», сколько (гораздо чаще) одна из разновидностей флирта между юношами и девушками или дружеской игры с участием тех же самых учеников, которые делятся едой друг с другом в знак близкого характера своих отношений (см.: [Milner 2004: ch. 3]). Подведем небольшой итог: если мы наблюдаем драку по принципу «все против всех», то можно быть вполне уверенным, что это всего лишь игровое насилие, а не нечто серьезное; эмоциональная тональность в таких случаях не представляет собой сочетание конфронтационной напряженности и страха – каждый участник может понять, когда они присутствуют или отсутствуют.

Второй миф заключается в том, что драки занимают продолжительное время. В голливудских фильмах (не говоря уже о гонконгских картинах про кунг-фу и подобных приключенческих боевиках, снимаемых по всему миру) как рукопашные схватки, так и перестрелки длятся довольно долго. Их участники демонстрируют выносливость: они принимают на себя множество ударов, а затем дают сдачи, ломают столы, сносят полки с бутылками, отскакивают от стен, падают с балконов, с лестниц и наклонных поверхностей, на полном ходу запрыгивают в машины и другие средства передвижения и выскакивают из них. В эпизодах со стрельбой герои таких фильмов зачастую агрессивно преследуют соперника, совершают перебежки от одного укрытия к другому, иногда залихватски обходят противника – но ни в коем случае не отступают; злодеи, со своей стороны, возвращаются на сцену вновь и вновь – когда коварно и настороженно, а когда и с отъявленной дерзостью и ожесточением. В одном из эпизодов фильма «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега» (1981) главный герой обменивается ударами с мускулистым негодяем в течение четырех минут, затем без промедления вскакивает на лошадь и в следующей сцене боевого экшена, продолжающейся восемь с половиной минут, преследует ускоряющийся грузовик и запрыгивает в него. На протяжении этих эпизодов Индиана Джонс убивает или «вырубает» пятнадцать противников, а заодно и еще семерых посторонних лиц, не участвующих в драках. Разумеется, художественное и реальное время – это разные вещи, но в большинстве кинофильмов и драматических постановок реальное время сжимается, чтобы скрыть скучные и рутинные моменты обыденной жизни, тогда как время боевых сцен увеличивается многократно. Данной иллюзии еще больше способствуют бои, инсценируемые ради развлечения. Боксерские поединки, как правило, организуются в виде последовательности трехминутных раундов, при этом максимальная продолжительность боя составляет от 30 до 45 минут (хотя в XIX веке боксерские матчи порой шли гораздо дольше). Однако для таких соревнований устанавливается намеренный контроль при помощи социальных и материальных «подпорок» и ограничителей, в результате чего в ходе большинства матчей более или менее непрерывный поединок длится на протяжении многих минут. Но даже в этом случае рефери обычно приходится понуждать боксеров прекратить тянуть время или блокировать друг друга в клинче – для того чтобы поединок продолжался, требуется постоянное социальное давление. Подобные поединки являются совершенно искусственной конструкцией, которая оказывается увлекательным зрелищем именно потому, что оно крайне оторвано от привычной реальности. Что же касается серьезных стычек один на один или малыми группами, то в действительности они по большей части происходят исключительно быстро. Если вынести за скобки их предварительную и заключительную стадии, когда стороны оскорбляют друг друга, шумят и жестикулируют, и обратиться непосредственно к насильственным действиям, то они зачастую оказываются примечательно краткими. Например, реальная перестрелка у корраля O-Кей в Тумстоуне (штат Аризона) в 1881 году заняла менее тридцати секунд (см. перепечатки публикаций в газете Tombstone Epitaph, октябрь 1881 года), тогда как в киноверсии 1957 года она занимает целых семь минут[13]. Преступления с применением огнестрельного оружия почти никогда не предстают в виде перестрелки вооруженных противников, открывающих огонь друг в друга. Подавляющее большинство убийств и нападений с применением смертоносного оружия происходит в виде непродолжительной атаки одного или нескольких вооруженных лиц на безоружного человека. Начиная со второй половины ХX века огнестрельное оружие часто используется в разборках уличных банд, в борьбе за территорию между наркоторговцами или в ходе репутационных конфронтаций наподобие тех, что происходят в местах с высокими рисками насилия, таких как расовые гетто в центрах американских городов. Однако соответствующие ситуации обычно представляют собой не перестрелки, а очень короткие эпизоды, в которых огонь открывает, как правило, только одна из сторон.

Кулачные драки тоже чаще всего непродолжительны. Во многих потасовках в барах и уличных драках наносится всего один удар – согласно распространенной легенде, в таких поединках обычно побеждает тот, кто наносит первый удар. Почему должно происходить именно так? Рассмотрим альтернативные варианты. Поединок двух относительно равных противников гипотетически может продолжаться некоторое время. Однако потасовка, в которой обе стороны равны, скорее всего, не принесет удовлетворения, когда, как это обычно и бывает, ни один из ее участников не причиняет другому большого вреда либо не происходит ничего такого, что можно было бы считать решающим ударом, обеспечивающим одной из сторон превосходство. В таких ситуациях соперники довольствуются демонстрацией готовности к драке, а затем фактически пресекают инцидент, фактически сводя поединок к жестикуляции и обзывательствам. Кроме того, часто случается, что один из участников драки наносит травму самому себе (например, ломает руку при нанесении удара)[14]. Подобные повреждения обычно рассматриваются как справедливое основание для прекращения драки. Таким образом, ключевой вопрос заключается в том, в какой момент поединок может считаться оконченным. Когда в подобных стычках участвуют обычные люди, они отнюдь не стремятся к продолжительным, затяжным и завершающимся нокдауном соперника схваткам наподобие голливудских фильмов или боксерских поединков – их устроит и драка, представляющая собой короткий драматичный эпизод, когда реальное время схватки сведено к минимуму. В этот момент такие соперники готовы нанести друг другу ранение или сами понести травму, а затем использовать это в качестве предлога прекратить драку – по меньшей мере на какое-то время. Поединок подобного рода может выступать одним из эпизодов в серии насильственных конфронтаций: например, короткая драка в баре способна привести к тому, что один из ее участников выйдет, раздобудет «пушку» и вернется, чтобы застрелить того, кто вышел победителем в первой схватке. Но здесь перед нами, как правило, два коротких эпизода микроконфронтации. Ярость и ощущение вовлеченности в конфликт в таких случаях не обладают тем же масштабом, что и предельные возможности его участников действительно совершить насилие.

Драки с использованием ножей и другого колюще-режущего оружия также, как правило, непродолжительны. В основном они представляют собой ситуации, когда участники выхватывают ножи, демонстрируя их друг другу, но в итоге сводят конфронтацию к противостоянию без боя, а если в таких драках наносятся серьезные травмы, то это происходит в результате одного быстрого удара, после чего поединок считается законченным. Таким образом, еще один базовый сюжет развлекательных легенд, относящийся к более раннему историческому периоду, – продолжительный поединок на мечах с той его хореографией, которую можно наблюдать в кино и театре, – скорее всего, по большей части представляет собой миф. В Европе раннего Нового времени при описании ситуаций, когда одному человеку действительно случалось убить другого или нанести ему серьезные увечья (в итоге такие инциденты, вероятно, не оставались без внимания властей), обычно упоминаются засады или групповые нападения на одного человека [Spierenburg 1994]. Все это можно рассматривать в качестве аналога драки в баре, исход которой решает один удар, застающий противника врасплох.

Между тем существует и две важные группы исключений из общих формулировок. Ценность таких исключений состоит в том, что они позволяют уточнять гипотезу. Если поединки один на один или с участием малых групп продолжаются больше нескольких мгновений, то это, как правило, происходит в силу двух причин: а) поединок предельно обставлен определенными условиями, в связи с чем он не является действительно «серьезным», либо же явно присутствует понимание мер предосторожности, ограничивающих схватку; b) второй тип исключений описывается формулировкой «бить лежачего» (в качестве жертвы здесь вполне могут выступать не только мужчины, но и женщины или дети), когда, по сути, происходит не настоящий бой, а расправа или кара.

Типичные исключения типа (а) обладают структурой боксерского поединка, а точнее, спарринг-тренировки перед таким поединком. Европейские аристократы XVII–XVIII веков проводили много времени, обучаясь фехтованию, а студенты немецких университетов XIX века состояли в дуэльных братствах – устраиваемые ими боевые соревнования заканчивались не столько чьей-то победой, сколько шрамами на лице, выступавшими признаком чести. Подобные контролируемые разновидности поединков могли длиться до пятнадцати минут [Твен 2012: 240–242], при этом в них не только, как правило, ограничивался масштаб травматизма, но и приглушался конфронтационный настрой. Иными словами, мы имеем дело не с ожесточенным столкновением, а с разновидностью проявления солидарности вообще.

Насколько узким является это исключение, становится очевидно, если сравнить тренировки дуэльных навыков с самими дуэлями (подробнее к этой теме мы обратимся в главе 6). Дуэли на пистолетах по большей части представляли собой в буквальном смысле поединки с одним выстрелом, то есть предполагалось, что каждый участник выстрелит всего один раз. Момент опасности был реальным, но кратким: если оба дуэлянта оставались в живых, вопросы чести можно было считать урегулированными. Дуэли имели ту же самую структуру, что и современные драки: собственно насилию – как правило, очень короткому, занимающему всего несколько секунд, – предшествовал момент нагнетания напряженности, когда стороны совершали ритуальный обмен оскорблениями, а завершение дуэли происходило по взаимному согласию – такой исход конфликта либо определялся явной традицией, либо подразумевался.

Та же самая модель обнаруживается в Японии в эпоху Токугава (XVII–XVIII века). От идеального самурая ожидалось, что он станет защищать свою честь в смертельной схватке и может проявить особую вспыльчивость при оскорблении в общественном месте (см. [Ikegami 1995], личное общение). Самураи действительно из кожи вон лезли, чтобы с чрезвычайной легкостью наносить оскорбления, поскольку даже случайное постукивание ножнами меча на ходу воспринималось как вызов. Один из побочных эффектов этого – хотя, возможно, это был как раз главный эффект, выступавший мотивом для данной практики, – заключался в том, что самураи расхаживали, стиснув ножны своих мечей с обеих сторон – носить два меча было признаком и привилегией их статуса. Из-за этого самураи были постоянно сконцентрированы на том, чтобы поддерживать собственную социальную идентичность бойцов, хотя подобные меры в большинстве случаев как раз предотвращали вспышки гнева. Но если поединок между ними все же начинался, то это происходило прямо на месте конфликта – без характерного для европейских дуэлей специального аппарата, предполагавшего вызов, присутствие секундантов и предварительное назначение встречи. Поэтому вместо того, чтобы предаваться реальным поединкам, самураи, как правило, пребывали в неизменном состоянии ожидания угрозы и жеста в их сторону. Согласно профессиональным поверьям наставников боя на мечах, смертельные поединки должны были продолжаться очень короткое время и предполагать внезапный решающий удар; на практике большинство участников поединков, вероятно, не доводили дело до подобного конца, хотя идеология, вероятно, обосновывала краткость реальных поединков. Самураи проводили неизмеримо больше времени в специальных школах, тренируя боевые навыки в контролируемых условиях, исключавших как травмы, так и проявления гнева. В таких школах действительно присутствовала тенденция к формальной отработке движений, направленных на воображаемого противника, наподобие техник ката, к которым в значительной степени сводятся занятия боевыми искусствами в школах карате.

Самый известный случай, когда самурай отомстил за оскорбление, произошел в 1702 году и вошел в историю под названием «47 ронинов». Все началось с того, что один самурай нанес оскорбление, связанное с вопросами этикета, другому очень высокопоставленному самураю во дворце сегуна, после чего тот выхватил меч и ранил обидчика, но был быстро обезоружен присутствовавшими там людьми. Это не была дуэль, поскольку обидчик не достал оружия, а результат столкновения был не слишком убедительным, поскольку этот человек не был убит. По всей видимости, инцидент был очень коротким и ограничился несколькими порезами. Нападавший был обвинен в том, что достал меч во дворце, после чего от него требовалось совершить сэппуку. Однако в дальнейшем 47 ронинов (вассалы самурая) отомстили за смерть своего господина, хотя это опять-таки произошло не в виде дуэли – они совершили военное нападение на дом обидчика, убив нескольких охранников и самого их хозяина-самурая, который не смог защитить себя. При этом во время нападения ни один из 47 ронинов не был убит, что свидетельствует об их подавляющем преимуществе – типичная картина при групповом нападении большими силами на более слабого противника. Но даже последствия этого инцидента не соответствовали героическому кодексу. Суд постановил, что месть за поруганную честь в данном случае не может быть оправданием, однако 47 ронинам было разрешено совершить сэппуку, что считалось почетным способом умереть. В идеальном варианте это действие предполагает, что самурай в позе сидя коротким ножом вскрывает себе живот, чтобы из него вывалились кишки, после чего его агонию прерывает другой, стоящий за спиной самурая человек, который отрубает ему голову. В действительности же 47 ронинов совершили «сэппуку веером»: вместо ножа у них в руках был веер, которым они символически «разрезали» себе животы, после чего были обезглавлены [Ikegami 1995]. Фактически это была смертная казнь через отрубание головы, смягченная формальностями ритуального убийства – именно так случившееся было преподнесено публике и принято ею. Японские самурайские фильмы, продолжающие более ранний жанр рассказов о самураях, точно так же основаны на мифах, как и голливудские вестерны[15].

Еще одна разновидность паттерна продолжительных поединков с защитными механизмами для их участников обнаруживается при анализе детских драк. Потасовки между детьми представляют собой самую распространенную форму насилия в семье, которая встречается гораздо чаще, чем насилие между супругами или жестокое обращение с детьми (см. главу 4). Однако дети в таких драках редко получают травмы – отчасти потому, что способность детей, в особенности маленьких, причинять вред друг другу в подобных инцидентах очень ограниченна. Что еще более важно, дети сами выбирают подходящие моменты для таких стычек – как правило, когда рядом находятся родители или воспитатели, чтобы в том случае, если драка примет серьезный оборот, можно было позвать на помощь и прекратить ее. Вот пример из собственных этнографических заметок автора:

Сомервиль, Массачусетс. Декабрь 1994 года. Семья из рабочего квартала садится в машину воскресным утром. Отец сидит за рулем, прогревая машину; два мальчика (примерно восьми и десяти лет) играют позади машины (в проходе между домами, где она припаркована) с маленькой девочкой (примерно три или четыре года); мать (женщина около тридцати лет) выходит из дома последней. Девочка занимает заднее сиденье с левой стороны четырехдверной машины; младший мальчик ударяет ее дверью, она начинает плакать, после чего старший мальчик бьет брата со словами «Смотри, что ты наделал!». Именно в этот момент из дома выходит мать, но отец игнорирует ее появление. Мать в спешке пытается заставить мальчиков сесть в машину. Они вырываются, перемещаются за машину и начинают бегать кругами и кидаться друг на друга. Старший мальчик садится на багажник, в руках у него какой-то прохладительный напиток, который проливается на землю из‑за младшего брата. Старший сильно его бьет, младший начинает плакать. В ситуацию вмешивается мать: она грозит старшему мальчику, но тот убегает от нее. Тогда она поворачивается и сажает младшего мальчика в машину на заднее сиденье с левой стороны. Тут подходит старший мальчик и пытается вытащить брата из машины: «Это мое место!» Отец поворачивается с переднего сиденья и нерешительно пытается оттащить одного из мальчиков. Мать, которая поначалу торопилась, но вела себя довольно тихо, переходит на крик и вытаскивает старшего мальчика из машины. Теперь тот обращается к отцу, утверждая, что забыл какую-то вещь в доме, и отправляется туда. Затем мать требует, чтобы младший мальчик пересел на другую сторону машины; он сопротивляется, мать в итоге вытаскивает его и заставляет пересесть, отрицая, что во всем виноват его старший брат. Старший мальчик возвращается, после чего в той же последовательности, но не так долго происходит борьба за заднее сиденье; в конце концов все усаживаются в машину (старший мальчик – слева сзади) и уезжают.

В этом смысле дети ведут себя точно так же, как и взрослые, за тем исключением, что у последних имеются наработанные способы прекращать драки своими силами, тогда как дети полагаются на других людей[16]. Аналогичным образом, драки в школах обычно начинаются в присутствии учителя либо в том месте, где учитель, скорее всего, быстро появится, чтобы прекратить драку; в тюрьмах большинство драк происходит в присутствии охранников [Edgar, O’Donnell 1998]. Именно так выглядит механизм, благодаря которому драки не длятся долго.

К исключению (b) относятся случаи более продолжительного насилия, которое может иметь место в ситуациях, когда силы обеих сторон принципиально неравны – например, когда несколько человек долго избивают оставшегося в одиночестве противника или когда сильный бьет более слабого. Данное исключение подразумевает следующий вывод: поддерживать на протяжении очень долгого времени сложно не само насилие, а именно состояние боевой конфронтации – напряженность схватки один на один или между небольшими группами, равными по силам, когда на один удар или выстрел отвечают другим. Но если один из соперников повалит другого навзничь или поставит в незащищенное положение, эта напряженность будет снята и насилие может продолжаться.

Реальные поединки, как правило, непродолжительны, а у их участников, похоже, нет достаточного объема мотиваций, вовлекающих их в длительную жестокую схватку с другим человеком. Драки получаются короткими, потому что их участники хорошо умеют обнаруживать моменты, где можно остановиться, считая их уместными с точки зрения драматургии происходящего. Драки могут длиться и дольше, но так происходит в случаях, когда они намеренно инсценируются как нечто несерьезное, не представляющее собой фрагмент реального мира. Эпизоды насилия могут быть более продолжительными и затяжными, если они находятся под контролем, ограничиваются в части как вероятности получения травм, так и атмосферы враждебности – именно поэтому тренировочные поединки намного продолжительнее реальных. И даже яростные драки, как правило, происходят в местах, где соперников можно разнять.

Еще один миф индустрии развлечений – улыбающийся и шутящий убийца или «плохой парень». На деле убийцы, грабители или участники драк крайне редко находятся в хорошем веселом настроении или хотя бы демонстрируют сардоническое остроумие[17]. Образ смеющегося злодея очень хорошо воспринимается публикой именно благодаря своей нереалистичности: в нем содержится закодированное сообщение о том, что действия негодяя не имеют отношения к действительности – они ограничены структурой развлекательного жанра. Вот почему образ жизнерадостного злодея является излюбленным стереотипом в мультфильмах и комических/фантастических мелодрамах, вносящим именно этот комический оттенок в, казалось бы, серьезный драматический сюжет. Зрителю этот образ позволяет настроиться на восприятие развлекательного произведения, а не испытать ужас, как это произошло бы в случае с реальным насилием. Повторим, что развлекательным жанрам удается изображать насилие таким образом, что при этом скрывается его ключевая особенность – напряженность и страх конфронтации.

Насильственные ситуации формируются эмоциональным полем напряженности и страха

Задачей этой книги является построение общей теории насилия как ситуационного процесса. Насильственные ситуации формируются эмоциональным полем напряженности и страха. Для того чтобы любой акт насилия успешно состоялся, требуется преодолеть эти напряженность и страх. Одним из способов осуществить это является превращение эмоциональной напряженности в эмоциональную энергию (ЭЭ) – обычно такое превращение происходит у одной из сторон противостояния в ущерб другой. Питательной средой успешно реализованного насилия является конфронтационная напряженность/страх, когда одна сторона – доминант – завладевает эмоциональным ритмом, захватывающим другую сторону – жертву. Однако сделать это способны лишь немногие люди. Описанная ситуация представляет собой структурную особенность ситуационных полей, а не некое свойство отдельных индивидов.

Как утверждалось в моей предыдущей книге «Цепи ритуалов взаимодействия» [Collins 2004], эмоциональная энергия представляет собой переменный результат вообще любых ситуаций взаимодействия, в большинстве из которых насилие отсутствует. ЭЭ варьируется в зависимости от того, в какой степени участников той или иной ситуации захватывают эмоции и телесные ритмы друг друга, а также от того, насколько они включены в общий фокус внимания. Когда все участники ситуации ощущают солидарность и интерсубъективность, возникает позитивный опыт. Такие успешные ритуалы взаимодействия оставляют у людей ощущения силы, уверенности и энтузиазма по отношению ко всему, чем занимается группа, – именно такие ощущения я и называю эмоциональной энергией. И наоборот, если взаимодействие не порождает вовлеченность (entrainment) определенных людей (либо если их подчиняют себе или дискриминируют другие), они теряют ЭЭ и остаются с ощущением подавленности, отсутствия инициативы и отстраненности от того, что волнует группу.

Сложность насильственных взаимодействий заключается в том, что они идут вразрез с нормальными ритуалами взаимодействия. Склонность к вовлечению в ритмы и эмоции друг друга означает, что в ситуациях, когда во взаимодействии преследуются противоположные намерения – такие случаи можно назвать антагонистическим взаимодействием, – люди испытывают всепроникающее ощущение напряженности. Собственно, это я и называю конфронтационной напряженностью, которая при повышенных масштабах интенсивности постепенно переходит в страх. Именно по этой причине осуществлять насилие непросто, его не удается творить просто так. К лицам, хорошо владеющим навыками насилия, относятся люди, которые обнаружили некий способ обходить конфронтационную напряженность/страх, обращая эмоциональную ситуацию на пользу себе и в ущерб противнику.

Именно особенности конкретных ситуаций предопределяют, какие разновидности насилия состоятся или не состоятся, когда и как это произойдет. Это означает, что нечто происходившее в прошлом, до того, как участники конфронтации оказались в этой ситуации, не является ключевым фактором, определяющим, состоится ли между ними схватка, каким образом они будут драться, если ситуация станет развиваться в данном направлении, а по сути, и то, кто будет победителем и какого рода ущерб будет нанесен.

Альтернативные теоретические подходы

Большинство существующих объяснений насилия относятся к категории объяснений предпосылок (background explanations): в них представлены факторы вне конкретной ситуации, которые приводят к наблюдаемому насилию и вызывают его. Некоторые фоновые условия (background conditions) могут быть необходимыми или по меньшей мере сильно предрасполагающими к насилию, но их, конечно же, недостаточно. Между тем ситуационные условия всегда необходимы, а иногда и достаточны, что придает насилию гораздо более внезапное качество, чем любой другой разновидности человеческого поведения. Как уже отмечалось, такие условия, как воздействие бедности, расовой дискриминации, семейной неустроенности, жестокого обращения и стресса, далеко не всегда предопределяют, состоится насилие или нет. То же самое справедливо и в отношении почтенной психологической гипотезы, согласно которой к агрессии приводит фрустрация, которая может как находиться далеко на заднем плане, так и быть вполне близкой.

Мое всестороннее возражение в адрес этой гипотезы заключается в следующем: подобные объяснения предполагают, что совершить насилие легко, как только для этого имеется мотивация. Микроситуационные свидетельства, напротив, демонстрируют, что насилие совершать трудно. Сколь бы ни был мотивирован человек, насилие не произойдет, если ситуация не развернется таким образом, что конфронтационная напряженность/страх будут преодолены. Конфликт – даже совершенно открыто выраженный – не тождествен насилию, и последний шаг отнюдь не делается автоматически. Это вполне относится к опустошенности, которая неожиданно появляется непосредственно в конкретной ситуации: эта опустошенность и конкретный человек, ставший ее причиной, способны вызвать ярость, но этого все равно недостаточно для того, чтобы перейти к насилию. Многие люди (а быть может, и большинство), испытывающие опустошенность, проглатывают свою ярость или дают ей выход при помощи пустых угроз и блефа.

Формирование многоуровневой теории, объединяющей фоновые и ситуационные условия, может показаться естественным шагом – и не исключено, что в конечном итоге именно так и следует поступить. Но прежде, чем сделать этот шаг, еще необходимо многое уяснить. Большинство теорий насилия, основанных на фоновых предпосылках, обращаются к криминальному насилию в узком смысле этого понятия. Однако существует множество видов насилия, которые совершенно точно нельзя объяснить с точки зрения фоновых условий. В качестве соответствующих примеров можно привести насилие, совершаемое той небольшой долей военных, которые демонстрируют эффективность в бою, а также участниками массовых беспорядков, полицейскими, спортсменами и болельщиками, дуэлянтами и другими представителями элиты, кутилами и публикой развлекательных мероприятий. Зачастую эти лица, совершающие насильственные действия, происходят совершенно не из той среды, которая якобы имеет решающее значение для криминального насилия. Кроме того, для указанных форм насилия характерны механизмы ситуационного возникновения, когда вполне очевидна эмоциональная динамика группы. Предпочтительной стратегией для этой книги является движение в русле ситуационного подхода так далеко, насколько это возможно. В дальнейшем, быть может, мы окажемся в точке, где получится начать ретроспективный анализ, включив в него некоторые фоновые условия – хотя я отнюдь не уверен, что это будет настолько уж важно, как обычно считается. В нашем случае более полезным может оказаться решение полностью изменить гештальт и сконцентрироваться на авансцене насильственных действий, исключив все остальное.

Ситуационный акцент характерен для теорий, где во главу угла положены благоприятные возможности и социальный контроль, и это, безусловно, движение в верном направлении. Такие теории преуменьшают значение фоновых мотивов и в целом допускают, что мотивы для насилия являются общераспространенными, либо же мотивы трансгрессивных действий могут внезапно возникать в той или иной ситуации. Наиболее известной версией подхода, в основе которого лежат благоприятные возможности, является теория повседневной деятельности [Cohen, Felson 1979; Felson 1994; Meier, Miethe 1993; Osgood et al. 1996], которая представляет собой теорию преступности как таковой – причем необязательно насильственной. Представим себе, что группа подростков угоняет автомобиль – в типичном случае причина, по которой они это делают, может заключаться попросту в том, что они нашли машину с оставленными в ней ключами. Однако при таких объяснениях, основанных на подходящих возможностях, нам придется преодолевать гораздо более широкую лакуну в тех случаях, когда преступление носит насильственный характер. Формула преступления выглядит следующим образом: для совершения преступления должно произойти совпадение во времени и пространстве наличия мотивированного исполнителя, доступной жертвы и отсутствия агентов социального контроля, которые могли бы сдержать преступление. В теории повседневной деятельности акцент делается на вариациях двух последних факторов, которые, как считается, и объясняют изменения масштабов преступности вне зависимости от любых трансформаций мотивирующих условий (наподобие уже упоминавшихся фоновых условий). Исследования в данном направлении продемонстрировали, что на масштабы виктимизации влияют преимущественно паттерны труда и разгульного времяпрепровождения (включая, например, нахождение на улице поздно вечером), наряду с демографической концентрацией определенных категорий лиц в определенных районах. Поскольку перед нами интерактивная модель с несколькими переменными, для объяснения изменений масштабов преступности не требуются какие-либо изменения в криминальной мотивации – более того, в особо сильной мотивации преступников нет необходимости, если для их действий имеются особо удачные возможности. Но, несмотря на то что данный подход является ситуационным, сам анализ в основном фокусируется на макроуровневых сопоставлениях – и в результате не удается как следует погрузиться в процесс, посредством которого происходит насилие. Неполнота теорий благоприятных возможностей заключается в том, что в них подразумевается легкость совершения насилия: если для него подворачивается возможность и рядом нет представителей власти, которые могли бы его предотвратить, насилие внезапно проявит себя автоматически. Но, повторим, насилие не является чем-то легким, а ситуационные паттерны начинающегося и потенциального насилия представляют собой барьер, который необходимо обойти. Иными словами, необходимость в выяснении микроситуационного механизма никуда не девается.

Аналогичные ограничения присутствуют и в теории поведения сотрудников правоохранительных органов Дональда Блэка [Black 1998]. В известной степени данная теория является рабочей, но работает она там, где присутствует объяснение того, каким образом происходит управление конфликтом уже после того, как он разразился. Варьирующиеся масштабы формального вмешательства представителей закона предопределяются воспроизводящимися трансситуационными особенностями социальной структуры – иерархической дистанцией между участниками конфликта и степенью их близости. Представление о том, что нравоучения по поводу насилия являются переменной, которую можно объяснить позициями в социальном пространстве участников ситуации и лиц, осуществляющих социальный контроль, является важным теоретическим шагом вперед. Однако рассматриваемая теория все равно исходит из допущения, что насилие – это нечто простое, фокусируясь на том, что происходит после того, как насилие уже вспыхнуло, на реакции на него со стороны социума. К примеру, нельзя не согласиться, что в значительной части насилие устроено по принципу «самообслуживания» (self-help), будучи эскалацией затяжных конфликтов между знающими друг друга людьми, так что сам близкий характер их отношений не способствует формальному вмешательству полиции и правовых институтов. Но и это насилие «самообслуживания» еще нуждается в ситуационном конструировании, ему по-прежнему необходимо преодолеть барьер конфронтационной напряженности и страха. Это нелегкая задача, поэтому «самообслуживание» в насилии встречается не так уж часто, как можно было бы ожидать, исходя из количества людей, у которых имеются мотивы для того, чтобы помочь самим себе в отношениях со своими локальными противниками (данный сюжет, к примеру, рассматривается в неопубликованном исследовании Роберта Эмерсона из Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе, посвященном ссорам соседей по комнате).

Похожая проблема присутствует и в случае с теориями, которые объясняют насилие на том или ином макроуровне, включая осмысление насилия как сопротивления. Теории сопротивления рассматривают насилие в качестве локальной реакции на подчиненное положение в какой-либо крупномасштабной социальной структуре – как правило, речь идет о положении в классовой системе капиталистической экономики, которое иногда в еще более общем виде осмысляется в рамках структуры господства, включающей расу и гендер[18]. Но и здесь применим все тот же микротезис: теория сопротивления допускает, что совершить насилие легко – достаточно лишь наличия мотива. Но нет: насилие из соображений сопротивления осуществить столь же трудно, как и любой другой вид насилия. Когда такое насилие происходит – либо в ситуациях, когда насилие можно по меньшей мере правдоподобно интерпретировать в качестве сопротивления, поскольку оно совершается представителями низших классов или в расовом гетто, – оно также сопровождается определенной ситуационной динамикой и ограничениями. Иными словами, перед нами те же самые паттерны, что и в других случаях: немногочисленные «профессионалы» насилия черпают энергию из той части группы, которая не совершает насилия, требуют поддержки публики и извлекают выгоду за счет тех, кто проявляет эмоциональную слабость. При этом микроситуационные условия в гораздо большей степени благоприятствуют нападению на жертв внутри сообщества угнетенных, чем на их предполагаемых классовых угнетателей. Теория сопротивления зачастую принимает извращенную направленность: подобные интерпретации исходят от альтруистически настроенных сторонних наблюдателей, которые выворачиваются наизнанку, чтобы продемонстрировать симпатию к представителям социальных низов, но в то же время героизируют и оправдывают жестоких хищников, чьи насильственные действия в основном направлены на представителей их же собственной угнетенной группы.

И даже в тех случаях, когда насилие имеет наиболее выраженный характер сопротивления (в качестве примера можно привести восстания в гетто под лозунгами бунта против расовой несправедливости), оно почти всегда имеет локальный характер, а разрушения по большей части происходят в том же районе, где проживают участники таких событий. Одно дело – риторика восстания, совсем другое – реальное насилие: нападения носят локальный характер, поскольку ситуационно так действовать проще всего. Когда некая идеологически возбужденная группа вторгается в чужой район, это, скорее всего, является не вертикально ориентированным актом сопротивления всеобъемлющему социальному порядку, а горизонтальным нападением на какую-то другую этническую группу. Тем самым данные действия лишаются моральной легитимности – альтруистически настроенные наблюдатели происходящего из более статусных социальных классов уже не смогут рассматривать это как сопротивление.

Культурные интерпретации насилия почти всегда относятся к макротеориям – в них делается допущение, что объяснением (необходимым, а по смыслу и вполне достаточным) того, почему происходит насилие, выступает культура, которая имеет большой масштаб и охватывает множество ситуаций (wide-ranging, trans-situational culture). С точки зрения микроситуационного анализа здесь обнаруживается тот же самый изъян, что и в теориях сопротивления, даже если аргументация в культурных теориях строится в обратном порядке. В некоторых подобных теориях насилие рассматривается не как сопротивление, а как нечто навязанное сверху, как то, что дисциплинирует и сдерживает сопротивляющихся во имя поддержания культурного порядка. В частности, в качестве объяснения нападений на представителей меньшинств, женщин и прочих жертв предлагаются культура расизма, гомофобия или мачизм. У подобной интерпретации по меньшей мере имеются более сильные эмпирические основания, нежели у теорий сопротивления, поскольку лица, совершающие такие нападения, обычно сопровождают свои действия громкими заявлениями о своих предубеждениях, тогда как те, кто, предположительно, оказывает сопротивление, как правило, так не делают. Но слабым местом данной интерпретации оказывается неспособность пристально взглянуть на динамику микроситуаций, которые в подавляющем большинстве включают бахвальство и блеф, словесные оскорбления вместо реального насилия, хотя иногда (при наличии дополнительных условий) энергия бахвальства используется для перехода к реальному насилию. Не вполне понятно, являются ли оскорбительные выражения, используемые в таких ситуациях, основательно сложившимися убеждениями и глубинными мотивами для действия. Более подробно этот вопрос будет рассмотрен в главе 8 применительно к ритуальным оскорблениям, которые используют спортивные фанаты и футбольные хулиганы. Что касается расизма и гомофобии, то имеются микросоциологические свидетельства того, что они также являются ситуационно сконструированными. Обстоятельством, вводящим в заблуждение, является то, что грамматически данные понятия представляют собой существительные: мы овеществляем феномены, которые в действительности являются процессами, подверженными колебаниям и разворачивающимися во времени.

Аналогичная линия аргументации применима и к объяснениям «культуры насилия» в криминологии. Здесь мы имеем дело с более серьезными этнографическими обоснованиями, а навязывание политической интерпретации данных не столь заметно. Однако возможность наблюдать отдельные группы людей (например, молодых мужчин в бедных кварталах), которые положительно высказываются о насилии, не означает, что эти разговоры автоматически превращаются в насильственное поведение. Повторим: совершать насилие трудно, а не легко. Однако практически ни один культурный дискурс этого не признает: ни те, кто совершает насилие, ни группы, одобряющие насилие, ни его жертвы, ни альтруистичные или благонамеренные сторонние наблюдатели. Все считают, что совершать насилие легко, вне зависимости от того, выступает ли насилие предметом похвальбы, боятся ли насилия или надеются на его искоренение. В то же время микроситуационные реалии разговоров о насилии укладываются в ритуальные паттерны похвальбы и блефа, и эти ритуалы формируют идеологию, которая скрывает реальную природу насилия, заключающуюся в том, что его трудно осуществить, а большинство людей совершают насилие неумело, включая и тех, кто предается хвастовству и фанфаронству. Хотя культуры насилия действительно существуют в смысле особых сетей, в которых циркулируют подобные разговоры о насилии, однако необходимо преодолеть искушение верить им на слово.

Макрокультурные подходы к насилию теряют содержательность, когда приходят к концепции «символического насилия», которая не просто не помогает понять реальное насилие, а еще и вносит неясность в исследовательскую задачу. У физического насилия имеется отчетливый ядерный референт, который поддается изучению при помощи микроситуационных наблюдений. Но мы попадаем в совершенно иной концептуальный универсум, обращаясь к работам Пьера Бурдьё, где, к примеру, требования школьного образования трактуются как символическое насилие, а вся сфера символического обладания в целом предстает как «принуждение символическое, мягкое, незримое, неузнаваемое в качестве такового, принимаемое поневоле, но вместе с тем и по вольному выбору, принуждение доверием, обязательством, личной верностью, гостеприимством, дарением, долгом, признательностью, почтением… Символическое принуждение есть мягкая и скрытая форма, которую принимает насилие при невозможности открытого принуждения» [Бурдьё 2001: 250, 262]. Все эти утверждения суть не более чем риторический прием, способ придать драматический характер тезису, что успеваемость в школе, культурные вкусы и ритуальные практики являются частью некой самовоспроизводящейся структуры стратификации, моральную нелегитимность которой Бурдьё стремится внушить своей аудитории. Однако механизмы требований, предъявляемых школой, и механизмы культурной стратификации совершенно непохожи на механизмы конфронтаций с физическим насилием. Последние представляют собой микроситуационный процесс, в центре которого находятся такие эмоции, как страх, напряженность и наступательная паника, с мощным присутствием элементов непредвиденности; напротив, «символическое насилие» у Бурдьё является мягким, лишенным напряженности, неконфронтационным, в значительной степени повторяющимся и не имеющим ситуационных случайностей[19].

Разумеется, у любого базового понятия имеются собственные пограничные области. Вряд ли стоит настаивать на том, что насилие должно соответствовать точному заранее сформулированному определению. Когда люди бьют друг друга или направляют друг на друга оружие, этому предшествуют промежуток нагнетания ситуации и ожидания дальнейших действий, и даже если за такими промежутками не следует реальное насилие, они все равно достойны исследования. Как известно, удары и разлетающиеся предметы зачастую не достигают цели, хотя порой они и не слишком-то для этого предназначались, а иногда попадают в кого-то непреднамеренно. Где же провести границы? Являются ли, например, угрозы некой разновидностью насилия? Очевидно, что они достаточно близки к насилию, поэтому нам придется включить их в модель ситуационной динамики, причем даже несмотря на то, что порядочная доля ругани не приводит к насилию. Аналогичным образом мы будем рассматривать ситуационную динамику ссор, а также в целом эмоций, связанных со страхом, напряженностью и враждебностью. Методологическое правило необходимо сформулировать следующим образом: пусть процесс исследования сам определит свои границы. Если исходить из этого критерия, то риторические псевдообъяснения сбрасываются со счетов, поскольку они не стыкуются с тем, о чем пойдет речь ниже.

«Символическое насилие» – это всего лишь теоретическая игра слов, и воспринимать это понятие буквально – значит грубо заблуждаться относительно природы реального насилия. Символическое насилие осуществляется легко, реальное – сложно. Первое движется в русле ситуационного взаимодействия, задействуя нормальные склонности к интеракционным ритуалам. Второе же идет вразрез с природой взаимодействия: насильственные ситуации оказываются столь затруднительными именно потому, что угроза реального насилия противоречит базовым механизмам эмоциональной вовлеченности и солидарности при взаимодействии. Именно это противоречие порождает напряженность и страх при конфронтации, в чем и заключается главная особенность микроситуационного взаимодействия, вокруг которой выстраиваются все характерные черты насилия, когда оно действительно происходит.

Историческая эволюция социальных техник контроля над конфронтационной напряженностью

Наконец, нужно посвятить несколько слов очень известной исследовательской программе с чрезвычайно четко сформулированной теорией насилия – а именно эволюционной психологии. Данная концепция представляет собой экстраполяцию общетеоретических представлений об эволюционной генетике на отдельные разновидности человеческого поведения, включая убийства, драки и изнасилования [Daly, Wilson 1988; Thornhill, Palmer 2000]. В этой теории придается большое значение эмпирическим моделям, предполагающим, что наибольшее количество насильственных действий совершается молодыми мужчинами на пике репродуктивного возраста, а стимулом для насилия зачастую выступают сексуальная ревность или демонстрация маскулинного поведения. Тем самым насилие интерпретируется как отобранная эволюционным путем склонность самцов к борьбе за репродуктивное доминирование.

Возможность наличия генетических компонентов человеческого поведения нельзя исключать априори. Однако на основании широкого спектра эмпирических сопоставлений можно прийти к выводу, что даже если этот генетический компонент и существует, то он невелик и существенно уступает по значимости социальным условиям. Начнем с того, что насилие совершается не только молодыми мужчинами репродуктивного возраста. Например, наиболее распространенным типом насилия в семьях является не насилие между взрослыми сексуальными партнерами – чаще происходит насилие между родителями и детьми, проявляющееся, как правило, в виде суровых телесных наказаний, а эта форма насилия, в свою очередь, встречается реже, чем насилие между детьми (см. главу 4). Последнее не отличается особой жестокостью в силу причин, к которым мы еще обратимся – к ним, в частности, относится следующий момент: когда насилие ограничивается и регулируется посторонними (в данном случае взрослыми), оно, как правило, приобретает хронический, а не острый характер. Здесь перед эволюционной теорией возникает сложная задача, ведь дети начинают проявлять драчливость в довольно раннем возрасте, причем зачастую агрессивное поведение характерно и для маленьких девочек, хотя с возрастом оно постепенно ограничивается [Tremblay 2004]. В абсолютном выражении максимальная частота случаев насилия приходится на нерепродуктивный возраст, причем их участниками не являются исключительно лица мужского пола. Возможно, эта разновидность насилия ускользает из поля зрения эволюционных психологов потому, что она не отличается особой жестокостью и не фиксируется в официальной криминальной статистике, – тем не менее, если нашей задачей является построение всеобъемлющей теории, она должна учитывать все разновидности и все уровни интенсивности насилия. Микроситуационная теория действительно неплохо справляется с включением данных, связанных с детьми. Как будет показано ниже, потасовки между маленькими детьми демонстрируют те же две закономерности, которые лежат в основе насилия среди взрослых: во-первых, ситуационно сильные участники инцидента нападают на слабых и боязливых, а во-вторых, такие драки являются инсценированными и снабжены ограничителями. Данный паттерн имеет структурный, а не индивидуальный характер: когда какие-то дети покидают группу, а вместо них появляются другие, происходит реорганизация паттерна доминирования и перераспределение ролей обидчиков и жертв [Montagner et al. 1988].

Но уязвимость эволюционной психологии обнаруживается и в том, что считается ее основным коньком, – а именно в склонности молодых мужчин к участию в серьезном насилии. Альтернативные объяснения того, почему молодые мужчины склонны к насилию, нетрудно сконструировать, исходя из социальных условий. Из всех возрастных групп именно эта группа обладает наиболее неоднозначным статусом в обществе: физическая сила и насилие выступают тем единственным ресурсом, в котором молодые мужчины имеют превосходство над другими, тогда как в части экономического положения, уважительного отношения со стороны других и наличия ресурсов организационной власти они находятся на низком уровне. Хотелось бы еще раз сделать акцент на моем микросоциологическом рефрене: эволюционная теория допускает, что насилие осуществляется легко (при условии генетической предрасположенности к нему), тогда как на самом деле совершать насилие трудно – даже молодым мужчинам. Имеющиеся у нас микросвидетельства действительно демонстрируют, что большинство попыток совершения насилия молодыми мужчинами оборачиваются неудачей.

В настоящий момент эволюционная теория отвергается значительными сегментами интеллектуального мира – отчасти из‑за ее очевидной невосприимчивости к культурным и интеракционным моделям, а отчасти из‑за старинного интеллектуального антагонизма между интерпретативным и позитивистским подходами, между Geisteswissenschaft и Naturwissenschaft [науками о духе и науками о природе, нем.]. Моими интеллектуальными союзниками в значительной степени являются сторонники интерпретативного подхода, но все же хотелось бы ступить на эволюционистскую почву, высказав предположение, что эволюционная психология совершила две серьезные ошибки, исходя из своих же представлений.

Первая ошибка относится к вопросу о том, что именно эволюционировало генетически. Согласно утверждению сегодняшней эволюционной ортодоксии, в результате своей эволюции люди превратились в распространителей эгоистичных генов, а у мужчин развивался биологический аппарат агрессивности, направленный на распространение собственных генов с целью сделать их предпочтительными в сравнении с генами некоторых других мужчин. Я даю совершенно иную интерпретацию того, что именно является основным эволюционным наследием на биологическом уровне. Как уже утверждалось в другой моей работе в контексте объяснения человеческой эротической чувственности [Collins 2004: 227–228], человеческая эволюция происходила таким образом, что у людей появилась особенно высокая чувствительность к сигналам микровзаимодействий, которые подаются другими людьми. Мы генетически предрасположены к тому, чтобы оказываться во взаимном фокусе интерсубъективного внимания и в общих ритмах передавать эмоции от одного организма к другому. Данная особенность является сформированной в процессе эволюции биологической предрасположенностью: для нас характерна ситуационная поглощенность сиюминутными нюансами нервной и эндокринной систем друг друга, в результате чего у нас появляется склонность к формированию ритуалов взаимодействия, а следовательно, и к поддержанию солидарности, когда мы встречаемся лицом к лицу. Все это выходит за пределы банального утверждения о том, что в ходе эволюции у человека появились большой мозг и способность усваивать культуру. Результатом человеческой эволюции стала наша эмоциональная гипернастройка друг на друга, а стало быть, мы исключительно восприимчивы к механизмам ситуаций взаимодействия.

Таким образом, эволюция человеческого эготизма имеет далеко не первостепенное значение – он возникает лишь в особых обстоятельствах, причем по большей части на довольно позднем этапе истории человечества (см. [Collins 2004], гл. 9 «Индивидуализм и обращенность к внутреннему миру как порождения социума»). Все это оказывает прямое воздействие на совершаемое людьми насилие, хотя и совершенно противоположное основаниям эволюционной психологии. К нашим «системным настройкам» относится стремление к вовлеченности и солидарности при взаимодействии – в силу этого обстоятельства насилие и является столь затруднительным делом. Как будет более подробно показано ниже, конфронтационная напряженность и страх представляют собой не просто эгоистичное опасение человека, что его телу будет нанесен ущерб, – эта напряженность прямо противоречит склонности к захваченности эмоциями друг друга, когда присутствует общий фокус внимания. На физиологическом уровне наша эволюция привела к тому, что необходимость вступать в бой наталкивается на значительные интеракционные препятствия – так происходит благодаря тому способу, каким наши неврологические настройки заставляют нас действовать в непосредственном присутствии других людей. Конфронтационная напряженность/страх является той эволюционной ценой, которую мы платим за цивилизацию.

Люди способны испытывать гнев и мобилизовывать энергию своего организма для демонстрации силы и агрессии. У этих способностей также имеются физиологические основания, которые являются универсальными для любых обществ [Экман, Фризен 2022] и обнаруживаются у большинства маленьких детей[20]. В эволюционной психологии способность проявлять гнев объясняется в качестве способа мобилизации усилий организма для преодоления какого-либо препятствия [Frijda 1986: 19]. Но когда препятствием оказывается другой человек, заложенная в наших системных настройках способность к гневу и агрессии встречается с еще более сильной подобной настройкой – склонностью включаться в общий с другими людьми фокус внимания и эмоциональные ритмы других людей. Откуда мы знаем, что склонность к вовлеченности во взаимодействие сильнее, чем мобилизованная агрессия? Это знание появляется из микроситуационных свидетельств, рассматриваемых на всем протяжении этой книги, которые демонстрируют, что наиболее распространенной тенденцией является резкое прекращение открытого насилия, а когда насилие все же возникает, оно происходит в виде процесса взаимодействия, который обстоятельно ориентирован на преодоление конфронтационной напряженности, но по-прежнему сохраняет ее следы.

Это не означает, что люди не могут находиться в конфликте. У них зачастую бывают конфликтные интересы, а по отношению к противникам мы нередко демонстрируем неприязнь. Но этот антагонизм по большей части направлен против других лиц – а точнее, против расплывчато определяемых групп, – которые находятся на определенном расстоянии, желательно вне досягаемости для зрения и слуха. Всеобъемлющую напряженность вызывает именно непосредственная ситуационная конфронтация, и для того, чтобы насилие в ситуации лицом к лицу произошло, требуется какая-либо ситуационная траектория обхода этого эмоционального поля.

Теперь можно перейти к рассмотрению второй особенности эволюции, актуальной для конструкции человеческого насилия. Здесь нас будет интересовать уже не биологическая эволюция физических системных настроек человеческих организмов – мы обратимся к человеческим институтам, которые также можно рассматривать как эволюционирующие во времени, причем одним институтам удается пройти отбор, необходимый для выживания, а другим нет. Если на физиологическом уровне человеческая эволюция привела к тому, что нас при столкновении с кем-то другим в антагонистическом режиме переполняет конфронтационная напряженность, то в истории человечества развитие насилия должно было происходить за счет социальной эволюции техник преодоления конфронтационной напряженности/страха.

Как демонстрируют исторические сопоставления, социальная организация играет огромную роль среди факторов, предопределяющих объем совершаемого насилия. История армий представляет собой историю организационных приемов, позволяющих удерживать людей в бою или по меньшей мере препятствующих бегству, даже если они испытывают страх. В племенных обществах сражения были короткими – в основном они представляли собой стычки между несколькими сотнями человек (или еще меньшим количеством участников), которые с перерывами продолжались в течение нескольких часов и обычно прекращались вместе с появлением единственной жертвы – убитого или тяжело раненного. Без социальной организации, способной удерживать бойцов вместе в одном строю, они метались взад-вперед по линии соприкосновения с противником группами по несколько человек, спасаясь бегством при попадании на неприятельскую территорию более чем на несколько секунд. Эта схема напоминает о сегодняшних уличных бандах, которые совершают свои вендетты в виде взаимных нападений «с колес», стреляя в группу противников из движущегося автомобиля, – хотя в ситуациях, когда происходит встреча одной группы с другой с присутствием большого количества их участников, они, как правило, предаются пустым угрозам и оскорблениям в адрес друг друга, но при этом стараются избежать открытого столкновения. Данное сравнение показывает, что эволюция социальной техники активации насилия не сводится просто к тому или иному историческому периоду: отдельные группы современных обществ находятся в том же структурном положении, что и небольшие первобытные племена, не имевшие организационного аппарата для принуждения бойцов к тому, чтобы они оставались в сражении[21].

Более сложная социальная организация в Греции, Риме и Китае эпохи Античности позволяла бросать в сражение более многочисленные (иногда порядка десятков тысяч солдат) и более дисциплинированные войска, которые могли вести бой целый день. В средневековой Европе сражения также обычно продолжались один день. Накануне эпохи Наполеоновских войн численность армий иногда достигала сотен тысяч человек, а сражения длились до трех дней. В мировых войнах ХX века сражения при поддержке массивного бюрократического аппарата тянулись до полугода и более – в качестве примеров можно привести битвы за Верден и Сталинград. В любой исторический период основную часть армий составляли молодые мужчины примерно на пике репродуктивного возраста, однако масштаб убийств определяется типом социальной организации. Эту вариативность невозможно объяснить борьбой за репродуктивные достижения. Эволюционировали в данном случае организационные приемы, позволявшие удерживать солдат в строю, где они могли наносить определенный урон противнику или по меньшей мере противостоять дальнобойному оружию, способному поражать их ряды. Эволюция этих приемов происходила благодаря ряду изобретений. В античную эпоху это была фаланга с сомкнутыми рядами, в Новое время – воинские подразделения, которые прошли муштру на плацу и шли в бой в окружении корпуса офицеров, стремившихся удержать солдат в строю. В современных массовых армиях такими приемами выступают политизированные призывы и способы укрепления морального духа, бюрократические методы позволяют заманивать людей в ловушку военной организации, из которой нет выхода, а также существуют формирования, специализирующиеся на принудительных мерах, наподобие военной полиции, задача которой состоит в том, чтобы не дать солдатам убежать. Работу Джона Кигана «Лицо войны» можно интерпретировать именно как сравнение таких методов на протяжении нескольких исторических периодов (см. [Keegan 1976], а также [Мак-Нил 2008; McNeill 1995]).

Военная организация дает самую простую возможность отследить социальные приемы, позволяющие преодолевать нашу биологическую склонность к ненасилию. Но существуют и другие сферы насилия, где развивались подобные приемы – в качестве примеров можно привести эволюцию дуэлей, боевых искусств и других школ единоборств, а также стандартного коллективного поведения спортивных болельщиков. Скажем, возникновение футбольных хулиганов в Великобритании ХX века можно рассматривать именно в качестве такой эволюции приемов: сначала фанаты участвовали в постановочном возбуждении спортивных состязаний, а затем произошло отделение этого возбуждения от собственно игры, в результате чего элита профессионалов смогла активировать собственную форму «беспорядков по первому требованию». К рассмотрению этих тем мы обратимся в последующих главах.

Устаревшее использование слова «эволюционный» в смысле прогресса не слишком согласуется с исторической моделью насилия – если таковая и существует, то она заключается в том, что способность к насилию возрастала вместе с увеличением масштабов социальной организации. Насилие не является чем-то первозданным, но и цивилизация его не усмиряет – гораздо ближе к истине обратное утверждение. Однако здесь в техническом смысле приобретает актуальность один из аспектов эволюционной теории – и выводы его неутешительны. Используя терминологию Норберта Элиаса, искомая модель может представлять собой не только «процесс цивилизации», но и в равной степени «процесс децивилизации»[22]. Не разделяя увлечения понятийным аппаратом эволюционной теории, я в большей степени склоняюсь к рассмотрению цепочек исторических событий с точки зрения веберовской теории многомерных изменений в социальной организации власти (наиболее всеобъемлющие разработки в этом направлении принадлежат Майклу Манну [Манн 2020а; Mann 2020b; Манн 2022]. Технические приемы осуществления насилия всегда должны соответствовать задаче преодоления конфронтационной напряженности/страха, и сколь бы масштабными ни были упомянутые выше организации на макро- и мезоуровне, их эффективность всегда проверяется на микроуровне. Эволюционная точка зрения в данном случае прежде всего выступает для нас напоминанием о чрезвычайно длительной перспективе. Проблема, которую стремилось разрешить развитие социальных техник, была создана именно нашими биологическими системными настройками – тем обстоятельством, что мы испытываем слишком сильные эмоциональные затруднения при столкновении с насилием лицом к лицу. Но к счастью для человеческого благоденствия, эта проблема в значительной степени по-прежнему сопротивляется решению.

Источники

По своей структуре эта книга представляет собой теоретическое исследование, но при этом она в значительной степени ориентирована на эмпирические данные. Целью автора было представить изображение насилия с максимально близкого расстояния. При работе над книгой в ход пошли любые доступные мне источники информации. Везде, где это было возможно, я старался использовать визуальные свидетельства. Доступные видеозаписи драк имеются главным образом для насилия, совершаемого полицией, насилия во время спортивных состязаний и насилия толпы. Кроме того, в отдельных случаях видеозаписи приходят на помощь при изучении современных военных действий, хотя более показательны антропологические съемки племенных войн. Фотоснимки, как выяснилось, еще более полезны, чем видеозаписи, поскольку они позволяют уловить эмоции и подробно демонстрируют пространственные положения человеческих тел. Присутствующие в книге фотографии автор включил в текст в той мере, насколько это позволили сделать практические возможности издателя[23]. Некоторые из представленных в книге обобщений основаны на имеющихся у автора подборках фотоснимков с изображением отдельных видов насилия.

Еще одним важным источником является наблюдение. Я использовал собственные наблюдения всякий раз, когда из них можно было хоть что-нибудь почерпнуть. Некоторые из этих данных собирались намеренно, когда я сам находился в местах, где происходит насилие, в опасное время суток (этому способствовало проживание в некоторых районах городов восточного побережья США), или в ходе участия в полицейских рейдах. Другие наблюдения появились благодаря бдительной готовности автора «включать социолога», внимательно смотреть на происходящее и делать заметки, когда происходит что-то интересное. Все это не настолько мелодраматично, как может показаться: меня интересуют конфликтные ситуации не только высокой, но и низкой интенсивности, и мне любопытно наблюдать за тем, как люди справляются с конфронтациями, большинство из которых в действительности вообще не перерастают в насилие, не говоря уже о его крайних формах[24].

При обращении к некоторым темам этой книги я обширно использовал отчеты моих студентов – ретроспективные сообщения о ситуациях, которые они сами наблюдали, получив от меня заблаговременные инструкции относительно того, на что следует обращать внимание: эмоции, положения тела, обстоятельства времени происходящего. Я просил студентов описывать конфликтные ситуации, свидетелями которых они были на близком расстоянии, причем не обязательно с присутствием насилия: в представленные отчеты вошли, например, описания ссор и прерванных драк – все это также является важной составляющей спектра ситуационной динамики. Учитывая то, что выполнявшие эту работу студенты в основном происходят из семей среднего класса (хотя имеют весьма разнообразную этническую принадлежность и являются выходцами из разных стран), те разновидности насилия, о которых они сообщали, как правило, ограничивались кутежом, развлечениями и спортивными состязаниями, плюс некоторое количество семейных конфликтов и отдельные описания демонстраций и массовых беспорядков. Очевидно, что такие данные невозможно использовать для подсчета статистической частоты различных видов насилия, однако они очень показательны с точки зрения взаимосвязи между различными характеристиками ситуаций – что мне и требовалось.

Сам я интервьюировал людей, которые наблюдали насилие или были причастны к нему в различных формах: сотрудников полиции в нескольких странах, бывших солдат, музыкантов молодежной сцены, вышибал, судей и преступников. На протяжении этих интервью я уделял особое внимание тому, что именно они наблюдали, делая меньший акцент на том, как они интерпретировали или объясняли увиденное (хотя этот момент едва ли можно исключить). Интервьюирование варьировалось от ответов на заранее подготовленный (но не конечный) список вопросов до неформальных бесед; если это давало результат, то я вступал в продолжительные и неоднократные дискуссии. Особую пользу принесли обращения за деталями наблюдений к другим авторам этнографических исследований, которые поделились со мной различной информацией, выходящей за рамки их опубликованных работ – так произошло не потому, что они нечто утаивали, а благодаря моему стремлению получать материалы, актуализированные с новой перспективы. Кроме того, отдельные подробные описания различных видов насилия я почерпнул из судебных источников[25]. Еще одним источником информации я обязан собственному участию в различных школах боевых искусств на протяжении многих лет.

При рассмотрении некоторых тем активно использовались материалы новостных хроник. Они очень сильно различаются в подаче ситуационных деталей, но поскольку насилие, в особенности в более изощренных формах, является относительно редким событием, новостные сообщения нередко незаменимы. Особенно полезными материалы СМИ оказываются в тех случаях, когда в них сообщается дополнительная информация по делам, которые ведет полиция, например заключения баллистических экспертиз. В сводках новостей информация обычно подается в усеченном виде, однако гораздо больше подробностей содержится в отдельных длинных репортажах (например, о массовых беспорядках), которые можно обнаружить в интернете. Телевизионные новости, как правило, менее внятны и в большей степени нагружены комментариями, а следовательно, не столь полезны, за исключением тех случаев, когда в них присутствуют видеоматериалы. Основным исключением здесь выступает насилие в спорте. Для анализа насилия со стороны участников соревнований и болельщиков я использовал собственные наблюдения, почерпнутые из спортивных телетрансляций. В Америке спортивные события настолько ориентированы на видеосъемку, что зачастую по ней можно восстановить значительную часть контекста, опираясь на новостной сюжет о какой-нибудь драке, из которого неочевидна суть дела, – скажем, понять, какие действия игроков и команд во время матча привели к драке. Кроме того, мне удалось проверить некоторые моменты – например, соотношение между частотой случаев, когда бейсболисты получают удары мячом при подаче, и ситуациями, когда это приводит к дракам.

На всем протяжении книги в анализ включались материалы уже опубликованных исследований. Некоторые из них принадлежат другим специалистам – здесь особую ценность имеют работы авторов, занимающихся этнографией насилия (Элайджа Андерсон, Энтони Кинг, Билл Бьюфорд, Кертис Джексон-Джейкобс, Никки Джонс и другие), а также тех, кто изучает среду, в которой имеют место определенные его разновидности (работы Дэвида Грейзиана о сфере развлечений и Мюррея Милнера о статусных системах в средней школе). Особую признательность хотелось бы выразить таким исследователям, как Джек Кац, которые первыми стали сводить воедино все данные близких наблюдений с разных точек зрения. Ряд коллег, реализующих такой подход (Кац, Милнер, Грейзиан), предпринимают коллективные этнографические исследования – отчеты о наблюдениях от ряда лиц, которые собираются либо ретроспективно, либо от наблюдателей, направленных для освещения конкретных событий. Подобному подходу уделялось мало внимания в методологической литературе, однако он обладает множеством преимуществ и заслуживает того, чтобы приниматься в расчет более масштабно.

Кроме того, в качестве материалов использовались опубликованные интервью (например, с преступниками, находящимися в тюрьме или отбывшими срок), а также биографические и автобиографические сообщения людей, принимавших участие в насилии (в особенности во время военных действий). Историки приходят на помощь там, где они приводят подробности микронаблюдений из собственных источников.

Иногда полезными оказываются и художественные источники, хотя здесь нужно действовать с осторожностью, поскольку художественные описания насилия являются важным источником мифологии, которая заслоняет наше понимание этого феномена. Особенно это касается игровых фильмов, в которых насилие за редким исключением изображается крайне недостоверно. В некоторых литературных произведениях (главным образом относящихся к натуралистическому направлению начала XX века) содержатся ценные подробные описания военных действий и поединков, а также микромеханизмов, которые приводят к насильственным столкновениям, или сцен разгула, выступающих их фоном. Отдельные писатели, такие как Толстой, Хемингуэй и Фицджеральд, были микросоциологами еще до появления самой этой профессии. В произведениях авторов предшествующих периодов, таких как Гомер и Шекспир, во многом распространялись мифологические представления, но все же и они порой полезны, когда в них описывается ритуальная сфера, окружавшая насилие в отдельные исторические периоды, пусть и не сам процесс совершения насилия.

Там, где это было актуально, в книге также использовались количественные данные. Они оказались полезными (хотя и труднодоступными) применительно к некоторым аспектам насилия, совершаемого полицией, а военные реконструкции сыграли ключевую роль в пробуждении интереса ученых к тому, как на самом деле происходит насилие – к подобным данным относятся подсчеты выстрелов, сделанных солдатами, нанесенных ударов, израсходованных боеприпасов и потерь. Кроме того, были проведены детальные реконструкции нескольких массовых демонстраций и подробностей гибели их жертв (например, расстрела сотрудниками Национальной гвардии США студенческих выступлений в Кент Стейт в 1970 году[26]). Автор также опирался на данные о мародерстве и задержаниях в ходе массовых беспорядков и временны́е диаграммы их распространения и масштабов тяжести.

На протяжении всего исследования я придерживался правила давать собственные интерпретации данных. Зачастую это требовало разрыва с представлениями наблюдателей или предшествующих исследователей о том, что именно является важным, и выхода за рамки их понимания ситуаций. Можно сказать, что социология в значительной степени представляет собой искусство задания новых рамок для наблюдений других людей. Там, где эти предшествующие наблюдения принадлежат самим социологам, а новые рамки сильно пересекаются с прежними, можно говорить о накапливающемся прогрессе теоретических представлений.

Мои источники чрезвычайно разнородны – но именно так и должно быть. Для предметного понимания отдельно взятого феномена требуется взглянуть на него с как можно большего количества сторон. Методологический пуризм оказывается огромным камнем преткновения для понимания – в особенности в случае с таким трудным для постижения явлением, как насилие. Очевидно, что в будущем микросоциологические исследования насилия можно будет выполнять лучше, чем сделано в этой книге, – а пока важно задать принципиальное направление движения.

Краткий обзор содержания книги

В главе 2 будет представлена базовая модель: насильственные ситуации наполнены конфронтационной напряженностью и страхом. Как следствие, в большинстве случаев насилие не идет дальше пустого бахвальства и патовых ситуаций, в результате чего мало что происходит либо совершаются неумелые действия, наносящие в основном незначительный и непреднамеренный урон. Для нанесения противнику реального ущерба необходимы траектории, позволяющие обойти конфронтационную напряженность и страх – о том, что собой представляют эти способы, речь пойдет в последующих главах.

В главе 3 описывается особая разновидность динамической последовательности, в ходе которой напряженная конфронтация внезапно разрешается в пользу одной из сторон, получающей подавляющее превосходство. В результате возникает ситуация, которую я именую наступательной паникой. Именно по такой схеме совершались многие нашумевшие зверства – включая значительное число случаев чрезмерного насилия, попадавших в заголовки новостей.

В главах 4 и 5 рассматриваются траектории обхода конфронтационной напряженности/страха, предполагающие нападение на слабую жертву. Здесь мы обратимся к ситуационным механизмам домашнего насилия, травли, вооруженных ограблений и разбойных нападений. Некоторые из этих разновидностей насилия более институционализированы, чем прочие, и воспроизводятся на протяжении того или иного периода времени. Наступательная паника, рассмотренная в предшествующей главе, также является одним из видов нападения на слабого, хотя и расположенным на другом конце континуума – там, где у соперника возникает слабость, а внезапность эмоционального сдвига выступает залогом жестокости нападения. Все эти разновидности нападения на слабого демонстрируют ключевую особенность успешного акта насилия: выбор цели, слабой в эмоциональном отношении, что оказывается более важным, чем физическая слабость.

Итак, перечисленные главы посвящены тем видам насилия, которые при непосредственном наблюдении выглядят уродливо и вызывают моральное презрение. Во второй части книги пойдет речь об ином наборе траекторий, позволяющих обходить конфронтационную напряженность/страх. Здесь насилие оказывается чем-то благородным, доставляющим счастье, бьющим ключом – или по меньшей мере находится в некой промежуточной зоне, где оно получает оправдание со стороны общества и скрыто поощряется. В главе 6 будут рассмотрены поединки, которые намеренно инсценируются для публики; благодаря тем же самым особенностям, которые делают такие поединки обставленными ограничениями и защитными механизмами, их участники, как правило, восходят в круг почтенной элиты. Но даже здесь конфронтационная напряженность/страх никуда не деваются, придавая насилию форму, напоминающую возвращение вытесненного в психоанализе.

В главе 7 рассматриваются различные способы, при помощи которых к насилию могут приводить такие радостные случаи, как различные празднования, кутежи и развлечения. Здесь же мы рассмотрим, как некоторые виды насилия, не связанные с радостью, такие как массовые беспорядки, могут приобретать разгульный оттенок.

В главе 8 объясняется, каким образом структура спортивных состязаний как драматического псевдонасилия в предсказуемые моменты порождает реальное насилие, совершаемое участниками соревнований и болельщиками. Кроме того, будут рассмотрены условия, при которых насилие со стороны болельщиков выплескивается за пределы спортивных арен и даже перестает от них зависеть. В таких случаях «команда В» (фанаты) заявляет о себе в качестве равной или даже превосходящей по статусу «команду А» (собственно спортсмены) в эмоциональном драматизме спортивного действа.

В главе 9 рассматривается вопрос о том, как начинаются – или не начинаются – насильственные столкновения. Здесь мы сосредоточимся на микродинамике бахвальства и блефа, изучив, каким образом они могут быть институционализированы в качестве предпочтительного стиля в кодексе поведения на улицах неблагополучных районов.

Главы 10 и 11 посвящены тому, как определяются победители и проигравшие в насильственных столкновениях в процессе установления доминирования в микроситуациях. Успех в совершении насилия представляет собой стратификацию эмоционального поля, аналогичную тому «закону малых чисел», который формирует творческую активность в интеллектуальной и художественной сферах – и в том и в другом случае перед нами разные варианты захвата эмоционального доминирования над ограниченными нишами в пространстве внимания. Лица, которые становятся элитой насилия – термин «элита», разумеется, употребляется здесь в структурном смысле, а ее представители способны вызывать к себе как моральное презрение, так и обожание, – достигают эмоционального доминирования за счет всех остальных присутствующих в данном поле. Они эмоционально паразитируют на своих жертвах, черпая собственный успех из того же самого процесса, который приносит поражение их противникам, и овладевают эмоциональной энергией менее значимых участников своей группы поддержки и зрителей.

В социологическом смысле в этом обстоятельстве как минимум нет худа без добра. Для насилия, которое по самой своей природе является порождением того или иного эмоционального поля, характерны очень сильные структурные ограничения. Те же самые особенности, благодаря которым немногие люди успешно совершают насилие, заставляют остальных придерживаться ненасилия. Впрочем, какие конструктивные выводы на будущее можно сделать из этой модели, еще предстоит выяснить.

Взаимодополняемость микро- и макротеорий

Поскольку мы, социальные ученые, склонны вести полемику и действовать так, будто наш собственный теоретический подход является единственно верным, я хотел бы во всеуслышание заявить, что социология не сводится к микросоциологической теории. Исследовательские успехи были достигнуты и в изучении крупномасштабных структур – сетей, рынков, организаций, государств и их взаимодействия на мировой арене – без обращения к микродеталям. Социологи уже накопили ряд ценных теорий, описывающих эти структуры среднего и крупного масштаба, и не мне предлагать коллегам отбросить их в сторону, чтобы сосредоточиться только на ситуациях взаимодействия лицом к лицу. В данном случае перед нами стоит проблема не онтологического – что реально, а что нет? – а прагматического характера: какие теории работают, а какие – нет? В конкретной области исследований насилия, возможно, в большей степени, чем в любой другой сфере, сложилось неверное понимание самой базовой модели микровзаимодействия. Социологами делалось допущение, что отдельно взятые люди совершают насилие с легкостью, поэтому микроуровень пропускается как беспроблемный, чтобы обратиться к фоновым условиям на среднем уровне анализа либо к макроуровню организаций или доминирующей культуре.

В результате возникает прагматическая ошибка. Совершать насилие – непросто, а ключевые камни преткновения и поворотные моменты в данном случае располагаются именно на микроуровне. Это не означает, что никаких условий мезо- и макроуровней не существует или что их невозможно с пользой интегрировать в более масштабную теорию, как только мы придем к правильному пониманию микромеханизмов.

Возможно, многие читатели этой книги будут поражены, насколько она сконцентрирована на микроуровне. За рамками нашего рассмотрения останутся предшествующие мотивы насилия, его фоновые условия и долгосрочные последствия. Кроме того, читатель не найдет описания механизмов порождения насилия более социальными структурами, более масштабными (например, военными или политическими), чем непосредственная ситуация. Да, все это в книге действительно отсутствует. Но для того, чтобы подробно сосредоточиться на микродинамике насилия, необходимо отставить в сторону все остальное. Однако эта книга представляет собой лишь первый том из двух намеченных – охват материала во втором томе будет шире именно за счет того, что осталось за кадром здесь[27]. В последующем мы обратимся к рассмотрению имеющихся у нас знаний об институционализированном насилии, а точнее, о тех элементах, которые повторяются, структурируются и тем самым складываются в организации среднего и крупного масштаба, обеспечивающие регулярный приток ресурсов для «специалистов» по насилию. Во втором томе будут рассмотрены такие темы, как войны и геополитика, а также пытки и многочисленные контексты и разновидности изнасилований.

Такое расширение темы насилия позволяет преодолеть несколько концептуальных и эмпирических рубежей. Обращение к крупномасштабным и долговременным структурам производства насилия граничит с общей теорией конфликта – темой более широкой, поскольку конфликт зачастую не сопровождается насилием. Связь между двумя этими темами обнаруживается в процессах эскалации и контрэскалации, которые необходимо расширить, добавив к ним имеющую ключевое значение, но не столь часто принимаемую во внимание теорию деэскалации. Основной акцент во втором томе будет сделан на конфликте как процессе, разрастающемся и затухающем во времени, который может быть как насильственным, так и ненасильственным. В связи с этим будет предпринята попытка очертить определенные временны́е закономерности: когда и как конфликт возникает в одни моменты и не возникает в другие. В результате темпоральный процесс предстанет ключевой характеристикой насилия как такового, помимо других способствующих ему условий. Возникновение насильственных событий зависит от их временны́х параметров в соотношении с другими подобными событиями, а также от внутреннего временно́го потока в рамках микроинцидентов. Все это может способствовать дальнейшему движению к пониманию насилия как относительно редкого события, не детерминированного фоновыми условиями.

Правильное соотношение микро- и макросоциологического подходов заключается не в том, что один должен сводиться к другому, а в координации двух этих уровней исследования там, где это приводит к какому-либо полезному результату. Насилие является одной из сфер, где это чрезвычайно важно. Несмотря на смену масштабов, оба тома будет связывать единая нить – а именно теория процессов взаимодействия в эмоциональных полях, которая в настоящей книге применяется к микрофрагментам времени и пространства, а в ее продолжении будет использована на более масштабном материале.

В дальнейшем изложении местоимения мужского рода «он», «его» и «ему» будут намеренно использоваться для обозначения именно мужчин. В насильственных ситуациях мужчины и женщины в ряде моментов ведут себя схоже, однако общепринятая ныне формулировка «он или она», замещающая общий род, при рассмотрении нашей темы способна основательно сбить с толку. Насилие, совершаемое между женщинами и между мужчинами и женщинами, будет рассматриваться по отдельности и без двучтений.

Часть I

Грязные секреты насилия

Глава 2

Конфронтационная напряженность и неумелое насилие

Для начала – эпизод из этнографических заметок автора:

Сомервиль, Массачусетс (рабочий район Бостона), октябрь 1994 года, около 23:30, будний день. Проходя по улице, я замечаю, как в квартале коммерческой застройки у обочины перед складом/офисом останавливается машина пепельного цвета. Из нее выходит молодой белый парень лет за двадцать в короткой куртке и хлопает дверью. Я иду дальше. Неподалеку на этой же улице стоит еще один молодой белый парень (я вижу его на противоположном тротуаре, с правой стороны, когда оглядываюсь, чтобы посмотреть, что происходит сзади). Он начинает вытаскивать бутылки из мусора, стоящего на улице до утра, пока его не заберут, и разбивать их о тротуар. Он разгневанно ходит туда-сюда, затем замечает первого парня на другой стороне улицы, примерно в 40 ярдах от него. Пронзительно кричит: «Джоуи! [непристойные ругательства]» и дальше что-то вроде: «Я доберусь до тебя, Джоуи!» Далее он бросается на середину улицы (это довольно широкая автомобильная магистраль, но движения в это время нет), а первый парень устремляется ему навстречу с левой стороны (они явно поджидали друг друга). Одновременно сзади по улице с расстояния около 50 ярдов (кажется, по правой стороне) подбегает третий парень – товарищ Джоуи. Эти двое нападают на парня, который бил бутылки. Противники наносят в направлении друг друга несколько сильных ударов, но я не уверен, что хоть один из них попадает в цель. Парень, который бил бутылки, начинает истошно кричать: «Эй, деремся по-честному, деремся по-честному! Никаких двое на одного! Один на один!» Далее они отступают вверх по улице по направлению от того места, где я стою. Еще пару минут крики продолжаются, затихают, потом снова начинаются. Наконец я ухожу (примерно через пять минут наблюдения за происходящим с расстояния 50 ярдов; рядом со мной находился еще один прохожий – женщина, которая также наблюдала за инцидентом, но участники драки не обращали на нас внимания). Непонятно, удалось ли им вообще попасть друг в друга кулаками.

В этом эпизоде мы видим, как участники драки принимаются демонстрировать свою крутизну, гнев и воинственность – бьют бутылки, хлопают дверьми, выкрикивают непристойные ругательства. Далее они наносят друг другу пару ударов, но промахиваются. Затем очень быстро обнаруживается предлог для прекращения драки, причем похоже, что он подходит не только для стороны, находящейся в меньшинстве, но и для стороны, обладающей преимуществом. В заключительной части инцидента его участники на какое-то время устраивают гневную перепалку.

Храбрые, умелые и равные по силам?

Преобладающее мифологизированное представление о драках можно свести к формуле, предполагающей, что их участники храбры, умелы и равны по силам. В сфере развлечений и в штампах обыденного дискурса противоборствующие стороны обычно разграничиваются в моральных терминах: герои и злодеи, благородные и заслуживающие порицания – при этом плохой парень тоже является сильным и серьезным бойцом, иначе портится вся драматургия и главного героя истории не получится представить в особо выгодном свете. При планировании спортивных соревнований – развлекательных мероприятий, организованных таким образом, что их структура представляет собой отвечающий представлениям о драматизме конфликт, – обычно стоит задача свести друг с другом равных соперников. В конфронтациях, изображаемых в художественных жанрах, несопоставимость сил противников уместна лишь в том случае, если герой побеждает превосходящую силу – разумеется, в вымышленных историях добиться этого легче, чем в реальной жизни.

В реальности дело обстоит почти противоположным образом. Участники драк преимущественно опасливы и неумелы в совершении насилия, причем в особенной степени эта неумелость, как правило, проявляется именно при равенстве сил. Для большинства успешных случаев насилия характерна как раз обратная ситуация – когда сильный нападает на слабого.

Хорошей иллюстрацией данной модели является этнографический фильм «Мертвые птицы», в котором изображена война между племенами в высокогорье Новой Гвинеи [Garner 1962][1]. В боевых действиях принимают участие все взрослые мужчины двух соседних племен, по несколько сотен с каждой стороны. Их встреча происходит на традиционной площадке для проведения поединков, расположенной на границе между племенными территориями. Вот что мы видим в этом фильме. На переднем крае сражения находится примерно десяток бойцов; один или двое из них вырываются вперед, чтобы выпустить стрелу в направлении противника – когда это происходит, противник подается назад. Для такого сражения характерен ритмический паттерн в виде волн, которые то устремляются вперед, то откатывают обратно, как будто под воздействием некой магнетической силы, не позволяющей даже самым смелым бойцам выходить далеко за разделяющую стороны линию. Создается впечатление, будто храбрость для нападения представляет собой силу, которая расходуется, когда кто-то проникает глубже – пусть даже на несколько ярдов – на территорию противника, а отход назад уравновешивается приливом храбрости у противника, продвигающегося вперед. При этом большинство стрел не попадают в цель, а основная часть ранений приходится на ягодицы или спины и наносится во время бегства. Похоже, что за целый день сражения ранения получают сравнительно немногие – порядка 1-2% его участников. Схватка продолжается в течение нескольких дней, пока кто-нибудь не будет убит или не получит достаточно серьезное ранение, чреватое смертью.

После того как кто-то оказывается убит, сражение прекращается, тело погибшего забирают в его деревню для погребальной церемонии, а сторона, которой удалось совершить убийство, устраивает собственное празднование. Этот промежуток времени, когда обе стороны совершают торжества, по умолчанию представляет собой перемирие: границу не нужно охранять, каждый может поучаствовать в церемонии своего племени. Существуют и дополнительные способы, позволяющие ограничить объем боевых действий: их участники охотно прекратят битву, если испортится погода или если их боевая раскраска будет смыта дождем; в ходе сражения делаются перерывы, чтобы перекусить и поговорить о своих деяниях в битве – как правило, в таких обсуждениях присутствует много похвальбы и преувеличений.

Структура подобных племенных войн идентична вендетте: обычно за время одного сражения погибает всего одна жертва, но за каждую жертву необходимо отомстить, что заблаговременно обуславливает возможность новых битв. При этом подходящей жертвой оказывается любой представитель группы противника. В фильме «Мертвые птицы» на территорию одного из племен совершает набег неприятельский отряд, убивающий на окраинном поле маленького мальчика. Полномасштабные боевые конфронтации между всеми взрослыми с каждой из сторон, как правило, завершаются вничью. Подобные боевые действия принимают облик балета, однако их участники демонстрируют полнейшую несостоятельность в убийстве неприятеля – более эффективным оказывается нападение на отрезанных от товарищей и слабых представителей племени соперника. Данная картина характерна для племенных войн в целом [Divale 1973; Keeley 1996]. Помимо полномасштабных боевых столкновений, племена также совершают набеги, пытаясь застать врасплох жителей какой-нибудь деревни, особенно когда ее воины находятся где-то в другом месте, или могут устраивать засады. Когда участники племенных войн обладают преимуществом над беззащитными противниками, последних зачастую убивают. Лоуренс Кили приводит многочисленные случаи из военной практики индейских племен Северной Америки, которые нападали на поселения как других индейцев, так и белых европейцев. Самые значительные случаи насилия происходят там, где силы противоборствующих сторон крайне неравны[2].

Но если драматический образ бойцов настолько не соответствует действительности, то почему он никуда не девается? Отчасти так происходит благодаря тому, что насилие стало частью сферы развлечений (включая его спортивную версию), где умело удается инсценировать его образ, удовлетворяющий представления о драматизме. То же самое происходит и в повседневных разговорах, являющихся драматическими мини-постановками, в которых мы рассказываем истории о себе или о других людях; привлекательность разговора заключается не в полнейшей правдивости обсуждаемого, а в том, что он служит способом привлечь внимание и развлечься. Именно по этим причинам у нас, как правило, отсутствует терминологический аппарат для точного описания поединков. Когда мы говорим о драках, в которых участвовали сами, присутствует непреодолимое устремление впасть в стереотипы, изображая себя храбрым, умелым и равным по силам с крепким противником. И наоборот: в победе над боязливым и неумелым соперником – а тем более в бегстве от него – нет никакой доблести. Разумеется, существует особая разновидность риторики, когда противника оскорбительно называют трусом. Обычно ее использование означает, что нападение противника оказалось успешным, поскольку оно было неожиданным и коварным, а поединок не был честным, – либо же такая риторика оказывается духоподъемным бахвальством: мы победим, когда встретимся с ним лицом к лицу. Солдаты, которые бывали в сражениях и непосредственно сталкивались с неприятелем, в своих рассказах, как правило, признают мужество противника. В то же время враг, находящийся на более отдаленных участках боевых действий, не пользуется уважением, а солдаты, которые располагаются в тылу, и уж тем более гражданские лица в своей обычной среде выражают к врагу пренебрежение [Stouffer et al. 1949: 158–165]. На самом же деле поведение в бою, как и в случае с другими разновидностями поединков, обычно наполнено совершенным страхом – именно поэтому солдаты на передовой заодно занимаются мифотворчеством не только о себе, но и о противнике. Вот почему необходимо задействовать прямые свидетельства того, как люди ведут себя в конфликтных ситуациях, а не полагаться на то, что они об этом говорят.

Ключевая реальность: конфронтационная напряженность

В самом начале этой главы было приведено описание драки между крутыми парнями из Бостона, которая не имела особых последствий. Наиболее простая интерпретация этого инцидента заключается в том, что участников поединка охватывает страх или по меньшей мере высокая напряженность, как только конфронтация доходит до того момента, где начинается насилие. Это состояние мы будем называть напряженностью/страхом – оно представляет собой коллективный настрой взаимодействия, характерный для всех сторон насильственной стычки и задающий поведение всех ее участников несколькими типичными способами.

Данный эмоциональный паттерн обнаруживается, когда мы наблюдаем реальную картину схватки и пытаемся проанализировать невербальные выражения ее участников. Возьмем для примера пару снимков, сделанных в ходе палестино-израильского конфликта. На одном из них, опубликованном агентством Reuters в октябре 2000 года, палестинские повстанцы ведут бой с израильтянами в районе Газы – из всех присутствующих на снимке палестинцев только один стреляет из автомата, а остальные одиннадцать пытаются укрыться. На другом фото (опубликовано Associated Press/World Wide Photos в 2002 году) два палестинских боевика стреляют из автоматов в отсутствующих на снимке израильских солдат – лица и позы этих двоих выдают напряженность. И в том и в другом случае мы видим людей, оказавшихся под огнем, и некоторые из их действий можно назвать храбрыми. Тем не менее их позы и мимика демонстрируют страх и желание прижаться к земле, и даже те, кто активно ведет огонь, находятся в напряженном и неестественном состоянии. На еще одном характерном фото (опубликовано AP/World Wide Photos) изображена группа полицейского спецназа, которая осторожно приближается к месту, где находится вооруженный человек, захвативший заложников в ресторане в Беркли (Калифорния) в 1990 году. И по численности, и по вооружению спецназовцы превосходят преступника, но стоит обратить внимание на их позы – крадущиеся, медленные, осторожные, как будто они толкают свои неподатливые тела вперед исключительно усилием воли.

Наконец, обратимся к одному фотоснимку, на котором представлены выражения лиц крупным планом – несколько палестинских мальчиков во время интифады бросают камни в израильский танк (опубликовано Reuters в 2002 году). Фактически в них никто не стреляет, а их действия, по сути, являются бравадой, но все они охвачены эмоциями конфронтации. У мальчика на переднем плане снимка проявляются классические признаки страха: брови подняты и сведены вместе, по центру лба дугой проходят морщины, верхние веки подняты, а нижние напряжены, рот открыт, губы слегка натянуты [Экман, Фризен 2022: 41]. Похожее выражение лица мы видим и у мальчика, бросающего камень: храбрость – это не отсутствие страха, а способность действовать даже в состоянии страха. Остальные мальчики прижимаются к земле или пригибаются с разной степенью напряженности.

Все происходящее в ситуации столкновения определяется напряженностью/страхом: то, каким образом осуществляется насилие (то есть преимущественно неумелые действия), продолжительность столкновения и склонность избегать вступления в драку, как только она становится непосредственной угрозой, и искать способы ее прекращения либо избегать участия в ней. От того, как мы справляемся с напряженностью/страхом, зависит, когда, в какой степени и в отношении кого состоится успешное применение насилия.

Напряженность/страх и уклонение от сражения во время войны

Наиболее масштабные свидетельства о страхе и его воздействиях были получены на примере поведения солдат в бою. С. Л. Э. Маршалл [Marshall 1947], автор важнейших работ по истории боевых действий армии США в центральной части Тихого океана в 1943 году и в Европе в 1944–1945 годах[3], проводивший опросы солдат сразу после боя, пришел к выводу, что в типовом случае лишь 15% военнослужащих фронтовых частей стреляли в бою из своего оружия, а в наиболее боеспособных подразделениях этот показатель достигал максимум 25%:

Когда [командир пехотного подразделения] вступает в сражение с противником, к реальным боевым действиям способны не более четверти его людей, если солдат не вынуждают к этому почти непреодолимые обстоятельства или же если все младшие командиры не будут постоянно понукать бойцов с конкретной задачей увеличить их огневую мощь. Оценка в 25% справедлива даже для хорошо обученных и обстрелянных солдат. Это означает, что остальные 75% не будут стрелять либо не станут упорно отстреливаться от противника и его действий. Эти люди способны сталкиваться лицом к лицу с опасностью, но не станут сражаться [Marshall 1947: 50, курсив добавлен].

Вот что пишет Маршалл далее:

Как удалось выяснить, огонь по позициям противника фактически вели в среднем не более 15% солдат… а если рассматривать все боевые действия, то данный показатель не превысит 20–25% от общего состава… В большинстве случаев боестолкновения происходили в полевых условиях или в движении, когда огонь могли вести не менее 80% бойцов, причем почти все они в тот или иной момент оперировали в пределах удовлетворительного огневого расстояния до действий противника. Едва ли хотя бы один из указанных боев имел случайный характер. По большей части это были важные локальные бои, в ходе которых действия отдельно взятой роты имели принципиальное значение для положения ряда более крупных соединений, причем сама эта рота испытывала серьезный натиск противника. В большинстве случаев ей удавалось добиться значительного успеха, хотя в отдельных эпизодах приходилось отступать назад и терпеть локальные поражения от огня противника…

В среднестатистической пехотной роте, имеющей опыт боевых действий, в течение одного типового дня тяжелых боев какой-либо вид оружия использовали в сражении примерно 15% от общей численности личного состава. В наиболее напористых пехотных ротах, которые находились под максимально интенсивным давлением, этот показатель редко превышал 25% от общей численности личного состава с начала и до конца сражения… Кроме того, солдату не требовалось постоянно вести огонь, чтобы считаться активным бойцом. Положительную характеристику он получал уже в том случае, если хотя бы раз или два раза выстрелил из винтовки, пусть даже и не целился в какую-то конкретную мишень, или швырял гранату примерно в ту сторону, где находился неприятель… Ни особенности местности, ни тактическая обстановка, ни даже характер противника и точность его стрельбы, похоже, не оказывали почти никакого влияния на соотношение между активными бойцами и теми, кто не стрелял. Тот или иной боевой опыт, полученный в ходе трех или четырех кампаний, также, вопреки ожиданиям, не способствовал сколько-нибудь принципиальным изменениям. По-видимому, все эти результаты указывают на то, что потолок эффективности бойцов был обусловлен некой константой, заложенной в самой природе солдат, – либо, быть может, нашей неспособностью понять эту природу настолько глубоко, чтобы применить должные коррективы [Marshall 1947: 54, 56–57].

Доля солдат, которые ведут огонь, повышается, если в непосредственной близости от бойца находится командир, требующий от него стрелять. Однако, по замечанию Маршалла, большинство военнослужащих младшего командного состава не могут долго перемещаться взад-вперед по линии огня, давая своим людям пинка, чтобы те использовали оружие по назначению» [Marshall 1947: 57–58]. В процессе постоянного перемещения этот сержант или старшина не только может быть убит, но и, скорее всего, сам попытается стрелять из своего оружия, чтобы дать отпор противнику, а также будет «поддерживать и подбадривать тех относительно немногих сохраняющих присутствие духа солдат, которые активно участвуют в бою».

Если исходить из картины, представленной Маршаллом, то все боевые действия осуществляются лишь небольшой частью солдат с обеих сторон – этот феномен я буду называть СЛЭМ-эффектом (аббревиатура по инициалам Сэмюела Лаймана Этвуда Маршалла). Но и эти солдаты не обязательно действуют результативно – большинство их выстрелов не попадают в цель. Чем же заняты остальные? В той или иной степени, боевая обстановка лишает их способности действовать. Вот для примера описанный очевидцем случай, который имел место, когда американские войска в 1900 году вошли в Пекин во время Боксерского восстания:

Какой-то китайский солдат перескочил через изгородь и стал по нам палить – так быстро, что только и успевал заряжать ружье. Один человек из Четырнадцатого пехотного указал на него Апхэму с пронзительным криком: «Вот он! Стреляй в него! Стреляй в него!» Я спросил этого солдата, почему бы ему самому не сделать хотя бы выстрел. Но вместо ответа тот продолжал подпрыгивать с криками «Стреляй в него!» [Preston 2000: 243–244].

В итоге огонь открыл именно Апхэм, попав в китайского солдата с третьего выстрела.

Иногда солдаты бегут с поля боя. Обычно такие действия почти невозможно скрыть, и они считаются крайне позорными, за исключением ситуаций, когда в панике отступает все подразделение – в таком случае каждый солдат по отдельности, скорее всего, получит прощение. Полномасштабные панические отступления могут играть важную роль в решающих сражениях, однако не они являются наиболее распространенной формой обессиливающего страха в бою. Если солдат бежит с поля сражения по собственной инициативе, то он получит клеймо труса, однако на другие разновидности страха сослуживцы в целом смотрят сквозь пальцы. Бегство, в особенности без соучастия товарищей, воспринимается как поступок, символизирующий постыдный страх, однако именно это единственное действие и стяжает на себя все бесчестье, что позволяет прочим проявлениям страха сохранять видимость приличия или по меньшей мере оставаться незамеченными. Например, не так уж редко в бою происходит потеря контроля над сфинктерными мышцами, приводящая к тому, что солдат делает в штаны по-малому или по-большому [Holmes 1985: 205; Stouffer et al. 1949, vol. 2; Dollard 1944; Grossman 1995: 69–70]. В американской армии во время Второй мировой войны такое происходило с 5–6% солдат, а в некоторых боевых подразделениях соответствующий показатель и вовсе достигал 20%. Случаи, когда солдат обгадился, описаны также для британской и немецкой армий и для американского контингента во Вьетнаме. Едва ли эта брезгливая подробность является отличительной особенностью современных войн – известно, что солдаты конкистадора Писарро перед тем, как захватить императора инков, мочились от страха [Miller 2000: 302]. Война – грязное дело во многих отношениях. К другим физиологическим реакциям во время боя относятся учащенное сердцебиение (на него жалуются почти 70% солдат), а также дрожь, холодный пот, слабость и рвота.

Некоторые солдаты пытаются зарыться в землю, прикрывая лицо и голову, либо набрасывают на себя одеяла или спальные мешки [Holmes 1985: 266–268]. Такие действия могут совершаться на открытой местности в разгар решающих промежутков сражения, когда совершенно невозможно остаться незамеченным противником. Солдат охватывает паралич ужаса, и порой в таком состоянии они даже не могут сдаться в плен, не говоря уже о том, чтобы отбиваться, и в результате противник убивает их на том месте, где они лежат. Непохоже, что здесь мы имеем дело с мягкотелостью современного западного человека: подобные случаи были зафиксированы в отношении немецких, французских, японских, вьетконговских, американских, аргентинских и израильских солдат, а также у участников сражений Средневековья и раннего Нового времени [Holmes 1985: 267].

Данные Маршалла о том, что в ходе Второй мировой войны из своего оружия стреляли лишь от 15 до 25% американских военнослужащих, вызывают споры. Основная критика имеет методологический характер: утверждается, что Маршалл не проводил систематического интервьюирования, задавая каждому солдату прямой вопрос о том, стрелял ли он во время боя [Spiller 1988; Smoler 1989]. Некоторые боевые командиры – участники Второй мировой (как правило, высокопоставленные офицеры) опровергали данные Маршалла, называя их абсурдными, однако другие ветераны соглашались с его выводами относительно солдат, которые не стреляли [Moore 1945; Kelly 1946; Glenn 2000a: 5–6; Glenn 2000b: 1–2, 134–136]. Один немецкий офицер писал, что и в германской пехоте было много не стрелявших солдат, хотя «их доля неизвестна» [Kissel 1956]. Еще один офицер, из австралийской армии, поддерживал общую позицию Маршалла на материале немецкой армии во Второй мировой войне и солдат Британского Содружества во время войны в Корее – в последнем случае приводились такие данные: 40–50% личного состава, возможно, не открывали ответный огонь во время атаки противника [Langtry 1958]. Сравнение результатов, демонстрируемых во время учений и реальных боевых действий, которое было проведено в британской армии, показало, что полученная разница соответствует оценке Маршалла в 15% солдат, ведущих огонь в бою [Rowland 1986].

Различия в оценках можно увязать между собой, если допустить следующую комбинацию условий: а) лица, наблюдавшие войну из разных перспектив, выстраивали свои описания результативности действий солдата исходя из собственных предустановок (bias); b) для выяснения того, как часто и каким способом солдат ведет стрельбу во время сражения, следует выработать более четкие линии разграничения; с) соотношения между солдатами, которые стреляют очень активно, не стреляют вообще, и некой промежуточной группой исторически менялись для разных войн по мере изменений в организации военного дела.

Вполне ожидаемо, что в наименьшей степени рассматриваемую проблему готовы признать командиры с высокими званиями. В любых организациях люди, занимающие высшие ранги, с наименьшей вероятностью обладают точной информацией о том, что происходит на самом низком уровне практических действий. Кроме того, чем выше ранг, тем в большей степени его носитель отождествляет себя с формальными, выдвигаемыми на авансцену идеалами организации, а в своих высказываниях, скорее всего, станет воспроизводить официальную риторику. У бойцов более низких званий, находящихся на передовой, будет иная точка зрения. Еще одна разновидность предустановок проистекает из контраста между подробным наблюдением за тем, что происходит в каждой микроситуации, и обобщенными описаниями в рамках идеально-типического представления о том, что значит быть результативным в бою. Последнее представление, как правило, окажется более идеализированным, приближенным к положительному образу, и можно ожидать, что со временем, по мере того как реальные воспоминания о боевом опыте будут уходить все дальше в прошлое, роль этой предустановки повысится. Учитывая эти соображения, метод Маршалла, предполагающий опрос всего боевого подразделения сразу после сражения, когда у каждого спрашивают, что именно он делал и видел [Marshall 1982: 1], до сих пор остается для нас одним из лучших источников данных[4]. Особая ценность методики Маршалла заключается в том, что все военные собираются вместе наподобие фокус-группы и опрашиваются без учета званий, пока в результате всех необходимых уточнений не появится полная и непротиворечивая реконструкция событий.

Как можно заметить из приведенных выше фрагментов работы Маршалла, он различными способами подстраховывает свои данные от критики, допуская, что в некоторых обстоятельствах на короткие промежутки времени доля солдат, которые ведут огонь, поднимается выше 25%. Представляется очевидным, почему Маршалл как один из первых исследователей, вплотную обратившихся к этой теме (на протяжении более чем двух лет в зонах боевых действий он опросил около 400 рот пехотинцев), не представляет доводов статистического характера, а сразу переходит к общим выводам о том, что значительное большинство солдат в бою стреляют мало или не стреляют вообще.

Впечатления, полученные Маршаллом, пусть иногда и неточные, подтверждаются его подробными описаниями отдельных сражений. В качестве примера можно привести оборону, которую держал один американский батальон (при полной комплектации такое соединение должно насчитывать от 600 до 1000 человек) во время продолжавшейся всю ночь атаки японских войск на островах Гилберта в ноябре 1943 года. Нападение японцев не увенчалось успехом и привело к большим потерям: «Основная часть смертоносного огня велась с расстояния менее десяти ярдов… Все позиции были окружены трупами противника». С американской стороны «погибла или получила ранения примерно половина солдат, находившихся в передовых одиночных окопах». Свои общие выводы Маршалл формулирует таким образом:

Для начала мы решили выяснить, сколько бойцов батальона использовали свое оружие в бою. Было проведено исчерпывающее исследование: солдат за солдатом, расчет за расчетом – каждому был задан вопрос, что именно он делал. В результате, если не брать погибших, мы смогли обнаружить только 36 человек, которые вели огонь по противнику из всех видов оружия. Большинство из них входили в артиллерийские расчеты. Бойцы, которые вели по-настоящему активный огонь, обычно действовали вместе небольшими группами. На позициях, подвергавшихся лобовым атакам, присутствовало несколько человек, которые вообще не стреляли или не пытались использовать оружие, даже когда происходил захват их позиции [Marshall 1947: 55–56].

Приведенные показатели впечатляюще малы: все сделанные выстрелы пришлись на 36 человек (из оставшихся в живых к концу сражения) из общей численности подразделения в 600 солдат или более. Даже если допустить, что в передовых окопах находилось всего две роты солдат и половина из них была убита или выведена из строя, соотношение между теми, кто стрелял и не стрелял, составляет примерно 36/200, или 18%[5].

Выводы Маршалла о преимущественно неумелых действиях солдат в бою (пусть и в качественном, а не в количественном отношении) подкреплены ведущими исследователями сражений. Первым, кто посвятил специальное исследование поведению в бою, был полковник Шарль Ардан дю Пик [дю Пик 1911]. В 1860‑х годах он раздал офицерам французской армии опросники, и из полученных ответов выяснилось, что солдаты проявляют склонность к беспорядочной стрельбе в воздух. Джон Киган [Keegan 1976], стоявший во главе целого движения современных историков по реконструкции реального поведения людей на поле боя, описывал зону боевых действий как ужасающее место, а не территорию агрессивного героизма, привлекая материалы средневековых сражений, Наполеоновских войн и Первой мировой войны. В сражениях XVIII и начала XIX века с участием массовых стрелковых подразделений сразу за линией огня, как правило, располагались унтер-офицеры, зачастую горизонтально упиравшие свои клинки в спины солдат, чтобы заставить их удерживать позиции [Keegan 1976: 179–185, 282, 330–331]. В ходе двух мировых войн ХX века во всех крупных армиях существовали специальные полицейские подразделения, набиравшиеся, как правило, из наиболее крупных и внушительных мужчин, задача которых заключалась в том, чтобы не дать солдатам убежать с передовой. В армии дореволюционной России в этих целях использовались верховые казаки, что позволяло этим кавалеристам сохранять свое предназначение еще долго после того, как конница стала анахронизмом, уязвимым перед мощью современного оружия. В пользу аналогичного использования кавалерии высказывался и один из генералов времен Тридцатилетней войны (1618–1648), также рекомендовавший отреза́ть пути отхода для собственных солдат, чтобы у трусов не оставалось выбора, и давать войскам специальное поручение стрелять в отступающих [Miller 2000: 131]. Патрик Гриффит обнаруживает аналогичное повсеместное присутствие страха и бестолковой стрельбы в сражениях Гражданской войны в США [Griffit 1989]. Ричард Холмс [Holmes 1985] и Дейв Гроссман [Grossman 1995] приводят столь же масштабные свидетельства для войн ХX века и поддерживают позицию Маршалла, проанализировав контраргументы ее противников. По оценке Гуинна Дайера [Dyer 1985], в японской и немецкой армиях во время Второй мировой доля тех солдат, которые стреляли из своего оружия, была сопоставима с войсками союзников, из чего делается вывод, что доля тех, кто, напротив, не стрелял, во всех армиях была схожей.

В какой степени этот страх перед сражением может быть связан с тем, что солдаты-призывники не привыкли к военной жизни или испытали шок от первого боевого опыта? В мемуарах генерала Улисса С. Гранта [Грант 2023] имеется описание первого дня сражения при Шайлохе в апреле 1862 года, когда необстрелянные войска северян, только что прибывшие в район боевых действий и едва получившие оружие, сломались под натиском конфедератов и в панике разбежались. Где-то четыре-пять тысяч человек (примерно одна полная дивизия из пяти, которые первоначально участвовали в гражданской войне на стороне северян) в итоге испуганно отступили за берег реки, по которому проходили тылы позиции северян. По утверждению Гранта, около десятка его офицеров были арестованы за трусость.

Тем не менее разница между «зелеными» солдатами и «обстрелянными» ветеранами невелика. Исследования, посвященные военнослужащим армий союзников во время Второй мировой войны, продемонстрировали, что солдаты достигали максимальной результативности примерно через 10–30 дней участия в сражениях; если же после этого их и дальше задействовали в бою, то они становились нервозными и сверхвозбудимыми, а через 50 дней приходили к эмоциональному истощению [Swank, Marchand 1946; Holmes 1985: 214–222]. Высказывалось предположение, что если солдату время от времени давать отдых за пределами передовой, то утрату боеспособности можно отсрочить в среднем на «200–240 совокупных дней в бою» [Holmes 1985: 215]. Резкое снижение эффективности наблюдалось и у командиров, даже если они подавляли признаки страха (или, возможно, из‑за связанного с этим действием напряжения), – обычно это происходило примерно через год участия в боях, а среди соответствующих симптомов присутствовали пассивность, заторможенность, апатия, а также уклонение от исполнения служебных обязанностей[6]. Эффект боевого опыта – это не только «закалка», но и «размягчение» из‑за психологического и физического напряжения. В подтверждение тому можно привести такой факт: в британских дивизиях, участвовавших в Нормандской кампании 1944 года, эффективность подразделений ветеранов была значительно хуже, чем у тех солдат, которые никогда прежде не участвовали в сражениях [Holmes 1985: 222].

«Закаленные» войска, продолжительное время находящиеся под огнем, действительно могут демонстрировать крайнее нежелание сражаться. На поздних этапах военных кампаний возникают солдатские мятежи, причем среди ветеранов. Киган предлагает для этого следующее общее объяснение: когда армия понесла стопроцентные потери (то есть весь исходный личный состав был убит или получил тяжелые ранения, в результате чего возникает четкое ощущение, что незаменимых нет), солдаты считают себя все равно что мертвыми и отказываются сражаться дальше [Keegan 1976: 275–277]. Во время Первой мировой войны мятежи происходили во всех армиях, которые долго находились в бою или несли совокупные потери указанного масштаба: французская армия бунтовала в мае и июле 1917 года, русская – в июле и сентябре 1917 года, итальянская – в ноябре 1917 года, британская – в сентябре 1917 и марте 1918 года, австро-венгерская – в мае 1918 года. Последними в октябре 1918 года взбунтовались немцы, хотя на протяжении большей части войны они держались благодаря своим победам. Главным исключением была американская армия, однако в сколько-нибудь серьезном количестве войска США находились в бою менее шести месяцев [Gilbert 1994: 319, 324–343, 349, 355, 360, 397, 421–422, 429, 461–462, 481–485, 493–498].

Воздействия напряженности и страха на результативность действий в бою варьируются исторически, в зависимости от того, какие меры предпринимаются в армиях для контроля над страхом. Оценка Маршалла, согласно которой лишь меньшинство солдат (порядка четверти личного состава) активно стреляют из своего оружия в бою, хорошо подтверждается для мировых войн ХX века и аналогичных войн XIX столетия. Однако во время войны в Корее доля американских солдат, которые вели огонь, согласно имеющимся оценкам, выросла до 55% (это задокументировал сам Маршалл), а во Вьетнамской войне – до диапазона 80–95%, по меньшей мере для лучших подразделений [Grossman 1995: 35; Glenn 2000a: 4, 212–213]. Организация армий во время сражений, а также их обучение и комплектование со временем менялись. Для существовавших на более раннем этапе строевых боевых порядков, состоявших из массы пехотинцев, которые вели групповой огонь, выстроившись в шеренги, была характерна более высокая доля стреляющих солдат. Но возникала противоположная проблема: чрезмерная беспорядочная стрельба с низким попаданием в цель и значительные потери от «дружественного огня». В войнах ХX века применялись открытые боевые порядки в виде стрелковых цепей, задачей которых было снизить прицельность пулеметного огня. С появлением такого пехотного строя плотный организационный контроль исчез – солдаты на поле боя получили максимальную автономию, из‑за чего оказались наиболее подвержены конфронтационной напряженности/страху без компенсирующих эффектов сильной социальной поддержки. Признав эту проблему в ответ на результаты исследований Маршалла, армия США после войны в Корее перестроила подготовку военнослужащих и боевые порядки таким образом, чтобы способствовать использованию огнестрельного оружия по назначению и поддерживать социальную сплоченность в боевых подразделениях. Здесь перед нами редкий пример того, как открытия социальной науки были использованы в качестве основы для социальных изменений. На смену традиционным упражнениям на стрельбищах пришло моделирование реалистичных боевых ситуаций, в которых солдаты оказывались в условиях, где нужно машинально стрелять по внезапно появляющимся целям [Grossman 1995: 257–260]. Свои последствия имел и порядок набора в вооруженные силы: в призывных армиях эпохи двух мировых войн уровень использования огнестрельного оружия был ниже, чем в армиях, сформированных из добровольцев (к соответствующим свидетельствам, представленным в работе Расселла Гленна [Glenn 2000a], мы еще обратимся). Таким образом, солдаты, оказавшиеся в поле наблюдений Маршалла во время Второй мировой войны, по всем меркам, скорее всего, демонстрировали худшие общие показатели эффективности в бою.

Как последствия этих изменений в методах обучения, так и пределы их эффективности можно обнаружить в исследовании Гленна [Glenn 2000b: 37–39, 159–161], проведенном среди ветеранов боевых действий во Вьетнаме. Только 3% военнослужащих сообщили, что лично хотя бы раз оказывались в боевой ситуации, когда им требовалось стрелять, но они этого не делали; иными словами, уровень использования оружия, исходя из собственных утверждений солдат, составлял 97%. Тем не менее на вопрос о том, видели ли они когда-нибудь другого солдата, который в подобных обстоятельствах не смог выстрелить, около 50% ответили, что были свидетелями этого один или несколько раз. 80% военнослужащих в качестве причины того, почему другие солдаты не стреляли, назвали страх.

Итак, перед нами разброс показателей: 97% солдат лично утверждали, что использовали оружие (отклонение, основанное на стремлении выставить себя в лучшем свете); 50% солдат, со слов других лиц, время от времени не стреляли; 83%, по оценкам других солдат, будут стрелять в случае необходимости. Не слишком ли высоки эти показатели? В опросах присутствуют некоторые вероятные отклонения: они проводились ретроспективно, в диапазоне от 15 до 22 лет после того, как опрошенные бывшие солдаты участвовали в боевых действиях, при этом отдельные ситуации без разбора сливались в общих воспоминаниях. Кроме того, чем выше было звание опрошенных в выборке, тем больше они завышали оценки, что вело к формированию более идеализированной картины. Наконец, выборка была смещена в сторону более напористых, стремившихся в бой солдат, то есть в ней в большей степени были представлены лучшие, а не среднестатистические бойцы[7].

Данные Гленна [Glenn 2000b: 162–163] можно подвергнуть пересчету, чтобы получить распределение огневой активности солдат, согласно их собственным сообщениям. О редком использовании своего оружия по назначению сообщали относительно немногие респонденты – такие солдаты утверждали, что открывали огонь в диапазоне 0–15% случаев, когда они участвовали в бою с противником в ситуации, угрожавшей жизни. Однако значительные вариации возникают там, где солдаты утверждали, что использовали оружие практически всегда (в 85–100% указанных ситуаций), либо же имел место некий промежуточный случай, когда в одних эпизодах солдаты стреляли, а в других – нет.

Таблица 2.1. Частота стрельбы в угрожающих жизни столкновениях с противником

а К этой группе относятся солдаты, чьи основные задачи не предполагали прямого применения оружия (например, солдаты, выполнявшие административные функции, артиллеристы, саперы и т. д.), однако им действительно довелось поучаствовать в сражениях с противником и у них имелось легкое стрелковое оружие, которое они могли использовать.

b Данные в этой строке рассчитаны по работе [Glenn 2000b: 162] и не включают артиллерию, авиацию, административные и прочие подразделения, в связи с чем представленные в ней показатели не являются суммарными для всех перечисленных выше категорий военнослужащих.

Согласно данным Гленна, на долю тех, кто часто стрелял, приходится около 40% от общего числа рядовых, принимавших участие в сражениях. Этот показатель выше, чем данные для Второй мировой войны, собранные Маршаллом, – добиться его увеличения удалось за счет совершенствования методов обучения и организации военных. Среди боевых командиров – командующих отделениями и взводных сержантов – показатель был еще выше (52%), и это согласуется с результатами исследований, проведенных в Корее, согласно которым решительность наступательных действий рядовых и младшего командного состава соотносится со званием военнослужащего [Glenn 2000b: 140]. С высокой вероятностью в группе часто стрелявших (от 76 до 84%) оказываются солдаты, которым было вверено оружие, обслуживаемое расчетами (вертолетчики и пулеметчики), что опять же согласуется с наблюдениями Маршалла. Наконец, в качестве сравнительной группы можно привести военнослужащих, не входивших в подразделения, специально организованные для применения оружия в бою – речь идет о солдатах административных частей и других вспомогательных войск, которые все же оказывались под огнем и имели оружие для ответных действий. В этой группе результаты гораздо больше напоминали оценки Маршалла: часто стреляли при возникновении подходящей ситуации 23%. Кроме того, наличие этой группы проливает свет на вероятное распределение тех, кто, согласно данным Маршалла, стрелял относительного немного: около четверти ее участников вообще стреляли редко, находя способы полностью избежать боя, а еще половина участвовала в сражении от случая к случаю. В целом же получается, что, за исключением расчетов со специализированным оружием, где почти все активно вели огонь, примерно половина всех солдат относилась именно к этой промежуточной группе, которая иногда включалась в дело, а иногда нет. Учитывая, что после исследований Маршалла были предприняты целенаправленные усилия по обучению военнослужащих и боевой организации армии, направленные на поддержание высокой интенсивности огня, следует отметить, что разделение между чрезвычайно агрессивной элитой и массой обычных солдат никуда не делось. В этом отношении военнослужащие напоминают рабочих на фабриках и других лиц, занятых ручным трудом: большинство делает ровно столько, чтобы казалось, что их выработка остается на среднем уровне производительности [Roy 1952].

В качестве альтернативы опросам военнослужащих социолог может использовать фотоматериалы, проводя собственные подсчеты количества солдат, которые ведут огонь[8].

Фотографические свидетельства в целом подтверждают паттерн относительно низкого уровня ведения огня в бою. Если собрать воедино все использованные при составлении таблицы 2.2 фотоснимки боевых действий, то можно сделать вывод, что уровень использования огнестрельного оружия значительно смещен в направлении нижнего диапазона исследования Маршалла – от 13 до 18%, а возможно, и еще ниже, 7–8%, если допустить, что отдельные снимки, на которых присутствует много солдат, искажают средние значения. Если принять более строгий критерий, когда по меньшей мере один человек на снимке ведет огонь, то верхний диапазон использования огнестрельного оружия составит 46–50%. Эти показатели относятся к действиям американских солдат во Вьетнаме и Ираке после внедрения новых методов обучения. Для солдат многих стран в предшествующих войнах, а также для участников парамилитарных формирований в войнах последних лет показатели будут ниже, но все равно останутся в верхней части диапазона Маршалла. В целом же в верхней части диапазона по-прежнему находится лишь примерно половина или еще меньше солдат, которые ведут огонь в те моменты, когда с их стороны это наиболее ожидаемо. Одним словом, Маршалл был скорее прав, а не наоборот – и похоже, что возможности исправить эту картину при помощи организационных усилий небезграничны.

Таблица 2.2 Доля солдат, ведущих огонь, на фотоснимках боевых действий

a На одном из снимков в этой группе фотоматериалов представлена атака русской пехоты во время Первой мировой войны без видимых признаков того, что стреляет хотя бы кто-то из присутствующих на нем трехсот человек. Более высокая доля стреляющих получается при исключении этого снимка.

b На одном из снимков изображен взвод морской пехоты из сорока человек, ведущий огонь, расположившись в плотную линию. Моя оценка количества стреляющих на этом фото может быть неточной. Если исключить этот снимок, то доля стреляющих на всех фото составит 8%, а доля фотографий, на которых стреляет хотя бы один человек, составит 28%.

Любым боевым организациям приходится иметь дело именно с проблемой напряженности/страха, и характер конкретной организации и ее образ действий определяются тем, какие средства она использует для решения указанной проблемы. Один из таких методов заключается в том, чтобы лишить солдата индивидуальной инициативы при помощи объединения войск в массовые формирования, которые предпринимают согласованные действия. В истории западного мира можно выделить два периода таких массовых формирований: в Средиземноморье античной эпохи это были фаланги воинов с копьями или пиками, а затем, в период позднего Средневековья и раннего Нового времени, такие подразделения пикинеров возродились и сохранялись еще в XVII веке, в начальный период пороховых войн. Фаланги, как правило, обладали превосходством над неорганизованными отрядами воинов, полагавшимися на индивидуальную доблесть героических бойцов, которые бросались вперед из общей массы товарищей, подобно зачинщикам схватки в «Мертвых птицах». Римские легионы обычно побеждали более крупные армии галлов или германцев[9], и это было следствием не только такого преимущества, как повышенный уровень дисциплины в фаланге, способствовавший уверенности бойцов и прочной обороне, – свою роль играло и то, что противостоявшие фаланге берсеркеры и прочие герои-одиночки составляли небольшую часть племенных воинств. Если использовать пропорции методики Маршалла, то агрессивных бойцов в племенных армиях было количественно меньше, чем тех римлян, которые действительно использовали свое оружие в бою. Как отмечали Маршалл, Уильям Макнил и другие исследователи, наибольшая эффективность применения боевых средств характерна для групп с высокой степенью координации и при наличии оружия, которое использует вся группа. Чтобы добиться перевеса над активными бойцами типичной племенной армии, римскому боевому порядку, скорее всего, не требовалось слишком высокой доли солдат, эффективно использующих свои копья и мечи.

Когда одни фаланги сражались с другими (например, в войнах между греческими городами-государствами, во время Пунических войн и гражданских войн в Древнем Риме), масштабы напряженности/страха с обеих сторон, похоже, были примерно одинаковыми. Античные авторы (см., например, [Фукидид 1999: V, 71][10]) отмечали такую тенденцию: бойцы в фаланге сбивались вправо, стараясь как можно больше укрываться под щитом соседа, находившегося по эту сторону. Первоочередной задачей такого боевого порядка, как фаланга, было удерживать людей в строю и не позволить им убежать. Сами же сражения, как правило, представляли собой взаимное бодание противников, в ходе которого наносился сравнительно незначительный ущерб, если только у одной из сторон не происходило обрушение строя. Но даже в этом случае во время войн между греческими городами-государствами не было принято преследовать разрушившуюся и удирающую фалангу, а потери обычно ограничивались в худшем случае уровнем около 15% [Keegan 1993: 248–251].

С XVII столетия до середины XIX века предпочтительным боевым порядком европейских армий был сомкнутый строй. Отчасти это была попытка ускорить при помощи массовой муштры перезарядку оружия, которую приходилось делать после каждого выстрела, отчасти такой строй позволял снижать потери от самострелов за счет совместной стрельбы по команде, а отчасти, учитывая относительную неточность огня, помогал сконцентрировать его результативность с помощью одновременного залпа. Как уже отмечалось, у строевых боевых порядков имелось и организационное преимущество, поскольку они не позволяли солдатам разбегаться, а в качестве способа поддержания дисциплины они, несомненно, обладали привлекательностью для командиров в ту эпоху, когда армии становились все более многочисленными, увеличившись от нескольких тысяч человек в средневековых сражениях до формирований времен Наполеоновских войн, достигавших сотен тысяч солдат. Однако доля стрелявших солдат в строевых формированиях была далеко не максимальной. 90% дульнозарядных ружей, собранных после битвы при Геттисберге во время Гражданской войны в США, оказались заряженными, причем половина из них заряжалась несколько раз, то есть в стволе находилось два и более патронов друг за другом [Grossman 1995: 21–22]. Это подразумевает, что по меньшей мере половина солдат к тому моменту, когда они были убиты или бросили оружие, раз за разом выполняли действия по заряжанию своих ружей, но не стреляли. Как будет показано ниже, армии, организованные в подобные массовые боевые порядки, не наносили значительных потерь – отчасти это можно объяснить тем, что не все солдаты стреляли, а отчасти неточностью стрельбы.

Строевые боевые порядки начали устаревать в середине XIX века, поскольку появление сначала казнозарядных винтовок, а затем и пулеметов позволило добиваться на поле боя гораздо более кучного огня, в связи с чем массовые пехотные формирования стали слишком уязвимы. Стоит отметить, что подобные боевые порядки просуществовали более двухсот лет, поскольку они были не слишком опасны друг для друга. Но теперь сражения велись в рассыпном строю: солдаты выстраивались в длинную линию, не сбиваясь в кучу, а поиск укрытий был отдан на их собственное усмотрение. Тем не менее строевая подготовка в сомкнутом строю оставалась основным элементом военных учений, а также армейской жизни вне сражений, в тыловых условиях и в мирное время. Сохранение строевой подготовки обосновывается тем, что она является необходимым средством установления дисциплины и автоматического подчинения авторитету командира, которое позволит солдату эффективно действовать в напряженных условиях боя. Путем экстраполяции можно утверждать, что даже после того, как у военных благодаря исследованиям Маршалла появилось глубокое понимание того, что такое страх перед сражением и почему огонь в бою ведут немногие солдаты, строевая подготовка может выходить на первый план именно в качестве решения проблемы мотивации, продемонстрированной и у Маршалла, и в других подобных исследованиях. Между тем на деле механическое повиновение приказам не способствует эффективному ведению огня в бою. Как отмечал сам Маршалл [Marshall 1947: 60–61], среди меньшинства солдат, в сражениях использующих оружие по назначению, часто оказываются бойцы, которые в иных условиях не подчиняются дисциплине, демонстрируют плохие результаты во время строевой подготовки в казармах и часто попадают на гауптвахту за нарушение субординации. Иными словами, представляется вероятным, что даже в ту эпоху, когда огонь велся массовыми боевыми порядками, учения на плацу в действительности были не средством обеспечения боевой эффективности войск, а в значительной степени ритуалом дисциплины в мирное время, символической попыткой продемонстрировать образ армии, который производил бы впечатление на посторонних лиц, а по сути, и на самих военных. Маршировка и муштра позволяли бросать солдат в бой, но такими методами из них нельзя было сделать эффективных бойцов. Тем не менее эти методы сохраняются в качестве ритуала инициации для новобранцев и выступают символическим маркером, отделяющим солдат от гражданских лиц даже в ту эпоху, когда они утратили актуальность в боевых условиях.

Более высокий показатель ведения огня в бою (а в истории войн в целом – более частое применение оружия по назначению) является производным от ряда условий, многие из которых сведены воедино Дейвом Гроссманом [Grossman 1995]. Вот перечень этих условий:

1. Наличие оружия, которое приводится в действие группой. В качестве примера можно привести расчеты солдат, вооруженных пулеметами, базуками или реактивными гранатометами, минометами и другим оружием, когда часть группы отвечает за подачу боеприпасов или осуществляет вспомогательные действия.

2. Значительная удаленность от противника. Высокая скорострельность характерна не только для артиллерийских орудий, но и для снайперов, ведущих огонь на большом расстоянии с использованием оптических прицелов. Напротив, пехотинцы, стреляющие в ближнем бою, имеют низкие огневые показатели, а в рукопашных схватках огнестрельное оружие используется очень редко.

3. Более жесткая иерархия командования, предполагающая, что в бою присутствуют вышестоящие командиры, которые непосредственно приказывают солдатам стрелять. Этого было легче добиться в массовых боевых порядках и в очень маленьких группах, но в современных условиях рассредоточенного поля боя это относительно сложная задача.

4. Подготовка солдат в психологически реалистичных условиях. Вместо учений на плацу и стрельбы по мишеням требуется имитация хаоса и напряженности боевых условий с выполнением упражнений, формирующих автоматический рефлекс: при внезапно возникающих угрозах – стреляй!

Все описанное представляет собой способы противодействия напряженности/страху насильственной конфронтации. Оружие коллективного использования основано на солидарности на самом минимальном микроуровне: эффективный боевой расчет представляет собой группу, в которой солдаты больше обращают внимание друг на друга, чем на противника. Таким образом, важность подобного оружия заключается не столько в его особых технических характеристиках, сколько в том, что оно способствует атмосфере солидарности. Имеются отдельные свидетельства того, что само по себе начало стрельбы из такого оружия выступает в качестве катализатора, а по мере продолжения боя обслуживающие его солдаты переключаются с использования одного оружия на другое[11]. Помимо и сверх той огневой мощи, которую обеспечивает оружие коллективного использования, оно способствует тому, что солдаты включаются в ритуал взаимодействия друг с другом: их тела вовлекаются в коллективное действие и общий ритм. Точно так же как в ритуалах, где отсутствует конфликт, эмоциональная вовлеченность и взаимная концентрация внимания формируют герметичную оболочку локальной солидарности и эмоциональной энергии, уверенности и воодушевления, позволяющих продолжать огонь даже тогда, когда остальные солдаты поддались изнуряющей напряженности боя.

Подобные ритуалы могут целенаправленно внушаться в процессе подготовки солдат. Например, при обучении солдат британской армии на рубеже XXI века особое внимание уделялось тому, чтобы во время боя поддерживалась непрерывная цепочка коммуникации – при помощи голоса или заранее условленных жестов – от одного человека к другому, что позволяет использовать социальную сплоченность для обеспечения надлежащей огневой мощи [King 2005]. Солдат пехотных отделений обучали перемещениям и стрельбе в чередующемся ритме друг с другом, в результате чего индивидуальное оружие превращается в групповое.

Удаленность от противника отключает именно те сигналы, которые вызывают страх в условиях конфронтации. Наименее же эффективным инструментом, вероятно, является использование командных полномочий без каких-либо иных средств. При помощи подобных распоряжений можно восстановить внимание группы – известны многочисленные случаи, когда командирам, отдававшим жесткие приказы, удавалось быстро останавливать паническое отступление, и наоборот, когда отступающие бойцы поддавались неудержимому страху, если командиры проявляли нерешительность или сами были в панике [Holmes 1985]. Наконец, обучение в реалистичных боевых условиях внедрялось в различных армиях исходя из сознательного стремления выработать у солдат автоматический навык ответной стрельбы в конфронтационных ситуациях.

Однако эффективность самих этих условий варьируется: групповая солидарность может находиться на высоком уровне, но вместо того, чтобы способствовать ведению огня, она способна побуждать солдат к сопротивлению или игнорированию приказов вышестоящего командования. К этому следует добавить еще один – пятый – источник вариативности: даже при всех перечисленных условиях основная часть активных боевых действий ведется меньшинством солдат. Теоретическая проблема состоит в том, чтобы объяснить особенности распределения этих людей, то есть прийти к более глубокому пониманию того, каким образом происходит разрешение ситуации страха и напряженности, когда появляются меньшинство, которому удается оседлать волну страха, и большинство, которое она увлекает за собой.

Низкий уровень боевых навыков

Вне зависимости от того, стреляют ли солдаты из своего оружия либо используют его каким-то иным способом, они в любом случае не производят впечатление людей, демонстрирующих значительную эффективность в обращении с оружием. Высокая доля тех, кто ведет огонь в бою, не тождественна высокой результативности поражения цели. Поэтому доля солдат, которые обращаются с оружием эффективно, может составлять гораздо меньше 15–25%, причем даже если доля тех, кто стреляет, равна 80% и более, как это было зафиксировано во время войны во Вьетнаме, результативность стрельбы на деле оказывается не выше, чем в предшествующих войнах.

В эпоху, когда основным огнестрельным оружием пехоты был мушкет, точность его стрельбы оценивалась современниками в диапазоне от одного попадания на пятьсот выстрелов до одного попадания на две-три тысячи выстрелов; согласно данным сегодняшних реконструкций, точность стрельбы в тот период составляла максимум 5%. При стрельбе на большие расстояния гладкоствольные мушкеты не отличались высокой точностью. Вместе с тем в прусской армии в конце 1700‑х годов при стрельбе по мишеням, имитировавшим размеры боевого порядка неприятеля, отмечалось «40% попаданий с расстояния в 150 ярдов и 60% попаданий с расстояния в 75 ярдов». Правда, в бою при стрельбе с очень близкого расстояния в 30 ярдов точность попаданий у солдат прусской армии составляла менее 3% [Grossman 1995: 10; Keegan, Holmes 1985]. Пиковый уровень точности мог быть несколько выше. Например, элитное подразделение британских пехотных снайперов в одном из сражений времен Наполеоновских войн при стрельбе залпами выпустило 1890 пуль, выведя из строя 430 солдат противника, что составляет около 23% попаданий; эти стрелки занимали стационарную позицию, отражая атаку французов, и вели залповый огонь с расстояния от 30 до 115 ярдов [Holmes 1985: 167–168]. Однако это был исключительный случай. В эпоху Наполеоновских войн и Гражданской войны в США при стрельбе по открытому боевому порядку, как правило, с близкого расстояния в 30 ярдов пули в большинстве случаев поражали «только одного или двух человек в минуту» при численности подразделения от двух сотен до тысячи стрелков. Как отмечает Патрик Гриффит [Griffith 1989], «потери росли не из‑за того, что огонь был чрезвычайно смертоносным, а потому, что сражения продолжались очень долго».

Казнозарядные винтовки конца XIX века представляли собой технически более совершенное оружие, однако их основной эффект заключался в увеличении количества выстрелов за единицу времени, а не в повышении доли точных попаданий. В одном из сражений франко-прусской войны 1870 года немцы сделали 80 тысяч выстрелов, поразив 400 французов, а те выпустили 48 тысяч пуль, поразив 404 немца, – таким образом, точность стрельбы составила одно попадание на 200 выстрелов и одно попадание на 119 выстрелов соответственно. Американские войска в одном сражении с индейцами равнин на западе США в 1876 году израсходовали 252 пули на каждого убитого противника. Коэффициент попадания увеличивался при обилии легких мишеней на очень близкой дистанции, не требующей прицеливания, однако это не обеспечивало высокой надежности. В Южной Африке в 1879 году одно британское подразделение из 140 человек было почти сокрушено тремя тысячами зулусов, израсходовав при отражении атаки более 20 тысяч патронов, однако показатель потерь среди зулусов составил в лучшем случае один человек на 13 британских выстрелов[12]. В сражениях Первой мировой войны, в которых огонь велся преимущественно из винтовок, типичный коэффициент попадания составлял один человек на 27 выстрелов. А во время войны во Вьетнаме, где у американских солдат имелось автоматическое оружие, на одного убитого противника, согласно существующим оценкам, пришлось порядка 50 тысяч пуль [Grossman 1995: 9–12; Holmes 1985: 167–172]. Одной из почти что ритуальных процедур была ситуация, получившая название «момент икс» (mad moment), когда какое-нибудь подразделение занимало боевую позицию, после чего солдаты разряжали свое оружие, стреляя во все стороны по ее периметру [Daughterty, Mattson 2001: 116–117]. Одним словом, несмотря на усовершенствование оружия, общая эффективность его использования оставалась низкой – более совершенное оружие лишь позволяло вести больше беспорядочной и неточной стрельбы[13]. Более половины солдат, участвовавших во Второй мировой войне, выражали уверенность, что так никого и не убили [Holmes 1985: 376]. Эта оценка, несомненно, справедлива – большинство из тех, кто утверждал, что убивал других людей, на деле, скорее всего, преувеличивали.

Высокую точность стрельбы в бою демонстрировали немногие – прежде всего снайперы. Однако они составляют очень небольшую часть солдат, а сверхметкая стрельба в исполнении отдельных лиц не является основным источником боевых потерь. В современных войнах потери наносит прежде всего артиллерия, стреляющая с большого расстояния. В эпоху мушкетов, когда были распространены строевые боевые порядки, более 50% потерь, как правило, наносили пушки, расположенные поблизости от линии боестолкновения. Наиболее успешные военачальники, включая шведского короля Густава Адольфа в XVII веке и Наполеона на рубеже XIX века, уделяли особое внимание небольшим мобильным полевым орудиям, которые распределялись по боевым подразделениям и могли поражать противника с близкого расстояния, в особенности с помощью картечи, эффективность которой напоминала пулеметный огонь [Grossman 1995: 11, 154]. Во время Первой мировой войны действия артиллерии стали причиной почти 60% потерь у британцев, тогда как потери от пуль составили около 40%, а во Второй мировой войне на артиллерию и авиабомбы пришлось около 75% потерь – доля потерь от пуль составила менее 10%. Во время Корейской войны артиллерийские орудия и минометы причинили около 60% потерь американской армии, а на потери от стрелкового оружия пришлось 3% погибших и 27% раненых [Holmes 1985: 210]. Это не означает, что артиллерия благодаря своей огневой мощи является особо экономичным видом оружия. Например, в один из дней 1916 года британцы выпустили 224 тысячи снарядов, убив шесть тысяч немцев, то есть одно точное попадание пришлось на 37 выпущенных снарядов. На Западном фронте Первой мировой войны абсолютные показатели артиллерийского огня достигли пиковых значений, но сопоставимые соотношения между количеством выпущенных снарядов и понесенных противником потерь можно обнаружить и для Второй мировой войны и менее масштабных войн конца ХX века [Holmes 1985: 170–171].

Как следует интерпретировать эту закономерность? Как показывает Дейв Гроссман, артиллерия достигает более высокого уровня огневой активности, чем стрелки и в целом подразделения на линии фронта, а уровень ее эффективности повышается благодаря приличной удаленности от противника, в особенности из‑за отсутствия возможности лично видеть тех, кого вы пытаетесь убить. Кроме того, артиллерия представляет собой оружие, которое приводится в действие группой людей: локальная солидарность малой группы и эмоциональная вовлеченность помогают артиллеристам заниматься своим делом, поддерживая постоянный темп стрельбы. Таким образом, артиллерия преодолевает описанную Маршаллом проблему низкого уровня ведения огня. Но даже в этом случае высокий темп стрельбы не тождествен столь же высокой точности. В тумане сражения[14] артиллерия часто промахивается, и даже когда снаряды попадают в цель, солдаты противника зачастую находятся под прикрытием оборонительных позиций. Сражение есть нечто по определению неэффективное – причем во всех смыслах сразу. Оружие дальнего действия стало играть более важную роль в причинении потерь главным образом потому, что логистика военных действий улучшилась настолько, что появилась возможность вводить в бой огромные резервы огневой мощи и поддерживать огонь достаточно долгое время, чтобы потери росли даже при низких показателях эффективности стрельбы. На близких расстояниях и при индивидуальном применении стрелкового оружия напряженность/страх боя почти полностью обессиливают солдата – на более значительных дистанциях напряженность/страх удается преодолеть, но нечто похожее на них в той или иной степени сохраняется. До тех пор пока обе стороны продолжают бой, потери происходят благодаря тому, что эффективность огня остается на систематически низком уровне, а не в какой-то острый момент тотального разгрома[15].

Дружественный огонь и попадания по случайным целям

Все имеющиеся свидетельства указывают на то, что сражения происходят в условиях напряженности и страха. Большинство их участников, находящихся в непосредственной близости от противника, предпринимают немного агрессивных действий или не предпринимают их вовсе. Однако в ситуациях, когда солдаты испытывают давление сильного организационного контроля или получают поддержку со стороны связей в малых группах, они начинают стрелять, а небольшая часть бойцов энергично включается в сражение. Но большинство из тех, кто ведет огонь – как неохотно, так и с воодушевлением, – демонстрируют в этом деле полное отсутствие мастерства, зачастую беспорядочно стреляя вокруг себя. В результате не приходится удивляться тому, что участники сражений нередко попадают в собственных товарищей – в конце ХX века это явление получило широкую известность под названием «дружественный огонь» (friendly fire), то есть огонь со стороны своих, а не противника.

Похоже, что дружественный огонь имел место в любых армиях любых исторических периодов, да и вообще в любых боевых ситуациях. В эпоху массовых боевых порядков, когда на солдата оказывалось большее организационное давление, с тем чтобы заставить его стрелять, участники подразделений, направлявшихся в бой, могли стрелять по сторонам из ружей, передавая друг другу возбужденное состояние. Один французский офицер XIX века утверждал, что солдаты «пьянели от ружейного огня», а у Ардана дю Пика, а также у ряда немецких офицеров есть описания того, как солдаты стреляли от бедра, не целясь, и в основном беспорядочно палили в воздух [Holmes 1985: 173]. Эта паническая стрельба, или нервная стрельба, как называли ее военные авторы XIX века, как правило, происходит на таком расстоянии от противника, что солдаты просто растрачивают боеприпасы впустую вопреки «огневой дисциплине», которой требовали от них командиры. Этот коллективный настрой солдат, вступающих в бой, было бы уместно определить как символический аспект сражения. По сути, солдаты совершают хвалебный жест, совершаемый на психологически безопасном расстоянии, на значительном удалении от реального противостояния, когда огонь становится значительно сильнее[16]. Таким образом, они в определенной степени преодолевают «проблему Маршалла», но не проблему неумелых действий, а заодно создают другую проблему – склонность к нанесению ранений друг другу. «Согласно оценкам маршала Сен-Сира, четверть своих потерь французская пехота во времена Наполеоновских войн понесла из‑за того, что в солдат в передней шеренге случайно стреляли те, кто находился позади них» [Holmes 1985: 173].

Несмотря на то что построение в плотно сомкнутый боевой порядок специально отрабатывалось во время учений и отчасти действительно предназначалось для того, чтобы не допустить стрельбу внутри собственных рядов, с началом сражения эта дисциплина, как правило, распадалась[17]. Аналогичные проблемы, судя по всему, преследовали и более древние боевые порядки типа фаланги: она могла сохранять видимость организованной угрозы, пока воины держали длинные копья, вытянутые далеко вперед, но когда они вступали в ближний бой и начинали размахивать мечами и булавами, эти действия не только зачастую оказывались неэффективными против неприятеля, но и наверняка наносили раны своим. Среди наиболее известных жертв подобных инцидентов был персидский царь Камбиз, который в 522 году до н. э. ранил себя собственным мечом[18] [Holmes 1985: 190]. То же самое происходит и в наше время. Например, в 1936 году наиболее популярный лидер анархистов времен гражданской войны в Испании Буэнавентура Дуррути был убит своим спутником, чей пистолет-пулемет зацепился за дверцу автомобиля [Beevor 1999: 200].

Эта проблема сохраняется и в совершенно иных боевых порядках современных войн, когда войска рассредоточены вдоль линии огня. Множество подобных примеров приводит Ричард Холмс [Holmes 1985: 189–192]: во время Первой мировой войны артиллерия стреляла по собственным войскам (только у французов от этого погибли 75 тысяч человек), во Второй мировой войне бомбардировщики сбрасывали бомбы на свои же позиции, а также имелись случаи, когда солдаты атаковали позиции союзных войск из‑за того, что не могли их распознать. Во французской, прусской, британской и других армиях часовые и караульные, стрелявшие в людей, казавшихся им незнакомыми, убили многих собственных командиров. В 1863 году в конце победоносного для американских конфедератов сражения при Чанселорсвилле генерал Стоунволл Джексон был застрелен своими же часовыми, которые его не узнали, – и это лишь один из множества подобных эпизодов. По оценке Джона Кигана [Keegan 1976: 311–313], 15–25% боевых потерь являются случайными. В эпоху механизированных войн они все чаще происходят в результате несчастных случаев с транспортом или тяжелой техникой: солдата может переехать танк или грузовик, раздавить артиллерийское орудие или какая-то другая крупногабаритная техника при ее перемещении. На театрах военных действий с тяжелыми условиями передвижения, например на британском фронте в Бирме в 1942–1943 годах, количество небоевых повреждений превышало количество ранений в бою в соотношении 5:1 [Holmes 1985: 191]. Попытки снабжения войск по воздуху приводили к гибели людей, например когда на головы солдатам падали деревянные ящики с продовольствием. То ли ирония, то ли закономерность была в том, что американский генерал Джордж Паттон, прославившийся быстрыми танковыми маневрами во время Второй мировой, погиб в автокатастрофе вскоре после окончания войны. Военная авиация испытывает гораздо больше проблем на своем пути, чем гражданская: во время Корейской войны в дополнение к потерям от огня неприятеля еще 20% американских самолетов были утрачены в результате аварий [Gurney 1958: 273]. Переход к использованию такой высокомобильной техники, как вертолеты, также повлек за собой соответствующие потери. В ходе войны в Афганистане в 2001–2002 годах значительная часть вертолетов была потеряна в результате аварий. Во время войны в Ираке с марта 2003 года по август 2005 года 19% погибших американских военнослужащих стали жертвой несчастных случаев (см.: Philadelphia Inquirer, 11 августа 2005 года; данные с сайта iCasualties.org). Напряженность инфицирует не только солдат, которые могут использовать свое оружие во вред окружающим, но и ту более масштабную организационную среду, для которой война заключается в перемещении больших и опасных физических объектов, что часто приводит к столкновениям с людьми, находящимися в напряженной ситуации[19].

До этого момента основным материалом для анализа выступали военные действия, однако в целом описанные закономерности применимы ко всем насильственным конфликтам. Своя разновидность дружественного огня и смежное с ним явление, которое можно назвать поражением случайных целей (военные в данном случае используют термин «сопутствующий ущерб»), широко распространены и в мелких конфликтах гражданских лиц.

Одной из основных разновидностей поединков между уличными бандами (по меньшей мере на западном побережье США) является стрельба с колес, когда участники одной группировки стреляют по скоплению своих противников, проезжая мимо на автомобиле [Sanders 1994]. Такие инциденты часто случаются на свадьбах, вечеринках или во время других праздничных сборищ, так как бандиты знают, что именно на этих мероприятиях могут обнаружиться люди, выбранные ими в качестве мишеней. Обычно по скоплению людей производится всего один выстрел, после чего машина быстро уезжает. Поскольку перед нами не просто расстрел, а вендетта, ее надлежащей жертвой может стать любой, кто находится в этой группе – как мужчины, так и женщины. Как правило, сами участники банд при такой стрельбе остаются невредимыми – чего не скажешь об их друзьях и родственниках. При этом от стрельбы с колес может пострадать совершенно посторонний человек, в том числе дети или другие совершенно беспомощные жертвы.

То обстоятельство, что значительную долю жертв бандитских вендетт явно составляют посторонние лица, тогда как активные участники противоборствующей банды терпят относительно небольшой урон, выглядит противоестественной несправедливостью. Однако эта ситуация укладывается в хорошо известную закономерность в другой сфере: во время катастрофических бедствий чаще всего гибнут дети и старики, а наибольшие шансы выжить имеют дееспособные молодые мужчины [Bourque et al. 2006]. Ситуация схватки напоминает сцену катастрофы в том, что самые ловкие и бдительные, скорее всего, смогут избежать опасностей, а самые беспомощные, напротив, окажутся жертвами – в случае бандитских перестрелок они будут оставаться в растерянном или неподвижном состоянии на линии огня.

То же самое относится и к дракам между небольшими группами и один на один – как с оружием, так и без него. В чрезвычайно напряженной ситуации драки участники отдельной группы, скорее всего, станут беспорядочно размахивать руками, с большой вероятностью попадая в своих товарищей, в особенности если они скучились рядом друг с другом.

Отрывок из студенческого отчета: Группа из 15 подростков вошла в раздевалку средней школы, чтобы устроить очную ставку одному парню, который что-то не поделил с двумя из них. Наблюдатель отметил напряженность со всех сторон: парень, избранный жертвой, потел, дрожал и пытался спрятаться; нападавшие испытывали телесное напряжение, тяжело дышали и постоянно подбадривали друг друга, как бы набираясь смелости. Увидев, что их жертва испугана, они бросились на этого парня, стали бить его кулаками, сбили с ног и пинали, пока он лежал на земле. Поскольку избиение происходило в тесном помещении раздевалки, несколько ударов нападавшие нанесли друг другу: у одного был сломан палец, когда он споткнулся и на него наступили, у другого был синяк на руке. Посторонние, собравшиеся понаблюдать за дракой, оказались не в состоянии соблюсти безопасную дистанцию, и один из них случайно получил удар по лицу. Итак, общее количество пострадавших: жертва, двое нападавших (оба от «дружественного огня») и одно постороннее лицо.

Еще один фрагмент из студенческих отчетов: Группа из 17 участников подростковой банды отправилась на четырех машинах на поиск дома одного из членов противоборствующей группировки. С самого начала возникла суматоха: долго обсуждали, кто в какой машине поедет, потом по дороге много раз поворачивали не туда. По прибытии на место начались новые колебания – на сей раз по поводу того, что делать дальше; в дверь никто не стучал. Через десять минут вышел старший брат жертвы, мужчина 28 лет, и сказал, что нужного им человека нет дома. После полуминутного спора, который велся через окно машины, из нее выскочил самый агрессивный участник банды и начал потасовку. Как только брат жертвы был сбит с ног, остальные участники банды тоже выбрались из машин, бросились к нему и стали топтать его на земле. К этому моменту на месте оставалось 14 участников банды, поскольку трое с началом перепалки запрыгнули в две машины и уехали, так что у их товарищей осталось только два автомобиля. Но большинство нападавших были слишком заняты, чтобы заметить это, поскольку столпились вокруг лежащего на земле человека, чтобы поучаствовать в его избиении, и в этом замесе по меньшей мере двое участников банды нанесли друг другу удары кулаками. Примерно через две минуты из дома вышли двое мужчин и две женщины – старшие родственники 28-летнего мужчины – и стали бросать по машинам бутылки и камни. Это сопротивление с неожиданной стороны вызвало у нападавших панику, и они попытались отступить к двум оставшимся машинам. Такое развитие событий, похоже, воодушевило вышедших из дома людей: несмотря на выражение страха на их лицах, они продолжили швырять бутылки в отступающих, которые, переваливаясь друг через друга, пытались забраться в машины. Одному из водителей пришлось выйти из машины и пересесть на другое место, так как он не мог быть за рулем, поскольку получил сильные ушибы рук, пока наносил жертве многочисленные удары. Из-за этого беспорядочного отступления машина, в которой находились восемь участников банды, застряла на три минуты, а родственники жертвы тем временем закидывали ее разными предметами с безопасной дистанции, разбив все стекла с одной стороны. В конце концов нападавшим удалось скрыться. Наблюдатель отметил, что после того, как участники банды благополучно вернулись восвояси, они сообщили о случившемся так, что все дискредитирующие подробности их действий остались за кадром, а вместо этого они хвалебно рассказывали, как победили в схватке.

Кулачные драки, как правило, сопровождаются беспорядочным маханием руками, в результате чего часто страдают посторонние люди, если они не получают внятных предупреждающих сигналов о необходимости быстро отойти на безопасное расстояние. В местах большого скопления людей это не всегда возможно. Какие-либо систематизированные данные, которые позволили бы утверждать, как часто во время тех или иных видов насильственных столкновений страдают посторонние, отсутствуют. Но если судить по всем тем источникам, из которых я собирал описания различных поединков, то похоже, что такие случаи имеют место в значительном большинстве столкновений. Исключение составляет та группа поединков, когда бой планируется и организуется как зрелище – к рассмотрению этих «честных боев» мы обратимся в главе 6. Иными словами, если только при организации поединков не будут специально установлены определенные ограничения – с явным, имеющим высокий приоритет вниманием к тому, чтобы избежать дружественного огня, – то всепроникающая неумелость, порождаемая напряженностью конфликта, обуславливает определенную существенную вероятность нанесения ущерба посторонним лицам.

Насильственные действия полиции в этом аспекте напоминают другие разновидности насилия, как, впрочем, и в большинстве иных составляющих. Жертвы от дружественного огня часто случаются во время перестрелок полицейских с подозреваемыми в совершении преступлений. Один из таких инцидентов произошел в ходе преследования человека, объявленного в розыск за убийство, которого выследили в номере мотеля (эта информация была предоставлена автору начальником полиции одного из штатов). Десять полицейских окружили дверь комнаты неровным полукругом, а когда оттуда вышел подозреваемый, размахивая пультом от телевизора, как будто в руках у него было оружие, он был застрелен правоохранителями. По всей видимости, этот человек предпочел гибель задержанию – для таких случаев используется разговорная формулировка «самоубийство руками копа». Так или иначе, в описываемом эпизоде все пули были выпущены полицейскими, но в данном случае важный момент заключается в том, что один из десяти полицейских получил ранение от рук своих товарищей. Как показала баллистическая экспертиза, многие пули беспорядочно угодили в стены и потолок, и лишь восемь выстрелов из 28 попали в подозреваемого.

В 1998 году при исполнении служебных обязанностей погибли 60 из 760 тысяч американских полицейских, при этом 10% из них стали жертвами собственного оружия, то есть дружественного огня. В 2001 году, если не учитывать 71 полицейского, погибшего во Всемирном торговом центре во время теракта 11 сентября, 70 полицейских были убиты при исполнении (в основном из огнестрельного оружия), плюс еще 78 погибли в результате несчастных случаев (в основном в автокатастрофах); восемь из погибших при исполнении были убиты из собственного оружия или случайно застрелены – доля жертв дружественного огня составила 11% (см.: Los Angeles Times, 26 июля 1999 года; отчет ФБР от 3 декабря 2002 года).

От действий полиции страдают и посторонние лица, причем паттерн в данном случае не слишком отличается от перестрелок между бандами, в особенности когда стрельба ведется в сложных условиях из автомобилей на скорости.

Случайные прохожие могут становиться жертвами и в тот момент, когда полицейские ведут преследование на автомобиле [Alpert, Dunham 1990], дальнейшее рассмотрение этой темы будет предпринято в главе 3. Социологический смысл в данном случае заключается не в том, чтобы возложить на кого-то вину, а в указании на определенный паттерн: конфликтные ситуации, в которых используются транспортные средства, во многом напоминают ситуации в сражениях, когда приоритетным становится перемещение военной техники по полю боя в условиях высокой напряженности, чтобы стремительно превзойти противника в маневренности.

Здесь, как и в других случаях, серьезные искажения в реальную картину вносит изображение насилия в развлекательных жанрах. Сцены автомобильных погонь являются одним из основных компонентов приключенческих боевиков. Как правило, в таких фильмах изображается много случайных повреждений различных объектов, а кульминацией оказывается эффектная авария, обычно представленная в легковесном или юмористическом ключе. Телесные повреждения или гибель участников погонь в кино показывают редко, максимум – машина злодея исчезает в пламени. Ущерб, который несут посторонние лица, не изображается никогда.

Попадание в случайных людей является характерной чертой военных действий всякий раз, когда поблизости присутствуют гражданские лица. С особенно высокой вероятностью это происходит в городских боях, когда гражданское население не смогло покинуть город, – такие ситуации возникали при осадах и традиционными, и современными методами. Кроме того, жертвы среди посторонних лиц свойственны партизанской войне, когда боевики намеренно прячутся среди мирного населения. Ведение любых боевых действий в густонаселенной местности неизбежно приводит к потерям среди нонкомбатантов, какие бы меры ни принимались, чтобы их избежать, за исключением полного прекращения огня.

Гипотетически урон для посторонних лиц можно снизить при помощи технологических усовершенствований. По состоянию на начало XXI века к соответствующим методам относятся компьютерный контроль над ведением огня, дистанционное радиолокационное и спутниковое зондирование, высокоточные системы наведения бомб и ракет, а также усовершенствованные прицелы и сенсорные системы для сухопутных вооружений и стрелкового оружия. Тем не менее опыт войн начала XXI века демонстрирует, что такие проблемы, как поражение посторонних лиц и дружественный огонь, никуда не делись[20]. Эти закономерности позволяют предположить, что корень проблемы заключается не в технологиях, а в неразберихе или напряженности самого сражения. Каким бы технически надежным ни было оружие, оно всегда контролируется людьми, которые выбирают цели или по меньшей мере задают критерии для стрельбы по ним, – сколь бы автоматически ни происходила реализация этих задач. А если учесть, что сражение состоит из таких элементов, как оборонительное уклонение от встречи с противником, обманные действия и маневрирование, то точный выбор цели по умолчанию оказывается сложной задачей. Поэтому нет ничего невероятного в том, что празднование свадьбы в Афганистане принимается за скопление боевиков «Аль-Каиды» [организация, запрещенная в РФ] (в особенности если аппаратура обнаружения находится в открытом космосе), а больница рассматривается в качестве прикрытия склада с оружием. Опустошительная огневая мощь побуждает противника прятаться где придется, включая гражданские объекты или поблизости от них; зная об этом, нападающие, которые располагают высокотехнологичным оружием дистанционного действия, имеют основания для расширенной, а не узкой интерпретации своих целей. Сражения порождают атмосферу, в которой цели выбираются в тумане войны. В череде технологических усовершенствований, которые идут уже на протяжении многих поколений, не обнаруживается ничего, что позволило бы допустить, что перечисленные факторы утратят свою значимость.

По мере снижении боевых потерь потери от дружественного огня, напротив, возрастают. Во время войны в Афганистане в 2001–2002 годах доля потерь от дружественного огня и несчастных случаев составила 63%[21]. В войнах, где одна из сторон обладает технологическим превосходством, потери, которые несет от противника армия с высокотехнологичным оснащением, как правило, невелики, поскольку обычно она ведет огонь с приличного расстояния, обладает высокой мобильностью и может легко эвакуировать людей – как следствие, количество погибших, по всей вероятности, будет незначительным, поскольку в таких условиях медикам гораздо легче прийти на помощь раненным в бою. Более существенная доля погибших приходится на дружественный огонь, а в особенности на смежные случаи, когда причиной потерь являются транспортные аварии, в которых виноваты сами пострадавшие. Так происходит, во-первых, потому, что доля потерь от рук противника снижается, а во-вторых, из‑за того, что армия более существенно зависит от высокотехнологичных средств передвижения, прежде всего боевых вертолетов и другой по определению опасной техники. Возрастающая мощь боеприпасов также представляет опасность для всех, кто находится поблизости, в особенности для военнослужащих, которые занимаются их транспортировкой и хранением. Во время войны в Ираке в 2003–2005 годах значительную часть смертей от несчастных случаев повлекли происшествия, связанные с боеприпасами.

Новостные СМИ открыли для себя феномен дружественного огня именно в ситуации, когда боевые потери в ходе американских военных операций 1990‑х годов снижались. Когда на протяжении многих недель боевых действий потери в отдельно взятых эпизодах составляют одного или несколько человек, такие события, как один сбитый летчик или убийство одного оперативника ЦРУ при допросе пленных, привлекают большое внимание СМИ – все это было бы невозможно в ходе предыдущих войн, когда потери были настолько обычным явлением, что большинство погибших с неизбежностью нельзя было назвать поименно. В условиях подобного внимания общественности несчастные случаи, связанные с дружественным огнем, становятся предметом чрезвычайно пристального рассмотрения, хотя во время Второй мировой войны они бы попросту не были заметны на фоне массовых потерь. Однако от расследования инцидентов с дружественным огнем и назначения виновных их вряд ли станет меньше, поскольку они структурно встроены в ситуации насильственных конфликтов. Подобно политическим скандалам, неоднозначные ситуации такого рода воспроизводятся, так что расследования, бурная реакция общественности и наказания не приводят к их исчезновению[22].

Дружественный огонь и попадание по непреднамеренным целям являются порождением базовой особенности боевых ситуаций – напряженности/страха и проистекающих из них неумелых действий. Это своего рода случай, когда поспешишь – людей насмешишь (haste makes waste), учитывая то, что преимущество в бою получает тот, кто действует расторопно (hasty) в тот самый момент, когда происходит насилие. Феномен, который иногда называют туманом сражения, можно также охарактеризовать как психологическое состояние туннельного зрения[23]. Борьба полностью поглощает внимание тех, кто в ней участвует, перегружает сенсорный аппарат и фокусирует сознание таким образом, что все остальное теряется из виду. Однако поддерживать эффективную концентрацию на противнике достаточно сложно, поэтому на какое-то время неизбежно приходится забыть о том, что в зоне поединка может находиться кто-то еще. Именно так ведут себя разгневанные люди, которые обмениваются ругательствами и жестами, не обращая внимания на оцепеневших посторонних свидетелей. Точно так же полицейские рассчитывают, что вой их сирен, использование громкоговорителей, быстрая езда и другие действия, сигнализирующие о том, что произошло преступление, окажутся важнее всех прочих обычных человеческих дел[24]. Аналогичным образом солдаты пускают в ход все имеющиеся в их распоряжении на поле боя средства как для захвата домов, так и для того, чтобы их взорвать.

Эта эгоцентричность ситуаций, в которых происходят насильственные столкновения, относится даже к боевой элите – к ней мы относим как верхнюю группу из исследований Маршалла, где оказываются все, кто вообще ведет огонь, так и еще меньшую группу стреляющих точно. В одном из знаменитых подобных случаев – во время инцидента в Руби-Ридж в 1992 году – полицейский снайпер попал из винтовки с оптическим прицелом не в мужчину, за которым велась слежка в его коттедже в горах, а в его жену, которая подошла к окну с ребенком на руках [Whitcomb 2001: 241–311; Kopel, Blackman 1997: 32–38]. Здесь перед нами ситуация, когда жертвой становится постороннее лицо, но говорить об отсутствии исполнительского мастерства не приходится, ведь снайперы, в отличие от всех остальных, умеют исключительно точно стрелять по человеческим мишеням. В данном случае соотношение между количеством выстрелов и пораженных целей составляло один к одному. Однако снайпер попросту неправильно идентифицировал цель, появившуюся в окне, где, как он рассчитывал, должен был находиться нужный ему человек[25]. Схватка ограничивает внимание, и в этом туннеле конфронтационной напряженности зачастую причиняется ущерб такого рода, что он лишь условно связан с сознательным замыслом за пределами этого туннеля.

Удовольствие от битвы: в каких условиях это происходит?

Бой формируется напряженностью и страхом, однако определенная часть людей в некоторых ситуациях получает от него удовольствие. Как объяснить наличие этого меньшинства? А еще лучше сформулировать вопрос так: что нового мы узнаем об изменчивых процессах, порождающих насильственные действия, разобравшись в этом их аспекте?

Крайняя позиция, которой придерживаются некоторые авторы, заключается в том, что мужчинам, как правило, нравится драться. В данном случае выдвигается отчетливо гендерный тезис: мужчины – в силу то ли мачистской культуры, то ли генетики – являются бойцами и убийцами, получая от этих действий удовольствие. Самая крайняя интерпретация заключается в том, что убийство представляет собой кураж, приносящий сексуальное удовлетворение [Bourke 1999][26].

Для доказательства этого тезиса необходимо различать разные типы ситуаций, в которых мужчины (а в некоторых случаях и женщины) демонстрируют радость от участия в сражении. Одна из таких разновидностей – приподнятое настроение перед боем. Джоанна Бурк приводит высказывание одного британского капеллана времен Первой мировой войны, который утверждал, что и сам он, и его солдаты испытывали «странный и вызывающий ужас восторг от того, что наконец-то они оказались в „по-настоящему“ отчаянном положении» [Bourke 1999: 274]. В данном случае речь идет об ощущениях людей перед своим первым сражением, и здесь перед нами все еще словесная стадия. Улисс С. Грант [Grant 1990: 178] аналогичным образом описывает состояние своего первого подразделения, которым он командовал во время Гражданской войны в ноябре 1861 года: солдаты настолько рвались в бой, что генерал чувствовал, что не сможет поддерживать дисциплину, если ему не удастся ввязаться в сражение.

К этому же типу ситуаций относится и кровожадная риторика, звучащая на расстоянии от линии фронта. Учитывая масштабы логистики и вспомогательных подразделений армий XХ и XXI столетий, значительная часть солдат фактически не имеет возможности стрелять в противника и находится в зоне относительно небольшого риска обстрелов с его стороны. Однако военнослужащие соответствующих соединений зачастую носят оружие и обучены его применению, поэтому могут с определенной долей правдоподобия называть себя боевыми солдатами[27]. Находящиеся на тыловых территориях солдаты демонстрируют больше ненависти к противнику и более свирепое отношение к нему, чем фронтовики [Stouffer et al. 1949: 158–165]. Если солдаты, участвующие в боях, чаще всего проявляют хорошее отношение к пленным – после того как опасность миновала и когда солдаты противника действительно оказались в плену, с ними часто делятся пищей и водой, – то тыловые военнослужащие, как правило, относятся к пленным более бездушно или даже жестоко [Holmes 1985: 368–378, 382]. Среди гражданских лиц в тылу эта тенденция выражена еще сильнее: они еще более склонны выражать яростную риторику ненависти к врагу и кровожадную радость от убийств неприятеля [Bourke 1999: 144–153]. Но если учесть относительно высокую долю женщин среди граждан, находящихся в тылу, то есть основания усомниться в том, что разный уровень свирепости обусловлен собственно гендерными, а не ситуационными различиями.

Чем дальше от линии фронта, тем больше звучит свирепая риторика и выражается риторического энтузиазма в отношении всего военного предприятия. Это соответствует общей картине любых поединков, окруженных бахвальством и жестикуляцией вплоть до само́й реальной ситуации боя, когда происходит радикальный эмоциональный сдвиг и на первый план выходят напряженность/страх (см. соответствующие свидетельства Ричарда Холмса [Holmes 1985: 75–78], цитирующего множество наблюдателей). Но с каждым шагом в сторону тыла доля пустых слов увеличивается, война последовательно предстает в более идеализированном облике, враг постепенно дегуманизируется, отношение к убийствам становится все более бездушным, а все происходящее, скорее, напоминает ликование спортивных болельщиков.

В реальном бою радость появляется реже. Здесь нам требуется очень точно определить характер переживаемого опыта. Учитывая установленный Маршаллом факт, что огонь в бою ведет незначительная доля солдат, это не обязательно опыт стрельбы из оружия – и не опыт попадания в противника, поскольку эффективность стрельбы низка. В связи с этим Бурк приводит слова одного британского летчика времен Второй мировой войны, которому нравился сам звук стрельбы: «Какой восторг!» [Bourke 1999: 21]. Как отмечали Маршалл и другие авторы, солдаты обычно считают наиболее приятной частью военной подготовки стрельбы на полигоне, однако это совершенно иные ощущения в сравнении с попаданием в противника.

Наконец, обратимся к выражению положительных эмоций по поводу убийства неприятеля. В той же работе Бурк цитируются письма, дневники и воспоминания англоязычных солдат, участвовавших в двух мировых войнах, а также в войнах в Корее и Вьетнаме, – британцев, канадцев, австралийцев и американцев. Лишь в четырех из 28 соответствующих случаев, которые приводит Бурк, описывается нечто похожее на сексуальное удовольствие во время убийства; еще в девяти случаях отмечается возбуждение или неистовство при убийстве с близкого расстояния, когда врага можно реально увидеть. Последние случаи, как правило, напоминают особую ситуацию «наступательной паники», которая будет описана в главе 3. В остальных случаях – на них приходится половина или даже более свидетельств, собранных Бурк, – перед нами убийства на значительном расстоянии, меткая стрельба в исполнении бывших охотников или победы летчиков-истребителей. Однако, как будет показано в главе 11, снайперы и летчики-асы являются самой необычной группой бойцов: их умения проявляются там, где большинство остальных не обладают компетенциями, благодаря наличию у них особых эмоциональных приемов преодоления конфронтационной напряженности. При тщательном рассмотрении выясняется, что многое из того, что Бурк интерпретирует как радость от убийства, представляет собой выражение гордости или облегчения от успешных действий. Большинству пилотов не удается сбить ни одного вражеского самолета, а к тем, кто смог это сделать, относятся как к особой элите.

Среди той относительно небольшой доли солдат, которые совершают убийства в бою, присутствуют самые разнообразные эмоции: холодность и деловитость, гордость за собственное мастерство, приподнятое настроение от хорошо выполненной работы, ненависть, неистовство, чувства, связанные с отмщением за погибших товарищей, несомненное удовольствие. Трудно сказать, какая доля солдат испытывает те или иные из перечисленных эмоций, однако для теоретического объяснения важнее выяснить, в каких условиях это происходит. Кроме того, положительные эмоции, связанные с убийством, следует сопоставлять с отрицательными – в качестве примера можно привести следующий эпизод, имевший место в ходе Боксерского восстания:

[Британский морской пехотинец] в начале осады проткнул какого-то человека штыком, вогнав его до упора в грудь, а затем разрядил в тело все патроны своего ружья. Теперь же, переживая сильную психическую травму, он лежит, мечась из стороны в сторону, и пронзительно кричит час от часу: «Как она брызжет! Как она брызжет!» [Preston 2000: 213].

Континуум напряженности/страха и эффективность в бою

Солдаты могут вести себя в бою самым разнообразным образом. Лучше всего рассматривать эти варианты поведения в виде континуума с различными степенями и разновидностями напряженности и страха, с различными уровнями неумелости или мастерства в проистекающих из этого действиях. На одном конце данного континуума оказываются оледенелая неспособность к действию, зарывание в землю или попытка по-детски спрятаться из поля зрения врага. Следующий шаг – паническое отступление. Далее следуют обделанные штаны – физические проявления страха, которые необязательно мешают по меньшей мере выполнять движения, требуемые боевой обстановкой. К этой части континуума также относятся отставание от линии фронта, поиск оправданий для любых действий, лишь бы не двигаться вперед, и исчезновение с позиций [Holmes 1985: 229]. Далее располагаются следующие действия: солдат может продвигаться вперед без стрельбы; не стрелять самостоятельно, но помогать тем, кто стреляет, например поднося боеприпасы или перезаряжая оружие; стрелять из своего оружия, но неумело, не попадая в противника. Наконец, в самом конце континуума находятся точная и своевременная стрельба, а также другие агрессивные перемещения во время боя. На данный момент мы не располагаем четкими свидетельствами относительно того, какие эмоции испытывает человек на этом высшем уровне умелого насилия. Быть может, здесь просто нет внешних проявлений страха, а полное отсутствие субъективного или скрытого страха случается реже? Об отсутствии страха в бою сообщают относительно немногие [Holmes 1985: 204]. Не на этой ли оконечности континуума обнаружатся ликование и наслаждение боем? – а то и такая более экстремальная эмоция, как удовольствие от убийства? На сей счет существуют разнообразные народные теории, однако по-прежнему необходимо выяснить, является ли умелое насилие «горячим» или «холодным».

Здесь можно вновь обратиться к фотографическим свидетельствам. На фотоснимках боевых действий из источников, перечисленных в прим. 8 на с. 908–909, по видимым лицам и позам солдат можно судить об эмоциях 290 человек[28]. Распределение этих эмоций выглядит следующим образом:

Сильный страх: 18%

Легкий страх, опасение, беспокойство: 12%

Ошеломленность, изнеможение, печаль, страдание, боль: 7%

Пронзительные вопли, выкрикивание приказов, призывы о помощи: 2%

Напряженность, настороженность: 21%

Бдительность, сосредоточенность, серьезность, старание: 11%

Нейтральность, спокойствие, бесстрастность, расслабленность: 26%

Гнев: 6%

Радость, улыбка: 0,3%

Около трети солдат (30%) испытывают либо сильный, либо легкий страх. Еще треть (32%) находятся в промежуточном состоянии напряженности и сосредоточенности. Четверть (26%) сохраняют спокойствие и нейтральные эмоции. Можно предположить, что именно последняя группа будет проявлять наибольшие умения в бою, однако солдаты, сохраняющие спокойствие, могут с одинаковой вероятностью обнаружиться как среди тех, кто не стреляет, так и среди тех, кто ведет огонь из своего оружия.

Небольшая группа солдат (7%) ошеломлена или обездвижена – в основном это раненые и умирающие, а также пленные и люди, которых подвергают пыткам. Некоторые из тех, кого собираются казнить, демонстрируют страх, хотя эта эмоция более характерна для солдат, не получивших ранение. На одном из знаменитых снимков [Howe 2002: 26], где сайгонский полицейский расстреливает из пистолета захваченного вьетконговца, жертва демонстрирует смесь страха и шока, но самое сильное выражение ужаса запечатлено на лице другого полицейского, на чьих глазах разворачивается эта сцена. Лицо палача бесстрастно – обычная ситуация на фотоснимках людей, проводящих допрос.

Радость в момент боя почти отсутствует. Лишь на одной фотографии изображен улыбающийся боец минометного расчета, но нужно учитывать, что миномет – это оружие для дальнего боя, а не для непосредственного столкновения. В полной подборке фотографий присутствуют еще пятнадцать снимков улыбающихся солдат, однако все они сделаны вне боевых ситуаций. На большинстве таких фото запечатлены победоносные моменты – например, когда солдаты демонстрируют оружие, захваченное у противника, – или момент объявления мира. Наиболее часто улыбки встречаются на лицах летчиков-истребителей, радующихся возвращению на аэродром с победными результатами, которые позволяют им попасть в ранг асов; в некоторых случаях улыбающиеся летчики стоят перед своими самолетами [Толивер, Констебль 2013]. На одной из фотографий первый американский ас во Вьетнаме рассказывает о воздушном сражении в кругу улыбающихся товарищей, хотя на лице самого пилота, увлекшегося своей историей, запечатлено выражение гнева и агрессии [Daugherty, Mattson 2001: 508].

Пожалуй, самым удивительным является то, что в бою редко проявляется гнев. Подобные эмоции характерны только для 6% солдат на анализируемых снимках, причем в большинстве случаев гнев не выражается в виде броска на противника. Имеется пара фото, на которых пулеметчики ведут огонь с застывшим выражением гнева на лице. Однако чаще эту эмоцию проявляют пленные (в особенности на снимках войны во Вьетнаме) и жертвы пыток, если они не пребывают в оцепенении; иногда они демонстрируют гнев в сочетании со страхом. Раненые солдаты в основном находятся в оцепенении, порой демонстрируют легкий страх, а гнев больше проявляется на лицах направляющихся к ним товарищей и санитаров, в особенности когда раненые зовут на помощь – обычно в таких случаях гнев сочетается с огорчением или страхом. Что касается собственно мучителей, то они не выглядят охваченными гневом, хотя на нескольких фотографиях можно увидеть разгневанные выражения на лицах солдат, которые тащат захваченных врагов в свое расположение – здесь гнев сочетается с мускульными усилиями, направленными на преодоление сопротивления. Похоже, что гнев действительно возникает в основном в моменты напряженных усилий – это заметно по выражениям лиц офицеров, отдающих приказы в горячке сражения. Самое сильное выражение гнева запечатлено на лицах двух американских солдат конвойной службы, сцепившихся с паникующей толпой, которая пытается пробраться на самолет во время эвакуации после падения Сайгона в 1975 году; охранники напрягают мышцы, чтобы освободить дверь и дать самолету взлететь, один из них бьет кулаком человека в штатском [Daugherty, Mattson 2001: 556]. Но самое сильное выражение гнева на фото, представленных в работе Догерти и Мэттсона, где собрано 850 снимков войны во Вьетнаме, обнаруживается вообще не в зоне боевых действий, а у участника мирной демонстрации в США [Daugherty, Mattson 2001: 184].

Все это дает ключ к разгадке довольно непоследовательного соотношения между гневом и насилием. Грамотное применение оружия в большинстве случаев не сопровождается гневом. Эта эмоция действенна лишь в тех ситуациях, где требуется применение серьезной мускульной силы, да и то, скорее, для того чтобы добиться подчинения, а не с целью причинить реальный вред противнику. Гнев выходит наружу там, где нет или почти нет конфронтационного страха – в находящихся под контролем ситуациях, когда противник уже подчинен, или в совершенно символических конфронтациях, где отсутствует схватка, а вместо этого соперники демонстрируют свои позиции или выпускают пар[29]. Ирония заключается в том, что в мирной жизни гнева, вероятно, больше, чем в реальных сражениях.

Постановка вопроса о том, что именно является базовой наклонностью человека – страх, удовольствие от убийства или нечто иное, – представляет собой неверный путь к поиску объяснения. Лучше исходить из допущения, что все люди в основе своей одинаковы, а то, в каком месте рассмотренного выше континуума окажутся конкретные солдаты, предопределяется динамикой ситуации в течение совершенно конкретных промежутков времени. Те же самые солдаты, которые несколько минут назад неистово убивали беспомощных противников или ликовали от победы, могут делиться пайками со сдавшимися пленными [Holmes 1985: 370–371], а за час до этого они могли находиться в состоянии высокой напряженности, были неспособны стрелять и пребывали в полупараличе. Одним словом, нужно обращать внимание не на лиц, которые совершают насилие, а на ситуации, в которых это происходит, не на людей, испытывающих страх, а на позиции в конкретных ситуациях, в которых испытывается страх, – и так далее по всем направлениям.

Конфронтационная напряженность в насильственных столкновениях с участием полиции и вне военных действий

Те же самые разновидности паттернов, которые демонстрируют важность напряженности/страха во время военных действий, присутствуют практически во всех прочих видах насильственных столкновений. Основное исключение составляют случаи, когда насилие изолируется и ограничивается таким образом, что становится некой опознаваемой искусственной ситуацией – в качестве соответствующих примеров, к которым мы обратимся в главах 6, 7 и 8, можно упомянуть дуэли и насилие во время развлекательных мероприятий. В остальном же «серьезное» насилие в основе своей всегда одинаково. Это можно наблюдать на примере полицейского насилия по таким критериям, как относительно небольшая доля полицейских, которые применяют огнестрельное оружие или избивают подозреваемых; масштабы беспорядочной стрельбы, промахов мимо цели, жертв дружественного огня или среди посторонних лиц; случаи чрезмерной жестокости и наступательной паники.

То же самое относится и к разборкам уличных банд, где преобладающим видом насилия являются стрельба с колес и другие способы нападений в стиле «бей – беги», а также характерно насилие над противниками, находящимися в меньшинстве, в особенности над теми, кто застигнут в одиночку или очень небольшой группой на территории неприятеля. Напротив, когда банды сталкиваются друг с другом в полном составе, конфронтация оканчивается вничью, сопровождаясь жестикуляцией и сотрясанием воздуха.

Аналогичная картина характерна и для массовых беспорядков, в том числе на этнической почве. Как будет показано ниже, насилие в толпе почти всегда осуществляется небольшой группой лиц, которые находятся на переднем крае происходящего, – именно они бросают камни, дразнят противника, сжигают или громят его имущество. Поведение большинства людей во время беспорядков демонстрирует напряженность и страх, выражающиеся в огромной осторожности, а зачастую и в бегстве в безопасное место при появлении признаков контратаки с противоположной стороны. Для «элиты» бойцов из толпы – тех самых, которые находятся впереди, – в целом также характерны определенные проявления страха или по меньшей мере высокая степень напряженности. Общая наблюдаемая модель их поведения – выбегание вперед и отбегание назад – в точности напоминает племенные войны, заснятые на камеру. Бойцы из толпы, участвующие в беспорядках, тщательно выбирают цели, атакуя в тех местах, где противник имеет небольшую численность и находится в совершенном меньшинстве либо беспомощен и неспособен дать отпор. Там, где у их противника имеется серьезная поддержка либо где полиция или другие представители власти демонстрируют явную готовность применить силу, участники беспорядков почти всегда отступают – по меньшей мере в том месте, где складывается такая ситуация[30]. Возможна и обратная ситуация. На одном из снимков, сделанных в Багдаде в октябре 2004 года (опубликован AP/World Wide Photos), изображен американский солдат с оружием и в бронежилете, однако ему во избежание конфронтации приходится отступать от безоружной толпы иракцев, которая надвигается на него с враждебными жестами. В коллективной атмосфере таких конфронтационных ситуаций импульсы отступления и нападения взаимно переплетаются.

Структура драк один на один, как уже отмечалось, задается напряженностью и страхом. В большинстве поединков между относительно равными по силе соперниками много бахвальства и мало действий, а сами эти действия демонстрируют низкий уровень мастерства. Там, где насилие все же имеет место, оно происходит потому, что сильные нападают на слабых – сторона, имеющая значительное численное преимущество, атакует изолированных жертв, внушительно вооруженные люди нападают на безоружных, а более крупные и мускулистые избивают противников меньшей комплекции. Впрочем, в таких драках тоже часто проявляется отсутствие мастерства: их участники наносят неточные удары, в результате чего возникают специфические для мирной жизни версии дружественного огня и попадания по непреднамеренным целям. Такое случается и в поединках на кулаках и с применением прочего примитивного оружия.

В нашем распоряжении имеется немного систематических свидетельств неэффективности участников поединков между гражданскими лицами, сопоставимых с данными о доле солдат, которые не стреляют в бою, и точности попаданий в цель во время сражений. Ближе всего к этим свидетельствам оказываются разрозненные данные о полицейских перестрелках, которые напоминают паттерн войны. Информация о том, в каком количестве случаев стрельбы с колес стреляющие промахиваются либо попадают не в того человека, отсутствует. Уильям Сандерс указывает, что не всем участникам уличных банд по нраву охота на соперников, а из тех, кто в этот момент находится в машине, обычно стреляет только один, поэтому соотношение между теми, кто стреляет и не стреляет, при стрельбе с колес, вероятно, составляет один к четырем или меньше [Sanders 1994: 67, 75]. Поскольку смысл нападения из автомобиля заключается в том, чтобы предельно сократить время конфронтации, уровень непрерывности огня очень низок. Наиболее обширные данные по перестрелкам между бандами собрала Дианна Уилкинсон [Wilkinson 2003], чье исследование посвящено лицам, совершившим насильственные преступления в бедных районах Нью-Йорка, населенных афро- и латиноамериканцами. Им было предложено описать различные виды насильственных инцидентов, в которых они участвовали. Из 151 эпизода, в которых присутствовало оружие, стрельба из него велась в 71% случаев, а в 67% из этих последних случаев кто-то был ранен (рассчитано по данным из: [Wilkinson 2003: 128–130, 216]). В ситуациях, когда совершалось избиение, в 36% случаев это был посторонний человек, а не один из участников инцидента, что свидетельствует о высоком уровне дружественного огня[31].

Сравнение насилия в гражданской и военной сферах проливает свет еще на один момент. Напряженность/страх является одним из объяснений того, почему лишь немногие солдаты в бою стреляют из своего оружия и демонстрируют относительное неумение попадать в неприятеля. Но могут быть задействованы и другие причины. Одна из них заключается в том, что в сражениях современного типа солдаты рассредоточены по полю боя и ищут укрытие, так что место, где происходит битва, выглядит пустым[32]; в связи с этим причиной того, что некоторые солдаты не ведут огонь или стреляют мимо, может быть отсутствие видимых целей. Однако эту версию отвергал еще Маршалл, доказывавший, что некоторые солдаты не стреляют и в ситуациях ближнего боя; схожие паттерны обнаруживаются и в истории, если обратиться к массовым стрелковым сражениям домодерной эпохи. Еще более важно то, что в условиях непрерывных боевых действий солдаты часто лишены сна и испытывают физическое истощение – от воздействия природных стихий, иногда от нехватки пищи, а порой от непрерывного шума обстрела и вызванного им эмоционального угнетения [Holmes 1985: 115–125; Grossman 1995: 6–73]. В таких условиях солдаты могут впасть в вялое, зомбированное состояние, из‑за которого они не стреляют или стреляют неточно. Но и гражданские лица в ситуациях, связанных с насилием, как правило, ведут себя аналогичным образом – имеются в виду низкая доля активного участия в подобных ситуациях и значительный объем безрезультатного насилия, – даже в том случае, когда их цели ясны и они не подвергаются продолжительному отсутствию сна, физическим нагрузкам или длительному истощению. Все это подразумевает, что напряженность/страх в ситуации насильственной конфронтации сами по себе определяют исполнение насильственного перформанса вне зависимости от специфических сложностей, возникающих в условиях войсковых сражений.

Несомненно, что среди гражданских лиц тоже присутствует определенная группа, располагающаяся в самой верхней части континуума действий в бою: одни из них не боятся насильственных конфронтаций, другим удается переводить напряженность в стремительное нападение, а кое-кто и наслаждается насилием – как неудачным, так и успешным. Некоторые «полицейские-ковбои» слишком уж часто участвуют в перестрелках или избиении подозреваемых, для некоторых охранников садизм – обычное дело, а некоторые дети ведут себя задиристо. Однако все эти люди находятся в меньшинстве, а для теории ситуационного действия еще более важно, что речь идет о меньшинстве ситуаций. Здесь, как и в случае с солдатами, сообщающими о своих ощущениях в бою, необходимо действовать с осторожностью, чтобы выяснить, в какой степени рассказываемое от первого лица представляет собой общие выражения эмоций по поводу поединков, имевших место на том или ином расстоянии от говорящего, и насколько эти разговоры являются сотрясанием воздуха, похвальбой или попыткой скрыть свое реальное поведение во время схватки. В черных гетто крупных городов поединки иногда воспринимаются как «время, когда показывают телешоу» [Anderson 1999], однако подобное ощущение может быть более характерно для зрителей хорошо инсценированных боев, нежели для их непосредственных участников. Тем не менее реальное насилие действительно возникает в меньшинстве случаев, и путь к пониманию этого момента лежит через осознание того, каким образом отдельные позиции в конкретных ситуациях позволяют некоторым лицам воспользоваться напряженностью/страхом и трансформировать их в насилие по отношению к другим.

Чего боятся люди?

Какого рода страх большинство людей испытывает в насильственных ситуациях? Самым очевидным ответом представляется такой: они боятся быть убитыми или ранеными. Солдаты, видя разорванных снарядами своих товарищей или противников, разлетевшуюся на куски человеческую плоть либо агонию раненых с глубокими кровавыми ранами или вывалившимися из тела органами, по понятным причинам страстно не хотят, чтобы это случилось и с ними. Это соответствует известной закономерности: большинство людей стараются держаться подальше от источников физической опасности – солдаты пятясь отходят от линии фронта, участники массовых беспорядков занимают безопасную дистанцию от переднего края событий, бандиты, отстрелявшись с колес, стремительно уезжают с места происшествия. Все это укладывается в еще одну закономерность: насильственные столкновения приобретают наиболее затяжную и длительную форму там, где в них используются защитные механизмы, благодаря которым участники получают лишь незначительный урон. Например, в спорте, как будет показано в главе 8, насилие наиболее распространено в тех его видах, где участники соревнований наиболее надежно защищены от травм. А той социальной группой, где насилие встречается чаще всего, являются дети, которые редко способны нанести травмы друг другу[33].

Однако это объяснение наталкивается на несколько парадоксов. Один из них заключается в том, что в некоторых социальных обстоятельствах люди готовы не только подвергнуться суровой опасности, но и фактически охотно испытывают боль и травмы. Обряды инициации, обычно предполагающие определенную степень дискомфорта и унижения, иногда бывают очень болезненными. У племен североамериканских индейцев инициации совершеннолетия для воинов включали не только болезненные испытания, но и нанесение порезов на тело, а пленники, которые хорошо держались под пытками, удостаивались почестей и могли быть приняты в племя. В некоторых уличных бандах инициация предполагает поединок с более крупным соперником и получение серьезных побоев [Anderson 1999: 86–87]; ритуал японской организованной преступности – якудзы – включает членовредительство в виде отрезания пальца [Whiting 1999: 131–132]. У спортсменов, занимающихся контактными видами спорта, и у молодых мужчин в целом отличительными признаками гордости могут выступать шрамы, синяки под глазами и бинты. Разумеется, ожидать, что у насилия будет четкая конечная точка, можно лишь в ситуациях, где оно снабжено ограничителями, а физические травмы во многих подобных случаях не столь серьезны, как в полноценных поединках. Однако боль и травмы могут быть совершенно экстремальными и в ритуализированных ситуациях, например при ритуальном самоубийстве наподобие японского сэппуку.

Испытание болью и травмой может быть успешно ритуализировано, когда оно происходит в фокусе социального внимания, транслирующего сильное ощущение принадлежности к эксклюзивной группе. В таком случае это испытание превращается в негативный культ, используя определение Эмиля Дюркгейма [Дюркгейм 2018]: тот, кто добровольно переносит боль, которую большинство обычных людей избегают, оказывается в некой элитной группе. Однако ключевым моментом для этого ритуального статуса является перенесение страданий, а не причинение их другим. Например, значительная часть солдат в бою рискует испытать боль, получить увечье или погибнуть, хотя для многих из них нахождение в зоне боевых действий не предполагает почти ничего иного, кроме простого присутствия там, – для них оказывается легче смириться с ранениями и смертью, чем самим причинять их. Часто утверждается, что страх опозориться или подвести товарищей побеждает страх получить ранение в бою. Вместе с тем представляется, что данная разновидность социального страха более сильна в преодолении опасений быть раненым и убитым, чем в преодолении напряженности, которая мешает эффективным действиям в бою. Страх ранения и смерти, как правило, наиболее велик на начальном этапе – фактически перед самым первым боем [Shalit 1988]. Но как только мертвые или изуродованные тела становятся для солдат привычным зрелищем, они приобретают к ним определенную невосприимчивость – хотя, как мы уже видели, их эффективность в бою не слишком повышается, что указывает на сохранение такого более масштабного состояния, как напряженность.

С этим связана еще проблема: обстоятельства, вызывающие наибольший страх, объективно не обязательно являются наиболее опасными. Как уже отмечалось, к наибольшим потерям на войне приводят обстрелы из артиллерийских орудий и минометов – и сами солдаты об этом, как правило, знают [Holmes 1985: 209–210], – однако наиболее сложная задача в поведении в бою заключается в том, чтобы противостоять огню из стрелкового оружия на переднем крае зоны боевых действий. Некоторые опросы демонстрируют относительно высокий страх быть убитым штыком или ножом – в действительности такое происходит до фантастичности редко, но по этим данным исследований можно судить о качестве представлений солдат о том, что их ждет в бою. Кроме того, не все люди, находящиеся в особо опасных ситуациях, демонстрируют признаки обездвиживающего страха, воздействующего на солдат на линии фронта [Grossman 1995: 55–64]. Например, военные моряки в дополнение к перспективам утонуть подвергаются таким же, как и армейские солдаты, рискам быть разорванными на части вражескими снарядами – именно так выглядит основная причина потерь в сухопутных сражениях. Однако имеющиеся данные о затяжном упадке сил от боевого стресса, являющегося одним из аспектов страха перед боем, демонстрируют, что у моряков в зонах боевых действий такие расстройства случаются гораздо реже. То же самое характерно и для гражданского населения, подвергавшегося бомбардировкам, – в качестве примеров можно привести такие продолжительные серии налетов времен Второй мировой войны, как немецкие воздушные атаки против Англии или бомбардировки союзниками городов Германии. Жертвами таких атак оказывались люди, сгоревшие заживо или получившие несовместимые с жизнью телесные повреждения от ожогов. Тем не менее уровень психических расстройств среди гражданских лиц в местах, подвергшихся бомбардировкам, был незначительным по сравнению с солдатами действующей армии.

В чем именно заключается источник напряженности/страха, становится ясно из нескольких тщательно подобранных сравнений. У военнопленных, находившихся под обстрелом или воздушной бомбардировкой, не наблюдалось повышенного уровня психических расстройств, тогда как охранявшие их лица определенно испытывали возрастание напряженности, если исходить из того, что среди них масштабы психических проблем увеличивались [Grossman 1995: 57–58; Gabriel 1986, 1987]. Иными словами, те, кто охранял пленных, по-прежнему находились в боевом режиме – возможно, потому что противник оставался у них прямо перед глазами, а им еще нужно было попытаться сохранить контроль над ним, – тогда как военнопленные оказались в таком положении, что им надо было просто потерпеть. Кроме того, как указывает Дейв Гроссман, к психическим расстройствам не приводит участие в разведывательных вылазках в тыл врага, хотя это чрезвычайно опасно [Grossman 1995: 60–61]. Причина, по мнению Гроссмана, заключается в том, что во время таких мероприятий солдаты собирают информацию, оставаясь невидимыми, а прежде всего они позволяют избежать нападения на врага. Среди боевых командиров масштаб психических расстройств также был гораздо меньше, хотя в большинстве войн физические потери среди них были в относительном эквиваленте значительно выше, чем среди их подчиненных [Grossman 1995: 64]. Как видно, в данном случае источником напряженности не является ни страх смерти и ранений, ни принципиальное отвращение к убийству, поскольку командиры отвечают за то, чтобы отправлять своих людей совершать убийства, и действительно заставляют их преодолевать собственные страх и отсутствие соответствующих навыков. Отличие, которое, по-видимому, избавляет командиров от напряженности/страха, заключается в том, что лично им убивать не приходится. То же самое относится к солдатам, которые не стреляют из своего оружия, но часто выполняют другие полезные задачи на поле боя, например помогают заряжать оружие тех, кто ведет огонь [Grossman 1995: 15]. Этот момент свидетельствует о том, что зачастую они готовы подвергать себя такой же опасности, как и те, кто стреляет. Дело вовсе не в том, что такие солдаты против убийств, – они попросту не могут заставить себя совершать их своими руками.

Медики во время сухопутных сражений подвергаются опасностям того же рода, что и пехотинцы, однако для них характерен гораздо меньший уровень утомления от боя [Grossman 1995: 62–64, 335]. Еще более распространенными среди медиков, по-видимому, являются действия с максимальным уровнем эффективности: в ходе войн, которые США вели в ХX веке, врачи получали большое и постоянно возраставшее количество медалей за отвагу, что свидетельствует о высоком уровне их храбрости [Miller 2000: 121–124]. При этом уровень выполнения стандартных действий у медиков в бою выше, чем у обычных солдат: ни разу не доводилось слышать, чтобы военные врачи не исполняли своих обязанностей в масштабе, сопоставимом с долей солдат, не использующих оружие по назначению, – хотя в том случае, если бы медики уклонялись от оказания помощи раненым, солдаты на поле боя могли бы на это пожаловаться. К тому же именно медики наиболее часто становятся свидетелями болезненных и калечащих последствий неприятельского огня. Все это указывает на наличие у них некоего социального механизма, позволяющего дистанцироваться от страха получить ранение, а что еще важнее, от более общего источника напряженности/страха в бою. Медики сосредоточены не на противостоянии с врагом, не на убийстве, а на спасении жизни. Они переворачивают привычный гештальт восприятия ранений, видя их в иной системе координат – именно этот момент и отправляет их в гущу боя[34].

Еще одним свидетельством того, что страх перед ранением не является единственным источником напряженности, выступает тот факт, что признаки страха присутствуют даже среди тех, кому принадлежит преимущество, а риск получить увечье невелик либо отсутствует. Опросы вооруженных бандитов и их жертв демонстрируют, что во время налетов возникает высокая напряженность; человек, умудренный опытом поведения на улице в районах с высоким уровнем преступности, знает, что для выживания в этой ситуации нужно не допустить, чтобы налетчик переступил черту, отделяющую напряженность от стрельбы. Особенно важно избегать смотреть ему в глаза – не просто потому, что этот человек может быть узнан, а еще и во избежание зрительной конфронтации, которая создает ощущение враждебного вызова [Anderson 1999: 127][35]. Поэтому в наполненной насилием уличной среде вызывающее столкновение глаза в глаза может легко спровоцировать драку даже в ситуациях, не связанных с вооруженными налетами.

Все это подразумевает, что напряженность самой конфронтации и есть самая главная искомая характеристика. Гроссман [Grossman 1995] называет ее страхом убивать. Маршалл в своей более ранней интерпретации свидетельств, полученных от военных, предположил, что стандарты цивилизованного поведения, глубоко укоренившиеся в опыте мирной жизни, формируют нечто вроде блокирующего механизма против попыток убийства других людей, даже если это неприятель, который пытается убить вас самих. Однако эта модель культуры как сдерживающего фактора (cultural-inhibition model) не предоставляет адекватного объяснения диапазона культурных настроек, в рамках которых напряженность/страх препятствуют (inhibits) результативности в бою. Войны между племенами также демонстрируют низкий уровень эффективности и высокий уровень страха в поведении на линии фронта; результативность действий боевых подразделений одинакова в любые периоды истории – включая те общества, в культуре которых одобряется крайняя свирепость по отношению к врагам. А в пределах одних и тех же обществ и вооруженных сил та степень, в которой агрессивное поведение сдерживается страхом, во многом зависит от конкретной ситуации: те, кто предпочитает не применять свое оружие или плохо использует его в ожесточенных конфронтациях, могут демонстрировать полнейшую беспощадность в ситуациях, когда происходит массовое уничтожение противника из засады или пленных в осажденном городе. Напряженность/страх представляются чем-то универсальным для всех культур – как тех, которые претендуют на репутацию свирепых, так и тех, которые заявляют о своей миролюбивости. То же самое можно утверждать и об обстоятельствах, в которых происходит преодоление напряженности/страха, порождающее насилие. И даже в современных западных обществах, где присутствует культурная социализация, направленная против насилия, вы можете оказаться в рядах публики, наблюдающей и поощряющей серьезную жестокость и нанесение вреда (об этом подробно пойдет речь в главе 6). Но те же самые люди, которые с энтузиазмом относятся к насилию в качестве зрителей, ведут себя чрезвычайно сдержанно, оказываясь в конфронтации лицом к лицу со своими противниками.

В таком случае не имеем ли мы дело с первозданной неприязнью к убийству? Согласно этой гипотезе, антипатия к убийству себе подобных заложена в человеке генетически. Этот запрет не настолько силен, чтобы его не могли преодолеть другие мощные социальные силы, но если убийство все же происходит, люди испытывают дурные ощущения, а их дискомфорт проявляется в различных физических и психологических симптомах. Как утверждает Гроссман, солдаты, которых приучили убивать, платят за это персональную цену в виде боевого стресса и нервных срывов [Grossman 1995].

Однако эта линия аргументации заходит слишком далеко. В итоге люди действительно убивают и наносят ранения друг другу в различных ситуациях, которые можно в точности идентифицировать. А эти социальные механизмы нередко оправдывают убийство в глазах тех, кто в нем участвует, благодаря чему они не ощущают никаких невротических последствий. В последующих главах мы рассмотрим некоторые подобные структуры, при помощи которых убийство и нанесение ранений другим морально нейтрализуются или даже получают моральное одобрение. В фильме «Мертвые птицы» одно из племен устраивает празднование после убийства неприятеля, а среди выражаемых его участниками чувств мы наблюдаем не вину, а радость и энтузиазм.

Конфронтационная напряженность возникает в любых ситуациях, связанных с потенциальным насилием. Это не просто страх совершить убийство, поскольку напряженность наблюдается и в тех случаях, когда нападающие намереваются просто кого-то избить, а фактически и даже когда они лишь угрожают затеять гневный спор. Угрожать кому-либо убийством или противостоять кому-то, кто угрожает убийством или нанесением серьезных увечий вам, – все это лишь отдельные составляющие более масштабного феномена конфронтационной напряженности. Способность людей совершать насилие над себе подобными зависит не только от присутствующих на заднем плане социального давления и поддержки, которые вталкивают нас в эту ситуацию и обеспечат вознаграждение после ее преодоления, но и от социальных характеристик самой конфронтации. Как демонстрирует Гроссман [Grossman 1995: 97–110], степень готовности стрелять в противника зависит от физической дистанции до этого человека. Пилоты бомбардировщиков, операторы баллистических ракет большой дальности и артиллеристы достигают самых высоких показателей ведения огня и обладают максимальной готовностью убивать противника, ведь мишень для них наиболее обезличена, даже несмотря на то что эти лица вполне могут отчетливо осознавать человеческие жертвы, которые они причиняют. Все это напоминает повышенный масштаб риторической кровожадности, наблюдаемый в тыловых районах боевых действий и среди гражданского населения по сравнению с солдатами на линии фронта. Этому явлению можно дать следующую интерпретацию: напряженность столь слабо сдерживает конфликтное поведение указанных людей не потому, что они не осознают, что их мишенью выступают другие люди, а потому, что они не находятся с ними в телесном контакте лицом к лицу.

Трудность в совершении насильственных действий возрастает по мере того, как социальная ситуация обретает более четкую направленность. Вести огонь из стрелкового оружия или ракетных установок на расстоянии в несколько сотен метров легче, чем с близкой дистанции. А когда последнее все же происходит, огонь зачастую приобретает беспорядочный характер – наглядным подтверждением этого являются перестрелки с участием полиции, когда ее сотрудники часто промахиваются с расстояния в десять футов [3 метра] или даже меньше, хотя на тренировочных стрельбах метко попадают по мишеням, расположенным на многократно большем расстоянии [Klinger 2004; Artwohl, Christensen 1997]. Еще меньше дистанция при убийстве холодным оружием: копьями, мечами, штыками, ножами – либо дубинками или другими тупыми предметами. В войнах Античности и Средневековья, судя по соотношению потерь на поле боя, подобное оружие, похоже, использовалось крайне неумело: большинство убийств с его помощью происходило в возникающем при снятии напряженности состоянии наступательной паники, к рассмотрению которого мы вскоре обратимся. Мечи и ножи использовались в основном для нанесения резаных ударов, даже несмотря на то что удар вперед прямо в тело противника позволяет нанести гораздо более рискованную для жизни рану [Grossman 1995: 110–132]. Для войн Нового времени имеются более детализированные соответствующие данные: убийства при помощи штыка происходят крайне редко – например, в статистике ранений, полученных участниками сражений при Ватерлоо и на Сомме, на них приходится существенно меньше 1% [Keegan 1977: 268–269]. В окопной войне (главным образом во время Первой мировой) солдаты, успешно штурмовавшие траншеи противника, предпочитали бросать туда гранаты, что позволяло им находиться на несколько большем расстоянии и вне поля зрения людей, которых они убивали; солдаты с винтовками с несъемными штыками обычно разворачивали их прикладом вперед и использовали их как дубинки, а некоторые военные (в особенности немцы) предпочитали использовать в качестве дубинок лопаты, которыми они копали траншеи [Holmes 1985: 379]. Похоже, что особое затруднение вызывает ситуация, когда с другим человеком требуется столкнуться лицом к лицу и вонзить в него острие ножа. Когда при нападении используются ножи (например, в боевых действиях с участием коммандос), заведомо предпочтительным способом убийства является удар сзади, чтобы не видеть глаз жертвы [Grossman 1995: 129]. Точно так же обстоит дело с зафиксированными в исторических источниках нападениями с ножом – в частности, в Амстердаме в раннее Новое время большинство таких нападений делалось сзади или сбоку, а лобовые атаки случались редко [Spierenburg 1994]. В эту же модель укладываются процедуры смертных казней. Лицо, которое приводит приговор в исполнение, практически всегда стоит позади казнимого, избегая столкновения лицом к лицу, – вне зависимости от того, идет ли речь о церемониальном обезглавливании приговоренного топором или мечом либо об агентах криминалитета или эскадронов смерти, стреляющих жертве в затылок. Аналогичным образом похищенных людей с большей вероятностью казнят, если у них завязаны глаза [Grossman 1995: 128]. С точки зрения социального взаимодействия, именно в этом заключается смысл завязывания глаз человеку, стоящему перед расстрельной командой, причем это в равной степени идет на пользу как ее участникам, так и самой жертве.

Особые трудности, связанные с убийством жертв лицом к лицу, выпукло демонстрируют свидетельства о массовых расстрелах во время Холокоста, которые осуществляла немецкая военная полиция (military police) [Browning 1992][36]. Их жертвы были почти полностью беспомощны и пассивны, а солдаты в целом были восприимчивы к идеологической атмосфере нацистского антисемитизма и военной пропаганды, а также сохраняли характерную для военных сплоченность в собственных рядах. Тем не менее подавляющее большинство находило эти убийства отвратительными, и даже после того, как к ним возникало существенное привыкание, они продолжали чрезвычайно угнетать их исполнителей. Психологическая неприязнь к убийствам была особенно сильной, когда солдаты находились в тесном контакте со своими жертвами, большинство из которых они расстреливали в упор в затылок, заставив их упасть на землю навзничь. Но даже на таком расстоянии солдаты часто промахивались [Browning 1992: 62–65]. В качестве примечательного примера отторжения человеческого организма к господствующей идеологии можно привести одного убежденного нациста, у которого возникли боли в животе, и это психосоматическое заболевание не позволяло ему лично присутствовать при массовых казнях, которые проводили его подчиненные [Browning 1992: 114–115]. Этот человек оправился от болезни после того, как его перевели в регулярные войска на передовой, где стрельба велась на приличном расстоянии, и затем отличился в бою.

Дисфункции пищеварительной системы, присутствующие в ситуациях с высокой напряженностью и страхом, возникают при различных конфронтациях – от солдат, обделавшихся в бою, до взломщиков, чье присутствие становится явным для полиции благодаря выделяемому ими запаху[37]. Иными словами, расхожие выражения «стойкость кишечника» и наличие «внутренностей» или «желудка» для борьбы – это не просто метафоры: данные идиомы заодно указывают на глубокое отвращение организма к насилию, которое требуется преодолеть тем, кто успешно его совершает[38].

Сама антагонистическая конфронтация как феномен, отличный от насилия, обладает собственной напряженностью. Люди, как правило, избегают конфронтации даже в сугубо вербальном конфликте, ведь мы гораздо более склонны делать негативные и враждебные утверждения в адрес тех, кто не находится в непосредственной близости, чем тех, с кем мы разговариваем в данный момент. Анализ различных разговоров, записанных на пленку в естественной обстановке, демонстрирует сильную склонность людей к согласию с собеседником [Boden 1990; Heritage 1984][39]. Следовательно, конфликт проявляется в основном на расстоянии и по отношению к отсутствующим лицам. Поэтому в моменты, когда конфликт доходит до непосредственной микроситуации, в его осуществлении – в особенности насильственном – возникают значительные затруднения.

Давайте сравним то, что нам известно о взаимодействии между людьми с другой стороны – нормальном взаимодействии, а не насилии. Основная тенденция здесь заключается в том, что люди попадают в фокус взаимного внимания и вовлекаются в телесные ритмы и эмоциональные тональности друг друга (свидетельства, подтверждающие эту закономерность, в сжатом виде приведены в одной из моих предыдущих работ [Collins 2004]). Данные процессы имеют бессознательный и автоматический характер. К тому же они чрезвычайно привлекательны, ведь к самым приятным человеческим занятиям относятся те виды деятельности, где мы захвачены выраженным ритмом микровзаимодействий. Вот ряд соответствующих примеров: плавно текущая беседа в такт общим интонационным акцентам, смех у всех присутствующих, энтузиазм толпы, взаимное сексуальное возбуждение. Обычно эти процессы представляют собой ритуал взаимодействия, доставляющий ощущения интерсубъективности и моральной солидарности – по меньшей мере в тот момент, когда все это происходит. Конфликт лицом к лицу сложен в первую очередь потому, что нарушает эту общую осознанность и телесно-эмоциональную вовлеченность. А насильственное взаимодействие тем более сложно, ведь победа в схватке зависит от того, удастся ли нарушить ритмы противника, прорваться сквозь его режим вовлечения (mode of entrainment) и навязать собственные действия.

Для вступления в насильственную конфронтацию имеется некое ощутимое препятствие. Такая конфронтация противоречит нашим физиологическим «системным настройкам», человеческой склонности к вовлеченности в микроинтеракционные ритуалы солидарности. Требуется полностью отключить чувствительность к сигналам ритуальной солидарности, передающимся от одного человека к другому, чтобы взамен сосредоточиться на использовании слабостей другого в собственных интересах. Солдаты, приближающиеся к зоне боевых действий, вступают на территорию, где собственным телом ощущают, что расстояние до неприятеля сокращается и они становятся все ближе именно к такому типу конфронтации. Вплоть до этого момента солдаты взаимодействуют почти исключительно друг с другом, с друзьями или привычными партнерами по коммуникации. В том, что они сообщают друг другу, и в тех чувствах, которые они испытывают и демонстрируют, может содержаться значительный объем негатива в отношении противника – его-то, в конце концов, здесь нет! В микроситуационной реальности тыловых территорий или военных баз вдали от фронта присутствуют только «все наши», даже если в их разговорах противник обозначается как некий символический объект, определяющий внешние границы этой группы. Но по мере приближения к фронту внимание все больше переключается на врага, обладающего реальным социальным присутствием. Как только это происходит, солдаты испытывают все большие сложности с тем, чтобы стрелять из своего оружия, и даже с тем, какое положение занимать по отношению к противнику, о чем свидетельствуют их позы. Все это можно заметить по снимкам солдат Первой мировой войны, которые выходят из траншей, вступая в «серую» зону (no-man’s land): на всех фото солдаты наклоняются вперед, как будто под сильным порывом ветра – но виной тому не реальный ветер, а градиент неуклонного приближения к неприятелю с расстояния. Храбрость солдат Первой мировой заключалась не столько в том, чтобы стрелять из своего оружия, сколько в том, чтобы идти вперед навстречу яростному огню. Их мужество было не столько в том, чтобы убивать, сколько в том, чтобы быть убитыми.

Как уже отмечалось, командиры в целом проявляют в бою меньше страха, чем люди, которые находятся под их началом. На уровне микровзаимодействий командиры даже близко не испытывают столь же значительную вовлеченность в конфронтацию. Командиры фокусируют внимание – а заодно и глаза – на взаимодействии со своими солдатами, стараясь со своей стороны поддерживать позитивный поток координируемой вовлеченности. Командиры не концентрируются исключительно на противнике, тогда как основную тяжесть конфронтационной напряженности несут их подчиненные, пытающиеся использовать свое оружие.

Именно поэтому глаза играют настолько значительную роль в насильственных столкновениях. Солдаты, парализованные ужасом, отводят глаза точно так же, как совершают по-детски магические жесты, направленные на то, чтобы остаться незамеченными противником. Победителям сражений ненавистно смотреть в глаза врагам, которых они убивают. Даже в обычной жизни соперничество пристальных взглядов трудно выдержать больше, чем несколько секунд, а зачастую оно не длится дольше нескольких долей секунды [Mazur et al. 1980]. Например, для вооруженных грабителей конфронтации глаза в глаза с жертвой, сколь бы обрывочный характер они ни носили, похоже, невыносимы.

Приближаясь к этому невидимому, но тактильно и телесно ощущаемому барьеру, некоторому меньшинству участников боевых действий (в меньшинстве случаев) удается его преодолеть. Зачастую это происходит при помощи внезапного рывка, напоминающего проталкивание сквозь стеклянную стену с последующим бесконтрольным падением на другую сторону – именно по ту сторону стены происходит наступательная паника, и теперь вся напряженность выливается в атаку. Для некоторых бойцов упомянутый барьер оказывается сниженным более постоянным способом или по меньшей мере на продолжительный период времени – они находятся в субъективной зоне сражения, где ведут огонь, берут на себя инициативу, а иногда даже метко стреляют. Именно эти люди составляют элиту насилия. Более подробно она будет рассмотрена в главе 8, а сейчас можно отметить, что данная группа также сформирована барьером напряженности/страха, который представляет собой эмоциональную структуру боевой ситуации – в совершенно буквальном смысле речь идет об эмоциях, распределенных по некоторому участку пространства. Одни люди – безэмоциональные или хладнокровные – воспринимают напряженность/страх других с отстраненной дистанции; их успех обусловлен именно таким отношением к напряженности/страху. Другие – горячие и неистовые – подпитываются чужим страхом не столько осознанно, сколько с помощью своего рода асимметричной вовлеченности, когда страх одной стороны противостояния влечет за собой неистовую атаку другой.

Поле боя часто описывается идиомой «туман сражения» – всепроникающая неразбериха, спешка и затруднения с координацией действий присутствуют на многих уровнях: организационном, коммуникативном, логистическом и (буквально) визуальном. Как уже было сказано, самым значительным компонентом тумана сражения является напряженность прорыва сквозь привычную солидарность взаимодействия. К нему же относятся и другие компоненты, связанные со страхом – страх убийства других людей, а также страх ранения, увечья и собственной смерти. Все эти страхи сцепляются в более сильное ощущение напряженности. Тот или иной из этих отдельных страхов можно успокоить или снизить до такого уровня, когда он оказывает умеренное или незначительное влияние на эффективность действий. Так в особенности обстоит дело со страхом ранения или смерти, который, по-видимому, легче всего преодолеть с помощью социальной поддержки или под социальным давлением. Страх убийства других людей тоже можно превзойти, в особенности при помощи трансформации коллективной напряженности сражения в моменты вовлеченности в агрессию. Именно поэтому я полагаю, что самой глубокой эмоцией является напряженность самого конфликта, которая формирует поведение его участников даже в те моменты, когда они преодолевают тот аспект страха, что побуждает их отступать или убегать.

Туман сражения имеет эмоциональную природу, и порой он бывает скучным, сонным, похожим на транс – некоторые солдаты описывают бой как движение во сне. Другие же ощущают сражение как замедление или ускорение времени – и в том и в другом случае происходит нарушение привычных ритмов социальной жизни [Holmes 1985: 156–157; Bourke 1999: 208–209], аналогичные типичные случаи из полицейских перестрелок приводятся в работах [Klinger 2004; Artwohl, Christensen 1997]. А поскольку наши эмоции и мысли формируются извне при помощи постоянных взаимодействий, оказавшись в зоне боевых действий, где обычные процессы вовлечения и взаимный фокус внимания резко нарушены, мы неизбежно должны ощущать другой ритм и другую тональность – ритмику, по большей части также нарушенную. В одних случаях эмоциональный туман настолько сгущается, что доходит до эмоционального хаоса или паралича, а в других это просто легкая дымка, в которой бойцы перемещаются с той или иной степенью эффективности.

Туман сражения – это образное наименование конфронтационной напряженности. Эта напряженность охватывает различные виды страха, содержащие в себе реальные объекты, которым могут уделять внимание бойцы: безопасность их собственных организмов; враг, которого не хочется видеть или не хочется видеть убитым; иногда к этому можно добавить страх насмешек, страх быть наказанным собственными командирами, страх подвести своих, страх прослыть трусом, а среди командиров это страх совершить ошибку, которая будет стоить жизни их людям. В поединках, не связанных с военными действиями, перечень страхов, как правило, короче. Однако во всех видах насильственных конфронтаций присутствует одна и та же базовая напряженность, и люди в таких ситуациях реагируют на нее практически одинаковыми способами и испытывают существенное влияние этой напряженности. Лежащая в основании насильственных конфронтаций напряженность представляет собой не страх перед неким внешним объектом, а борьбу противоположных тенденций к действию внутри нас самих.

Базовую напряженность можно назвать термином «несолидарная вовлеченность». Она возникает из попытки действовать против другого человека, а следовательно, и против собственных склонностей проявить солидарность с этим человеком, войти в общий ритм и общий когнитивный универсум. Это тем более сложно потому, что в ситуации насилия имеются собственные вовлеченность и фокус – в этом фокусе оказываются сам поединок, сама ситуация как имеющая насильственный характер, а порой и эмоциональная вовлеченность, в которой враждебность, гнев и возбуждение каждой из сторон заставляют другую сторону проявлять еще больше гнева и возбуждения. Однако эти элементы совместного осознания и вовлеченности еще больше усложняют задачу действия в данной ситуации таким образом, чтобы каждый мог эффективно осуществить насилие. Противники уже проделали определенный путь в направлении охваченности коллективной солидарностью – к тому, что Дюркгейм называл коллективным бурлением[40], – но одновременно вынуждены радикально менять направление, так что каждый становится когнитивным чужаком для другого и каждый пытается навязать другому ритм доминирования и эмоцию страха.

Именно так выглядит напряженность конфронтационной зоны. Чаще всего эта напряженность слишком сильна: люди не могут приближаться к зоне конфронтации вплотную, довольствуясь язвительными словами, а порой и запуском ракет с большого расстояния, – либо приближение к зоне конфронтации происходит лишь ненадолго, а затем она отталкивает наши тела, эмоции и нервную систему. Если же участники сражения организованы таким образом, что им приходится оставаться в зоне конфронтации, либо принуждаются к этому, то они по большей части не демонстрируют высокую эффективность действий, а ценой нахождения в этой зоне, которую им придется заплатить, оказывается боевая усталость или нервный срыв.

Есть и еще один способ снятия напряженности. Находясь достаточно долгое время в ситуации высокой напряженности, пребывая на физическом и эмоциональном взводе, люди, участвующие в конфликте, иногда обретают возможность выпасть из зоны напряженности, но не в противоположную сторону от противника, а прямо по направлению к нему. Эту ситуацию мы именуем наступательной паникой – и это самая опасная из всех социальных ситуаций.

Глава 3

Наступательная паника

В апреле 1996 года два помощника шерифа из южной Калифорнии преследовали пикап, набитый нелегальными мексиканскими иммигрантами. Водитель грузовика объехал контрольно-пропускной пункт к северу от границы, отказавшись останавливаться ни поравнявшись с ним, ни затем, когда патрульная машина вела погоню на скорости более 100 миль [161 километр] в час. Во время погони, петляя между автомобилями на магистрали, люди, находившиеся в грузовике, бросали в полицейскую машину разный хлам и пытались таранить другие автомобили, чтобы отвлечь внимание преследователей. Почти через час, преодолев 80 миль, грузовик съехал на обочину, большинство из 21 его пассажира выбрались наружу и побежали в находившийся поблизости питомник растений. Полицейские догнали только двоих – женщину, которая с трудом открыла переднюю дверь кабины грузовика, и мужчину, оставшегося ей помочь; этих людей разъяренные полицейские избили своими дубинками. Один из помощников шерифа шесть раз ударил мужчину по спине и плечам, продолжая избиение, пока тот не упал на землю. А женщину после того, как она вышла из машины, этот полицейский дважды ударил по спине и повалил на землю, схватив за волосы, еще один удар дубинкой нанес его напарник. Избиение длилось около 15 секунд (см.: Los Angeles Times, 2 апреля 1996 года). Заключительную часть погони отслеживал вертолет теленовостей, камеры которого засняли избиение. Когда эти записи были продемонстрированы в эфире, поднялась общественная шумиха. Полицейские предстали перед судом, было начато федеральное расследование в связи с расовыми аспектами инцидента, а 21 нелегальному иммигранту, включая водителя грузовика, были предоставлены амнистия и разрешение на въезд в Соединенные Штаты.

Описанному инциденту присущ характер наступательной паники. То, что совершили полицейские, вероятно, представляет собой наиболее частую разновидность чрезмерной жестокости со стороны полиции, а возможно, и полицейского насилия в целом. Базовая структура такого рода взаимодействия – стремительное нарастание событий во времени – широко распространена и в гражданской, и в военной сфере. Вот один эпизод времен войны во Вьетнаме, который приводил лейтенант морской пехоты Филип Капуто:

Во время вертолетной атаки в зоне «горячей» посадки возникает гораздо более сильное эмоциональное давление, чем при обычном наземном штурме. Вы находитесь в замкнутом пространстве, где на вашу психику действуют шум, скорость, а прежде всего – ощущение полной беспомощности. В первый раз все это вызывает определенное возбуждение, но затем оказывается одним из наиболее неприятных переживаний, которые дает современная война. На земле пехотинец обладает определенным контролем над собственной участью – или по меньшей мере иллюзией такого контроля. Но в вертолете под огнем отсутствует даже иллюзия. Столкнувшись с безразличными силами гравитации, баллистики и техники, солдат разрывается сразу в нескольких направлениях под воздействием целого спектра экстремальных и противоречащих друг другу эмоций. В маленьком пространстве человека мучает клаустрофобия: ощущение ловушки и бессилия внутри машины невыносимо, и все же его приходится терпеть. Но это терпение приводит к тому, что солдат начинает испытывать слепую ярость к силам, которые сделали его беспомощным, однако он должен контролировать свою ярость, пока не выберется из вертолета и снова не окажется на земле. Он жаждет попасть на землю, но этому желанию противостоит опасность, о которой он знает. И все же опасность одновременно оказывается привлекательной, ведь ему известно, что он сможет преодолеть свой страх, только встретившись с ним лицом к лицу. Теперь его слепая ярость начинает фокусироваться на людях, выступающих источником опасности – и страха. Страх концентрируется внутри и при помощи ряда химических процессов преобразуется в яростную решимость бороться до тех пор, пока опасность не перестанет существовать. Однако эту решимость, которую иногда называют храбростью, невозможно отделить от вызвавшего ее страха. Сама мера этой решимости выступает мерой страха. По сути, это мощная неотложная потребность больше не бояться, избавиться от страха, устранив его источник. Эта внутренняя эмоциональная война порождает напряжение почти сексуального характера по своей интенсивности. Она слишком болезненна, чтобы долго ее терпеть. Солдат может думать лишь о том моменте, когда ему удастся вырваться из своего обессиливающего заточения и снять это напряжение. Все остальные соображения – прав он или неправ в своих действиях, каковы шансы на победу или поражение в бою, есть ли у боя цель или она отсутствует – становятся настолько абсурдными, что полностью теряют актуальность. Ничто не имеет значения, за исключением последнего, критического момента, когда солдат выпрыгивает из вертолета в катарсис насилия, к которому он одновременно стремится и который приводит его в ужас [Caputo 1977: 277–278].

Наступательная паника начинается с напряженности и страха в конфликтной ситуации. Это нормальное состояние для насильственного конфликта, но при его наличии напряженность нагнетается и нарастает; увеличивающаяся напряженность приобретает драматическую форму, стремясь к кульминации. Полицейская машина пытается догнать ускоряющийся грузовик; вертолет маневрирует, пробираясь через зону ведения огня, чтобы совершить посадку. Происходит переход от относительно пассивного состояния – ожидания, нерешительных действий до появления момента, когда можно будет довести конфликт до крайности, – к полной активности. Когда такая возможность наконец появляется, напряженность/страх выплескиваются наружу в эмоциональном порыве. Ардан дю Пик, наблюдая эту картину в сражениях, называл его «бегством в направлении фронта» [du Picq 1921: 88–89]. Это бегство напоминает панику, и действительно, их физиологические компоненты схожи: бойцы бросаются вперед, навстречу врагу, вместо того, чтобы убегать охваченными атмосферой, в которой бегство и страх подпитывают друг друга, как указано в теории эмоций Джеймса-Ланге[1]. Вне зависимости от направления бегства – вперед или назад – они в любом случае находятся внутри всепоглощающего эмоционального ритма, подталкивающего их к действиям, на которые они бы обычно не пошли по своей воле в спокойные, оставляющие время для рассуждений моменты.

Эта последовательная смена эмоций в деталях представлена в еще одном случае, который описывает Капуто. Поначалу он полон энтузиазма, возглавляя патруль. Однако его настроение резко меняется, когда трое его подчиненных, идущих впереди, обнаруживают вражеских солдат, не подозревая об их присутствии, в деревне, расположенной сразу за рекой. Теперь Капуто ощущает признаки крайнего возбуждения: «Мое сердце билось, как литавра, в которую колотят в туннеле». Отчасти эта реакция представляет собой подавление ожидания нападения, поскольку он пытается вести себя тихо, чтобы отползти в джунгли и вызвать больше своих людей для атаки. Когда начинается стрельба, Капуто мгновенно припадает к земле. «Ощущения от нахождения под огнем напоминают удушье: воздух внезапно становится смертоносным, как ядовитый газ».

А затем наступает эмоциональное переключение:

Меня охватило сверхъестественное ощущение спокойствия. Мой разум работал с быстротой и ясностью, которые я бы счел удивительными, будь у меня время на размышления… Весь план атаки промелькнул в моей голове за считанные секунды. Одновременно мое тело напряглось, готовясь к рывку. Совершенно независимо от моих мыслей и воли оно сосредоточилось на том, чтобы броситься к стоящим в ряд деревьям. Эта интенсивная концентрация физической энергии была порождена страхом. Я не мог оставаться в рытвине дольше нескольких секунд, поскольку дальше вьетконговцы начнут обстреливать меня как неподвижную мишень в незащищенной позиции. Я должен был двигаться, встретить и преодолеть опасность. Без команды со стороны сознания я устремился в лес и рухнул на тропу, [вызывая подкрепление].

Когда подкрепление прибыло, Капуто испытал восторг. Вся его группа, насчитывающая уже около тридцати бойцов, начинает стрелять и захватывать преимущество перед противником. Теперь Капуто «кричал до хрипоты, направляя огонь взвода. Пребывая в состоянии бешенства, морпехи поливали деревню огнем одним залпом за другим, некоторые нечленораздельно кричали, другие выкрикивали непристойности… Одна пуля щелкнула по земле между нами, мы откатились и снова вернулись на то же место, я истерически смеялся». Когда огонь противника стал затихать, а по рации поступили сообщения о том, что вьетконговцы отступают, Капуто стал искать способы переправить свой взвод через глубокую реку, чтобы добить неприятеля. «Взвод пришел в такое же возбужденное состояние, какое бывает у хищника, увидевшего спину своей убегающей жертвы… Я ощущал, как все бойцы хотят переправиться через реку» [Caputo 1977: 249–253]. Однако оказалось, что сделать это невозможно, и Капуто оказывается сложно выйти из состояния эмоционального подъема: «Я не мог оторваться от кайфа, порождаемого боем. Если не считать нескольких отчаянных выстрелов с обеих сторон, то бой закончился, но я хотел, чтобы он продолжался». После этого лейтенант намеренно появляется на виду у противника, чтобы вызвать огонь на себя, а его бойцы могли обнаружить снайпера: «Я ходил взад-вперед и чувствовал себя неуязвимым, как индеец в своей рубашке-невидимке». Однако это не вызвало никаких ответных действий, и Капуто начинает кричать и беспорядочно стрелять, а когда его солдаты начинают смеяться над ним, он тоже безудержно хохочет. В конце концов он успокаивается [Caputo 1977: 254–255].

Весь этот инцидент представляет собой пример наступательной паники со скомканным финалом, поскольку цель исчезла. Фоном для всего происходящего выступают напряженность/страх, время от времени переходящие в отрешенность, ясность, проблески паники/удушья; присутствуют и моменты восторга, когда у участников событий что-то получается. Когда в конце страх исчезает, Капуто впадает в неистовство, пытаясь найти хотя бы одну последнюю жертву.

Третий случай, который описывает Капуто, демонстрирует, как далеко могут зайти участники схватки, оказавшись в этой эмоциональной зоне. Солдаты Капуто, прижатые к земле огнем противника, продвигаются через деревню, в которой, как они были уверены, находилась вражеская база:

Шум сражения постоянно присутствовал и сводил с ума – точно так же как колючие изгороди и жар от огня, бушевавшего прямо за нами.

А потом случилось вот что. Взвод прорвало. Это была коллективная детонация эмоций людей, доведенных до предела выносливости. Я утратил контроль над ними и даже над собой. Отчаявшись добраться до холма, мы проскочили по остальной части деревни, вопя как дикари, поджигая соломенные хижины и бросая гранаты в цементные дома, которые было невозможно сжечь. В бешенстве мы продирались сквозь живые изгороди, не чувствуя раны от колючек. Мы вообще ничего не ощущали – ни сами, ни тем более то, что ощущают другие. Мы затыкали уши, чтобы не слышать крики и мольбы жителей деревни. Один пожилой мужчина подбежал ко мне и, схватив меня за рубашку, спросил: «Тай Сао? Тай Сао?» Почему? Почему?

«Убирайся с дороги, черт побери!» – ответил я, отдергивая его руки. Я схватил его за рубашку и сильно потянул его вниз, ощущая, как будто вижу себя в кино. Бо́льшая часть взвода совершенно не понимала, что делает. Один морпех подбежал к хижине, поджег ее, побежал дальше, развернулся, проскочил сквозь огонь и вытащил находившегося внутри ее обитателя, а затем рванул, чтобы поджечь еще одну хижину. Мы пронеслись по деревне, как ветер, и когда мы начали подниматься на холм 52, от Ха На не осталось ничего, кроме длинной полосы тлеющего пепла, обугленных стволов деревьев с обожженными листьями и груд раздробленного бетона. Это было одно из самых уродливых зрелищ, которые я видел во Вьетнаме: мой взвод внезапно распался, превратившись из группы дисциплинированных солдат в толпу поджигателей.

Из этого состояния безумия взвод вышел почти сразу. Наши головы прояснились, как только мы выбрались из деревни на чистый воздух на вершине холма. Эта случившаяся в нас перемена – от дисциплинированных солдат к необузданным дикарям и обратно – была настолько быстрой и глубокой, что заключительная часть сражения напоминала сон. Несмотря на все доказательства обратного, некоторым из нас было трудно поверить в то, что именно мы сотворили все эти разрушения [Caputo 1977: 287–289].

Солдаты вступают в эмоциональный туннель жестокой атаки, а затем в конце выходят из него. В деревне, где они ожидали встретить сопротивление, они обнаруживают не противника, а лишь беспомощных жителей, с которыми жестоко обращаются. Солдаты ощущают оторванность от самих себя – точнее, от собственного когнитивного образа самих себя – и впоследствии рассматривают свое поведение так, как будто это была особая реальность.

Описанное Капуто сожжение деревни напоминает более известный инцидент в общине Сонгми (деревня Май Лай), произошедший 16 марта 1968 года. Это был наиболее напряженный период войны во Вьетнаме, во время Тетского наступления, начавшегося шестью неделями ранее, когда войска Вьетконга и Северного Вьетнама временно захватили семь крупных городов и заставили американскую армию обороняться. Инцидент в Май Лай произошел во время контрнаступления, целью которого было вытеснить противника с захваченных территорий. Рота американских солдат высадилась с вертолета в районе, который давно считался оплотом Вьетконга, ожидая встретить значительное сопротивление. Подразделение, которое первым пошло на штурм, до этого никогда не было в бою, хотя уже понесло потери от мин и растяжек. Как оказалось, сил противника в Май Лай не было. После этого головной взвод впал в ярость, устроив сожжение домов и убив от 300 до 400 мирных вьетнамцев – большинство из них были женщинами и детьми, поскольку мужчины призывного возраста покинули деревню [Summers 1995: 140–141]. Этими убийствами с воодушевлением руководил командир взвода лейтенант Келли. Когда только год спустя резня в Сонгми получила официальное внимание, произошел невероятный публичный скандал.

Подобные инциденты были довольно распространены во время войны во Вьетнаме, несмотря на то что в ходе расследования были сделаны противоположные выводы. Данные случаи отличались лишь масштабами убийства мирных жителей и наличием или отсутствием таких дополнений, как нанесение увечий и изнасилования (см.: [Gibson 1986: 133–151, 202–203; Turse, Nelson 2006], www.latimes.com/vietnam). Как минимум все это представляло собой разрушительные оргии и вандализм в экстремальных масштабах. Учитывая специфику партизанской войны, условия для возникновения наступательной паники присутствуют часто. К ним относятся длительный период напряженности/страха, когда где-то рядом скрывается враг, но при этом есть серьезные подозрения, что обычная обстановка и мирное население являются прикрытием для внезапных нападений; действия по продвижению в этой опасной зоне, порождающие фрустрацию и ожидания, что враг вот-вот будет застигнут, и выступающие в качестве спускового крючка в ситуации, когда кажется, что это уже произошло; наконец, яростные разрушительные порывы. Регулярные войска, сражающиеся с партизанами, несут основные потери, когда их застают врасплох, хотя, когда они действительно настигают партизан, благодаря превосходству в вооружении им обычно удается одержать легкую победу. Именно легкость победы над врагом, которого приходится долго искать, способствует трансформации напряженности/страха в бешеный приступ наступательной паники. Тем более так происходит в ситуациях, когда оказывается, что противник вообще отсутствует, а вместо него обнаруживается лишь несколько беспомощных жертв, которые ассоциируются со стороной неприятеля – именно в этом качестве и выступили женщины и старики в Май Лай и женщина, находившаяся в пикапе, который на скорости удирал от полиции в Лос-Анджелесе.

Наступательная паника характерна для большинства инцидентов, связанных с насилием со стороны полиции, которые провоцируют публичные скандалы. Классическим примером является избиение чернокожего Родни Кинга в Лос-Анджелесе в 1991 году (см.: www.law.umke.edu/faculty/projects/ftrial/lapd). Сначала полиция гналась за автомобилем Кинга, превысившим скорость до 115 миль в час [185 километров в час], на протяжении восьми миль по магистрали и городским улицам. После того как по рации было запрошено подкрепление, к концу погони, когда Кинга удалось загнать в тупик позади жилого дома, на месте оказался 21 полицейский. Последние три с половиной минуты задержания были запечатлены на знаменитой любительской видеозаписи. Патрульные находились в возбужденном и напряженном состоянии после погони на большой скорости, их гнев усилился из‑за отказа Кинга повиноваться сигналам их сирен и остановиться, а также благодаря решимости победить в этой гонке и заставить Кинга повиноваться. Далее оказалось, что в преследуемой машине находились двое молодых чернокожих мужчин: один из них, сидевший на пассажирском кресле, согласился, чтобы его задержали, а другим был собственно Кинг – крупный мускулистый человек, которого полицейские приняли за бывшего заключенного, судя по его накачанному «телу уголовника»; кроме того, полицейские полагали, что он находится под воздействием наркотика «ангельская пыль». Но и на этом погоня не закончилась. Кинг не соглашался, чтобы его задержали, и устроил непродолжительную контратаку, бросившись на одного из правоохранителей; в этот момент его сбили с ног четверо полицейских с помощью своих дубинок и электрошокера, посылающего разряд высокого напряжения. Избиение дубинками продолжалось еще 80 секунд – именно этот фрагмент инцидента запечатлен на видео, – пока Кинг не был полностью обездвижен, а полицейские не приготовили свои автомобили к отъезду. Наиболее активный полицейский – тот самый, на которого напал Кинг, – нанес ему 45 ударов дубинкой[2].

Среди просочившихся в СМИ сведений, которые привлекли внимание общественности и представили этот зверский инцидент особенно вопиющим, были свидетельства о том, какой эмоциональный настрой был у полицейских во время и после избиения. Несмотря на то что на месте происшествия присутствовал 21 полицейский, лишь четверо из них принимали участие в избиении, а остальные стояли вокруг в качестве группы поддержки, выкрикивая воодушевляющие фразы. Записи с полицейских раций после избиения Кинга также свидетельствовали о ликовании его участников: «Мы правда кое-кого немного побили… это были гориллы в тумане» (последняя фраза содержала намек на популярный в то время фильм об африканских гориллах). В больнице, куда Кинга доставили с травмами, один из сотрудников полиции, которого переполняло хорошее настроение, пошутил по поводу того, что Кинг работал на бейсбольном стадионе «Доджер»: «Правда же, мы сегодня сделали несколько хоумранов*?» Именно эту разновидность приподнятого настроения описывал Капуто в ситуации, когда сражение идет успешно, и в момент последующего восторженного «прихода».

Конфронтационная напряженность и ее разрешение: горячка, навал, чрезмерное насилие

Теперь обратимся к детальному рассмотрению эмоциональной последовательности. Сначала происходит накопление напряженности, которая высвобождается в виде яростной атаки, когда ситуация позволяет это сделать с легкостью. Один из выводов предыдущей главы заключался в том, что это состояние представляет собой напряженность/страх, свойственные конфликту в непосредственной конфронтации с другими людьми. Эта конфронтационная напряженность нарастает по мере того, как люди, находящиеся в состоянии конфликта, приближаются друг к другу, причем не только потому, что именно в этот момент кому-то может быть нанесен удар – именно в этот момент придется столкнуться с другим, подчинить его или ее своему насильственному контролю вопреки его сопротивлению.

Напряженность может складываться из различных компонентов. У полицейских, участвующих в погоне на скорости, присутствует определенное ощущение опасности от быстро движущихся автомобилей, особенно в тех случаях, когда им приходится уворачиваться от других транспортных средств и препятствий; ощущаемое ими напряжение отчасти может представлять собой возбуждение, а отчасти разочарование от того, что они еще не поймали преследуемого. Для полицейских эта ситуация выступает усугубленным вариантом их привычного подхода к гражданским лицам, в особенности к подозреваемым: их усилия всегда направлены на то, чтобы контролировать ситуацию взаимодействия [Rubinstein 1973]. Сопротивление обычного гражданина стремлению сотрудника полиции контролировать ситуацию вызывает конфронтационную напряженность, повышая вероятность того, что полицейский использует не только свою официальную власть, но и неформальное давление, чтобы овладеть ситуацией. Как следует из этнографических наблюдений Джонатана Рубинстейна, полицейские стараются занимать такую позицию в пространстве, чтобы контролировать каждого, кого они останавливают для опросов; диапазон их невербальных маневров варьируется от положения, позволяющего обезоружить человека или одолеть его, до соприкосновения с ним при рядовом досмотре. Как минимум полицейские осуществляют более тонкий контроль, агрессивно используя взгляд при длительном и преднамеренном наблюдении за другим человеком, вопреки нормальным в приличном обществе обменам взглядами и зрительным контактам. Таким образом, во время погони полицейские получают длительный опыт обманутых ожиданий, оказываясь в ситуации, на которую они обычно не рассчитывают в ходе любого взаимодействия.

Напряженность, порождающую панику, можно наблюдать и в поединках один на один. Хорошим источником в данном случае выступают подробности биографии американского спортсмена Тая Кобба, участвовавшего во множестве стычек, которые хорошо задокументированы благодаря его славе лучшего бейсболиста своего времени. Например, в мае 1912 года Кобб запрыгнул на трибуну стадиона, чтобы напасть на болельщика, который его высмеивал. Этот инцидент произошел в Нью-Йорке, куда приезжала команда Кобба из Детройта. В ходе предыдущего матча в серии Кобб столкнулся с игроком нью-йоркцев на третьей базе в момент, когда он по своему обыкновению совершал агрессивные пробежки от одной базы к другой; два игрока стали пихаться, а болельщики тем временем бросались с трибун всяким хламом. Четыре дня спустя болельщик, сидевший неподалеку от игроков, не участвовавших в матче, постоянно громко оскорблял Кобба, и в четвертом иннинге – примерно через час – тот взялся за дело сам: «Перепрыгнув через перила, [Кобб] помчался по телам болельщиков, чтобы добраться до своего обидчика, сидевшего на трибуне дюжиной рядов выше. Он нанес не меньше дюжины ударов по голове Льюкера, свалил его с ног и бил беспомощного человека шипами ботинок по нижней части тела… [У этого зрителя] не было пальцев на одной руке, а на другой оставалось только два пальца [он потерял их в результате несчастного случая на производстве]… Фанаты разбежались с криками: „У него нет рук!“ По утверждению свидетелей, они слышали, как Кобб парировал: „У него нет ног? Да плевать я хотел!“» [Stump 1994: 206–207].

Это избиение, которое устроил Кобб, представляло собой типичное проявление его насильственного буйства: если он начинал кого-то избивать, то не останавливался даже после того, как противник оказывался на земле. Победа в схватке явно доставалась Коббу еще в самом начале, однако дальше следовала череда ударов кулаками, а затем пинков по поверженному телу, лежащему на земле. В описанном случае следует подчеркнуть неравенство сил, поскольку оказалось, что насмехавшийся над Коббом болельщик имел физические увечья[3]. Но когда Кобб находился на пике ярости, это его ничуть не смущало: в порыве наступательной паники любые признаки слабости жертвы не имеют значения, даже если тот, кто творит насилие, явно это осознает.

Напряженность в данном случае включает несколько компонентов. На переднем плане оказываются чрезвычайно враждебные отношения Кобба с игроками нью-йоркской команды и их болельщиками на протяжении четырех дней. При этом описанный инцидент вписывается в более масштабную закономерность: Кобб добился успехов в бейсболе именно благодаря своему чрезвычайно агрессивному стилю игры. За год до описанного происшествия он установил рекорд по количеству украденных баз* и продемонстрировал средний коэффициент отбивания* 0,420 – один из самых высоких в современный период ведения бейсбольной статистики. А в сезоне 1912 года, во время которого и произошел описанный инцидент, Кобб будет два года подряд демонстрировать беспрецедентный средний коэффициент отбивания свыше 0,400 (в матче, о котором шла речь выше, он показал результат 0,410)[4]. Отдельные люди используют свою способность достигать высокого уровня конфронтационной напряженности в качестве способа доминирования над другими. Но как только они достигают значительного возбуждения, они больше не могут контролировать себя – именно поэтому Кобб избивал зрителей и в этом эпизоде, и в других, предпринимая явно чрезмерные действия после того, как победа в схватке уже оставалась за ним.

Различные виды напряженности/страха, возникающие в порыве насилия, часто описывались как прилив адреналина. Может показаться, что солдаты во время сражения и сразу после него точно так же, как и полицейские в конце автомобильной погони или ареста, неспособны контролировать свой адреналин [Artwohl, Christensen 1997; Klinger 2004; Grossman 2004]. Однако наступательная паника представляет собой не просто физиологический процесс; дальнейшие действия человека в состоянии адреналинового возбуждения формируются в различных направлениях и в варьирующихся действиях в зависимости от ситуационных условий. После дорожно-транспортного происшествия без последствий водитель может пережить приступ неконтролируемой дрожи в теле. В момент, когда нужно резко повернуть руль, тело напряжено для действия, и лишь когда момент для него прошел и больше делать ничего не нужно, срабатывает полный эффект возбуждения. Некоторые реагируют на кризис сразу после его разрешения, разражаясь слезами. Эмоции, которые человек испытывает при достижении сложной цели (например, избавление от напряженности, возникающей при подъеме на горную вершину[5]), как правило, не являются агрессивными. Такие реакции, как гнев или яростное нападение на ставшую беспомощной жертву, возникают только при определенной организации ситуационных цепочек[6].

Какого рода эмоции возникают в момент наступательной паники? Наиболее очевидно, что это гнев в его крайних формах – неистовство или ярость. В двух последних понятиях – а в особенности в таком понятии, как «исступление», – присутствует коннотация, заключающаяся в том, что гнев является всепоглощающим и непреодолимым. Однако в описанных ситуациях неконтролируемого насилия мы видим и другие разновидности эмоций. Одной из них может выступать истерический смех, упоминаемый в нескольких местах описания событий войны во Вьетнаме у Капуто. Смех случается в разгар сражения и оказывается чрезвычайно заразительным: Капуто катается по земле вместе со своим товарищем, спасаясь от пуль, а затем, когда он отчаянно дерзко вызывает на себя огонь снайпера, эта бравада вызывает смех у солдат, что провоцирует его еще более неконтролируемый смех. Обратимся к другому контексту – массовому расстрелу, совершенному двумя учениками средней школы «Колумбайн» в Литтлтоне (штат Колорадо) в апреле 1999 года. На видеозаписях этого инцидента видно, как убийцы истерически смеются во время стрельбы. Смех и общее хорошее настроение также могут сохраняться и в период после завершения наступательной паники. Полицейские, арестовавшие Родни Кинга, после его избиения находятся в приподнятом настроении; одна из причин, почему их поведение кажется таким шокирующим, заключается в том, что они не могут удержаться от того, чтобы продемонстрировать свое настроение, передавая шутливые сообщения по рации и отпуская комментарии в больнице, куда Кинг был доставлен с травмами.

Приподнятое настроение зачастую возникает как при совершении насилия, так иногда и после этого. В описаниях Капуто ощущения напряженности, страха и гнева чередуются с чувством высшего счастья. Эти смешанные эмоции плохо поддаются описанию при помощи стандартных формулировок. Многослойный настрой наступательной паники возникает из трансформации напряженности/страха в агрессивное неистовство, в центре которого обычно находится ярость. Если обратиться к истории войн, то в ближнем бою солдаты всегда издавали много шума – смесь из улюлюканья, проклятий, рева или истошного крика [Keegan 1976; Holmes 1985]. Капуто упоминает об этом в каждом из описанных им эпизодов [Caputo 1977]; случаи, не связанные с войнами, будут представлены в разделе главы 9, посвященном бахвальству. В момент победы весь этот шум может перерастать в демонстрацию восторга, иногда – в истерический смех, представляющий собой нечто среднее между самоободрением и рьяным энергичным выражением продвижения вперед. Похоже, что наступательная паника редко бывает тихой, ведь это состояние представляет собой кульминацию шума и насилия. Эта смесь агрессивной энергии, гнева и жизнерадостных громких возгласов зачастую переносится на ситуацию сразу после конфликта. В конечном итоге наступательная паника представляет собой тотальную победу – по меньшей мере локальную, а также на физическом и эмоциональном уровне, поэтому она требует торжества[7].

Наступательная паника, какие бы эмоции ни входили в ее состав, обладает двумя ключевыми характеристиками. Во-первых, это «горячая» эмоция – ситуация, когда человек чрезвычайно возбужден и распален. Она возникает в порыве, взрывообразно, а для того, чтобы она улеглась, требуется время. Наступательная паника контрастирует с гораздо более необычным типом насилия – хладнокровным или отстраненным насилием, которое совершают такие «специалисты», как снайперы и киллеры (к нему мы обратимся в главах 10 и 11), – а также с нерешительным и опасливым насилием, которое было рассмотрено в главе 2. Во-вторых, наступательная паника ритмична и сильно захватывает. Охваченные ею люди вновь и вновь повторяют свои агрессивные действия: дорожный патруль продолжает бить дубинками нелегальных мигрантов, Родни Кинг получает серию ударов, морпехи Капуто поджигают одну хижину за другой, хотя уже знают, что там ничего нет, а Тай Кобб продолжает пинать свою жертву, лежащую на земле. Эта эмоция накатывает самоподдерживающими волнами. Испытывающий наступательную панику попадает в собственный ритм[8]; Кобб действует в одиночку, хотя на заднем плане он привык задавать ритм действия в бейсбольном матче, и его реакция на повторяющиеся – а следовательно, ритмичные – вопли болельщика представляет собой часть процесса, в который он включается в этот момент.

Чаще всего описанный процесс представляет собой групповую вовлеченность в некую коллективную эмоцию. Солдаты заставляют друг друга издавать ликующие возгласы, ругаться, иногда истерически смеяться, а одновременно они еще и стреляют – как мы уже выяснили, в основном неточно, но эта пальба из оружия – бам! бам! бам! бам! бам! – также является частью ритма, которым они охвачены. Как уже отмечалось, оба убийцы в школе «Колумбайн» истерически смеялись на протяжении всего расстрела, причем похоже, что они еще и держались вместе на протяжении всего это эпизода, хотя более практичным было бы разделиться и взять на прицел разные места, что позволило бы им в результате убить больше людей. Но пока они находились вместе, каждый мог подпитываться настроением другого, и это не позволяло им выйти из своего состояния бешенства и истерического восторга. Разумеется, можно усомниться в том, что они действительно испытывали восторг – к этой эмоции наверняка примешивалось ощущение, что сами они идут на смерть, ведь вскоре оба покончили с собой, а если бы им удалось выжить, то их ждали бы суровые наказания. Но именно в этом и заключается важнейший момент, касающийся эмоций, испытываемых в ситуации наступательной паники. Все компоненты, которые выходят наружу в горячке успешного, не встречающего сопротивления нападения, циклически возвращаются к самим себе. Гнев, освобождение от напряженности/страха, восторг, истерический смех, несусветный шум как отдельная форма агрессии – все это порождает социальную атмосферу, в которой люди снова и снова продолжают делать то, что они делают, хотя это может быть бессмысленным даже в качестве агрессии[9].

Наступательная паника представляет собой насилие, которое невозможно остановить в тот момент, когда она происходит. Это чрезмерная жестокость, чрезмерное применение силы, намного превышающее то, что было бы необходимо для достижения победы. Те, кто сваливается из точки напряженности в ситуацию наступательной паники, как будто спускаются в туннель и не могут прекратить движение. Они делают гораздо больше выстрелов, чем требуется; они не только убивают, но и уничтожают все, что попадает в их поле зрения; они наносят больше ударов руками и ногами; они нападают на мертвые тела. По меркам той или иной разновидности конфликта – в конце концов, тот же Тай Кобб не убивает свою жертву, – присутствует гораздо больше насилия, чем, на первый взгляд, требует сама насильственная ситуация. Если в насилии участвует группа людей, то, как правило, возникает следующая закономерность: на жертву набрасываются все вместе, поскольку каждый хочет нанести удар или пинок упавшему – в спорте в таком случае употребляется формулировка «навал».

Наступательная паника всегда выглядит как чрезмерная жестокость. Она предстает вопиющей несправедливостью: сильный против слабых, вооруженные против безоружных (или разоруженных), толпа против отдельного человека или крошечной группы. Наступательная паника выглядит очень уродливо, даже если жертва не получила серьезных травм. Слишком оскорбителен именно моральный облик этого события. Когда кого-то действительно убивают или калечат, это становится зверством именно за счет способа, каким это происходит.

Зверства на войне

Наступательная паника является общераспространенной в ходе военных действий. Наиболее очевидный ее пример – повторяющаяся ситуация, когда военные убивают вражеских солдат, которые пытаются сдаться в плен. Особенно хорошо эта тенденция была задокументирована в ходе окопной войны во время Первой мировой. Солдаты всех участвовавших в ней армий, когда добирались до неприятельских блиндажей, владея инициативой, с большой вероятностью стреляли в тех, кто выходил оттуда сдаваться. Немецкий военный и писатель Эрнст Юнгер видел в этом некий эмоциональный импульс: «Человек не может вновь изменить свои чувства во время последнего рывка, когда его глаза застилает пелена крови. Он хочет не брать пленных, а убивать» [Holmes 1985: 381]. Далее Холмс делает общий вывод: «В ходе любой войны для любого солдата, который сражается до тех пор, пока противник не окажется в пределах досягаемости его легкого стрелкового оружия, шансы на получение пощады, возможно, составляют не более чем 50/50» [Holmes 1985: 382, также 381–388; Keegan 1976: 48–51, 277–278, 322]. Данная закономерность также была масштабно задокументирована во время Второй мировой войны для американских, британских, немецких, русских, японских, китайских и других армий – как при нападении, так и в качестве жертв.

В некоторых случаях в убийствах сдающихся в плен присутствовала доля преднамеренности: мотивом для убийства в таких ситуациях выступало нежелание солдат брать на себя практические тяготы по доставке пленных в тыловые районы и снабжению их необходимыми припасами. В других случаях такие убийства были связаны с подозрениями, что сдавшиеся могут вновь внезапно и вероломно взяться за оружие. Иногда горячие эмоции были вызваны местью за предыдущие потери. Однако значительная часть подобных убийств представляет собой результат ситуационного импульса как такового. Об этом можно судить по тем известным случаям, когда сдавшиеся в плен, благополучно миновав опасный момент быть убитыми, получают со стороны противника товарищеское отношение, которое фактически в целом оказывается лучше, чем то отношение, которое в дальнейшем ждет их со стороны тыловых частей [Holmes 1985: 382]. Кроме того, бывают случаи, когда солдаты впадают в мгновенную неконтролируемую ярость. С. Л. Э. Маршалл приводит пример из действий армии США в Нормандии в июне 1944 года, когда американский батальон в течение трех дней находился под сильным немецким огнем, не мог эвакуировать своих раненых и убитых и страдал от нехватки воды. Взвод под командованием лейтенанта Миллсэпса попал под пулеметный огонь противника и в панике спасался бегством, пока командиры в конечном итоге не заставили солдат вернуться в строй, применив физическую силу:

Наконец они бросились на врага, приблизившись на расстояние рукопашной схватки. Началась бойня с использованием гранат, штыков и пуль. Некоторые солдаты разведгруппы были убиты, другие ранены. Но теперь все действовали, будто не замечая опасности. Начавшуюся бойню было уже не остановить. Миллсэпс пытался вернуть ситуацию под контроль, но его люди не обращали на него внимания. Перебив всех немцев, находившихся в поле зрения, они побежали в амбары домов французских фермеров, где убивали свиней, коров и овец. Эта оргия закончилась лишь со смертью последнего животного [Marshall 1947: 183].

Описанные Маршаллом солдаты подвергались огромному давлению, в том числе со стороны собственных командиров. В совершенно буквальном смысле они начали с панического отступления, которое спустя час обернулось наступательной паникой. А в конце солдаты были настолько заряжены эмоциями, что не могли остановиться и даже уничтожали скот – совсем как лейтенант Капуто в бою во Вьетнаме, искавший противника, чтобы совершить новые убийства. Превращение наступательной паники в убийство животных хоть и выглядит курьезно, но тоже имеет определенные параллели[10]. По утверждению одного из наблюдателей массовых столкновений, которые в 1953 году происходили в Кано на севере Нигерии между представителями народов ибо и хауса, их участники «калечили и кастрировали друг друга, а также сжигали тела. Периодически участников побоищ удавалось разнимать полиции. Во время этих промежутков было несколько случаев, когда вооруженные представители ибо танцевали, выстроившись в виде „крокодила“, а в других эпизодах зарубали своими секирами оказавшихся поблизости лошадей, ослов и коз» [Horowitz 2001: 116].

Аналогичные паттерны обнаруживаются и в войнах древности. В конце решающей битвы при Тапсе (на территории современного Туниса) в 46 году до н. э., когда армия Юлия Цезаря разгромила войска его соперника в гражданской войне за контроль над Римом, побежденные легионы попытались сдаться. В соответствии с военной политикой тех времен эти легионы должны были пополнить силы Цезаря, поэтому рациональным решением для него было бы принять их капитуляцию. Однако «озлобленных и разъяренных ветеранов… нельзя было склонить к пощаде врагу… Солдаты Сципиона, хотя и взывали к Цезарю о помиловании, были все до одного перебиты у него самого на глазах, сколько он ни просил собственных солдат дать им пощаду» [Цезарь 2020: 514–515]. Одержавшее победу войско Цезаря на протяжении трех месяцев совершало различные маневры на полупустынной территории и все это время довольствовалось лишь стычками с противником, пытаясь спровоцировать его на полномасштабное сражение. Когда же эта долгожданная решающая битва наконец состоялась, солдаты Цезаря были настолько воодушевлены своей победой, что «даже и в своем войске они ранили или убили нескольких видных лиц, которых они называли виновниками», и защитить был неспособен даже сам Цезарь.

Одним из распространенных в войнах Античности и Средневековья сценариев были массовые убийства жителей в конце осады крепостей. Иногда это была целенаправленная мера, призванная запугать жителей других городов, чтобы они сдавались без осады. В средневековой Европе существовала такая традиция: после того как в стене осажденной крепости появлялась брешь, осаждающая армия останавливалась и призывала гарнизон сдаться; если противник отказывался это сделать, его убивали «без пощады», когда сражение заканчивалось [Holmes 1985: 388; Wagner-Pacifi 2005]. Но как только такая резня начиналась, добиться того, чтобы ее жертвами становились только солдаты противника, было непросто. В 1649 году парламентская армия Кромвеля, атаковав Дроэду в Ирландии – оплот католических роялистов, – уничтожила не только защитников города, но и основную часть его мирного населения – всего четыре тысячи человек. Когда войска Александра Македонского в 337 году до н. э. захватили греческий город Фивы, его защитники, отступая в панике после битвы у крепостных стен, не смогли закрыть за собой ворота. Среди фиванцев присутствовала собственная «партия мира», рассчитывавшая задобрить македонцев, однако одержавшая победу армия не вдавалась в различия, уничтожая и солдат, и мирных жителей – многих из них преследовали в окрестностях города, когда те пытались бежать [Keegan 1987: 73].

В Новое время наиболее печально известный образец этого паттерна имел место в Нанкине в декабре 1937 года [Chang 1997]. После того как в июле 1937 года началась японско-китайская война, японские войска стремительно продвигались сквозь Китай в южном направлении, пока наконец не встретили сильное сопротивление в сражении под Шанхаем, продолжавшемся с августа по ноябрь. В итоге японцы выиграли эту битву и смогли взять китайскую столицу Нанкин, преследуя по пятам дезорганизованные китайские войска на протяжении 150 миль вверх по реке Янцзы. В Нанкин японцы вошли 13 декабря. С их точки зрения, это была решающая победа, которая давала им контроль над Китаем, что и объясняло ликующее настроение японцев. Однако в городе находилось 90 тысяч сдавшихся в плен китайских солдат, а на окрестных территориях – еще 200 тысяч, которые в беспорядке отступили после поражения под Шанхаем. Японские силы в Нанкине насчитывали всего 50 тысяч человек, но были хорошо вооружены, организованы и обладали подавляющим эмоциональным преимуществом, в отличие от гораздо более многочисленного, но дезорганизованного и деморализованного противника. Командующий японскими войсками генерал, обеспокоенный как логистическими, так и практическими трудностями охраны пленных, которые превосходили его силы в соотношении от 2:1 до 6:1, отдал приказ убивать всех захваченных китайцев. Как только убийства начались, остановить их было невозможно. Исходя из того обстоятельства, что многие китайские солдаты побросали оружие и форму и прятались среди гражданского населения, японцы начали убивать всех мужчин боеспособного возраста.

Эскалация происходившего быстро выходила из-под контроля японских командиров. В итоге было убито около 300 тысяч человек – примерно половина жителей Нанкина, которые не покинули город. С практической точки зрения убить так много людей, а заодно и избавиться от их тел непросто. Поначалу некоторые японские солдаты не желали участвовать в резне, если жертвы не сопротивлялись, однако их подстрекали к этому унтер-офицеры, которые в целом и оказались самыми увлеченными участниками резни; кроме того, на тех, кто не хотел убивать, оказывали давление их товарищи, присоединившиеся к командирам. В конечном итоге, судя по всему, духом разрушения были охвачены многие, если не большинство японских солдат[11]. Сначала командиры пытались проводить казни в традиционном японском стиле – при помощи мечей, но это оказалось слишком неэффективно, поэтому в дальнейшем жертв стали расстреливать на краю братских могил или на берегах реки, а также японцы упражнялись в применении штыков на живых мишенях. Поскольку бойня растянулась на много дней, японские солдаты решили придать своей задаче характер развлечения – убийства превратились в игру. Молодые офицеры начали соревноваться в том, кто убьет больше людей, а также в пытках, придании телам убитых китайцев гротескных поз, уродовании тел и коллекционировании отрубленных органов.

После того как был отдан приказ убивать пленных, японские командиры больше не могли контролировать своих солдат. Какая-либо непосредственная военная угроза, которая могла бы отвлечь их от убийств и заставить вернуться к служебным обязанностям, отсутствовала. Японцы оказались в той ситуационной зоне, которую социологи, исследующие коллективное поведение, называют «моральными каникулами» (moral holiday), подобно участникам массовых беспорядков, предающихся неистовому мародерству, когда действие моральных ограничений приостанавливаются и никто никого не удерживает от нарушения нормальных цивилизованных практик[12]. Как только китайское население Нанкина превратилось примерно в однородную мишень для убийства, отпали и любые менее значительные табу. Японцы начали насиловать сначала молодых китаянок, а затем и пожилых. Исторически в большинстве армий спорадические изнасилования были обычным делом среди солдат, одерживающих победу, – так продолжалось вплоть до самого недавнего времени, пока в ХX веке в некоторых армиях не стали вводиться более строгие меры организационного контроля. Кроме того, такие действия соответствовали официальной японской политике: женщин из покоренных народов заставляли заниматься проституцией либо превращали в секс-рабынь. Однако в Нанкине изнасилования выходили за рамки этих более или менее институционализированных практик, в целом предполагающих, что сексуально привлекательных женщин оставляют в живых. Вместо этого изнасилования встраивались в общий настрой убийств и даже перенимали его атмосферу нанесения увечий, пыток и гротескных смертоносных игрищ. На снимках, представленных в работе Айрис Чан [Chang 1997], изображены убитые китайские женщины, связанные в порнографических позах, или со штыком, воткнутым во влагалище. Все это напоминает другие фотографии, на которых запечатлены отрубленные головы китайских солдат, например, с сигаретами во рту: эти сардонические сопоставления демонстрируют атмосферу насильственного надругательства.

К убийствам и изнасилованиям добавилось мародерство, которое также представляет собой нормальную практику (как минимум в незначительных масштабах) в любых войнах [Holmes 1985: 353–355]. В Нанкине мародерство стало неконтролируемым, превратившись в повальное уничтожение имущества в атмосфере преднамеренного вандализма. В конечном итоге большая часть города была сожжена. Как и в случае с убийствами и изнасилованиями, грабежи и разрушения поначалу, возможно, имели определенную составляющую практической корыстной заинтересованности, однако они в такой степени вышли из-под контроля, что перестали нести прикладную ценность даже для эгоистичных целей японской армии, которая своими руками уничтожала сами трофеи своей победы. Прорвавшись сквозь мембрану нормальной социальной жизни – более того, нормальной солдатской жизни, – «моральные каникулы» превратились в гротескный карнавал, праздник разрушения. В рассматриваемом случае эта атмосфера продержалась необычайно долго: наибольшей интенсивности насилие достигало в первую неделю Нанкинской резни, с 13 по 19 декабря, а окончательно стало сходить на нет в начале января 1938 года, через три недели после ее начала.

Массовые изнасилования в Нанкине были чрезвычайно эмоциональным процессом, однако они не представляли собой неконтролируемое неистовство – точнее, неистовство никогда не бывает асоциальным состоянием, в котором забывается все, кроме внутренних устремлений того, кто им охвачен. Японские солдаты не превращались в берсерков, бросавшихся во все стороны, они не стреляли друг в друга и в целом соблюдали свою внутреннюю иерархию, хотя и не оказывали должного почтения тем старшим по званию командирам, которые не присоединялись к их оргии разрушения. В целом японцы соблюдали границы «международной зоны» – той части колониального Нанкина, где жили европейцы и где находили убежище некоторые китайцы. Японские солдаты несколько раз проникали на эту территорию в поисках женщин для изнасилования, но порой им давали отпор протестующие против таких действий штатские лица из европейцев. Особых успехов в усмирении японских солдат и спасении китайцев добился один находившийся в Нанкине официальный представитель Германии, носивший нацистские регалии[13]. Эти исключения демонстрируют, что у «моральных каникул» японских солдат имелись собственные имплицитные границы – они предавались неистовству разрушения, однако оно имело целенаправленный и четко очерченный характер. Данная закономерность тоже имеет общий характер. Наступательная паника и схожие образцы атмосферы атакующего неконтролируемого насилия напоминают сваливание в туннель – однако у этого туннеля имеется некое место в социальном пространстве, начало и конец во времени, а также стены, которые определяют его территорию в качестве пространства «моральных каникул»[14].

Необходимое разъяснение: множественность причин чрезмерной жестокости

Не все зверства представляют собой результат наступательной паники. Если рассматривать последнюю как фактор № 1, то имеются еще три причины: 2) намеренные приказы высшего военного или политического руководства о массовом уничтожении людей (например, из соображений расовой/этнической, религиозной или идеологической неприязни либо для избавления от военнопленных), 3) проведение политики «выжженной земли», направленной на то, чтобы лишить противника ресурсов, либо хищническая эксплуатация территории армией, в ходе которой уничтожаются средства к существованию мирных жителей (как правило, в таких случаях также осуществляется то или иное прямое насилие в отношении гражданского населения, которое лишается пищи и крова), и 4) показательные казни или террористические меры возмездия в попытке задавить сопротивление.

В качестве примеров группы (2) можно привести массовые убийства в ходе европейских религиозных войн XVI и XVII веков [Cameron 1991: 372–385], убийства евреев, коммунистов и других жертв нацистской идеологии на восточном фронте во время Второй мировой войны [Bartov 1991; Fein 1979], массовые убийства представителей народа тутси и умеренных представителей народа хуту в Руанде в 1994 году [Human Rights Watch 1999]. К примерам группы (3) можно отнести значительную массу войн до Нового времени, а также войны, нацеленные на колониальную экспансию, британскую тактику борьбы с партизанами во время англо-бурской войны и все те же действия вермахта во время вторжения в Советский Союз [Keeley 1996; Манн 2022; Bartov 1991]. Примеры группы (4) – акции возмездия против партизан на территориях, захваченных нацистскими войсками, когда уничтожалось население целых деревень [Bartov 1991; Browning 1992; Бивор 2019]), а также практики обеих сторон Гражданской войны в Испании [Beevor 1999].

Признание этой множественности причинно-следственных траекторий означает, что не все зверства можно объяснить одинаково. Линия рассуждения в данном случае должна направляться от предшествующих условий и процессов к результату, а не наоборот – от результата – при допущении, что к нему ведет только один путь. В случае наступательной паники этот путь представляет собой стремительный эмоциональный поток в ходе дискретного локального эпизода, начинающийся с напряженности самого поединка, которая трансформируется во внезапный порыв неистового масштабного уничтожения в атмосфере истерической вовлеченности. Все это напоминает измененное состояние сознания, из которого лица, осуществляющие насилие, зачастую выходят в конце своих действий, словно возвращаясь к самим себе, побывав в чужой личности. Три другие траектории, напротив, имеют гораздо менее локальный и ситуационный характер, они в большей степени встроены в регулярные институты и макроиерархии. Данные разновидности чрезмерного насилия становятся результатом обдуманных решений, принимаемых заблаговременно и передаваемых по цепочкам командования или в рамках масштабных групп. Их эмоциональная составляющая является более ровной и бездушной; сознание людей, совершающих эти зверства, более насыщено обосновывающими их идеологиями или рационализациями, в нем в меньшей степени присутствует ощущение эпизодического разрыва с нормальным положением вещей, характерным для наступательной паники. Все перечисленные разновидности представляют собой идеальные типы, которые в отдельных случаях могут пересекаться. Например, во время Нанкинской резни инициирующим событием стал приказ японского командующего убивать китайских пленных из практических соображений – сложности с охраной слишком большого количества солдат противника. Это, в свою очередь, спровоцировало «моральные каникулы», эмоционально подпитываемые напряженностью, которую во время предшествующей военной кампании испытывали японские солдаты, теперь столкнувшиеся с тотальным крахом сопротивления противника. Неистовство разрушений вышло за рамки любой рациональной политики выжженной земли или показательного террора, поэтому лучше всего рассматривать Нанкинскую резню как необычайно длительную наступательную панику.

После поражения Японии во Второй мировой войне в ходе Токийского процесса по военным преступлениям бывший главнокомандующий японскими войсками в центральном Китае был признан виновным в Нанкинской резне вместе с премьер-министром страны, оба они были приговорены к смертной казни. Однако генерал, фактически отдавший приказ об убийстве всех заключенных, и штабной офицер, который его сформулировал, к ответственности не были привлечены [Chang 1997: 40, 172–176]. Что касается резни в Май Лай во Вьетнаме, то после того, как информация о ней получила огласку, генерал, командовавший дивизией, солдаты которой совершили это злодеяние, был понижен в звании и получил взыскание за то, что не расследовал его должным образом. Командир бригады, а также командир роты капитан Медина, лейтенант Колли и еще два десятка других офицеров и представителей младшего командного состава предстали перед судом, однако виновным был признан только Колли [Anderson 1998; Bilton, Sim 1992]. Типичная юридическая и политическая реакция на военные злодеяния, как правило, сконцентрирована на высших представителях военного командования или представителях государственной власти; предполагается, что ключевой причинный фактор располагается в цепочке командования – идет ли речь об отдаче прямых приказов, формировании атмосферы, стимулирующей насилие или попустительствующей ему, отсутствии надлежащего контроля или покрытии преступлений. Однако при этом упускается из виду эмоциональная динамика локальной ситуации, как будто лица, совершавшие насилие – а практически все они являются боевыми военнослужащими в низких званиях, – выступают попросту пассивными проводниками приказов сверху. Это не означает, что организационное пособничество описанного выше рода не может иметь место, однако оно не является достаточным объяснением происходящего. Катализатором Нанкинской резни послужил приказ японского генерала убить всех военнопленных, но при этом присутствовали и условия для наступательной паники. То же самое можно утверждать и о капитане Медине, под общим командованием которого находился взвод лейтенанта Колли, – именно Медина ночью перед резней в Сонгми выступил перед своими солдатами с зажигательной речью. Тем не менее резню устроил только один взвод (примерно 25–30 человек) из трех участвовавших в штурме – взвод, который первым вошел в деревню, пока остальные оставались в резерве или выполняли задачи по соседству. Принципиальным элементом была локальная эмоциональная цепная реакция – непременное условие совершения зверств[15].

Точно так же обстоит дело и с объяснениями, в которых делается акцент на иных устойчивых качествах лиц, совершающих насилие. Например, Томас Шефф [Scheff 2006: 161–182] утверждает, что в резне в Сонгми главным объясняющим фактором был гипермаскулинный характер личности самого лейтенанта Келли – человека, который на протяжении учебы в школе и трудовой карьеры постоянно терпел неудачи, включая презрительное отношение к нему в армии со стороны вышестоящего командира. Если исходить из гипотезы Шеффа об оставленном без ответа позоре, превратившемся в ярость, то Келли был эмоционально холодным человеком без социальных связей, чья подавленная ярость нашла выход в виде убийственного срыва, когда Келли приказал солдатам убивать беззащитных мирных жителей, многих из которых он лишил жизни самостоятельно. Следует отметить, что в ходе предыдущих патрульных операций взвод Келли (как и многие другие американские подразделения) также совершал серьезное насилие по отношению к мирным жителям, но никогда не устраивал организованной резни. Но во время бойни в Сонгми локальная ситуация нарастания напряженности и внезапное разочарование, связанное с тем, что в деревне не оказалось солдат Вьетконга, выступили в качестве того временно́го сценария, который объединяет этот инцидент с большинством других подобных событий.

То же самое касается и объяснений военных зверств, в которых делается акцент на презрении к чужой культуре, предрассудках или расизме, направленных против недружественного населения. Подобные настроения широко распространены, а в условиях поляризации, возникающих во время военных действий, они интенсифицируются – однако массовые убийства совершаются лишь при особых сценариях. Такие авторы, как Айрис Чанг [Chang 1997] и Омер Бартов [Bartov 1991], связывают зверства в основном с идеологией тех, кто их совершает. Однако наступательная паника возникает в самых разных ситуациях, во многих из которых отсутствует какая-либо устойчивая идеология, а сама по себе идеология без ситуационных условий не провоцирует наступательной паники. При этом динамика наступательной паники может сочетаться с другими причинными механизмами, в рамках которых может происходить расширение масштабов зверств как по времени, так и по разнообразию совершаемого насилия[16]. Если исключить дополнительные условия, то наступательная паника может быть относительно короткой и иметь ограниченный характер: например, солдаты могут убивать врагов, но не калечить их; женщин могут насиловать, но не убивать после этого; подозреваемого в преступлении могут жестоко избить, но может обойтись и без этого. Данные различия могут показаться не слишком актуальными для публичной эмоциональной реакции на какое-либо конкретное зверство, которая и так достаточно негативна, однако имеют большое значение в части нанесенного ущерба.

Асимметричная вовлеченность при наступательной панике и жертвы, охваченные параличом

Детальный анализ Нанкинской резни позволяет глубже понять еще одну особенность механизма подобных массовых убийств. Численность китайских войск в ходе этого инцидента значительно превосходила японцев, но почему китайцы не дали отпор, как только стало ясно, что начинается бойня? Правда, китайцы в основном были безоружными, однако они могли оказать хотя бы какое-то сопротивление и по меньшей мере умирать в бою, а то и, быть может, взять верх над небольшими группами японцев. В действительности японские солдаты сами быстро прониклись презрением к китайцам за то, что те пассивно шли на смерть, и это отношение к противнику укрепляло ощущение расчеловечивания противника, что облегчало японцам совершение убийств.

Наступательная паника возникает в атмосфере тотального доминирования одной из сторон. Изначально ее появление связано с причинами военного характера: одна из сторон успешно идет вперед в атаку, тогда как другая рассыпается и оказывается неспособной к сопротивлению. Эмоциональный туннель – атмосфера, в которой происходит бойня, – открывается в результате осознания этой ситуации, которое является не столько рациональным и когнитивным, сколько эмоциональным и коллективным в максимально широком смысле. Этот эмоциональный настрой имеет интеракционный характер – его разделяют обе стороны. Доминирование оказывается не только физическим – в еще большей степени это эмоциональный феномен: сторона, одерживающая победу, ощущает воодушевление и заряженность энергией, а проигрывающая сторона – отчаяние, беспомощность, испуг и подавленность. Эти эмоции циркулируют и усиливают друг друга: в паре цепочек обратной связи в пределах каждого воинского подразделения победители «накручивают» друг друга до разрушительного бешенства, а проигравшие деморализуют друг друга; наконец, в третьей цепочке, соединяющей первые две, победители подпитываются деморализацией проигравших, а проигравшие подвергаются дальнейшим эмоциональным ударам со стороны тех, кто владеет инициативой. Так выглядит процесс асимметричного вовлечения: победитель включается в собственный ритм атаки – в том числе и потому, что его действия усиливаются за счет действий проигравших. В насильственных ситуациях с гораздо более низкой интенсивностью этот механизм можно обнаружить в процессах микровзаимодействий в моменты спортивных побед и поражений, а также в доминировании, присутствующем в искусных аспектах взаимодействия в повседневной жизни [Collins 2004: 121–125]. Презрительные выпады и жестокие шутки победителей подкрепляются подобострастным отчаянием и тупой пассивностью их жертв. Наступательная паника одной стороны подпитывается паническим параличом другой. Примерно так ребенок-живодер приходит все в большую ярость от того, как съеживается от страха кошка, которую он мучает.

Этот паралич побежденных масштабно задокументирован в источниках. Например, в битве при Гранике (334 год до н. э.) македонцы посреди всеобщего панического отступления персидской армии загнали в ловушку наемников-пехотинцев противника. Приведем отрывок из античного историка Арриана, который цитирует Джон Киган: «Они стояли на месте как вкопанные не потому, что были преисполнены серьезной решимости, а из‑за внезапно наступившей катастрофы». Далее Киган переходит к общему выводу: «Этот феномен вновь и вновь наблюдается на полях сражений: перед лицом неожиданного натиска хищного противника солдат охватывает паралич, как у кролика перед удавом. Спустя непродолжительное время персы были окружены и изрублены на том же самом месте» [Keegan 1987: 80–81]. Спустя более двух тысячелетий эта же схема (паттерн) проявилась в ситуации, когда в 1944 году югославские партизаны убивали безоружных пленных немцев: «Как и большинство пленников, немцы были как будто парализованы, не защищались и не пытались спастись бегством» [Keegan 1993: 54].

Некий элемент пассивности присутствует практически во всех разновидностях чрезмерного насилия. Например, часто задавался вопрос о том, почему евреи не сопротивлялись Холокосту, почему они хотя бы не приняли последний бой вместо того, чтобы позволить машинально вести себя в газовые камеры. Именно такую картину мы наблюдаем и в случае с побежденными китайцами в Нанкине, а если обратиться к более поздним событиям наподобие массовых беспорядков на этнической почве с человеческими жертвами в Индии и многих других местах, то вновь обнаружится, что жертвы почти полностью пассивны и охвачены эмоциональным параличом, который исключает возможность серьезного сопротивления. В этот момент жертвы не дают отпор – хотя они могли бы это сделать в какой-то предшествующий момент, в какой-то иной ситуации взаимодействия, – поскольку они оказались в ловушке коллективной эмоциональной атмосферы[17]. В командных видах спорта используется такая метафора: когда одна команда захватывает темп, другая его теряет. Именно так в общем виде и выглядит ситуация в случае зверств и насильственного доминирования – победитель навязывает темп проигравшему. В рассмотренных нами случаях конфликт представлен в куда более экстремальных формах, однако и здесь присутствует аналогичный механизм асимметричного вовлечения в общее эмоциональное определение ситуации. Но при совершении чрезмерного насилия это уже не атмосфера спортивной победы или поражения – перед нами оказываются ликующие убийцы, которые подпитываются безнадежной пассивностью тех, кого они убивают, и жертвы, охваченные беспомощным шоком и подавленностью от эмоционального доминирования тех, кто лишает их жизни. Такое поведение жертв кажется иррациональным и противоречащим любым их интересам. Тем не менее именно так выглядит типовая ситуация, характерная практически для всех масштабных зверств. Используемая в социальных науках формулировка «обвинение жертвы» (blaming the victim) не помогает понять происходящее. Дело не просто в том, что жертва, действуя рационально, могла бы вести себя иначе и тем самым значительно усложнить задачу нападавшему. Природа конфликта не подразумевает принятие независимых рациональных решений, представляющих собой вербальные последовательности, которые отчетливо формулируются в рассудке жертв. Такие решения люди могут принимать до того, как начинается актуальный контакт, но как только они попадают в тиски конфронтации, они оказываются захваченными общим эмоциональным полем. Заражение эмоциями происходит не только среди людей, находящихся на одной стороне конфликта, но и между двумя противостоящими друг другу сторонами. Именно форма этого эмоционального заражения в первую очередь определяет, будет ли одна из сторон бороться и насколько интенсивно, закончится ли противостояние вничью и кто в нем победит. В крайних случаях это эмоциональное поле превращается в ментальное и физическое доминирование одной из сторон, которое и порождает зверства. Горячий порыв и чрезмерная жестокость победителей выступают составляющими частями той же самой атмосферы взаимодействия, что и ошеломленная пассивность жертв – победитель и жертва неотъемлемы друг от друга. Все это невозможно объяснить индивидуальными характеристиками людей как таковых – здесь требуется отдельная теория насильственного взаимодействия.

Однако на этом этапе мы все еще собираем свидетельства, подтверждающие наличие некой общей модели. Более глубокое объяснение появится в последующих главах, по мере погружения в механизмы микровзаимодействий.

Наступательная паника и дисбаланс потерь в пользу одной из сторон в решающих сражениях

Подобные зверства с нарастающей в течение длительного времени динамикой поистине ужасают. Однако тот или иной масштаб кровавых бесчинств довольно часто случается в ходе военных действий, поскольку решающие военные победы, как правило, достигались в те моменты, когда складывались условия, в конечном итоге приводившие к наступательной панике.

Хорошим примером такого рода выступает битва при Азенкуре, состоявшаяся в 1415 году, когда английская армия численностью 6–7 тысяч человек (ее основу составляли лучники) разгромила французское войско численностью около 25 тысяч человек, состоявшее преимущественно из тяжеловооруженных рыцарей, одна часть которых вступила в бой верхом, а другая спешилась. С французской стороны погибло около шести тысяч человек, а у англичан потери составили несколько сотен раненых и небольшое количество убитых [Keegan 1976: 82–114]. Как это стало возможным? Каким образом меньшая по размеру армия смогла победить численно превосходящего противника и отделаться потерями, которые в соотносительных показателях были гораздо меньше? Секрет численности армий в эпоху, когда сражения были контактными, заключался в том, что большое количество солдат имело значение лишь в том случае, если их действительно можно было подвести вплотную к противнику, чтобы нанести ему удар. Англичане выбрали позицию на лугу шириной в несколько сотен ярдов, расположенном между двумя лесами. Когда французы, располагая гораздо более крупными силами, пошли в атаку на эту воронку, их передовая линия по численности была, возможно, примерно такой же, как и передовая линия англичан, хотя позади толпилась гораздо более многочисленная группа. Во время первой французской атаки закованные в броню конные рыцари почти прорвали передовую английскую линию – остановить наступление удалось лишь благодаря тому, что лошади французов натолкнулись на ряд заостренных кольев, которые англичане вбили в землю для защиты своих позиций. Как указывает Киган,

это нападение на мгновение устрашило англичан. Но тяжело вооруженные французские всадники, которые были вдвое выше англичан от земли и перемещались со скоростью 10–15 миль в час на боевых лошадях со стальными подковами и гротескными попонами, остановились всего в нескольких футах от противника. А когда они ускакали, английские лучники со всем своим яростным гневом, пришедшим вместе с избавлением от внезапной опасности, натянули свои луки и стали метко стрелять вслед французам – многие их лошади были поражены стрелами, а другие обезумели во время беспорядочного бегства [Keegan 1976: 96].

Лошади были не настолько хорошо покрыты броней, как французские всадники, почти полностью защищенные стальными доспехами, были более уязвимы для английских стрел, а также больше подвержены панике. Как отмечает Киган [Keegan 1976: 93], звук стрел, лязгающих по доспехам, должно быть, создавал жуткую какофонию, которая оказывала в основном психологическое, а не физическое воздействие; эту напряженную атмосферу усиливали вопли раненых лошадей. Когда французские конники на мгновение отпрянули, они врезались в надвигавшихся сзади собственных товарищей, создав огромный затор. Солдаты в тяжелых доспехах валились на землю и не могли подняться под грузом брони весом 60–70 фунтов [27–32 килограмма], а также из‑за того, что спотыкающиеся воины падали друг на друга. Раненые лошади метались по полю боя, топча солдат и усугубляя давку.

В этот момент англичане бросились вперед. Именно так буквально выглядит наступательная паника, ведь всего несколькими минутами ранее английские лучники прятались за заостренными кольями, когда на них надвигалась французская кавалерия. Сначала англичане испытали ужас от внушительных французских рыцарей, наступавших в яростном порыве, но уже в следующий момент увидели, что их противники беспомощно запутались и лежат на земле. Тогда лучники ринулись вперед, чтобы застигнуть французов, пока те не могут подняться, и стали пронзать их кинжалами сквозь щели в доспехах, рубить и забивать до смерти топорами и киянками, которые использовались для вбивания тех самых кольев. Резервные шеренги французских войск, которые подошли, чтобы присоединиться к потасовке, втянулись в эту свалку, и те, кто смог из нее выбраться, отступили на безопасное расстояние, где обескураженно простояли несколько часов, не возобновляя сражения.

Когда мы начинаем анализировать разницу в потерях победителей и побежденных в решающих сражениях, возникает желание связать эти цифры с преувеличениями пропагандистского характера. Однако этот паттерн имеет вполне всеобщий характер и признается реалистичными современными историками, которые прилагают огромные усилия для оценки численности армий, исходя из их логистических нужд. Неравномерность потерь объясняется сочетанием двух закономерностей. Во-первых, в большинстве сражений потери относительно невелики – вследствие того обстоятельства, что солдаты находятся в состоянии сильной напряженности/страха, из‑за чего они не могут нанести большой урон противнику. В эпоху до появления полевой артиллерии в типичных сражениях, в которых одна из сторон не совершала решающий прорыв, потери обычно составляли около 5% бойцов[18]. Во-вторых, подавляющее большинство потерь в решающих сражениях происходило на заключительном этапе, когда одна из армий рассыпалась и беспорядочно отступала, а другая набрасывалась на нее – в итоге проигравшие оказывались беспомощными жертвами наступательной паники. Например, в битве при Азенкуре соотношение потерь французов и англичан составило более, чем 20:1, причем французы понесли практически все свои потери в давке или столпотворении. Примечательно и то, что даже тогда уцелевшие французы по-прежнему значительно превосходили англичан в численности, но были деморализованы и не смогли предпринять контратаку. Этот пример демонстрирует, что атмосфера победы и поражения в битве – это не просто вопрос количества войск, а субъективное восприятие, основанное на эмоциях. Если обычный уровень потерь составлял порядка 5%, то потерять за короткий промежуток времени шесть тысяч человек из 25 тысяч бойцов, то есть примерно 25% армии, было чудовищным потрясением. Такие потери переживаются как катастрофа, которая повергает в оцепенение – так или иначе буквально парализует – тех, кто остался в живых.

Можно привести множество других подобных примеров. Самое страшное поражение армии Древнего Рима произошло при Каннах в 216 году до н. э., когда маневры карфагенского войска под командованием Ганнибала привели к тому, что римляне были окружены, дезорганизованы и деморализованы – в итоге состоялось побоище, в котором примерно 50–70 тысяч из 75 тысяч римлян были убиты. Поскольку карфагеняне потеряли 4,5 тысячи из 36 тысяч солдат (в основном в самом начале сражения), очевидно, что практически все потери пришлись на ту стадию битвы, когда побежденные не оказывали сопротивления [Keegan 1993: 271]. Именно сражение при Каннах Ардан дю Пик [du Picq 1921: 19–29] взял за основу для формулировки своего принципа, согласно которому большинство потерь происходит, когда одна сторона сломлена и уступает другой стороне преимущество в моральном духе.

Все решающие победы Александра Македонского над персами происходили по одному и тому же сценарию: огромные массы персов (40 тысяч в битве при Гранике против 45 тысяч греков при превосходстве в кавалерии – 20 тысяч персов против пяти тысяч греков; около 160 тысяч персов при Иссе против 40 тысяч греков; 150 тысяч, а то и больше персов при Гавгамелах против 50 тысяч греков) стояли в оборонительном порядке против относительно меньших и более компактных подразделений македонской армии. Персы вытягивались в длинные шеренги, которые были слишком широкими, чтобы все солдаты могли вступить в бой с противником, а кроме того, персам мешала еще и статичная оборона, которая не позволяла им развернуться, чтобы атаковать греков с тыла. В каждом из перечисленных сражений наиболее агрессивные подразделения армии Александра – его личная кавалерия, которая атаковала клином во главе с самим царем, – выбирали уязвимое место, располагавшееся, как правило, рядом с командным пунктом персов. Здесь, несмотря на общий перевес в численности в пользу защищающейся стороны, непосредственное соотношение сил было равным, и преимущество переходило к атакующим. Киган [Keegan 1987: 78–79] приходит к заключению, что военные победы македонцев были наполовину обусловлены использованием определенной техники психологической войны, указывая, что персы занимали оборонительные позиции, поскольку боялись противника.

Александр делал все возможное, чтобы усилить этот страх, поощряя агрессивное маневрирование своей армии и держа противника в напряженном ожидании атаки. Вполне возможно, он выискивал момент, когда персидская линия обороны дрогнет – у лошадей ведь тоже есть эмоции, которые можно было заметить по их дрожи, – и начинал атаку в нужное время и в нужном месте[19]. В каждом из трех крупнейших сражений Александра с персами – при Гранике у границы персидской державы в Малой Азии, при Иссе, где персы пытались не пустить греков в пределы Плодородного полумесяца, и при Гавгамелах, где Дарию предстояло защищать свою столицу в Вавилоне, – греки прорывали строй персов, заставляя их командующего бежать и вызывая беспорядочное паническое отступление всего неприятельского войска. Соотношение потерь в каждом случае было чрезвычайно неравномерным: при Гранике полегло около 50% персов, а в двух других сражениях их потери, возможно, были еще больше; среди македонцев самые значительные потери составили 130 человек – меньше 1% их армии [Keegan 1987: 25–27, 79–87].

Ключевой особенностью этих сражений был их решающий характер. Но поскольку этот момент становится ясным лишь постфактум, необходимо рассмотреть, в чем состоит разница в процессах, которые приводят к решающим либо безрезультатным сражениям. Эту разницу прекрасно осознавал Юлий Цезарь, и его долгосрочная стратегия во время гражданских войн была направлена на то, чтобы организовать решающую битву. Но для начала необходимо выяснить, что такое безрезультатное сражение. Схватки между пехотными фалангами, как правило, представляли собой соревнование в толкотне с относительно небольшими потерями, если только одна из сторон не распадалась на части. Именно поэтому многие сражения эпохи греческих городов-государств были безрезультатными – и небольшие полисы, которые редко захватывали новые территории, этот момент, вероятно, устраивал. Еще одной разновидностью безрезультатных сражений были стычки между конницей или легковооруженными, стремительно передвигающимися подразделениями, либо между таким типом войск и более громоздкими тяжеловооруженными фалангами. Если быстро перемещающиеся части не добивались дезорганизации пехоты противника или не заставали ее врасплох на марше, результат обычно сводился к тому, что всадники или другие участники стычки отступали без особого ущерба для обеих сторон. Когда в 46 году до н. э. Цезарь пытался организовать полномасштабное сражение в Северной Африке, нумидийские всадники и легковооруженные воины-скороходы часто преследовали его легионы на марше. Но «если тем временем три-четыре Цезаревых ветерана оборачивались и изо всех сил пускали копья в наступающих нумидийцев, то те все до одного, в количестве более двухсот [у Коллинза – более двух тысяч], повертывали тыл, а затем, снова повернув лошадей против его войска, в разных местах собирались, на известном расстоянии преследовали легионеров и бросали в них дротики» [Цезарь 2020: 506]. За один день такого марша в войске Цезаря было десять раненых, а противник потерял триста человек. Нумидийцы практиковали стиль ведения сражений, характерный для племенных войн: они периодически бросались вперед и намеренно отступали, избегая полномасштабного столкновения.

Решающая битва должна была представлять собой полномасштабное, имеющее обязательный характер для сторон сражение между основными силами обеих армий, выстроенными в боевой порядок на ровной местности. Такое сражение неоднократно предлагал как сам Цезарь, так и его противники, однако это предложение принималось редко. Одна из сторон могла выстроиться на склоне холма, где у нее было преимущество ведения боя по направлению сверху вниз, либо могла блефовать, демонстрируя свои силы, в ожидании, пока у другой стороны закончатся вода или припасы. Таким образом, одним из факторов, делавших сражение решающим, было обязательное согласие обеих сторон на то, чтобы устроить такую битву. Александр в своих кампаниях против персов избегал ночных атак или внезапных перемещений, которые могли бы дать врагу повод утверждать, что его застигли врасплох, – македонский царь стремился к возникновению пропагандистского эффекта чистой победы, которая положила бы конец сопротивлению его противников [Keegan 1987: 85–86]. Точно так же Цезарь в каждой из своих кампаний – то есть на протяжении времени года, подходящего для ведения боевых действий на конкретной территории, – маневрировал с целью завершить ее сражением, которое подвело бы итог данной стадии войны и установило политическое господство над соответствующим регионом.

После того как полководцу удавалось ввязаться в сражение, задача заключалась в том, чтобы при помощи маневров спровоцировать паническое отступление какой-либо части войска противника, которое распространилось бы на остальную часть его армии и переросло в ситуацию наступательной паники. В 48 году до н. э. после семимесячной кампании в Греции и на Балканском полуострове Цезарь дал полномасштабное сражение своему сопернику Помпею при Фарсале [Цезарь 2020: 390–398]. Армия Цезаря насчитывала 22 тысячи человек, из которых он потерял около 1200 солдат (5%); у Помпея было 45 тысяч человек, но при Фарсале он потерял 15 тысяч (33%), а еще 24 тысячи (большинство из оставшихся в живых 30 тысяч) сдались в плен. Численное преимущество Помпея не принесло результат, так как не все его солдаты смогли войти в соприкосновение с противником; как обычно происходило в таких битвах, решающий маневр на одном из участков поля боя задавал эмоциональный настрой и направление действий на остальных. Битва началась с того, что шеренга войск Цезаря повела лобовую атаку – поначалу эти действия были малоэффективными, напоминая типичное столкновение двух фаланг, за тем исключением, что в этой части поля боя образовался затор. Переломный момент наступил, когда кавалерия Помпея атаковала левое крыло шеренги Цезаря, одержав победу на этом участке. Это побудило прикрытых легкими доспехами солдат Помпея – лучников и пращников, которые могли поражать цели на большой дистанции, – броситься вперед с той же стороны. Именно в этот момент Цезарь отправил в контратаку резервные силы, и она оказалась успешной: дисциплинированная фаланга с ее частоколом копий всегда была способна побеждать кавалерию, которую при Фарсале привел в дезорганизованное состояние ее же собственный натиск, – и теперь уже конница Помпея в панике бежала, сметая все на своем пути и покидая поле боя. Хуже того, несколько тысяч лучников и пращников остались без прикрытия и все были убиты. Таким образом, локальный эпизод на левом фланге представлял собой классический случай наступательной паники: пережив определенный промежуток напряженности и кратковременное поражение, войска Цезаря рванули вперед в убийственном неистовстве против уже беспомощного противника, продолжая двигаться дальше в поисках новых жертв в основном массиве пехоты Помпея, которая теперь оказалась дезорганизованной из‑за бегства собственной кавалерии и была окружена сзади. В результате началось общее паническое отступление, побежденные бросали оружие, и значительную часть солдат противника воины Цезаря зарубили в беззащитном состоянии.

Битва при Тапсе, которой завершилась кампания Цезаря в Северной Африке в 46 году до н. э., развивалась проще. Армия Цезаря совершала марш по Тунису, пытаясь заставить войска его противника Сципиона покинуть свои места постоянной дислокации и укрепленные лагеря и вступить в сражение. В итоге Цезарь добился этого, вынудив Сципиона предпринять попытку снять осаду с одного крупного города. Одно из подразделений армии Сципиона было заметно напугано: солдаты постоянно то выбегали из ворот своего лагеря, то забегали обратно, не решаясь вступать в сражение; обнаружив это, солдаты Цезаря, уже выстроившиеся в боевом порядке, не смогли удержаться на месте и бросились в атаку. Паническое отступление противника приобрело всеобщий характер, а за ним последовала такая же неконтролируемая резня, как и в описанном выше сражении при Фарсале. Армия Сципиона потеряла пять тысяч человек из примерно 30 или 40 тысяч; потери армии Цезаря составили 50 человек из примерно 35 тысяч [Цезарь 2020: 511–517]. Такой диспропорции в потерях – а прежде всего распада организации армии Сципиона – оказалось достаточно для завершения данной стадии войны.

Панике подверглись не только люди: град стрел и камней, которые выпускали лучники и пращники Цезаря, напугал боевых слонов Сципиона, которые стали метаться по расположению его войск, растоптав множество людей. Эпизод со слонами позволяет воочию представить эту битву далекого прошлого: «На левом фланге раненый слон от сильной боли бросился на безоружного обозного служителя, подмял его под ноги, а затем, став на колени, задавил его до смерти, причем поднял свой хобот и стал со страшным ревом ворочать им в разные стороны. Наш солдат не стерпел и с оружием в руках бросился на зверя. Когда слон заметил, что на него нападают с оружием, он бросил мертвого, обвил солдата хоботом и поднял кверху. Вооруженный солдат, понимая, что в подобной опасности нельзя терять голову, стал изо всех сил рубить мечом по хоботу, в который был захвачен. От боли слон, наконец, сбросил солдата, со страшным ревом повернул назад и бегом пустился к остальным животным» [Цезарь 2020: 513–514]. Любопытно, что поведение слона напоминает человека: напуганное нападающими, животное обнаруживает слабую цель для атаки и начинает на нее наваливаться. Действия солдата в этом фрагменте также весьма примечательны для тех времен, ведь обозный служитель, на которого напал слон, по своему статусу, вероятно, находился не намного выше раба или какого-нибудь презренного инородца, но действия животного производят на солдата настолько чудовищное впечатление, что он сам переходит в контрнаступление – даже несмотря на то что жертва слона уже мертва. А слон, наконец побежденный превосходящей силой человеческого оружия – или силой человеческого эмоционального порыва, – в итоге отступает в направлении группы своих собратьев.

Впрочем, сталкиваться лицом к лицу с наступательной паникой порой приходилось и самой армии Цезаря. В ходе греческой кампании в 48 году до н. э., за месяц до победы при Фарсале, его войска вели нечто вроде окопной войны на открытой местности, пытаясь сковать армию Помпея, окружив ее фортификационными сооружениями, а солдаты Помпея, в свою очередь, строили встречные земляные укрепления – все эти действия чем-то напоминают ходы в японской игре го. На одном из участков, где строились такие фортификации, разгорелось сражение, в ходе которого наступающую конницу Цезаря охватила паника после того, как она оказалась в ловушке укреплений неприятеля. Бросившись наутек, всадники спровоцировали панику среди располагавшейся поблизости пехоты, и многие солдаты задавили своих товарищей насмерть, прыгая в канавы друг на друга – эпизод, напоминающий давку в сражении при Азенкуре. «Всюду было такое смятение, ужас и бегство, что хотя Цезарь собственноручно выхватывал знамена у бегущих и приказывал им остановиться, тем не менее одни пускали на волю своих коней и бежали вместе с толпой, другие от страха бросали даже знамена, и вообще никто не слушался его приказа» [Там же: 379]. В этом сражении Цезарь потерял около тысячи человек, или около 6% своей армии, а что еще важнее, погибли около 15% офицеров – большинство из них, скорее всего, были растоптаны при попытке сдержать бегство. Вероятно, от полного уничтожения охваченную паникой армию Цезаря спасло то, что его войска были рассредоточены вдоль длинной линии укреплений. Благодаря этому обстоятельству описанный локальный эпизод не смог распространиться дальше, а противник не стал быстро развивать успех, дав Цезарю возможность перегруппироваться. Однако все его солдаты восприняли случившееся как поражение, что заставило Цезаря оставить это поле сражения.

Еще одной разновидностью наступательной паники является ощущение неудовлетворенности после победы. Когда победа над противником добыта легко либо позиция захвачена без ожидаемого сопротивления, солдаты, как правило, не прочь это как-нибудь отметить. По утверждению Маршалла, «напряженность является нормальным состоянием души и тела в бою. Но когда напряженность внезапно спадает после успешного выполнения первой задачи, солдаты склонны проникаться чрезвычайно благостным ощущением, из которого обычно проистекает расслабленность во всевозможных формах и со всевозможными опасностями» [Marshall 1947: 194]. В качестве относительно безобидного примера можно привести первое сражение Улисса Гранта в Гражданской войне, состоявшееся при Белмонте (штат Миссури) в ноябре 1861 года, когда войскам северян легко удалось обратить конфедератов в паническое отступление, а в течение следующих нескольких часов победители восторженно отмечали успех в захваченном лагере противника. Однако конфедераты смогли подвести подкрепление для контратаки, и Гранту лишь с трудом удалось привести свое войско в достаточный порядок для благополучного отступления [Grant 1990: 178–185]. Иногда сражения приобретают решающий характер в рамках следующего двухшагового механизма: одна из сторон первоначально одерживает верх на каком-то участке сражения, но эта победа приводит к такой дезинтеграции победоносных частей, что на втором этапе боя вся армия оказывается уязвимой для организованной контратаки.

Именно по такой схеме в 1645 году происходило сражение при Нейзби во время гражданской войны в Англии, в котором армия парламента одержала свою крупнейшую победу над роялистами. В начале сражения в центре боевых порядков обеих сторон находилась пехота (мушкетеры и пикинеры), а на флангах располагалась кавалерия. Со стороны армии парламента картина сражения выглядела так. Кавалерия роялистов под командованием принца Рупрехта Пфальцского атакует на левом фланге, захватывает преимущество в темпе и наголову разбивает кавалерию армии парламента. Тем временем в центре пехота роялистов медленно продвигается вверх по склону, чтобы держаться в строю. Армия парламента ведет огонь, но без особого результата – вот она привычная неэффективность боевой стрельбы, особенно в эпоху мушкетов, – поэтому роялисты вступают с противником в непосредственное соприкосновение и в жестоком бою медленно оттесняют армию парламента. Добиться успеха последней удается только на правом фланге, где кавалерия Кромвеля атакует конницу роялистов и наносит ей поражение. В этот момент сражение выглядит симметрично: роялисты победоносно наступают на левом фланге и движутся сквозь тылы противника, в центре наступление роялистов в конечном итоге останавливается, а на правом фланге армия парламента одерживает победу в своем наступлении и продвигается в направлении тыла роялистов (это описание основано на сведениях, представленных на информационных стендах мемориального комплекса битвы при Нейзби).

Переломный момент возникает потому, что в кавалерии роялистов на левом фланге происходит дезорганизация после одержанной победы: охваченные радостным неистовством, всадники движутся все дальше в тыл противника, чтобы разграбить его обоз. Тем самым они покидают поле боя, полностью утратив боевой порядок, и больше не участвуют в сражении, которое продолжается и теперь вступает в решающую вторую фазу. Напротив, не столь азартная и более дисциплинированная кавалерия Кромвеля на правом фланге сохраняет порядок либо успевает перегруппироваться после того, как ей удается разбить конницу роялистов на своем участке, а затем разворачивается и окружает пехоту противника, которая оказывается в беспомощном положении в центре сражения. В результате пехотинцы роялистов сдаются, после чего происходит массовое убийство пленных, а король Карл I, наблюдавший за битвой с вершины холма, с позором бежит. В определенном смысле эта победа свидетельствовала о переходе к современной организации военных действий. Несмотря на то что численность задействованных войск была относительно небольшой – около десяти тысяч человек с каждой стороны, – подразделения армии парламента обладали достаточно приличной организацией, чтобы после завершения первой фазы сражения приступить ко второй. В свою очередь, роялисты, одержав первоначальную победу в порыве наступательной паники, смогли предпринять всего один шаг и не нашли ответ на второй.

Наступательная паника имела наиболее решающее значение в войнах, которые велись до появления огнестрельного оружия, когда численность войск была относительно небольшой по сравнению с современными армиями, боевые порядки предполагали, что тела людей (а также животных) плотно прижаты друг к другу, а войскам для нанесения значительного урона противнику приходилось сближаться на расстояние досягаемости ручного оружия. Помимо наступательной паники, существуют и другие способы нанесения противнику тяжелых потерь – особенной эффективностью в данном случае отличаются артиллерийские обстрелы и бомбардировки с больших расстояний. Но ключевой момент заключается в том, что в современных войнах редко происходят решающие сражения, хотя иногда эти сражения сопровождаются масштабными убийствами без наступательной паники[20]. Современные сражения не относятся к тем самым явным драматическим событиям, которые все стороны воспринимают как катастрофу, приводящую к окончанию войны или отдельной кампании. Современные сражения приносят преимущественно кровавый ничейный результат, как это было в большинстве многомесячных битв на Западном фронте Первой мировой войны[21].

В современной крупномасштабной войне случаи наступательной паники, как правило, имеют эпизодический характер, хотя сама эта схема остается актуальной и сегодня. Конфликты в мирной жизни чрезвычайно напоминают сражения древности, а то и племенные войны, в чем можно убедиться на примере бандитских разборок, массовых беспорядков на этнической почве и полицейского насилия. Если в подобных столкновениях используется огнестрельное оружие, то почти всегда это происходит на близком расстоянии по модели «наступательная паника/избыточное насилие», при этом в каждом конкретном инциденте наблюдается резкий дисбаланс потерь не в пользу одной из сторон. При оптимистичных сценариях будущего мобилизация крупных армий может стать редким событием, однако столкновения с участием этнических групп, толп и полиции, а также менее масштабные гражданские конфликты и антипартизанские войны отчетливо остаются в пределах модели насилия, в которой преобладает наступательная паника.

Чрезмерная жестокость в мирное время

В нормальном течении жизни в современном государстве именно оно заявляет о своей монополии на насилие, тогда как от всех остальных субъектов ожидается «поддержание мира»; государственным агентам при этом предписывается сводить дозволенное им насилие к необходимому минимуму. Однако подобные идеальные установки нередко сталкиваются с микроситуационной динамикой наступательной паники. Результатом этого столкновения становится чрезмерная жестокость, которая сопровождала деятельность по охране правопорядка на протяжении всей ее истории, но начиная с 1990‑х годов она оказывается в центре громадных общественных скандалов в ситуациях, когда подробности соответствующих инцидентов получают гораздо более широкую огласку благодаря баллистическим экспертизам, видеозаписям, а также нарастающему вниманию к новостям и реакции политиков на полицейское насилие.

Один из таких нашумевших случаев произошел в феврале 1999 года в Нью-Йорке с африканским уличным торговцем Амаду Диалло, когда тот входил в коридор жилого дома, а за ним проследовали четверо полицейских в штатском – специальная группа, участвовавшая в общегородской программе активного выявления уличных преступников. По сути, такие группы представляли собой нечто вроде занимающихся патрулированием антипартизанских сил, подозреваемыми для которых оказываются любые представители мирного населения. В данном случае полицейские разыскивали проживавшего в этом районе насильника, который по описанию напоминал Диалло. Явно испугавшись их появления, Диалло резко отступил назад в здание, однако полицейские восприняли это как негласный признак того, что подозреваемый хочет скрыться, – или же они просто угодили в типовую ситуацию, когда нужно гнаться за каждым, кто убегает. Полицейские бросились вперед и восприняли последующий жест Диалло как попытку достать оружие – хотя затем выяснилось, что он лишь полез за бумажником, где лежало его удостоверение личности. Все четверо полицейских открыли огонь, выпустив в общей сложности 41 пулю, 19 из которых попали в цель. Эта чудовищная избыточная жестокость оказалась отправным моментом для возмущения случившимся в СМИ и последовавших массовых протестов. Но давайте обратим внимание на другое обстоятельство: хотя полицейские стреляли с расстояния менее семи футов [два метра], половина их пуль не попала в цель[22]. Эта ситуация обладает всеми признаками наступательной паники: напряженность/страх со стороны полицейских, внезапное отступление явного противника, провоцирующий жест кажущегося сопротивления и нападение в горячке – беспощадное, но не отличающееся точностью. Полицейские, захваченные стрельбой из своего оружия, неспособны остановиться.

Сравним этот эпизод с другим случаем, который развивался по несколько иному сценарию, но имел во многом такой же исход. В декабре 1998 года в Риверсайде (штат Калифорния) у молодой чернокожей женщины, возвращавшейся с вечеринки, в два часа ночи сломалась машина (см.: Los Angeles Times, 2 января 1999 года, San Diego Union, 30 декабря 1998 года и USA Today, 21 января 1999 года). Полагая – и не без оснований, – что это опасный район, она остановилась на заправочной станции, заперлась в машине и позвонила по мобильному родственникам, чтобы они оказали ей помощь. Когда те прибыли на место, оказалось, что женщина уснула под воздействием алкоголя и наркотиков, и разбудить ее не удалось. Пришлось вызывать полицию. Из-за ощущения опасности спавшая в машине женщина положила на сиденье рядом с собой пистолет. Полицейские тоже подошли к машине с пистолетами наизготовку и после безуспешных попыток разбудить женщину разбили окно машины. В последующие несколько секунд четверо полицейских выпустили 27 пуль (о чем свидетельствуют гильзы, найденные на месте происшествия), из которых 12 попали в женщину. В этой истории присутствуют нотки абсурда: женщина была убита теми, кто должен был ее спасти. Однако больше всего ее семью и общественность шокировало чрезмерное количество выпущенных пуль. Узнав об этом инциденте, местная чернокожая община выразила возмущение, начались демонстрации против полиции, а власти устроили расследование случившегося. В приведенном эпизоде вновь отчетливо прослеживаются элементы наступательной паники: напряженность/страх, внезапное событие, выступающее в роли спускового крючка, беспорядочная стрельба, чрезмерное насилие.

Многочисленные инциденты демонстрируют аналогичный паттерн. В марте 1998 года в Лос-Анджелесе полицейские 106 раз выстрелили в одного 39-летнего белого мужчину, находившегося в состоянии опьянения. Сначала он в течение часа сидел на пандусе автомагистрали, а затем спровоцировал погоню полицейских машин, которые преследовали его автомобиль на малой скорости (20 миль в час) до еще одного места, где этот человек вышел из машины и стал размахивать неким предметом (в дальнейшем оказалось, что это пневматический пистолет), время от времени приставляя его к своей голове, как будто он собирался покончить с собой (см.: Los Angeles Times, 26 июля 1999 года). Большое количество пуль, выпущенных полицейскими, было связано с тем, что за продолжительное время противостояния на месте происшествия собралось много патрульных машин. Кроме того, в течение этого времени полицейские диспетчеры распространяли по рации ошибочные сведения о том, что некий человек стреляет по полицейским вертолетам и помощникам шерифа на земле. Из-за огромного количества полицейских, вызванных с разных участков, несомненно, возникла путаница и усилилось ощущение угрозы. Некоторые выпущенные полицейскими пули попали в жилые дома на расстоянии двух кварталов. Здесь перед нами вдобавок к беспорядочной, неточной и угрожающей посторонним лицам стрельбе еще и обнаруживается тенденция к тому, что слухи все больше способствуют разжиганию ситуации по мере увеличения количества звеньев цепочки.

В мае 1970 года после двух дней антивоенных демонстраций в Университете Кент Стейт военнослужащие Национальной гвардии убили четырех студентов и ранили еще девятерых. Демонстранты подожгли здание Корпуса подготовки офицеров запаса на территории кампуса, издевались над гвардейцами, а кое-кто бросал в них камни. Внезапно ситуацию прорвало: в течение 13 секунд гвардейцы произвели 61 выстрел. Одной из убитых была студентка, не участвовавшая в демонстрации, – она просто шла мимо на занятия. Общее соотношение между убитыми и ранеными и количеством выпущенных пуль составило 13:61, то есть около 20% – типичная картина для беспорядочной и неточной стрельбы [Hensley, Lewis 1978].

Беспорядочная стрельба характерна не только для полиции. В феврале 1997 года двое участников ограбления банка в Лос-Анджелесе, одетых в бронежилеты (что, видимо, придало им смелость считать себя неуязвимыми), вступили в перестрелку с полицией, которая длилась 56 минут. Грабители сделали 1100 выстрелов из автоматического оружия, а две сотни полицейских выпустили в ответ сопоставимое количество пуль. 11 полицейских и шестеро посторонних лиц получили ранения, некоторые из них – от дружественного огня. Двое грабителей были убиты, причем в одного из них попало 29 пуль. По сообщениям СМИ, полицейские прогнали людей, которые были готовы оказать этому человеку первую помощь, и дождались, пока грабитель истечет кровью, держа пистолет у его головы (см.: Los Angeles Times, 1 марта 1997 года, и San Diego Union, 20 февраля 2000 года). С обеих сторон масштаб огня был чрезвычайно избыточным, причем стрельба в основном была неточной: по живым мишеням попали лишь около 1% пуль.

К описанным случаям можно добавить и другие, хотя речь в данном случае идет не о статистической частоте, а о закономерности, которая обнаруживается в подобных случаях. К наиболее известным подобным инцидентам, несомненно, относится чрезмерное насилие, спровоцированное наступательной паникой; тем самым мы склоняемся к тому, чтобы делать выборку по зависимой переменной и не учитывать те обстоятельства, в которых задержание полицейскими или какая-либо иная конфронтация не приводят к наступательной панике. К этому вопросу мы обратимся в последующих главах, в особенности в главе 9, где будут рассмотрены взаимодействия, которые не перерастают в насилие.

Когда описанные выше случаи, имевшие место в 1990‑х годах и в последующий период, вызывали политическое возмущение, по большей части они рассматривались как проявления расизма. Внимание к подобным инцидентам привлекает именно возмутительное поведение – обычно акцент делается на чрезмерной жестокости и актах насилия, которые повторяются и не имеют практического смысла. Скорее всего, такие случаи не привлекали бы столько внимания, если бы в ходе инцидента был сделан всего один выстрел или нанесен всего один удар. Но как только эти случаи публично квалифицируются как возмутительные, в качестве причины событий быстро появляется цвет кожи полицейских и их жертв. Между тем главное – это механизм наступательной паники. Расизм иногда может играть определенную роль, однако это случайный фактор, который порой задает исходную ситуацию. В случае с расстрелом Диалло полицейские действовали в «черном» районе, и это обстоятельство воспринималось ими как общий признак опасности, а их стереотипное восприятие Диалло привело к возникновению напряженности и внезапной погоне в коридоре. Но механизмы наступательной паники – беспорядочная стрельба и чрезмерная жестокость – действуют в очень широком масштабе и не привязаны к расовым границам. Аналогичным образом во время инцидента в Риверсайде полицейских подтолкнули к вспышке насилия представление об этом районе как об опасном «черном» квартале (его разделяла и сама жертва) и то обстоятельство, что женщина в машине воспринималась как жительница этого района. Еще один подобный пример обнаруживается при сравнении различных стычек, в которых за всю свою жизнь участвовал Тай Кобб [Stump 1994]. Кобб был откровенным расистом – в конце XX века таких персонажей уже почти не обнаружить: этот южанин, перебравшийся в 1910‑х годах на север США, чувствовал себя оскорбленным всякий раз, когда какой-нибудь чернокожий отказывался ему подчиняться. Жертвами нескольких его яростных нападений становились чернокожие служащие в отеле, мясной лавке или на стадионе. Однако драки Кобба с белыми, которые случались даже чаще, чем с чернокожими, проходили по той же схеме и заканчивались тем, что Кобб колотил и пинал противника, поверженного на землю. Кроме того, случаи наступательной паники во время полицейских перестрелок при столкновениях между белыми обнаруживаются в таких описанных выше случаях, как явное самоубийство пьяного мужчины на эстакаде в Лос-Анджелесе, расстрел студентов в университете Кент Стейт и стычка с грабителями банка в бронежилетах.

Механизмы наступательной паники обнаруживаются во взаимодействиях как между самыми разнообразными этническими группами, так и внутри них – наглядным подтверждением этого являются фотоснимки. Например, на снимке, опубликованном в 1996 году AP/World Wide Photos, изображена сцена на открытом рынке в Кении, где поймали на краже уличного мальчишку довольно малых лет (вероятно, от девяти до двенадцати) – двое взрослых мужчин наступают на него и избивают ногами, а за этим наблюдает толпа из по меньшей мере пятнадцати человек на заднем плане фото. Можно также рассмотреть пример снимка, на котором все участники происходящего принадлежат к белой расе. На фото, опубликованном Reuters в августе 1996 года, изображен эпизод, случившийся во время демонстрации греков-киприотов, которые вступили на территорию Северного Кипра в знак протеста против турецкой оккупации. Один из греков, отделившийся от своих соплеменников и оказавшийся в одиночестве, на фото лежит поваленным на землю – четверо турок замахиваются на него длинными палками, а еще девять мужчин подбегают, чтобы присоединиться к нападению. Примерно тот же паттерн во множественных контекстах и этнических комбинациях демонстрируют фотоснимки насилия, происходящего в толпе, которые более систематически будут рассмотрены далее.

Расовые предрассудки могут выступать исходным фактором, который формирует напряженность и вызывает наступательную панику – отсюда и соответствующее восприятие избыточного насилия как случившегося на расовой почве. Однако наступательная паника обладает собственной динамикой и функционирует независимо от расизма. Как уже отмечалось, наступательная паника является одним из процессов, способных сыграть определенную роль в многофакторной ситуации. Итог неутешителен: даже если бы не было никакого расизма, полицейское насилие и подобные зверства все равно бы происходили. Расовый антагонизм является не единственным способом, при помощи которого может нарастать первоначальная напряженность конфронтации; там, где задействован этот фактор, он часто накладывается на более общий механизм напряженности/страха.

Насилие в толпе

Наступательная паника часто сопровождает насилие, совершаемое толпой (хотя это не относится к случаям толп гуляк). Выразительными признаками этого выступают масштабная диспропорция в силах между толпой и ее жертвами, ритмичное вовлечение в сам акт насилия, навал на жертву и чрезмерная жестокость. Однако исходя из одних лишь указанных результатов невозможно сделать вывод о наличии наступательной паники – для этого требуются свидетельства некой закономерности, развивающейся во времени. Она предполагает нагнетание напряженности/страха и переход к внезапному ослаблению жертвы, распахивающему мрачный туннель, в который коллективно проваливаются участники инцидента.

Именно такая закономерность обычно проявляется в массовых беспорядках на этнической почве. Разумеется, при этом еще присутствуют фоновые структурные условия, имеющие более долгосрочную природу, от которых зависит то, носят ли отношения между этническими группами антагонистический характер[23]. Однако этнические противоречия не всегда и даже не в большинстве случаев приводят к беспорядкам с человеческими жертвами, и даже среди тех этнических групп, между которыми такие столкновения иногда случаются, они происходят не каждый день, а по очень особым поводам.

Беспорядки на этнической почве представляют собой последовательность событий с нарастающей драматической интенсивностью, которые монополизируют внимание и побуждают к участию в них. Сюжет этой драмы в самом широком смысле всегда один и тот же: на почве давней напряженности (этот момент можно считать прологом к I акту драмы) происходит некое неожиданное событие, которое одна этническая группа воспринимает как провокацию со стороны другой (I акт). Затем наступает период некоторого успокоения с атмосферой зловещей тишины и затишья перед бурей (II акт). После этого происходит вспышка этнического насилия – массовые беспорядки, сопровождаемые жертвами, которые почти всегда появляются в результате зверств одной из сторон (акт III). В этой драме могут быть и последующие акты – как правило, в виде повторения событий акта III, с периодическими ответными действиями группы, понесшей ущерб, и вмешательством властей с тем или иным успехом. В данном случае нам необходимо сконцентрироваться на акте II и начале акта III, поскольку именно здесь обнаруживается паттерн наступательной паники.

Затишье перед бурей представляет собой момент, когда одна из этнических групп собирается с силами, чтобы дать ответ на то самое исходное событие, которое в ее восприятии оказывается провокацией. Этот период затишья обычно длится не более двух дней, хотя иногда может продолжаться до недели [Horowitz 2001: 89–93], и характеризуется зловещим спокойствием – зловещим оно оказывается потому, что преобладающей эмоцией выступает масштабное ощущение напряженности. В ретроспективе эту напряженность можно назвать ощущением дурных предчувствий дальнейших событий, ожидаемой и заблаговременной напряженностью перед схваткой, которая вот-вот начнется. Однако в центре этой напряженности также находится страх перед противником. Страх вызывает провоцирующее событие, выступающее непосредственным фоном ситуации: например, противник только что выиграл выборы, которые приведут к необратимому отстранению нашей этнической группы от власти, или только что совершил (или объявил о соответствующих планах) массовое шествие по нашей территории, демонстрируя собственную силу, или подчинил себе наших соотечественников и вскоре нападет на остальных [Horowitz 2001: 268–323].

Затишье – это еще и время слухов; тишина царит потому, что разговоры ведутся за кулисами, вне публичного поля зрения, то есть вне поля зрения противника и властей. Однако эта тишина ненормальна: люди не появляются на улицах, где они обычно находятся, избегают своих привычных занятий и удовольствий. Это настроение заразительно: сама ненормальность публичной обстановки заставляет всех нервничать, опасаться и проявлять осторожность, даже если никто с воодушевлением не призывает переходить к насильственным действиям. Тем временем возникает некая массовая общественная атмосфера, которую ощущают даже те, кто располагается на периферии происходящего, и это обстоятельство усиливает ощущение значимости ситуации у находящихся в центре событий. Эта атмосфера представляет собой повсеместное и заразительное возбуждение, однако оно не сопровождается буйством и горлопанством, поэтому еще не бьет через край (что в дальнейшем и случится), а наполнено страхом и напряженностью.

Слухи имеют ряд последствий. Они обращены назад во времени и вовне – на врага, еще больше изображая его в качестве злонамеренного и гнусного. Слухи укрепляют страх и напряженность. Отчасти это происходит благодаря процессу гиперболизации. Если целевая группа уже собралась для проведения демонстрации или шествия, появляются слухи об уже случившемся насилии, а если группа еще не собралась, то в слухах идет речь о грядущих злодеяниях [Horowitz 2001: 79–80]. В слухах обыгрываются ритуальные преступления, нападения на сакральные религиозные места, истории о сексуальных увечьях, таких как кастрация мужчин или отрезание женских грудей[24]. По мере распространения слухов вера в них крепнет, их уже нельзя поколебать никакими официальными опровержениями, и ни одно сообщение, противоречащее слухам, не воспринимается как авторитетное. Таким образом, когнитивный процесс выступает скорее следствием, нежели причиной поведения группы; распространение группой слухов оказывается заражением эмоциями, сосредоточенным на самом себе. Содержание этих слухов выступает в том же качестве, что и символ у Дюркгейма – маркером идентичности мобилизованной группы. Поверить слуху – значит продемонстрировать, что являешься участником группы; поставить слух под сомнение – значит поставить свое участие в ней под вопрос; отвергнуть слух – значит поставить себя вне и против группы. Таким образом, имеется еще одна причина того, почему период затишья требует определенного времени: в этот момент осуществляется реальная интеракционная работа, ведется оценка потенциальной группы поддержки, выдвигаются сначала едва различимые, а в конечном счете и совершенно реальные угрозы в отношении тех, кто противостоит группе. Нападения на тех, кто призывает к миру, и исповедующих многонациональные ценности космополитов превращаются в актуальную повестку – именно эти лица обычно и становятся первыми мишенями в процессе эскалации злодеяний [Калдор 2015; Coward 2004; Horowitz 2001]. И это еще одна особенность, благодаря которой затишье превращается в период нарастающей напряженности.

Кроме того, в слухах появляется некий момент предвкушения. Сначала люди гадают, что произойдет дальше, в страхе перед дальнейшими действиями врага, но затем акцент все больше смещается на планы предпринять некие меры, способные упредить и остановить неприятеля, прежде чем он сможет совершить великое злодеяние против нас. Распускание слухов превращается в планирование, смещается от нагнетания утверждений о зверствах к предчувствиям необходимости что-нибудь сделать – и того, что это будет сделано. Люди собираются вместе – некоторых из них вы можете знать лично, а кто-то может сообщить, где именно это произойдет. Слухи представляют собой не просто получение каких-либо знаний – они являются действием. Это действие по распространению взаимосвязей между людьми, по фокусированию их внимания в некой общей точке, а в процессе люди фокусируются на самих себе как на особой группе. Сам процесс распространения слухов заставляет людей ощутить, что они участвуют в большом потоке событий, выходящем за пределы их самих, а следовательно, в чем-то мощном, в чем-то, что позволит одержать победу, если начать действовать. Если фаза распространения слухов протекает успешно, то есть когда возникает стадный эффект со значительным количеством присоединившихся, мы имеем дело с процессом мобилизации.

Нагнетание напряженности эквивалентно первой стадии наступательной паники. Беспорядки на этнической почве являют собой более масштабный паттерн напряженности и ее снятия, нежели мелкая драка, полицейская акция или даже военные действия в разгар сражения, – ведь такие беспорядки более продолжительны и охватывают больше людей. Для них требуется больше времени, поскольку это коллективный процесс, в ходе которого люди пытаются вовлечь в действие как можно больше сторонников. Все это можно рассматривать как среднеуровневую модель напряженности и ее снятия – она в большей степени разворачивается на стороне напряженности, но порой и в момент ее снятия, хотя момент перехода от напряженности к ее снятию представляет собой все то же сваливание в горловину туннеля, которое мы наблюдали выше.

Стремительное снятие напряженности, выражающееся в насилии толпы, имеет подавляющий односторонний характер. Согласно оценкам Хоровица [Horowitz 2001: 385–386], в ходе беспорядков на этнической почве 85–95% погибших приходится на одну из сторон. Это подразумевает, что жертвы не дают отпор, даже несмотря на то что в иной ситуации и в ином месте[25] они могли бы успешно напасть на своих обидчиков. Здесь перед нами вновь оказывается схема, напоминающая наступательную панику: всплеск насилия направлен против почти полностью беспомощных жертв, причем последние не только неспособны дать вооруженный отпор в данном месте и данной ситуации, но и эмоционально пассивны и не в состоянии предпринять контратаку[26].

Сам момент нападения зачастую сопровождается настроением повышенного возбуждения и даже веселья. Пытки и увечья могут совершаться в атмосфере уморительной и «злорадствующей фривольности» [Horowitz 2001: 114]. Сразу после того как беспорядки завершаются, сторона, учинившая насилие, не демонстрирует раскаяния, в связи с чем Хоровиц квалифицирует такие инциденты как «морально санкционированные массовые убийства» [Horowitz 2001: 366]. Две эти особенности – гротескное наслаждение и демонстрация жестокости при последующем отсутствии моральной ответственности – вызывают особое отвращение у сторонних наблюдателей, но в совокупности они дают ключ к пониманию лежащего в их основе процесса. Можно еще раз привести слова лейтенанта Капуто о том, что следовало за зверствами/наступательной паникой во время войны во Вьетнаме: «Заключительная часть сражения напоминала сон… [так что] некоторым из нас было трудно поверить в то, что именно мы сотворили все эти разрушения» [Caputo 1977: 289].

В момент подобных актов насилия совершавшие их лица находились в герметично закупоренной зоне общих со своим окружением эмоций, в особой реальности, которая в момент насилия не только подавляла все прочие моральные чувства, но даже в ретроспективе была непроницаема для памяти или внешнего морального осуждения. Кроме того, этот закупоренный эмоциональный анклав – именно его мы сравнивали со спуском в туннель – объясняет ту особую атмосферу экзальтации, которая переживается при нахождении в нем. Бурное веселье и фривольность в самой крайней жестокости выступают составляющими ощущения пребывания в особой реальности, в некой зоне, отрезанной от привычной морали, – само ощущение разрыва с тем, что было раньше, является частью ощущения экзальтации, которое при выходе на поверхность воспринимается как чертовски прекрасное настроение. Едва ли это настроение передается дальше – сомнительно, чтобы те, кто устраивает все эти ужасы, могли вспоминать о них в том же самом настроении уморительно приятного времяпрепровождения; как и мир снов, оно герметично закупорено от последующих воспоминаний.

Подобное насилие со стороны толпы представляет собой одну из разновидностей ситуации, когда нападающие наваливаются на жертву, временно испытывающую слабость. Акцент в данном случае следует сделать именно на временности. В качестве отправной точки межэтнической вражды и провоцирующих инцидентов, как правило, выступает представление о силе противника – именно угрожающие характеристики врага запускают процессы страха и напряженности. Хоровиц [Horowitz 2001: 135–193] приводит серию свидетельств, демонстрирующих, что участники беспорядков на этнической почве не выбирают другие этнические группы в качестве своих мишеней просто в силу их слабости, они не переносят свою фрустрацию с экономических или иных проблем на удобного слабого козла отпущения. Напротив, нет никакой корреляции с экономическими успехами выступающих в роли мишени групп – ни вышестоящих, выступающих предметом зависти, ни нижестоящих, которые с легкостью можно ставить ни во что[27]. Мишени этнического насилия воспринимаются как сильные, агрессивные и неминуемо угрожающие – и все же на них можно напасть, потому что они находятся в такой локальной ситуации, где это удастся сделать беспрепятственно [Horowitz 2001: 220–221, 384–394]. Поэтому для нападения выбирается какой-нибудь район или деловой квартал, где противник не мобилизован, а в качестве мишеней зачастую выступают ни в чем не повинные, не отличающиеся особой агрессивностью родственники тех, кто устроил исходную провокацию; подходящая для нападения территория должна быть расположена неподалеку от пункта сбора атакующей группы, куда легко добраться, а также можно без проблем туда отступить в случае сопротивления или вмешательства властей. Излюбленным местом таких нападений являются районы со смешанным этническим составом жителей, где нападающие составляют значительное большинство[28]. Кроме того, нападающие умело отслеживают действия властей, выискивая признаки молчаливого одобрения своих действий с их стороны или оценивая, насколько расхлябанно или неэффективно власти действовали прежде при подавлении беспорядков. Нападающие ищут подходящее для себя «окно возможности» во времени и пространстве и используют его. В этом отношении их действия напоминают действия армий, стремящихся достичь локального превосходства – и в том и в другом случае начало успешной атаки обычно носит характер наступательной паники.

Поиск слабых целей является одним из тех мероприятий, которые проводятся в период затишья. Наряду со слухами, начинается мобилизация в виде определенных действий: небольшие группы активистов, ощущая свои силы благодаря формирующемуся сообществу, которое вскоре приступит к действиям, предпринимают разведку, чтобы определить цели, которые они будут атаковать. Дома, где проживают противники, и принадлежащие им магазины отмечаются и обозначаются специальными знаками или пятнами краски. Подобная активность, а также способность нападающих реалистично рассчитывать действия полиции и своих жертв, как правило, дает аргументы той стороне теоретической дискуссии, которая рассматривает насилие как рациональное преследование интересов, против тех, кто считает его эмоциональным и экспрессивным феноменом. Однако в действиях людей рациональный расчет всегда сочетается с социально обусловленными эмоциями. Наступательная паника представляет собой зону во времени, в которой преобладают эмоциональные импульсы – прежде всего потому, что они являются совместными для всех: как для тех, кто поддерживает нападение и участвует в нем, так и, наоборот, для пассивных жертв. Наступательная паника – это период сваливания в туннель насилия. Но в процессе обнаружения входа в этот туннель может присутствовать много предусмотрительности и расчета[29]. То же самое происходит в случае наступательной паники у военных и полицейских: в период нагнетания напряженности присутствуют значительные рациональные расчеты практических действий, которые приводят на грань конфронтации. Но когда случается наступательная паника, это выглядит так, будто ситуация вышла из-под контроля, – слишком уж далеко за пределами зоны нормального поведения находятся ее участники, чьи действия выглядят архетипически иррационально. Однако к распахиванию туннеля ведут именно нормальные действия и нормальные расчеты.

Демонстранты и силы, контролирующие толпу

Наступательная паника также характерна для насилия, которое совершают во время организованных демонстраций как сами их участники, так и полиция или вооруженные силы, призванные их контролировать. На демонстрациях часто собирается большое количество людей, но, когда вспыхивает насилие, в подавляющем большинстве случаев прямого столкновения двух этих групп серьезного ущерба не происходит. Подобно равным по силе армиям, демонстранты и их оппоненты, представляющие государство, обычно вступают в противостояние с ничейным исходом, издеваясь друг над другом (в современных условиях полицейского контроля над толпой эти издевательства поначалу, как правило, исходят только с одной стороны, поскольку представители власти выстраиваются в более статичном, контролируемом бюрократическими методами порядке).

Толпы демонстрантов и силы, контролирующие толпу, очень напоминают армии эпохи боевых порядков типа фаланги, и когда между ними вспыхивают столкновения, они обычно похожи на соревнования по толканию друг друга, характерные для большинства сражений с участием фаланг. Именно поэтому на некоторых фотоснимках обнаруживается насилие в легкой форме, когда во время физического столкновения организованные ряды и демонстрантов, и сил, контролирующих толпу, сохраняют исходный порядок. В таких случаях полицейские берутся за дубинки, чтобы наносить беспорядочные удары по демонстрантам, которые вклиниваются в их шеренгу (либо когда демонстрантов толкают сами полицейские, или даже если демонстранты непреднамеренно натыкаются на полицию). Все это напоминает фалангу в ближнем бою, а ущерб от таких столкновений, как правило, относительно невелик – по тем же самым причинам, из‑за которых фаланги не могут вести слишком серьезный бой, пока их шеренги остаются сплоченными. Например, именно так развиваются события, когда полиции удается успешно оттеснить демонстрантов в замкнутое пространство, что позволяет отрезать им пути отступления в любых направлениях от таких мест, как перекресток или площадь. В результате демонстранты оказываются в давке, по периметру которой полиция может бить дубинками отдельных лиц, пытающихся убежать. В качестве примера можно привести первомайские демонстрации в Лондоне. Большинство демонстрантов на фотоснимках, опубликованных в Daily Mail и лондонской Times от 2 мая 2001 года, выглядят испуганными и подавленными; несколько человек наносят пинки или удары кулаками по полицейским шеренгам, а полицейские бьют демонстрантов дубинками. В прессе действия полиции не квалифицируются как зверства. Избиваемые испытывают боль, а остальные участники событий оказываются в неприятной давке и получают пугающий опыт, однако в глазах журналистов и наблюдателей подобное насилие в толпе выглядит не очень эффектно и обычно не получает широкой огласки. Отчасти это объясняется тем, что наступательная паника не возникает, пока обе группы толпятся по разные стороны – такая ситуация не располагает к продолжительному и эмоциональному атакующему порыву, который имеет столь неприглядный вид.

Еще один относительно редко встречающийся, но выразительный способ перехода от противостояния с ничейным результатом к насилию приводит к большему числу жертв, поскольку власти, располагающие гораздо лучшим вооружением, чем демонстранты, открывают огонь из винтовок или другого оружия. Один из таких знаменитых исторических случаев произошел во время Русской революции в июле 1917 года, когда в Петрограде под предводительством большевиков было организовано крупное шествие против возобновления участия России в мировой войне. На сохранившемся снимке момента, когда войска внезапно открыли стрельбу по участникам этой демонстрации, видно, как часть толпы разбегается во все стороны от огня, некоторые падают, а основная масса прижимается к зданиям. Солдаты сами находятся в состоянии наступательной паники: напряженность протеста внезапно нарушается стрельбой, которую мог начать всего один солдат, но затем его действие стремительно превратилось в волну стрельбы, охватывающую всех[30]. В отличие от демонстраций, где ряды сторон остаются нетронутыми, подобные события имеют чрезвычайно драматичный характер, иногда выступая в роли поворотных моментов истории. Такое впечатление определяется именно паническим разрывом, поскольку его легко истолковать либо как масштабную победу, либо как масштабное злодеяние. В «июльские дни» импульс петроградского восстания был сломлен – уже на следующий день к оппозиции были успешно применены жесткие меры, загнавшие большевиков в подполье [Троцкий 1997: гл. 25]. Кроме того, интерпретировать подобные ситуации, когда у одной из сторон противостояния происходит срыв, в качестве злодеяния, требующего массовой контрмобилизации, способны пресса и общественность. Поворотный момент в движении за гражданские права в США произошел в Сельме (штат Алабама) 7 марта 1965 года, когда полиция с дубинками и собаками напала на участников марша за гражданские права, в результате чего получили ранения 67 из 600 демонстрантов [Gilbert 2000: 323]. Общественный резонанс заставил Конгресс и президента принять закон об избирательных правах, поскольку симпатии публики безвозвратно переметнулись к противникам расовой сегрегации.

Однако драматический эффект основан не просто на количестве жертв. Во время расстрела в Петрограде потери были невелики: шесть или семь убитых и два десятка раненых – если допустить, что в толпе находилось десять тысяч человек или более, то они составили менее 0,3%. В Сельме погибших не было, хотя доля раненых достигла порядка 10–11% демонстрантов. С военной точки зрения это легкие потери, не имеющие существенного значения для физических сил противника. Однако важным моментом для перелома ситуации оказалась впечатляющая картина эмоционального террора, которую одна из сторон осуществила по отношению к другой. Во время демонстраций насилие обеспечивает coup de théâtre [театральный эффект, фр.], однако оно должно быть драматически убедительным и допускающим одну из двух интерпретаций: либо войска расстреляли и разогнали неуправляемую толпу, сохранив порядок, либо власти атаковали мирных участников марша, устроив беспорядочную бойню. И в том и в другом случае реальностью, получающей общественный резонанс, становится именно картина рассыпающейся в ужасе толпы, а не фактическое количество жертв[31].

Однако наиболее распространенной формой насилия, совершаемого толпой, является другой паттерн, когда действия обеих сторон не являются героическими. Омерзительные подробности в данном случае не выступают хорошей театральной сценой и не поддаются четким политическим интерпретациям. Наиболее типичным способом причинения серьезного ущерба одной из сторон оказывается распад человеческой массы на небольшие группы, после чего всеобщая конфронтация превращается в серию мелких стычек. Как правило, это происходит в два этапа. Сначала демонстранты разбиваются на небольшие скопления. Иногда это небольшие отряды агрессивных активистов, которые рыщут по месту события, бросаясь камнями или другими предметами. Например, на опубликованном AP/World Wide Photos снимке демонстрации, состоявшейся в сентябре 2002 года в Буэнос-Айресе во время кризиса президентской власти, присутствует группа из шести человек, которая бежит в направлении зрителя по улице, усеянной булыжниками. Трое наиболее воинственных ее участников без рубашек запечатлены в момент, когда они бросают камни, двое следуют за ними в качестве группы поддержки, а еще один, находящийся чуть поодаль (возможно, он не принадлежит к этой группе), шарахается в сторону. На фото также можно заметить их противников – группу полицейских в шлемах, бегущих за этими людьми на расстоянии примерно двух десятков метров, – а еще дальше стоят врассыпную несколько зрителей происходящего – возможно, это не столь воинственно настроенные участники исходной демонстрации.

До какого-то момента эти небольшие скопления людей, скорее всего, будут совершать привычное неумелое насилие, представляющее собой показательную браваду, – в основном они промахиваются мимо своих целей или изредка случайно в кого-то попадают (причем не обязательно в того, в кого целились). По-настоящему опасными они становятся, когда в результате их перемещения по улицам возникают небольшие локальные ситуации, в которых они обладают подавляющим преимуществом – и вот уже группа полицейских избивает одинокого демонстранта либо группа демонстрантов избивает одного полицейского или солдата. Демонстранты прибегают к серьезному насилию лишь в тех ситуациях, когда им под руку подворачивается несколько полицейских или солдат, отделившихся от общей массы, при соотношении от четырех до восьми на одного. Оставшийся в одиночестве представитель власти по-прежнему может быть вооружен, но он не готов применять оружие, оказавшись в том пассивном состоянии, которое выпадает на долю жертв гораздо большей и более энергичной группы, устремляющейся на него в порыве наступательной паники. Эти небольшие толпы активизируются там, где застают противника в уязвимом положении, отрезанным от поддержки, окруженным и неспособным определиться, в каком направлении переключить внимание, поэтому в итоге он закрывает голову, приседает или падает на землю, после чего нападающие обрушивают на него град пинков и ударов, иногда используя металлические прутья и другое оружие. На одном из снимков, сделанных во время свержения сербского диктатора Милошевича в Белграде в октябре 2000 года, видно, как четверо мужчин набрасываются на одного спецназовца, который пытается закрыть голову руками, не предпринимая попыток достать пистолет из кобуры, двое других нападающих пытаются опрокинуть или схватить его, а еще несколько человек изо всех сил бьют его палками и монтировками (см.: Daily Telegraph, 6 октября 2000 года).

Насилие полиции по отношению к демонстрантам является зеркальным отражением описанного выше: шествие демонстрантов организованным строем или шеренга пикетчиков распадается на небольшие группы, как правило, в тот момент, когда они убегают от полицейского наряда. Вокруг одного из демонстрантов возникают небольшие скопления полицейских, избивающих его или ее дубинками. Именно такую сцену можно увидеть на снимке демонстрации безработных в Буэнос-Айресе в июле 2002 года (см.: The Australian, 28 июня 2002 года). Демонстранты убегают от пытающейся задержать их полиции, многие прижимаются к стенам вдоль тротуара, а тех, кто упал на землю посреди улицы (вероятно, из‑за того, что они споткнулись во время погони), бьют вооруженные дубинками полицейские.

Эти мини-конфронтации отличаются деструктивностью, поскольку каждая маленькая стычка становится заключительным эпизодом наступательной паники. Сначала возникает период напряженности, которая нагнетается во время массовой конфронтации; исходными эмоциями выступают простое предвкушение, ожидание, что нечто произойдет, а в случае полиции – закипающее возмущение из‑за публичного унижения ее авторитета; к этим эмоциям может примешиваться страх, нарастающий даже при возникновении небольших вспышек насилия, а также в тот момент, когда тела участников события подвергаются все более интенсивной давке. Серьезное насилие начинается с внезапного перелома, который побуждает обе стороны стремительно переходить к действиям. Признаки, предзнаменующие насилие, появляются там, где за напряженностью следует ощутимое ослабление тех, кто еще несколько мгновений назад выглядел сплоченным противником. Как правило, этот эффект возникает за счет проблемы быстрого перемещения тел в толпе, нарушающего ее упорядоченные шеренги – иногда это буквально превращается в затор наподобие битвы при Азенкуре, когда демонстранты или полицейские спотыкаются и падают на землю. Именно те, кто упал и не может достаточно проворно уйти с дороги или удерживать оборонительную позицию вместе со своими товарищами, и становятся объектом нападения[32].

В качестве иллюстрации этих процессов можно привести описание первомайской демонстрации радикальных рабочих организаций в Берлине в конце 1990‑х годов, представленное в неопубликованной работе Стефана Клуземанна из Пенсильванского университета (2002). Около 700 демонстрантов двигались по маршруту, который охраняли внушительные шеренги полицейских в количестве около 2500 человек. Обе стороны все время создавали значительный шум, превращавшийся в звуковую атаку: демонстранты выкрикивали речовки из громкоговорителей, установленных на автомобилях, и включали через них музыку, а также пели и били в барабаны – полиция в ответ включала сирены и повторяла свои распоряжения через собственные громкоговорители. Когда демонстрация достигла своей традиционной конечной точки – небольшой площади, окруженной узкими улочками, – массивные, напоминающие стены ряды полиции сомкнулись, заставляя демонстрантов разойтись: полицейские стояли плечом к плечу и размахивали щитами и дубинками. Прорыв напряженности произошел в тот момент, когда один из демонстрантов стремительно пробежал через площадь, спровоцировав импульс к бегству у всей толпы. Это выглядело так: отдельные демонстранты стали панически отступать, и в этот момент полицейская шеренга бросилась вперед, чтобы их преследовать. Полицейские замахивались дубинками на пробегающих мимо них демонстрантов и кидались вперед небольшими группами по три-четыре человека, поражая всех, кого удавалось настичь, угрожая и нанося множественные удары тем, кто падал на землю.

В свою очередь, некоторые демонстранты, которым удалось найти укрытие на небольших улицах, останавливались, чтобы подбирать с земли булыжники и бросать их в полицию. Тем временем само наступление полиции, которая теперь преследовала небольшие группы демонстрантов вместо того, чтобы загнать в воронку сплошную линию марширующих, разрушило полицейские ряды. В некоторых местах по всему фронту столкновения полицейские оказывались в изолированном положении поодиночке или вдвоем, и тогда демонстранты кое-где превосходили их в численности и нападали на правоохранителей группами по четыре и более человек. Оказавшись в такой ситуации, полицейские стали переходить к обороне, прикрываясь щитами. После того как на расстоянии порядка тридцати метров показались другие полицейские, демонстранты, которые только что смело нападали на их товарищей, разбегались врассыпную. Однако некоторые из них сами оказались в изоляции, и на них поочередно нападали группы из трех или четырех полицейских, которые валили оставшегося в одиночестве человека на землю, садились на него, избивали дубинками и задерживали (это напоминает небольшую последовательность эпизодов в духе ареста Родни Кинга). Так продолжалось и с одной и с другой стороны всякий раз, когда у демонстрантов или полиции появлялся локальный численный перевес, позволявший нападать на слабую жертву. Поскольку в целом полиция обладала большей сплоченностью и лучшим вооружением, в конечном итоге она совершала больше насильственных действий, но при этом и сама несла урон, достаточный для того, чтобы это подстрекало демонстрантов к яростным атакам там, где их можно было предпринять.

Наступательная паника характерна для ситуаций, когда та или иная группа имеет подавляющее локальное превосходство в численности и силе, и следует за ситуацией, когда конфронтация между организованными толпами приводит к нагнетанию напряженности. Напряженность создается масштабным противостоянием с ничейным исходом, но в тот момент, когда толпа распадается на маленькие группы, происходит внезапная разрядка. Именно так выглядит наиболее типичный сценарий, при котором наносятся серьезные травмы. Очень часто на снимках подобных событий с участием толпы можно увидеть, как группа людей нападает на одного человека, который, как правило, лежит на земле не в состоянии защищаться. В качестве соответствующих примеров можно привести многочисленные инциденты, зафиксированные на фото или описанные во время беспорядков в Лос-Анджелесе и других городах в 1992 году после вынесения оправдательного приговора по делу об избиении Родни Кинга. В ходе этих инцидентов на различных людей – белых или азиатов – нападали группы молодых чернокожих мужчин (см., например, фотохронику Reuters, 1 мая 1992 года). Подобные сцены встречаются по всему миру, в самых разных этнических комбинациях[33], но неизменным остается соотношение между нападающими и жертвой: обычно нападение осуществляется группами из трех-четырех человек против одного.

Похоже, что это соотношение носит универсальный характер. Большинство людей, находящихся в толпе (как и большинство солдат), являются лишь фоновыми участниками событий, а немногочисленная боевая элита не может демонстрировать эффективность в равных противостояниях с себе подобными на противоположной стороне. Таким образом, в большинстве случаев, когда насилие действительно имеет место, оно совершается только этими людьми, когда им удается обнаружить изолированных жертв, причем в соотношении примерно четыре к одному.

Мультипликатор толпы

Паттерны, напоминающие наступательную панику, можно обнаружить даже в таких небольших конфликтах, как столкновения один на один; как будет показано в следующей главе, это, как правило, происходит в ситуациях, когда подавляющее преимущество агрессора над жертвой обусловлено значительной разницей в физических размерах и силе – например, во время стычек между взрослыми и детьми. Однако самые вопиющие случаи наступательной паники имеют место при групповых столкновениях, когда большая группа обладает преимуществом против одного человека, оказавшегося в изоляции, либо вооруженная группа противостоит человеку, у которого вообще нет оружия или временно обезоруженному. Склонность к наступательной панике усиливается размером такой группы – абсолютным количеством лиц, участвующих в конкретных эпизодах. Например, большинство случаев насильственных расправ, учиняемых полицией – с чрезмерной жестокостью и продолжительными избиениями, – происходят при участии большой группы сотрудников правопорядка. При избиении Родни Кинга в момент его задержания присутствовал 21 полицейский, хотя в том случае, если бы их было всего двое, вполне вероятно, что этого инцидента вообще бы не произошло.

По сути, избиение Родни Кинга было событием, сверхдетерминированным взаимосвязанными факторами, которые всецело относятся к насилию со стороны полиции. Такое насилие чаще случается, когда подозреваемый сопротивляется, а в особенности когда он пытается скрыться [Worden 1996; Geller, Toch 1996; Alpert, Dunham 2004]. Помимо наличия сопротивления, полицейское насилие чаще происходит после погони за подозреваемым (вспомним описанный в начале этой главы эпизод с погоней за нелегальными иммигрантами, который также подтверждает данные закономерности). Как выяснили Джеффри Олперт и Роджер Данхэм (см.: [Alpert, Dunham 1990: 28–39, 97], автором выполнены проверочные расчеты), использовав материалы различных судебных округов США, во время погонь водителям от 18 до 30% преследуемых автомобилей удается скрыться. Иными словами, помимо напряженности, вызываемой ездой на большой скорости, и разгневанности демонстративным неповиновением представителю властей, у полицейских действительно присутствует ощущение неуверенности по поводу того, чем кончится погоня. В 23–30% случаев во время погонь происходят аварии с материальным ущербом, а в 10–17% случаев – телесные повреждения, хотя, как правило, нетяжкие (для тех случаев, когда преследуемому автомобилю не удается скрыться, этот показатель составляет 12–24%). В трети описываемых случаев телесные повреждения наносятся уже после прекращения погони, то есть их причиной является не автомобильная авария, а именно насилие. В еще одном исследовании Олперта и Данхэма продемонстрировано, что от 46 до 53% автомобильных погонь за подозреваемыми, которые пытаются скрыться, заканчиваются применением силы со стороны полиции, а в 11–14% случаев оно имеет чрезмерный характер [Alpert, Dunham 2004: 24].

Кстати говоря, в инциденте с Родни Кингом для него присутствовал тройной риск подвергнуться нападению: сопротивление при аресте, преследование полицией на большой скорости и еще один дополнительный фактор. Речь идет об эффекте стороннего наблюдателя: чем больше полицейских участвует в задержании (а в действительности и чем больше при этом присутствует прочих всевозможных наблюдателей), тем выше вероятность насилия с их стороны [Worden 1996; Mastrofski, Snipes, Supina 1996]. Размер группы оказывает такой эффект не потому, что в нападении участвует больше людей, поскольку в толпе, как правило, присутствует небольшое количество зачинщиков – та самая «элита насилия», которую формируют относительно немногие активные участники инцидента вне зависимости от общего размера группы (вспомним, что Родни Кинга избивали лишь четверо из 21 присутствующего на месте полицейского)[34]. Зато действия толпы усиливают эмоции: напряженность становится сильнее, а после того, как оно находит выход, череда действий становится более интенсивной. Этот мультипликативный эффект зафиксирован в ряде исследований насилия на этнической почве и в ходе других массовых политических мероприятий, а также прочих разновидностей действий толпы (обзор и цитирование этих и упоминаемых в дальнейшем исследований см. в: [Horowitz 2001: 116–117]). «Экспериментальные исследования подтверждают, что коллективы проявляют агрессию более жестко, резко и быстро, чем отдельные лица. Многочисленные толпы линчевателей совершали больше зверств, нежели менее крупные группы» [Mullen 1986].

Психологи склонны объяснять эти эффекты при помощи такого понятия, как деиндивидуация – утрата индивидуальной идентичности в большой группе, а вместе с ней и какого бы то ни было ощущения личной ответственности. Такое объяснение является преувеличенным, поскольку отдельные лица обычно включаются в активные сборища через сети знакомств, а большинство индивидов участвуют в них в качестве членов небольших групп внутри толпы, где они сохраняют четкое ощущение собственной идентичности [McPhail 1991]. На мой взгляд, следует сделать больший акцент на эмоциональном процессе, который развивается во времени, на вовлечении одного человеческого тела в эмоциональные ритмы другого, ведь основные привлекательные моменты и удовольствия от социального взаимодействия любого типа происходят благодаря вовлечению в ту или иную чрезвычайно ритмичную телесную/эмоциональную схему. Люди крайне восприимчивы к подобному вовлечению: можно утверждать, что в период нагнетания напряженности разделить ее с кем-то еще – это цена, которую мы платим за ощущение солидарности с группой, даже если процесс встраивания каждого отдельного участника в групповую атмосферу еще больше усиливает напряженность, подобно храповому механизму. А вспышка коллективного насилия – в особенности при наличии ритмично повторяющегося паттерна, благодаря которому и появляются избыточное насилие и зверства, – столь притягательна для ее участников потому, что она создает исключительно высокую степень солидарности.

Это вовлечение в зону интенсивной реальности тем более привлекательно, поскольку насилие порывает с обычной действительностью, предоставляя случай попасть в эту особую нишу опыта. Так происходит в ситуациях, которые, строго говоря, не представляют собой наступательную панику – в них в незначительной степени присутствует предварительное нагнетание напряженности, по меньшей мере той ее разновидности, которая возникает от страха. В подобных ситуациях, как правило, имеются праздничная атмосфера, которую внешние наблюдатели находят несуразной в моральном отношении. Например, в случаях, когда кто-то угрожает покончить с собой, «большая толпа зрителей чаще, нежели малое скопление людей, насмехается над жертвой и призывает ее сделать этот шаг» (см.: [Mann 1981], цит. по: [Horowitz 2001: 117]).

Вот история, случившаяся в Окленде (штат Калифорния) в августе 1993 года, в которой сочетаются элементы неподдельного воодушевления сторонних наблюдателей и эскалации схватки. Конфликт, который будет описан ниже, начался с того, что Стейси Ли, девятнадцатилетняя чернокожая женщина, в гневе попыталась прогнать Дебору Уильямс, еще одну чернокожую женщину, 31 года, из коридора своего многоквартирного дома, увидев, что та курит там крэк:

Когда Уильямс отказалась это сделать, завязалась драка. Ли быстро одержала верх, пнув Уильямс кулаком и ударив ее куском металлического каркаса кровати. В итоге двух женщин разняли соседи, и Уильямс убежала. Тогда Ли зашла в свою квартиру, схватила из раковины кухонный нож и пустилась в погоню. Истекая кровью и шатаясь, Уильямс попыталась укрыться в алкогольном магазине, но, по утверждению свидетелей, его владелец захлопнул дверь и защелкнул замок у нее перед носом… Через несколько минут Уильямс оказалась в ловушке, столкнувшись с группой молодых людей (около 15 человек), в основном мужчин, собравшихся на углу улицы. Они сбили ее с ног и выкрикивали оскорбления в ее адрес. Уильямс свернулась в позе эмбриона на решетке ливневой канализации, а ее топтали, пинали и били по голове бутылкой из-под вина…

По утверждению детективов, Уильямс, скорее всего, осталась бы жива, если бы не попалась толпе и не оказалась загнанной в угол, после чего толпа подбадривала Ли криками «Убей ее!» и «Надери ей задницу!». Сначала Ли сообщила детективам, что эти призывы толпы никак не влияли на ее действия, отметив, что она «уже обезумела». Но теперь она утверждает, что одобрительные возгласы толпы заставили ее встать над Уильямс, широко расставив ноги, и ударить ее ножом в бок (Los Angeles Times, 30 августа 1993 года).

Скорее всего, в тот момент, когда к схватке присоединились посторонние, они восприняли происходившую у них перед глазами драку двух женщин как некий аттракцион – такое все же случается реже, чем драки между мужчинами, а следовательно, это было нечто вроде зрелища, а возможно, и опосредованного эротического удовольствия. Первоначально наблюдатели, вероятно, просто пытались воспрепятствовать тому, чтобы Уильямс убежала, и тем самым зрелище могло продолжаться; вполне возможно, что такие действия толпы спровоцировал владелец алкогольного магазина, который захлопнул дверь перед Уильямс, – для сборища зрителей все это выглядело как погоня из низкосортной комедии. Но уже вскоре действия толпы переросли в собственную наступательную панику – или по меньшей мере в вовлеченность в ситуацию, – поскольку, сбив Уильямс с ног, молодые люди продолжили ее избивать. В исходной драке также присутствовали элементы наступательной паники, и одержавшая в ней победу Ли была расстроена, поскольку эта первая схватка закончилась тем, что соперниц разняли соседи прямо на пороге ее собственной территории. А затем два вовлечения в наступательную панику – самой Ли и толпы на улице – слились воедино, результатом чего стало крайнее насилие.

Аналогичная динамика прослеживается в инциденте, который случился в Милуоки (штат Висконсин) в октябре 2002 года, когда группа детей и подростков в возрасте от десяти до восемнадцати лет забила до смерти 36-летнего чернокожего мужчину. Для них это была доступная мишень – потрепанный человек с взъерошенными волосами, бездомный и, как правило, пьяный:

Компания от 16 до 20 молодых людей подбивала десятилетнего мальчика запустить в Янга яйцом, которое попало ему в плечо, и он стал преследовать обидчика [краткая угроза]. Однако между ними встал четырнадцатилетний подросток, которого Янг ударил его кулаком, выбив ему зуб [за угрозой следует телесное повреждение, причем нанесенное человеком, которого считают слабым и ни во что его не ставят]. Затем несколько подростков собрались вместе, чтобы напасть на Янга. Они гнались за ним до крыльца его дома, где исколошматили его так, что кровью Янга было забрызгано все, от пола до потолка [продолжительное избиение]. Янгу удалось ненадолго скрыться в доме, но толпа вытащила его обратно и избивала до тех пор, пока не прибыла полиция по звонку кого-то из соседей в 911 (сообщение AP News, 1 октября 2002 года).

Здесь перед нами следующая модель: нагнетание оскорблений в предвкушении агрессивного развлечения – короткая контратака, мгновенно приводящая к нарастанию напряженности, – паническое отступление слабой жертвы, приводящее к тому, что толпа приступает к погоне, и усиленное мультипликатором толпы.

Подобные механизмы могут включаться и в эпизодах с участием «хороших парней». В одном из прибрежных районов на юге Калифорнии двое подростков выхватили у 58-летней женщины сумочку, пока она загружала продукты в машину на парковке. «Она позвала на помощь и сама побежала за мальчиками. К ней присоединились сотрудник магазина и какой-то прохожий, а затем в погоню включились доставщик воды и другие люди». В итоге толпа увеличилась до примерно полусотни человек, в основном мужчин, которые сформировали периметр поиска, прочесали окрестности на машинах, велосипедах и пешком, и в итоге поймали двух мальчиков шестнадцати и семнадцати лет, прятавшихся в кустах на заднем дворе. Участники этого инцидента действовали с огромным esprit de corps [коллективным духом, фр.], гордясь тем, что сплотились в сообщество. Но вот беда: «Один мужчина на велосипеде (установить его имя не удалось) так увлекся охотой за двумя парнями, что полицейским пришлось умерять его пыл, когда те были задержаны» (см.: San Diego Union Tribune, 23 марта 1994 года). Одним словом, энтузиазм доброхотов, которые пришли на помощь женщине, превратился в эмоциональный порыв, и когда виновники были наконец схвачены, по меньшей мере один из его участников не пожелал прекратить нападение[35]. В этой истории легко раздать ярлыки героев и злодеев, однако в любой конфликтной группе механизмы солидарности во многом остаются одинаковыми, что превращает ее участников в героев в собственных глазах вне зависимости от того, в какой мере внешние наблюдатели могут расценивать совершаемое ими насилие как зверство.

Альтернативы наступательной панике

Наступательная паника лежит в основе многих наиболее впечатляющих форм насилия – как крупных побед в ситуациях, где ослабляются привычные нормы морали, таких как военные действия, так и тяжелейших зверств в ситуациях, когда мы – благодаря либо современному прямодушию, либо современным технологиям аудио- и видеозаписи – вынуждены слишком ясно видеть все, что происходит, – или же в ситуациях, где не разрешено отступать от норм морали. Кроме того, наступательной панике принадлежит центральное место в разрабатываемой в этой книге теории, поскольку она совершенно непосредственно проистекает из определенных нами теоретических исходных условий конфликта. Конфликтные ситуации прежде всего наполнены напряженностью и страхом – именно они выплескиваются в наступательную панику, вызывая поглощенность ритмом повторяющихся и временно неконтролируемых нападений на беспомощную жертву, к навалу на нее и чрезмерной жестокости, которые слишком шокируют сторонних наблюдателей и заставляют называть происходящее зверством. Зрелищный характер наступательной паники создает искушение видеть ее повсюду. Однако наступательная паника представляет собой лишь одну из траекторий, ведущих от исходной точки напряженности/страха в конфликтных столкновениях. Наступательная паника запускается только тогда, когда напряженность внезапно ослабевает, если кажущаяся угроза и сила противника стремительно оборачиваются его слабостью; в такой ситуации должно возникать пространство, куда можно броситься вперед вместо того, чтобы убежать, некий вакуум, в который низвергается стычка. Если этот вакуум не открывается, то ситуация движется в ином направлении.

Довольно часто снятие напряжения не происходит в связи с отсутствием признаков несоразмерной слабости одной из сторон; многие конфликтные ситуации – а на самом деле и большинство, если принимать в расчет все тривиальные конфликты на начальной стадии – превращаются в ничейное противостояние, в котором много позерства, но в итоге оно исчерпывает себя с небольшим ущербом. Иногда, в довольно редких ситуациях, насилие бывает не «горячим», а «холодным»: вместо горячего эмоционального порыва (или, по сути, горячего безвредного позерства) происходит хладнокровное исполнение рассчитанного плана насильственных действий. Благодаря своей редкости такое «холодное» насилие оказывается на вершине стратификации насилия, предстающей в виде иерархии компетентности насильственных действий, – с этой точки зрения оно будет рассмотрено в главе 11. Еще одним путем является социальная инсценировка поединков, благодаря которой они могут считаться честными. Такой механизм настолько противоположен нормальному конфликту с его напряженностью и вытекающим из нее (пусть это и не осознается) предпочтением в пользу несправедливых поединков и слабых жертв, что нам придется отыскать особые обстоятельства, которые изолируют и поддерживают эту искусственную форму поединков. Существуют и другие версии несправедливых поединков, помимо наступательной паники. Например, это механизмы, в которых нет внезапного перехода от напряженности к слабости жертвы, зато присутствует институционализированная ситуация насильственного доминирования, травли или поиска козлов отпущения, а также другие паттерны, предполагающие возникновение социальных анклавов, где вместо напряженности присутствует радость, – зон разгула и празднований, которые создают пространство для насилия, защищенного как в эмоциональном, так и в политическом плане. Эти альтернативы будут рассмотрены в последующих главах.

Глава 4

Нападение на слабого: I. Домашнее насилие

Рассмотрим следующий инцидент, реконструированный по данным судебно-медицинской экспертизы:

Женщина-няня купает годовалого ребенка, пока его родителей нет дома. Ребенок сопротивляется, извивается и плачет. Няня прилагает еще больше усилий, чтобы контролировать ребенка, и в попытке справиться с ним увеличивает напор воды в ванну, поворачивая горячий вентиль, и просовывает руку ребенка под кран. Ребенок кричит еще громче, и это лишь усиливает решимость няни удержать ребенка в воде. В итоге ребенок, ошпаренный горячей водой, был госпитализирован с ожогами второй степени (из материалов суда штата Калифорния).

В этом очередном примере наступательной паники женщина не собиралась причинять вред ребенку. Однако в ходе нарастающей борьбы за контроль над ситуацией ребенок сопротивлялся, впадая в пароксизм ярости и боли, а взрослый наращивал собственные усилия. Победа в этом поединке остается за няней – при помощи чисто физического принуждения она заставляет ребенка оставаться в воде, – но одновременно ее захватывает настроение жертвы: ребенок кричит, демонстрирует свой гнев, его мышцы напряжены. Обе стороны конфликта теряют контроль: поскольку одна из них намного слабее другой, напряженность борьбы оборачивается горячкой и агрессивным чрезмерным насилием наступательной паники. Вспомним описанный в предыдущей главе эпизод с морскими пехотинцами, покидающими вьетнамскую деревню, которую они только что подожгли, – лица, совершающие жестокие действия в отношении детей, на выходе из собственного сценария насилия точно так же зачастую ощущают, как будто очнулись от сна, пораженные тем, что они натворили.

Эмоциональное определение ситуации

Если напряженность/страх является доминирующей эмоцией в конфронтациях с надвигающимися насильственными действиями, то каким образом кто-либо из их участников наносит тот или иной ущерб? Чаще всего ситуация разрешается без ущерба: участники конфронтации уклоняются от схватки, находят поводы, чтобы не браться за дело, и довольствуются пустыми угрозами и отговорками. Чтобы насилие состоялось, вовлеченные стороны должны найти способ преодолеть конфронтационную напряженность/страх. Наиболее показательным из этих способов является нападение на слабую жертву.

Уязвимость слабых возникает не просто потому, что они не могут дать сдачи и нанести ущерб агрессору. Напряженность/страх конфронтации порождается не столько страхом быть убитым или раненым, сколько напряженностью или страхом столкновения и надрыва в процессе микровзаимодействия. «Страх» при стычке с другим человеком представляет собой напряженность, связанную с нарушением принципиального ритуала солидарности – склонности к взаимной вовлеченности во взаимодействие. В первые моменты и вплоть до установления доминирования одной из сторон насильственный конфликт представляет собой ритуал взаимодействия, в котором присутствует очень сильный фокус взаимного внимания, однако ритмы, которые пытаются использовать обе стороны, чрезвычайно рассогласованы. В микроинтеракционном ядре конфронтационной напряженности оказывается борьба за установление одной из сторон настройки на собственный сценарий действий, навязывание другой стороне своего ритма и направления в противодействии попыткам оппонента уклониться от этой настройки или установить для себя собственную инициативу.

В этом смысле «страх» может быть неверным термином – он определенно не передает всего смысла происходящего. «Слабой» жертву делает ситуационная, определяемая взаимодействием позиция, – сам факт, что жертва неспособна защитить себя, важен главным образом потому, что он позволяет агрессору захватить инициативу и контролировать процесс и направление взаимной вовлеченности. Успешная агрессия представляет собой действие, в котором больше не содержится противоположных намерений, – вместо этого действие становится скоординированным: агрессор и жертва втягиваются в особую разновидность вовлеченности, где первая сторона берет на себя ведущую роль, а вторая реагирует на нее. С особой ясностью мы увидим это в приведенных ниже примерах, где будут представлены интеракционные подробности ситуаций травли и разбойных нападений, когда агрессор пытается захватить контроль над ситуацией, превратить ее в односторонний поток и любой ценой избежать двустороннего конфликтного процесса – и все это должно с лихвой перекрывать возможность резкого изменения ситуации и превращения самого агрессора в пострадавшего. Этот микропроцесс принятия на себя роли жертвы также прослеживается в домашнем насилии. Данный феномен часто описывается как попытка установления контроля – это верное определение, причем даже в гораздо более широком и общем смысле, нежели акцент на контроле мужчин над женщинами, который делается в феминистской теории. Лица, совершающие насильственные действия, поддаются эмоциональному импульсу, по мощи сопоставимому с грузовым поездом, что часто приводит к особой жестокости. Так происходит потому, что борьба за прорыв через конфронтационную напряженность перетекает в особенно агрессивную форму вовлеченности, в которой участвуют недолго сопротивлявшаяся, но теперь слабая жертва и недолго боровшийся, но наращивающий давление обидчик, который теперь оказывается в совершенно доминирующем положении. Суть доминирования заключается именно в захвате контроля над эмоциональным определением конкретной ситуации.

Фоновые и фронтальные объяснения

Фоновые условия, как правило, имеют наглядное, но при этом слабое отношение к насилию. В качестве обстоятельств, сопутствующих некоторым видам насилия, часто признаются бедность и социальная дискриминация. Однако фоновые объяснения являются слабыми в силу нескольких причин. Во-первых, многие виды насилия не ограничиваются низшими классами и дискриминируемыми меньшинствами – более того, они даже не являются специфически характерными для этих групп. Именно так обстоит дело с издевательствами, пьяным разгулом и насилием ради развлечения, срежиссированными честными поединками наподобие дуэлей, насилием со стороны военных и полиции, насилием, которое осуществляют различные социальные движения, и терроризмом. Во-вторых, если обратиться к тем разновидностям насилия, которые чаще встречаются среди непривилегированных групп, то подобные действия совершают не все их представители – большинство бедных и дискриминируемых людей не являются грабителями, участниками уличных драк или домашними насильниками. В силу слабой корреляции с фоновыми переменными последние не выступают уверенными детерминантами фактически совершаемого насилия. В-третьих, неопределенность оказывается еще больше, поскольку те люди, которые иногда совершают насилие, не занимаются этим постоянно. То, где и когда именно они станут совершать насилие, зависит от ситуационных обстоятельств – прежде всего от условий, при которых происходит преодоление напряженности/страха конфронтации и перехода их в доминирование. Бедным и подвергаемым дискриминации лицам пути обхода этих препятствий на пути к насилию необходимы точно так же, как и всем остальным.

Еще одно фоновое условие, часто выдвигаемое в качестве объяснения насилия, – наличие ситуации, когда человек оказался жертвой жестокого обращения когда-то в прошлом, – имеет те же самые недостатки. Значительный объем свидетельств подтверждает точку зрения, что люди, ставшие жертвами жестокого обращения в детстве, в дальнейшем сами становятся склонны к такому поведению – причем не только к жестокому обращению с другими, но и к иным насильственным преступлениям и прочим разновидностям социальной девиантности. Однако эта закономерность совершенно не является предопределяющей. Большинство жертв жестокого обращения в дальнейшем сами не прибегают к насилию. Среди лиц, которые подвергались задержанию за совершение насильственных преступлений в несовершеннолетнем и взрослом возрасте, доля тех, кто в детстве подвергался жестокому обращению или испытывал пренебрежительное отношение (последний момент добавляет более масштабное, не связанное с насилием фоновое условие), составляла лишь 18%, однако этот показатель лишь незначительно выше, чем уровень задержаний в подобранной для сопоставления контрольной группе – 14% (соотношение 1,3 к 1)[1]. Если подойти к данному вопросу с противоположной стороны, то нельзя утверждать, что значительная доля (не говоря уже о большинстве) тех, кто совершает различные виды насилия, ранее подвергались жестокому обращению.

Разумеется, эти факторы не будут работать в качестве объяснения по всему спектру насилия. Например, еще никто не продемонстрировал (и вряд ли это вообще возможно), что испытанное прежде жестокое обращение объясняет, кто именно формирует ту самую группу из 15% солдат, демонстрирующих высокую эффективность в бою, кто именно становится «полицейскими-ковбоями», кто будет кидать камни из толпы демонстрантов, кто будет участвовать в дедовщине, дуэлях и других срежиссированных честных боях, а также в разгульном насилии и насилии ради развлечения. Впрочем, вполне возможно, что в одной специфической сфере – а именно в домашнем насилии – у тех, кто его совершает, присутствует положительная корреляция с предшествующей виктимизацией описанного рода. Но, как бы то ни было, большинство лиц, совершающих домашнее насилие, сами прежде не были его жертвами[2]. Помимо такого пути к совершению домашнего насилия, существуют и другие[3] – и вновь отдаленные фоновые условия выступают лишь слабыми предопределяющими факторами. Вне зависимости от того, присутствуют ли у кого-то продолжительные склонности к тому, чтобы поменяться ролями между насильником и жертвой, или, возможно, просто использовать прием, к которому человек оказался приучен тяжелым опытом детства, они не могут вырваться наружу, если в конкретный момент отсутствуют ситуационные условия, которые позволяют преодолевать напряженность/страх. Путь к дурному обращению (abuse) с другими людьми должен совпадать с одной из тех траекторий, через которые должна проходить любая разновидность насилия.

Жестокость по отношению к самым слабым: временны́е паттерны от нормальной ситуации до крайнего насилия

Домашнее насилие подразумевает разнообразные варианты. Один супруг может напасть на другого, взрослые могут избивать детей – но бывает и наоборот; к взрослым могут относиться не только кровные, но и сводные родители, временные друзья или подруги родителей либо лица, присматривающие за детьми. Кроме того, существует жестокое обращение с престарелыми родителями со стороны взрослых детей, а также аналогичные случаи жестокого обращения со стороны работников по уходу за престарелыми. Наконец, самая распространенная форма семейного насилия – это насилие между братьями и сестрами [Gelles 1977]. При оценке убедительности общих теоретических положений, выдвигаемых в этой книге, необходимо помнить о данном многообразии форм домашнего насилия.

Как правило, в качестве причин домашнего насилия подозревают бедность, стресс, жизненные перемены и социальную изоляцию [Straus, Gelles, Steinmetz 1988; Gelles, Straus 1988; Starr 1988; Straus 1990; Giles-Sim 1983; Stets 1992; Cazenave, Straus 1979; Gelles, Cornell 1990; Bishop, Leadbeater 1999]. Однако большинство людей в таких ситуациях не склонны к насилию – для возникновения реальных инцидентов насилия требуется некий дополнительный ситуационный процесс.

Необходимые подсказки можно получить, рассмотрев некоторые из самых чудовищных ситуаций. Жертвами жестокого обращения особенно часто оказываются лица с ограниченными возможностями или хронически больные [Lau, Kosberg 1979; Pillemer, Finkelhor 1988; Sprey, Mathews 1989; Garbarino, Gilliam 1980]. Такой паттерн характерен как для жестокого обращения с детьми и пожилыми людьми, так и в случае других взрослых жертв. Жестокое обращение с этими совершенно беспомощными людьми представляется особенно порочным явлением, однако осуществляют его вполне обычные люди, оказавшиеся внутри особой временно́й динамики. Инвалидность и болезнь взывают к сочувствию, которое является высоко ценимым в обществе качеством. Однако альтруизм представляет собой идеал, который проще всего реализовать в течение короткого времени; первые приступы болезни и другие чрезвычайные ситуации вызывают всплеск эмоций – отсюда и возникают интенсивный ритуализм и повышенная солидарность. Если речь идет о близких отношениях, то солидарность принимает форму высоких обязательств любви к человеку, оказавшемуся в беде.

Тем не менее со временем проблемы ухода за беспомощным человеком превращаются в повседневную рутину. В тот самый момент, когда у человека, ухаживающего за больным, снижается эмоциональная энергия от выполнения альтруистической роли (выгорание, характерное для профессий, связанных с помощью другим людям), возникает обостренное чувство борьбы за власть. Сам факт, что ухаживающий стремится быть альтруистом, дает подопечному оружие против него или нее. Как и в других формах любовных отношений, здесь действует принцип наименьшей заинтересованности: тот, кто любит больше, находится в невыгодном положении по сравнению с тем, кто любит меньше. Таким образом, здоровый взрослый человек, осуществляющий уход, обладает всей полнотой власти в физическом отношении, однако у беспомощного ребенка или пожилого человека имеется эмоциональное оружие в виде признания и использования в собственных интересах обязательств своего опекуна, из чего бы те ни проистекали – из религиозных или альтруистических убеждений, чувства долга или личных любовных уз[4]. К такой ситуации применима общая закономерность конфликта: к конфликту приводит неравенство ресурсов, что особенно характерно для случаев, когда присутствуют два разных вида ресурсов, а диспропорция между ними не признается открыто. Именно это, конечно же, и предполагает идеал альтруизма и любви, когда отрицается принципиальное неравенство сторон, но в то же время решается прикладная проблема, основанная на неравенстве ресурсов.

В результате с обеих сторон могут накапливаться гнев и обиды. Опекун, в свою очередь, начинает ощущать давление – отчасти потому, что указанные требования отвлекают его от других занятий, а также из‑за нарастающего ощущения, что его или ее контролируют, – именно этот момент и является самым важным для формирования условий для жестокого обращения. В свою очередь, опекаемый может вкладывать свою энергию в эту борьбу от полнейшей скуки, в силу неподвижности и беспомощности, ведь ему больше нечем заняться, – и лучше уж болезненное и раздражающее времяпрепровождение, чем вообще никакого. Борьба за внимание опекуна оказывается одним из способов вступить в социальный контакт за неимением иных возможностей.

Такие отношения между ухаживающим и его подопечным приобретают все более неприглядную тональность. Ухаживающий может попытаться ненадолго оторваться от своего подопечного, выиграть несколько небольших состязаний воли двух людей, не выполняя требования подопечного или не реагируя на них мгновенно; в свою очередь, подопечный отвечает нарастающими стенаниями, призывами о помощи, а возможно, и зрелищными проявлениями своих страданий. Эмоциональные страдания или просто их демонстрация способны усугубить болезнь такого подопечного за счет эффектов эмоциональной/физиологической обратной связи. Если такие сценарии разыгрываются регулярно, они порождают растущее недоверие, когда каждая из сторон с подозрением относится к мотивам и искренности другой. Подопечный с подозрением смотрит на декларируемый альтруизм опекуна, чья помощь оказывается с раздраженным или враждебным настроем; при этом заявления в духе «Посмотри, сколько я для тебя сделал», произносимые с обоснованной гордостью и обоснованным раздражением, так или иначе вписываются в данную тональность взаимодействия, запуская в обращение еще больше негативных эмоций. Каждая из сторон может попытаться манипулировать чувством вины другой стороны. Иногда это срабатывает, ненадолго вызывая подчинение, однако такие действия заодно воспринимаются как силовой ход, как некая форма контроля, порождающая обиду и ответное противодействие.

Эти закономерности лучше всего описаны в исследованиях, посвященных жестокому обращению с пожилыми людьми, прежде всего в семейных условиях, хотя аналогичные закономерности могут наблюдаться и в домах престарелых. В центре значительной части этих исследований находится стресс, ощущаемый сиделкой, особенно когда она (по большей части в этой роли выступают женщины) несет ежеминутную ответственность за уход, не имея в распоряжении никаких помощников [Steinmetz 1993; Philips 1983]. С точки зрения подопечных, распределение обязанностей по уходу на нескольких человек заодно способствует наращиванию сетевых связей и тем самым уменьшает их социальную изоляцию; таким образом, социальная слабость пациента сокращается одновременно с уменьшением давления на опекуна. Имеется достаточный объем свидетельств, демонстрирующих следующую закономерность: чем больше уровень зависимости пожилого человека, тем выше вероятность жестокого обращения с ним [Fulmer, O’Malley 1987; Fulmer, Ashley 1989]. Однако подопечный превращается в жертву не в силу проблем со здоровьем как таковых. В исследовании Карла Пиллемера [Pillemer 1993] приводится обобщение свидетельств об отсутствии существенной разницы в состоянии здоровья и функциональном состоянии пожилых людей, которые подвергались и не подвергались жестокому обращению. Суть происходящего, по-видимому, заключается в формировании паттерна конфликта, предполагающего ходы и контратаки с обеих сторон. Пиллемер отмечает, что опекуны, которые жестоко обращаются со своими подопечными, скорее всего, материально зависят от пожилого человека. Иными словами, ресурсы имеются у обеих сторон: пожилой человек не предоставляет опекуну контроль над деньгами либо манипулирует этим контролем, а опекун (младший своего подопечного) испытывает дополнительное разочарование из‑за этих попыток контроля, усугубляющих обычный стресс человека, связанного обязательствами по уходу за другим.

В большинстве случаев опекуны не приходят к дурному обращению с подопечными – или по меньшей мере не ведут себя с ними слишком дурно. Многие из тех, кто ухаживает за другими людьми, беспокоятся о собственных чувствах и опасаются, что станут совершать насильственные действия – впрочем, для большинства такое беспокойство не характерно, и различимых фоновых различий между двумя этими группами немного [Pillemer, Suitor 1992]. (Представляется, что эту разницу во многом определяют ситуационные процессы.)

Принципиальное значение имеет временной процесс. Типичный сценарий может принимать следующий вид: подопечный вступает в борьбу за власть с опекающим его лицом – начиная с мелких споров по поводу своевременности реагирования на его/ее требования и того, насколько серьезно они воспринимаются. Со временем у опекуна нарастает напряжение в связи с раздраженностью подопечного, которая кажется все более необоснованной, а сам подопечный становится все более несговорчивым или требовательным. Это усложняет работу опекуна как в физическом, так и в эмоциональном плане, а главным оружием подопечного становится все более болезненное поведение или еще большее усугубление ситуации с функциями его/ее организма и приемом пищи. Если смотреть на все это без симпатии к подопечному, то его/ее фигура становится все более непривлекательной, все менее достойным предметом для проявления альтруизма. Когда то же самое физическое состояние переживается подопечным на начальном этапе болезни или в экстренной ситуации, оно выступает в качестве вызова, гордым ответом на который является альтруистический подъем, – однако в процессе эскалации конфликта происходит поляризация точек зрения, и подобное поведение подопечного все больше воспринимается в более негативном свете.

Из этого состояния борьбы двух воль, тактиками ведения которой является неохотное оказание услуг подопечному, создание проблем и нарастание требований, ситуация может перейти к физическому насилию. В этом случае степень ограниченности возможностей подопечного, которая действительно может увеличиваться благодаря цепочкам обратной связи самого конфликта, может усилить психологическую поляризацию, придавая физическому дурному обращению эмоциональное обоснование. Обычно для этого должны совпасть другие условия – особенно важным из них является наличие изолированного пространства, позволяющего опекуну безнаказанно прибегнуть к физической силе. Для человека, подвергающегося насилию, эта ситуация вполне может оказаться сущим адом, однако и для того, кто совершает насилие, она может в эмоциональном плане быть похожей на безвыходный ад.

Схожие механизмы характерны для жестокого обращения с плачущими младенцами. Непосредственным предвестником обычно выступает настойчивый плач ребенка. Это может быть связано с разными обстоятельствами: ребенок болен или у него колики, либо у ребенка постоянно идет борьба за контроль над различными ситуациями с воспитателем, либо требование внимания может принимать форму многостороннего соперничества, например между братьями и сестрами за внимание родителей, или же борьба за внимание может идти между взрослыми партнерами – тем самым внимания недостает ребенку. Все эти факторы взаимодействуют и накапливаются, а также в дальнейшем могут сочетаться с другими условиями наподобие разочарованности родителей другими непосредственными событиями в их жизни. Так, в клинической литературе (см., например, следующие работы: [Stith, Williams, Rosen 1990; Hutchings 1988; Thorman 1980]) описано множество ситуаций, когда родители, не имеющие работы или занимающиеся тяжелым трудом, либо матери, измотанные беспрерывным уходом за несколькими детьми, набрасываются на плачущего ребенка и избивают или трясут его настолько сильно, что он погибает или получает травмы. Агрессивное насилие не совершается, как только ребенок начинает плакать – оно происходит в рамках временно́го паттерна, когда плач нарастает, а попытки успокоить ребенка оказываются безуспешными. Здесь присутствуют два временны́х компонента. Во-первых, это долгосрочная модель: эпизоды длительного и непрекращающегося плача ребенка повторяются, и в какой-то момент очередной такой случай воспринимается с мыслью «опять двадцать пять!», как еще один эпизод полнейшего предсказуемого краха ожиданий, что это прекратится. Во-вторых, это краткосрочная модель: продолжительность времени, в течение которого ребенок постоянно плачет, и то, насколько сильно его самого увлекают рыдания и пронзительные крики. Относительно того, при какой именно продолжительности двух этих компонентов возникает наибольший момент опасности жестокого обращения с ребенком, имеется мало свидетельств. Предположительно, должно произойти полдюжины или больше аналогичных предшествующих эпизодов, а в непосредственной ситуации плач ребенка и попытки заставить его прекратить рыдать должны продолжаться в течение пятнадцати минут или более.

Эти временны́е модели могут варьироваться в зависимости от типа фоновых факторов, которые воздействуют на родителей (состояние социального стресса, пространственная изоляция места происшествия и доступность различных ресурсов контроля). Однако представляется вероятным, что должно произойти определенное временно́е нагнетание – как в долгосрочной, так и в непосредственной кратковременной ситуации – вне зависимости от характера этих фоновых условий; более сильные факторы стресса, изоляция и отсутствие иных ресурсов, помимо принуждения, способны укорачивать продолжительность этих временны́х условий, но определенно не делать их чрезвычайно короткими. Одна из таких закономерностей наблюдается, к примеру, в ситуации, когда к женщине приходит ее приятель (обычно для того, чтобы заняться сексом), а ее ребенок или дети капризничают, болеют или плачут. Здесь перед нами с большой вероятностью конфликт за внимание (хотя он имеет негласный характер и не воспринимается открыто в таком качестве), в результате чего поединок продолжается по меньшей мере несколько минут или часов. Приятель матери, который в конце концов наносит ребенку шлепок, оборачивающийся жестокой травмой, или швыряет плачущего младенца об стену, действует не просто в состоянии мгновенной безысходности, пусть даже это сочетается с длинной чередой стрессовых факторов и типичной неспособностью справиться с этой безысходностью. Здесь мы наблюдаем именно временной сценарий конфликта – поединок воль, прошедший через несколько стадий эскалации. У заглянувшего к матери приятеля может быть не такой сильный «детонатор» терпения, как у родного отца ребенка, а еще быстрее он может взорваться под воздействием каких-нибудь веществ. Однако так или иначе существует временна́я схема с этапами, которые должны быть пройдены по нарастающей, прежде чем мужчина прибегнет к подавляющей силе против физически слабого ребенка[5].

Плач представляет собой конфликтное взаимодействие. Это оружие слабых, использование которого может быть опасным, – и все же это оружие. Взаимосвязь между слабостью – даже таким крайним ее проявлением, как физическая немощь, – и виктимностью опосредована временны́м процессом конфликта, в котором действия одной из сторон носят исключительно коммуникативный и эмоциональный характер. Эти действия трудно игнорировать, поскольку они относятся к тем формам эмоционального выражения, для которых характерна наибольшая межличностная вовлеченность. Плач вызывает асимметричную вовлеченность во взаимодействие – в отличие от симметрично вовлекающих эмоций, которые разделяют обе стороны, таких как радость/смех, печаль, а порой и страх и гнев. Плач взвинчивает плачущего, при этом в процессе производства звуков происходит телесное вовлечение в собственные ритмы. Как демонстрирует Джек Катц, в мельчайших деталях проанализировавший различные видео- и аудиозаписи, плачущего ребенка поглощает само издание повторяющихся хныкающих звуков [Katz 1999: 229–273]. Этот процесс напоминает пение: песня-плач затягивает все внимание ребенка в нечто вроде кокона, скрытого внутри его собственного тела, как вдруг ребенок осознает тело воспитательницы (в данном примере речь идет о сотруднице детского сада), нарушающее извне эту «скорлупу». Воспитательница попадает в тот же самый ритм движений тела: она пытается переключить внимание ребенка на что-то другое и заставить его перестать плакать, но ее собственные движения синхронизированы с жалобным плачем ребенка, который звучит как то нарастающая, то идущая на спад песня-причитание. Происходит взаимное вовлечение двух тел – в этом случае (как и во многих других) со стороны воспитательницы оно имеет благонамеренный характер, хотя к нему и примешивается разочарование из‑за трудностей с тем, чтобы заставить ребенка прекратить плач. В данном примере конфликт имеет относительно низкую интенсивность, поскольку ребенок находится в синхронии со своим наставником, а взрослый главным образом ему уступает. Борьба вокруг вовлечения, в ходе которой с обеих сторон накапливается ожесточение, а также, возможно, такие эмоции, как страх, гнев и чувство вины за собственное поведение, обнаруживается в конфликтной реакции на плач, которая переходит в насилие.

Во всех разновидностях жестокого обращения с людьми – с детьми, супругами и пожилыми – присутствует временной процесс, в котором конфликт формирует эмоциональную вовлеченность. Знание о временны́х моделях было бы полезным для практических мер обучения предотвращению насилия, поскольку оно способно дать осознанное понимание, в каких зонах возникает максимальная опасность.

Три траектории: нормальный ограниченный конфликт, резкая наступательная паника и режим запугивающих пыток

Согласно гипотезам, выдвинутым исследователями, существует два типа семейного насилия. Первый из них, который М. П. Джонсон [Johnson 1995] называет «обычным насилием в паре», встречается довольно часто, не отличается повышенной жестокостью и в современной Америке практикуется в равной степени как мужчинами, так и женщинами. Вторая разновидность – семейное насилие, используемое в целях контроля; Джонсон называет его «камерным (intimate) терроризмом», включающим серьезные физические травмы или постоянную атмосферу угроз; такое насилие осуществляют преимущественно мужчины, а его жертвами оказываются в основном женщины. Как будет показано далее, у этого жестокого насилия, в свою очередь, есть две причинно-следственные траектории: наступательная паника и режимы запугивающих пыток (terroristic torture). В случае супружеского насилия и других конфликтов между партнерами мягкая версия принимает форму регулярных ссор, общения на повышенных тонах и разгоряченных словесных выступлений, доходящих до пощечин, пинков и захватов. Судя по предложенным различными авторами вариантам условной шкалы тактики действий в семейном конфликте, женщины сообщают, что применяют эти формы насилия к своим партнерам примерно с той же частотой, что и мужчины [Sugarman, Hotaling 1989; Johnson, Ferraro 2000; Kimmel 2002]. Но эскалация насилия в данном случае находится под контролем и имеет определенные пределы; такие конфликты можно рассматривать почти как одну из разновидностей оснащенных защитными механизмами поединков по правилам. Защита в данном случае заключается в том, что конфликт остается в рамках понятного сторонам диапазона эскалации. Масштаб травм в таких конфликтах невелик (около 3%, [Stets, Straus 1990]), а уровень жестокости не повышается со временем, что подразумевает рутинизацию конфликта, то есть он происходит постоянно, но не разрушает отношений.

Данная разновидность насилия также предполагает баланс сил между партнерами. Ни один из них не является слабой жертвой, а учитывая то, что в насильственных столкновениях доминируют напряженность/страх, и то, что насилие совершается в целом неумело, ни одна из сторон не в состоянии нанести другой значительный ущерб. Серьезный дисбаланс, порождающий наступательную панику, отсутствует, так что полнейшего насильственного неистовства не случается. Это не означает, что отдельные участники таких споров не могут негодовать, давая волю эмоциям, крикам, воплям и плачу, – однако все это говорит о том, что эмоции подчиняются социальным ограничениям и направляются определенными моделями (паттернами) взаимодействия. Выплеск эмоций может сопровождаться пощечинами, швырянием и ломанием домашних вещей, и все же он способен сохранять ограниченный диапазон в части нанесения ущерба партнеру. Участники подобных ссор (в особенности женщины) не сообщают, что испытывают страх [O’Leary 2000]. Столкновение не доходит до той территории, где предпринимаются попытки причинить сильную боль или хотя бы бросить серьезный вызов другому; стороны ощущают, что они защищены, поэтому такие конфликты могут становиться приемлемой рутиной и даже некой формой возбуждения и развлечения.

Такое ограниченное насилие чаще встречается среди молодых пар, в особенности в период свиданий и ухаживаний [Stets 1992; Stets, Pirog-Good 1990; O’Leary 2000; Kimmel 2002]. Подобные инциденты, как правило, имеют довольно мягкий характер, включая лишь пинки, захваты и пощечины, причем они довольно симметричны по гендерному критерию. Одна из причин этого заключается в том, что пары тестируют властные отношения [Blood, Wolfe 1960], предпринимая попытки доминирования в мелких вопросах (кому и в какой степени принадлежат первенство в указании другому, что нужно делать, контроль над разговором, формирование эмоционального климата в различных ситуациях, выбор вариантов проведения досуга), которые оспариваются другой стороной, что приводит к появлению повышенных эмоций и легкой эскалации. Насилие во время свиданий, в рамках процесса целенаправленного ухаживания, многими женщинами интерпретируется как признак любви [Henton et al. 1983], как будто процесс согласования принципов контроля является признаком растущей приверженности со стороны поклонника. В период ухаживаний сексуальная привлекательность обоих партнеров, скорее всего, находится на пике, а поскольку они еще только начинают свою профессиональную карьеру, преимущество мужчин в доходах еще не велико, поэтому сексуальная переговорная сила женщин, как правило, помогает им установить справедливый баланс сил с их потенциальными партнерами. Данный момент выступает одной из причин того, почему в указанном возрасте рутинные ссоры в виде ограниченного и симметричного по гендерному критерию насилия присутствуют в значительном объеме.

Как краткосрочное гендерно-симметричное насилие, так и длительное жестокое насилие, в котором доминируют мужчины, должны пройти через стадию ситуационного нагнетания. Подобно любой другой разновидности насилия, они могут вспыхнуть лишь в том случае, если насилию удастся найти какой-то способ обойти конфронтационную напряженность/страх. Разница между обычным насилием в паре и жестоким насилием в отношениях, должно быть, заключается в том, что в первом случае конфронтация выливается в обставленное защитными механизмами и ограниченное насилие, а во втором формируется паттерн ситуационной напряженности и внезапной разрядки, которая приводит к чрезмерному насилию в наступательной панике или к затяжным мучениям. В обычных супружеских потасовках присутствует череда взаимоприемлемых ходов – эскалация доходит только до определенного уровня и не дальше. Такие споры кончаются по заранее понятному сценарию. Обычным завершением эпизода оказывается первая же вспышка насилия, и как только оно достигает драматического пика – по умолчанию оговоренного предела – столкновение прекращается. Взрыв часто проясняет ситуацию: участники конфликта осознают, что если они зайдут дальше, то это будет угрожать их отношениям, балансу сил, который они выработали. На этом сцена заканчивается, причем нередко каким-то стандартизированным зрелищным жестом: уходом в гневе или хлопаньем дверью, за которыми следуют период охлаждения и либо игнорирование этого инцидента при последующих столкновениях, либо извинения и примирение.

Здесь стоило бы обратиться к сравнению описанных ситуаций с насилием между родителями и детьми, поскольку оно также подразделяется на нормальное ограниченное насилие и серьезное, напоминающее наступательную панику жестокое обращение. Это сравнение демонстрирует, что причина заключается не в гендере как таковом, а в ситуационной временно́й динамике, которая ограничивает эскалацию насилия или неспособна это сделать. Насилие малой интенсивности по отношению к детям является обычным делом. Американские родители особенно часто шлепают маленьких детей, отвешивают им щелчки или бьют их: как демонстрируют некоторые исследования, 85% детей в возрасте двух-трех лет и 95% детей в возрасте четырех-пяти лет в течение года подвергаются ударам с частотой 2,5 случая в неделю [Dietz 2000; Straus 1994; Holden et al. 1995]. Такие действия настолько распространены, что исповедуемая родителями идеология не имеет значения – те родители, которые утверждают, что являются противниками телесных наказаний, тем не менее применяют их столь же часто, как и родители, одобряющие их в качестве способа контроля над детьми [Straus, Donnelly 1994: 208]. Это подразумевает, что к применению насилия по отношению к маленьким детям приводит непосредственная ситуационная динамика. Это логичный вывод, если учесть, что к маленьким детям неприменимы материальные способы контроля (например, в виде выдачи карманных денег), а более сложные ритуальные/эмоциональные формы контроля не работают для детей, которые еще не научились говорить или усваивать символы во внутреннем мышлении[6]. В результате наиболее доступной непосредственной формой контроля остается принуждение.

Легкое насилие в отношении детей возникает из того же набора ситуаций, что и обычное ограниченное насилие между супругами. Оно также в достаточной степени обладает гендерной симметрией в том смысле, что родители/воспитатели применяют его к детям как мужского, так и женского пола; а в ситуации, когда такое насилие наиболее распространено – а именно в отношении маленьких детей, – оно, как правило, довольно симметрично применяется и к мальчикам и к девочкам (по меньшей мере для отдельных случаев зафиксированы показатели в 85–95%). Впрочем, имеются некоторые признаки того, что к девочкам применяются менее суровые телесные наказания, чем к мальчикам [Jouriles, Norwood 1995]. Большинство исследований демонстрируют, что к рутинному насилию в отношении маленьких детей чаще прибегают женщины, а не мужчины, хотя это обстоятельство, несомненно, связано с тем, что именно женщины проводят больше времени рядом с детьми [Dietz 2000: 1531; Straus, Donnelly 1999].

В случае же более серьезного насилия жестокое физическое обращение с подростками, как правило, совершают мужчины, тогда как над маленькими детьми чаще всего издеваются женщины [Garbarino, Gilliam 1980; Gelles 1977]. Это соответствует паттерну нападения более сильного на более слабого; дети постарше, в особенности в подростковом возрасте, становятся слишком крупными, чтобы среднестатистическая женщина могла заниматься рукоприкладством в их отношении (за исключением случаев, когда подросток настолько ритуально и эмоционально запуган, что смиряется с этим). В наиболее жестоких случаях насилия над детьми, когда происходят детоубийства, социум практически шаблонно воспринимает виновниками этого приятелей матерей погибших детей и прочих лиц, не являющихся биологическими родителями. Но в действительности женщины убивают собственных детей чаще, чем кто-либо другой, – как правило, чтобы избавиться от последствий нежелательных родов[7]. Здесь нет необходимости вдаваться в анализ мотивов таких действий – достаточно лишь отметить, что данная картина соответствует возможностям, которые подразумеваются резкими различиями в силе и уязвимости.

Судя по всему, здесь отсутствует паттерн мужского доминирования, ведь мужчины не применяют телесные наказания (или, если угодно, слишком жестокое обращение) к девочкам в большей степени, чем к мальчикам, а в случае с подростками отцы, как правило, не прибегают к телесным наказаниям своих дочерей (хотя иногда это делают матери) [Straus, Donnelly 2001][8]. В итоге оказывается, что обычные телесные наказания или принудительный контроль над детьми не соответствуют паттерну использования мужчинами насилия для контроля над женщинами. Подобная схема в ходу и у женщин – порой для контроля над мужчинами, но иногда и для контроля над женщинами[9]; при этом имеются некоторые признаки того, что взрослые мужчины меньше используют такую схему в отношении детей женского пола. Все эти явления можно описать как соответствующие тому же паттерну, что и ограниченное супружеское насилие. Оба типа насилия демонстрируют, что к насилию прибегают и мужчины и женщины, когда оно является наиболее доступным ресурсом, соответствующим конкретной ситуации; в то же время и мужчины и женщины становятся объектами насилия, хотя в данном случае существует некоторый перекос в сторону большего использования насилия против мужчин. Кроме того, в случае жестокого насилия над детьми также наблюдается гендерная симметрия в зависимости от возможностей его применения.

Разница между обычным дисциплинарным насилием и жестоким издевательством над детьми заключается не в том, какой из двух этих видов насилия представляет собой борьбу за контроль – такая борьба происходит и в том и в другом случае. Отличие состоит в том, что второй из указанных видов насилия, подобно насилию между супругами, отличается гораздо большей эскалацией и предполагает гораздо более тесную связь между предшествующим и последующим инцидентами. Типичные разногласия родителей с детьми по поводу их поведения, как и обычные супружеские конфликты, изолированы друг от друга и вскоре забываются, однако для жестоких издевательств и в супружеских отношениях, и в отношениях родителей с детьми характерно непрерывное драматическое нагнетание. В первом случае ситуация напоминает сборник рассказов, во втором – роман Кафки или шекспировскую трагедию.

Теперь давайте обратимся к трем конкретным примерам домашнего насилия. Первый, уже описанный в начале главы (няня, ошпарившая руку ребенка), представляет собой короткий и эпизодический инцидент, у которого не просматривается предыстория, – здесь мы имеем дело с внезапной наступательной паникой.

Второй случай рассказан одной десятилетней девочкой:

Однажды, около двух месяцев назад, мои мама и папа устроили скандал. Сначала мы с мамой вернулись домой из торгового центра, где мы прекрасно провели время. Но когда мы пришли домой в хорошем настроении, начался ужас. Я знала, что они собираются устроить скандал, поэтому пошла в свою спальню и делала домашнее задание. Я знала, что папа собирается поговорить с мамой о чем-то, но не знала, о чем именно. Потом я услышала, как мама начала кричать, подошла к двери и спросила, что происходит. Папа ответил: «Да так, ничего страшного. Иди делай уроки». Но я знала, что что-то не так, поэтому пошла и помолилась. В тот вечер папа был очень зол… Потом я услышала, как мама что-то кричит, но не расслышала ее слова, потому что папа закрыл ей рот рукой. Потом уже мама сказала мне, что хотела вызвать полицию. В общем, я вернулась к двери в их спальню и сказала маме, что мне нужно помочь с домашним заданием, хотя на самом деле помощь мне не требовалась. Я просто хотела, чтобы мама вышла из спальни, потому что мне было страшно. Потом они вышли оттуда оба. Я обняла маму и легла спать. А затем папа начал душить маму. Я вышла и попросила папу остановиться. Он велел мне вернуться в спальню и лечь спать. Я так и сделала… Потом я услышала, как мама кричит. Поэтому я вернулась в гостиную, а он там бил мою маму. Он не останавливался, продолжая бить ее по рукам и ногам. Я сказала ему остановиться. Он сказал, чтобы я вернулся в постель, но я ответила: нет! Тогда он взял свою гитару и собрался ударить ее по голове. Но я уселась на маму верхом. Он велел мне слезть с нее. Но я сказала: нет! Тогда он отложил гитару, потом приложил ей лед к руке. Затем я легла спать в слезах. На следующее утро я не пошла в школу, а мама не пошла на работу. Потом он позвонил домой и какое-то время с ней разговаривал. Он угрожал ее убить. Так что мы ушли из дома в безопасное место [Stith et al. 1990: 38–39].

В данном случае развитие конфликта проходит ряд стадий. 1. Эмоциональная напряженность: ребенок знает, что между родителями произойдет спор (подразумевается, что такое уже случалось), но его предмет неочевиден. 2. После того как вспыхивает свара, женщина начинает кричать. 3. Женщина кричит, чтобы вызвать на помощь полицию, но мужчина заставляет ее замолчать, закрывая ей рот рукой, – это явно первый физический контакт. 4. После перерыва, возникшего из‑за того, что ребенок пытается вмешаться в ситуацию или отвлечь родителей – девочка делает это между каждой из стадий конфликта, которые она описывает, – мужчина пытается задушить женщину: та, похоже, продолжает кричать, и на следующем шаге руки мужчины, закрывающие рот женщины, перемещаются на ее горло. 5. Затем он несколько раз бьет ее по рукам и ногам (она явно падает на пол). 6. Наконец он поднимает гитару, которую собирается использовать в качестве оружия, чтобы ударить ее по голове. В этот момент ребенку удается остановить схватку, прикрыв женщину своим телом, и сцена завершается скромной попыткой мужчины загладить вину – он приносит лед, чтобы приложить его к следам от побоев. 7. На следующий день ссора возобновляется по телефону и перерастает в угрозу убийством.

Описанная схватка длится долго – с позднего вечера, когда мать и дочь приходят домой, до времени, когда надо ложиться спать, и дальше. Напряженность нарастает от одного этапа к другому по мере того, как мужчина прибегает к ряду новых приемов, задействует разные масштабы принуждения, а в конечном итоге берет в руки оружие. Трудно сказать, насколько сильно меняются поведение и эмоциональное состояние женщины, за исключением усиления ее крика на этапах 1–3, но этот крик так или иначе продолжает вовлекать мужчину в схватку. В отличие от обычных ссор, эскалация не прекращается, и даже грубого насилия как такового оказывается недостаточно. Мужчина ищет новые дальнейшие ходы и предпринимает очередные попытки драматизировать свой серьезный настрой: зажимает рукой рот женщине, душит ее, бьет ее, когда она падает (впрочем, бьет по конечностям, а не по жизненно важным частям тела), и нацеливает оружие на ее голову (правда, это легкое оружие – гитара), что также демонстрирует его готовность уничтожать собственное имущество. Тем не менее его гнев чрезвычайно сконцентрирован на жене: несмотря на неоднократные вмешательства дочери, он ни разу ее не ударил и даже не высказал в ее адрес открытых угроз. В результате девочке удается завершить этот инцидент, использовав собственное тело как физический заслон на пути мужчины, – теперь ему пришлось бы ударить и ее, чтобы добраться до женщины. Мужчина охвачен собственным гневом и сопротивлением жены, и хотя он оказался в туннеле, он тем не менее осознает его границы и не посягает на них. Фактически вмешательство ребенка нарушает его эмоциональную вовлеченность в ситуацию, и его настроение меняется.

Рассмотренный инцидент демонстрирует микроситуационный паттерн кратковременной эскалации и вовлеченности. Перед нами наступательная паника с неистовой чрезмерной жестокостью на последних стадиях, возникающая после того, как промежуток сильной конфронтационной напряженности переходит в тотальное доминирование. А в третьем случае, к которому мы обратимся, можно наблюдать иной тип сценария, помимо горячего эмоционального порыва наступательной паники: более хладнокровную, повторяющуюся, устрашающую жертву рутинную процедуру насильственного доминирования.

У некой Барбары на протяжении двенадцати лет был сожитель по имени Билл, и сценарий его насильственных действий в ее отношении всегда развивался в одной и той же последовательности.

Издевательства регулярно происходили в моменты, когда Билл выпивал, причем им всегда предшествовали заявления Билла, что Барбара не любит его и собирается от него уйти. Она же предпочитала пытаться вновь заверять его в своей любви и верности. Но как только она начинала проявлять к нему больше ласки и заботы, начинались избиения. Билл обзывал ее, а затем оскорбления переходили в физические меры – он пинал ее или пытался удержать, чтобы продемонстрировать превосходство в силе. После этого Барбара сокрушалась и продолжала попытки заверить Билла в своей любви… В последнее же время угрозы насилия сопровождались тем, что Билл доставал большой охотничий нож, приставлял его к горлу Барбары и не раз колол ее в грудь [Stith et al. 1990: 62].

Здесь присутствует паттерн нападения на слабого, причем именно в тот момент, когда Барбара демонстрирует свою слабость, ее уступчивость выступает вовлекающим моментом для нападающего на нее Билла. По мере того как она дает слабину в физическом и эмоциональном отношении, он активизирует свое наступление. Суть происходящего не сводится к простой уверенности мужчины в том, что он контролирует ситуацию, – признаки того, что он компенсирует исходную утрату контроля, здесь отсутствуют (во всяком случае, судя по тем материалам, которые имеются в нашем распоряжении). Ситуационная динамика, развивающаяся, по-видимому, не менее получаса, а возможно, и на протяжении нескольких часов, все глубже и глубже втягивает Билла и Барбару в сценарий насильственных действий. Это напоминает долгую затянувшуюся наступательную панику на поздней стадии, только здесь явно отсутствуют ее начальная стадия в виде конфронтационной напряженности и внезапный коллапс, – перед нами та же самая взаимововлеченность корчащейся жертвы (в данном случае жертва эмоционально корчится в собственном раболепстве) и повторяющихся нападений, которые происходят, когда солдаты совершают зверства в отношении беспомощных противников. Именно так выглядит максимально заезженная виниловая пластинка: игла проигрывателя застревает в канавке этого старомодного носителя звука, поэтому один и тот же фрагмент мелодии проигрывается снова и снова[10]. В случае Барбары и Билла эмоциональный настрой этой мелодии низкий и плаксивый, а не горячий и порывистый, и непохоже, что это связано со стрессом: скорее, перед нами разворачивается институционализированная игра, в которую мужчина играет с женщиной, некий ритуал, в котором все ритмы задает именно он.

Женщина в данном случае слишком хорошо играет роль жертвы, и это обстоятельство оказывается одним из аспектов той микроинтеракционной обратной связи, которая поддерживает вовлеченность доминирующего мужчины в агрессию. В рассматриваемом случае имеется поразительное свидетельство того, что все происходит именно так. После того как психотерапевт убедил Барбару в том, что привычный для нее сценарий сам собой не изменится, она взялась за дело:

На следующий сеанс Барбара пришла улыбаясь во весь рот. Она сообщила психотерапевту, что Билл снова начал обвинять ее в том, что она его не любит, и распознала первую стадию очередного эпизода издевательств. В тот момент она ехала в машине вместе с Биллом, держа в руках большую упаковку колы. По словам Барбары, она взяла колу и «вылила ее Биллу на колени… Да будь я проклята, если снова буду играть в эту игру, так я ему и сказала». Далее Барбара сообщила, что Билл был настолько потрясен, что вместо продолжения типичного паттерна издевательств они переключили все внимание на то, как она себя повела [Stith et al. 1990: 62].

Впрочем, было бы слишком большим упрощением советовать женщинам, оказавшимся в подобных отношениях, не играть роль жертвы. В одних случаях это работает, в других – нет. Женщины, которые дают отпор, рискуют столкнуться с более жестоким насилием; уход от мужчины способен привести к другой разновидности эскалации, включая преследование со стороны одержимого мужчины, а иногда и к нагнетанию конфликта воль вплоть до убийства [Tjaden, Thoennes 2000; Kimmel 2002: 1350–1353]. Та же двусмысленность наблюдается и при ограблениях: как будет показано ниже, сопротивление вместо игры в жертву увеличивает шансы не только на то, что ограбление обернется неудачей, но и на то, что жертва пострадает.

Вовлечение жертвы в действия агрессора представляет собой центральный микропроцесс, который придает ситуационный импульс эпизодам, связанным с проявлением агрессии. Ключевой момент времени, когда это происходит, должен представлять собой некий элемент цепочки эскалации – возможно, он возникает там, где начинаются повторения. Нам по-прежнему не хватает информации о том, каким образом запускаются такие последовательности, – данная проблема возникает из‑за выборки по зависимой переменной в подробном анализе конкретных примеров, на основании которого только и можно выявить динамические модели. Исследование, направленное на прояснение этого вопроса, имело бы огромную практическую ценность.

Согласование приемов взаимодействия для насилия и виктимности

Представляется, что в представленной аргументации присутствует значительный индетерминизм. Фоновые условия – стресс, жизненные перемены, изоляция – не обязательно приводят к серьезному насилию или в принципе к какому-либо насилию. Точно так же дело обстоит с описанными выше ситуационными последовательностями. Их отдельные формы хорошо задокументированы в работах, посвященных конкретным случаям, однако они основаны на выборке по зависимой переменной – иными словами, в поле этих исследований попадают ситуации, где результат в виде насилия уже состоялся. Выше также были описаны сценарии, при которых люди с ограниченными силами, например плачущие дети, попадают в поляризующий конфликт, в котором другой человек дегуманизируется, а кульминацией временны́х моделей становится крайнее насилие. Однако плачущие дети, лица с ограниченными возможностями и пожилые люди в большинстве своем не подвергаются чрезмерно жестокому обращению, потому что дело не заходит настолько далеко. Телесные наказания детей очень распространены, но в большинстве случаев они не доходят до крайностей – точно так же как и большинство обычных ссор между супругами. От этой методологической проблемы не получится избавиться, попросту избегая выборки по зависимой переменной за счет возвращения к количественным сравнительным исследованиям. Такие исследования слишком сильно ограничены не только узким диапазоном стандартных переменных, но и невозможностью уловить динамику процесса. Разница между легкими случаями конфликта и теми, которые перерастают в насилие и серьезные издевательства, зависит от поворотных точек процесса. Это разнообразие может пойти на пользу нашему анализу, если мы проведем ситуационное сравнение таких явлений, как ненасильственный домашний конфликт, поединки с ограничениями и сопоставимыми силами противников, плюс две разновидности жестокого насилия — «горячая» наступательная паника и «холодные» режимы запугивающих пыток.

В чем заключаются различия микромеханизмов этих видов насилия? Они представляют собой варианты паттерна взаимной концентрации/эмоционального вовлечения, которые охватывают все взаимодействие. Давайте вновь обратимся к наиболее дискуссионному моменту. Как уже утверждалось, люди не слишком успешно применяют насилие, и при этом любое насилие должно найти траекторию обхода серьезного барьера в виде конфронтационной напряженности/страха. Именно в этом заключается основное опасение людей, а не в страхе пострадать физически, страхе внешних санкций со стороны общества или страхе быть наказанным.

Данное предположение может показаться неправдоподобным по своей сути. Что может быть проще, чем ситуация, когда люди крупной комплекции избивают тех, кто не отличается внушительным телосложением, сильные бьют слабых, а вооруженные убивают безоружных? Но спросите сами себя: сможете ли вы это сделать? Если сформулировать этот вопрос более определенно и конкретно, он будет звучать так: кого именно вы можете ударить или подвергнуть иной форме насилия? В принципе, можно поставить вопрос и так: в отношении кого вы можете повысить голос или применить другую тактику конфликта? (Или когда – в какой отдельный период своей жизни – вы могли это сделать?) Возможно, что в конкретных сценариях появятся супруг или супруга, брат или сестра, какой-то знакомый человек, ребенок либо определенные ситуации и сцены с участием незнакомых людей. Моя гипотеза заключается в том, что в каждом таком случае, который можно наглядно представить, имел место длительный переговорный процесс, приведший к тому, что конкретный вид насилия оказывается допустимым, а суть самих этих согласований заключается в управлении ситуационной напряженностью конфликта, а не в первую очередь в страхе наказания или ответного удара.

Этот процесс согласования траектории перехода к насильственным отношениям можно проиллюстрировать на следующем примере:

Дженни вышла замуж вскоре после окончания университета. Ее муж Ральф окончил юридический факультет годом ранее и начал перспективную практику у известного адвоката. На второй год брака Ральф стал относиться к Дженни чрезвычайно критично. На людях он из кожи вон лез, чтобы поставить ее в неловкое положение своими замечаниями о недостатке у нее интеллекта. Когда они возвращались домой из гостей, он непременно критиковал ее поведение, заявляя, что она вела себя напористо, агрессивно и неженственно. В такие моменты Дженни молчала. Она редко выступала против мужа, принимала его критику и соглашалась с тем, что ей надо постараться угодить ему, изменив свое поведение. На втором году брака психологические и словесные нападки Ральфа на Дженни стали более жесткими. Дженни и здесь отступала. Вербальные атаки происходили все чаще, а в дальнейшем словесные тирады Ральфа заканчивались физическими нападениями на Дженни, которые всегда происходили поздно ночью. Затем Ральф обычно настаивал на том, чтобы заняться сексом, видя в этом некий способ решения проблемы [Thorman 1980: 139].

Насколько можно судить по описанной ситуации, профессиональный статус мужа повышался по сравнению с женой. В рамках данного социального класса их круг общения, скорее всего, формировали коллеги мужчины по работе [Kanter 1977] – именно поэтому в ситуациях, когда Дженни оказывалась среди таких же профессионалов, как Ральф, он принижал ее, а то, что он начинал разражаться тирадами дома, было связано с его ощущением, что она неправильно подает себя в таких ситуациях. В социальном плане Ральф становится сильнее Дженни, а та начинает принимать такие отношения. Затем он усиливает свое преимущество в силе, когда импульс словесных тирад перетекает в физическое насилие.

Социологическая интерпретация общей модели данной ситуации заключается в том, что в течение первых двух лет брака мужчина обнаружил, что находится в более выгодном положении на рынке социального взаимодействия по сравнению с женой, а поскольку он явно не хотел уходить от жены или искать дополнительных партнеров, он использует свою негласную рыночную власть, чтобы требовать от жены большего подчинения в их личных и сексуальных отношениях. В данном случае действует принцип, сформулированный Питером Блау [Blau 1964]: сторона с более слабой позицией в отношениях обмена может компенсировать это подчинением. Исходная критика Ральфа в адрес Дженни свидетельствует о признании того, что она не соответствует его статусу и что он хочет быть с кем-то, кто соответствует самопрезентации его жизненного стиля; в дальнейшем же эта критика превращается в траекторию утверждения ситуационно пассивной, слабой позиции Дженни. В результате они выясняют на практике, каким образом их переговорные ресурсы будут трансформироваться в устойчивые роли: Ральф как доминирующая фигура обучается приемам нагнетания своего эмоционального напора, а Дженни приучается быть жертвой.

Стоит еще раз повторить тезис, что любое насилие должно найти траекторию обхода барьера в виде конфронтационной напряженности/страха. Теперь самое время добавить второй пункт: конкретный характер, который принимает насилие, представляет собой особую разновидность трансформации конфронтационной напряженности/страха. Этот процесс имеет ситуационный характер и протекает в течение того промежутка времени, когда конкретные пары (по меньшей мере именно так обстоит дело в случае домашнего насилия) совместно вырабатывают траекторию преодоления напряженности/страха и перенаправления их в особый сценарий насилия. Эта траектория одновременно представляет собой способ, при помощи которого люди вырабатывают приемы (techniques) конфликтных отношений, приемы использования своих ресурсов для контроля над другим, приемы осуществления насилия – и одновременно приемы подчинения насилию. Очевидно, что некоторые из этих «приемов» не отвечают интересам лица, которое тем самым подвергается насилию, и все же это двусторонние, интеракционные решения. Это роли, которые учатся разыгрывать обе стороны, причем разыгрывать их друг с другом.

В случае наступательной паники рассматриваемый процесс заключается в присутствии самоподдерживающих циклов вовлеченности между нападающим и жертвой и самововлеченности со стороны нападающего. Взаимная асимметричная вовлеченность наблюдается в кульминационный момент наступательной паники во время военных действий: побежденные солдаты впадают в отчаяние, становятся обездвиженными и пассивными, тогда как нападающие, похоже, включаются в неистовство убийства, предполагающее чувство отвращения к их пассивным жертвам. В домашнем насилии также часто присутствует этот тип пассивной и беспомощной жертвы, чья показная беспомощность или неэффективное сопротивление как будто втягивают агрессора в еще большие пароксизмы чрезмерной жестокости (как это произошло в приведенном выше случае с мужчиной, который все время искал новые способы нападения на свою жену и в конце концов попытался размозжить ей голову гитарой). Здесь также присутствуют отдельные субтраектории. Одна из них заключается в том, что подобострастие жертвы вызывает у агрессора отвращение и все большую злость – это самоподдерживающий цикл, поскольку агрессор ощущает тягу к продолжению нападения просто из‑за гнева, вызванного таким поведением другой стороны. В результате в момент совершения насилия нападающий и жертва оказываются связанными: два эти организма посылают телесные и эмоциональные сигналы, которые проходят друг через друга и еще больше усиливают то, что они делают – одна сторона ведет себя еще более подобострастно, а другая демонстрирует еще больший гнев и продолжает нападать.

В следующем примере приводится субъективная точка зрения, представленная в рассказе нападающей стороны, – здесь перед нами не случай домашнего насилия, но с этой конкретной точки зрения его можно рассматривать по аналогии с ним. Итак, двое молодых чернокожих мужчин похищают пожилую белую женщину, живущую в кэмпере [доме на колесах]:

Когда она вернулась в кэмпер, мы наставили на нее нож и сказали, чтобы она ехала. Она ответила: «Я сделаю все, что вы хотите, но, пожалуйста, не трогайте меня»… После того как она припарковала кэмпер, она начала плакать и причитать: «Пожалуйста, не делайте мне больно, пожалуйста, не делайте мне больно. Простите, пожалуйста…» Я знал, что эта старая вонючая сука просто лжет. Весь этот вид ее слюней лишь разжигал во мне безумие и заставлял ненавидеть ее еще больше.

Я выскочил из кэмпера, схватил ее за плечи и вышвырнул из кабины. Она упала лицом в грязь. Потом она встала на колени и начала кричать: «Помогите, полиция, помогите, полиция, помогите». Я сказал ей: «Заткнись ты, старая вонючая сука», – и изо всех сил ударил ее ногой в живот, вышибив весь дух из этой старой кошелки. Она свернулась в клубок в грязи, задыхаясь, и я снова ударил ее ногой, и от этого она выпрямилась, как палка. Я попытался поднять ее за одежду, но она была такой грязной, что выскользнула у меня из рук, и тогда я схватил ее за волосы. Джеймс сказал мне: «Ты только глянь на это уродливое старое лицо». Я посмотрел на него и так разозлился, что отвесил ей двумя сторонами ладони примерно двадцать ударов. Потом я швырнул ее рядом с кэмпером, и она рухнула на землю. Джеймс открыл банку газировки и спросил ее: «Хочешь шипучки?» Она ответила: «Нет, я хочу только чтобы вы меня отпустили». Я сказал: «Я не собираюсь тебя отпускать, старая вонючая сука, я тебя убью». Я снова схватил ее за волосы и стал бить ее головой туда-сюда о борт кэмпера, пока по ее волосам и ушам не потекла кровь. Затем я повалил ее на землю, пнул в лужу грузи и оставил там подыхать. Мы залезли в ее кэмпер и уехали [Athens 1989: 3].

В этом рассказе обнаруживается не только взаимная вовлеченность нападающего и жертвы, но и самововлеченность нападающего[11] в собственные действия и эмоции. Для эмоционально возбужденного поведения, наполненного энергичными действиями, характерны собственная телесная напряженность и телесные ритмы; подобно бегуну, охваченному ритмом бега, нападающий также начинает подпитываться собственной энергией (сосредоточимся на действиях мужчины в описанном случае), он находится в состоянии «на взводе», у него есть импульс. Кроме того, это еще и эмоциональный транс, гормональный всплеск – самововлеченность нападающего можно сравнить с человеком, который грызет соленые орешки: какое-то время самововлеченность сохраняется, подобно аппетиту, при этом одновременно присутствуют и приятное чувство, ощущение некоего принуждения, как будто едешь на поезде, с которого не можешь и не хочешь сойти. Этот компонент и представляет собой самововлеченность, поскольку он не зависит от ответной реакции жертвы – продолжение цикла поддерживается именно собственными ритмами и эмоциональной энергией, которую они излучают.

Теперь обратимся к разнице между наступательной паникой и хладнокровным, преднамеренным сценарием истязания жертвы. Последний часто включает психологическое давление, угрозы жертве на протяжении нескольких часов, игру на ее надеждах умиротворить агрессора, даже если его это никогда не удовлетворяет и он попросту использует эти надежды как еще один шаг к последующему насилию (вспомним сюжет с человеком с охотничьим ножом). Для этого процесса характерен медленный, а не стремительный темп; эмоциональная тональность агрессора относительно холодная, а не горячая и истеричная. Для наступательной паники свойственны драматичная картина нагнетания высокой напряженности, включая напряженность противостояния или борьбы, а затем внезапное сваливание в порыв чрезмерного насилия со стороны агрессора. Режим запугивающей пытки больше напоминает триллер с саспенсом: он не основан на внезапных конфронтациях и отдельных инцидентах, а кажется гораздо более глубоко продуманным агрессором; это если и не сознательный расчет, то по меньшей мере некая регулярная ситуация, в которой агрессор придирается к своей жертве, выискивая мелкие проблемы и поводы, а то и принимается за дело без видимой провокации любого рода.

В сравнении с наступательной паникой здесь полностью отсутствует первая стадия – нагнетание напряженности, которое выливается во внезапный порыв. Тем не менее в ситуации, когда один партнер подвергает другого мучениям, присутствует нечто схожее с последней стадией наступательной паники: здесь наблюдаются те же самые циклы вовлеченности между жертвой и агрессором в процессе собственно насилия и цикл самововлеченности у самого агрессора. Отношения, в которых одна сторона подвергает другую мучениям, можно описать как усеченную наступательную панику, в которой мучитель обнаружил иную траекторию, ведущую к тому же результату, что и наступательная паника. Напряженность и энергия, движущие наступательной паникой, здесь не исходят непосредственно из предшествующей конфронтации, как в случае боевых действий или полицейской погони (а тем более жаркой домашней ссоры) – их зарядом оказывается непосредственный процесс доминирования над жертвой. Надолго затянувшаяся психологическая стадия мучений выступает именно битвой за навязывание своей воли другому, которая предстает в виде игры в умиротворение агрессора, но затем последний отказывается от этой игры как недостаточной меры, представляющей собой, по сути, бесконечные танталовы муки, которые контролирует мучитель. Именно таким способом мучитель может достичь конфронтационной напряженности и использовать его в качестве мотива для собственного насилия, причем это намеренно используемый метод (по меньшей мере на невербальном уровне осознания) достижения приятной ситуации вовлеченности во взаимодействие с жертвой и сопутствующего ей удовольствия от самововлеченности. Тем самым мучитель овладевает неким навыком, довольно сложной интеракционной техникой получения конечного состояния эмоциональной обратной связи – все это вполне напоминает наркотический «приход» – от собственного тела и с помощью посредничества тела другого человека. Сколь бы ужасно это ни звучало, но это тоже определенная разновидность знания, способ ощущать себя комфортно в зоне привычных издевательств над кем-то другим, подобно тому как наркоман чувствует себя комфортно в зоне своей зависимости.

Задачей этого предпринятого нами микроанализа ужасных подробностей издевательского насилия является выявление неких поворотных моментов или временны́х ситуационных последовательностей, которые к нему приводят. Необходимо выяснить, каким образом одни люди спускаются в этот туннель, а другие, возможно, обладающие теми же самыми скрытыми, а то и непосредственно наблюдаемыми характеристиками, – нет. Мой тезис в данном случае заключается в том, что разновидности издевательского насилия включают несколько типов вовлеченности – и именно эти циклы вовлеченности усваиваются, становятся предметом переговоров или нагнетаются. Перед нами процесс негласного торга, процесс прощупывания друг друга, выявления своих сильных сторон и слабых сторон оппонента, который предполагает использование каждой из них собственных ресурсов (силы принуждения, материальных ресурсов, эмоциональных ритуалов, возможностей интеракционного рынка) в той мере, в какой они могут быть задействованы в непосредственной ситуации. Здесь имеют значение не только «сырые» ресурсы – их еще требуется привести в действие, чтобы они помогали установить контроль над партнером. В этом процессе присутствуют еще и определенные навыки и приемы, которые либо приобретаются, либо нет.

В частности, со стороны агрессора к данным приемам или навыкам относится понимание того, как войти в такое положение, в котором появляется возможность подпитываться вовлеченностью во взаимодействие с жертвой, а равно и в положение, дающее подпитку со стороны самововлеченности – например, как выходить из себя в порыве гнева, который нагнетается сам собой. Обычно эти навыки зависят от специфики отношений, характерных для конкретных пар, семей или групп, ведь если кто-то один намерен испытать эмоциональные всплески, все глубже погружаясь в зону, где возникает удовольствие от собственного воплощенного в телесную форму гнева, то окружающие должны договориться о modus vivendi [способе сосуществования, лат.], который позволит ему это делать. Сюда относится целая цепочка процессов, разворачивающихся во времени – эти мелкие шаги, которые ведут к дальнейшим действиям, напоминают армию, которая постепенно захватывает территорию, прежде чем начать основное наступление.

Такие приемы бывают как кратковременными (например, самововлеченность и вовлеченность во взаимодействие с жертвой, имеющие место при совершении насилия), так и долгосрочными – к последним относятся способы маневрирования при спуске по этому склону, позволяющие добраться до конечной точки. И наоборот, должны существовать приемы – пусть неявные и нерефлексивные, – при помощи которых некоторые люди (хотя к ним явно относится значительное большинство) сопротивляются тому, чтобы движение вниз по склону зашло слишком далеко. Например, это приемы, формирующиеся в рамках феномена, который выше был назван обычным насилием между супругами; при помощи таких техник ресурсы уравновешиваются, а конфликты останавливаются, доходя до какой-то определенной точки, но не дальше.

На стороне жертвы происходит аналогичный и параллельный процесс обучения – даже несмотря на то что эти процедуры имеют для нее ужасные последствия. Но и жертвой еще нужно научиться быть. Это происходит как в краткосрочном диапазоне, в насильственном финале процесса, так и в длительной перспективе движения вниз по склону. Человек обучается тому, как приходить к таким установкам в конфронтациях, которые последовательно помещают его в оборонительную позицию, делают все более пассивным, позволяя напряженности/страху конфронтации все больше передавать энергию агрессору и отнимать ее у жертвы. Люди эмоционально запрограммированы на ритуалы солидарности, на поддержание взаимной сфокусированности и эмоциональной вовлеченности, и если модель сфокусированности, тональность и ритм устанавливает кто-то другой, то мы склонны соглашаться с этим просто для того, чтобы избежать напряженности спора. Зачастую это происходит лишь на уровне избегания сиюминутных неприятностей. Однако это плохая сделка, поскольку текущая ритуальная солидарность, поддерживающая то, что Эрвин Гофман называл передним планом взаимодействия, в настоящий момент, может обойтись гораздо худшей сделкой в дальнейшем. Тем не менее все это можно с полным основанием назвать обучением приемам поддержания ситуации в наименее нарушенном виде здесь и теперь. Жертвы усваивают конкретные сценарии, дополняющие те роли, которые играют нападающие на них агрессоры. Одни обучаются роли жертвы в эпизодических взрывах наступательной паники, другие приобретают эту роль в медленных мучениях, постоянно умиротворяя того, чья роль заключается в том, чтобы сделать само умиротворение игрой в дразнящую тревогу ожиданий, которые будут обмануты.

В этом смысле невозможность использования фоновых переменных для прогнозирования домашнего насилия, равно как и неопределенность того, по какой конкретно траектории будет развиваться та или иная ситуация, относятся не к методологическому или философскому индетерминизму, а представляют собой реальный факт. Эта неопределенность находится в самом мире, поскольку речь идет о том, каким образом люди в действительности вырабатывают цепочки ритуалов взаимодействия. Происходящее зависит от навыков, которые каждый приобретает в конкретных длительных отношениях. Для того чтобы акт издевательского насилия состоялся, должны совпасть две (или более) цепочки усвоения приемов. Агрессор должен обучиться приемам, которые сработают именно на этом конкретном человеке. Одни из них предполагают значительные масштабы самововлеченности во взвинченных ситуациях конфронтации и насилия, другие же представляют собой навыки вовлечения собственной энергии в реакцию другого человека на осуществляемое агрессором насилие.

С другой стороны, жертва должна усвоить приемы, позволяющие ей уживаться с агрессором, поддерживать с ним отношения и изящно стимулировать его собственные приемы агрессии. В насильственном финале этой траектории присутствуют два ответвления. В одном случае жертва уже обучилась некоторым инструментам конфронтации, но не приемам, позволяющим ограничивать стычки уровнем обычных эпизодов, в которых присутствует баланс сил, – такой путь ведет к нарастанию напряженности, а затем и к взрывам наступательной паники. Другой путь приводит к медленному коварному умиротворению и возникновению режима запугивающей пытки: здесь жертва обучилась тому, как получать очень маленькие ритуальные вознаграждения, но ценой этого оказывается ее пассивное вхождение в роль объекта издевательств.

Возможно, существуют и другие траектории, однако все они предполагают совпадение двух линий обучения: освоение навыков издевательства со стороны агрессора и освоение ролей жертвы или по меньшей мере неспособность со стороны жертвы освоить навыки, позволяющие ограничивать насилие. Две эти роли очень ярко проявляются в случае травли, где требуется сочетание умелого задиры и умелой жертвы – хотя весь навык последней может выражаться и в том, что она во многих отношениях не обладает социальными навыками.

Все это удручает, но в то же время вселяет надежду. Значение имеют не только фоновые ресурсы – компенсацией недостающих ресурсов могут выступать навыки управления ситуацией. Искусное владение ситуационными приемами способно предотвращать насильственные столкновения либо уравновешивать их и быстро прекращать, если они начинаются. С другой стороны, люди могут обучаться навыкам доминирования даже при отсутствии иных ресурсов. В этом смысле к насилию могут прибегать не только мужчины, компенсируя тем самым утраченные экономические или иные позиции; насилие – это не одна лишь грубая сила, но и умение выбирать жертв и манипулировать ими, заставляя их играть одну из соответствующих ролей.

Глава 5

Нападение на слабого: II. Травля, уличный бандитизм и вооруженные ограбления

Самой распространенной разновидностью нападения на слабого, вероятно, является травля (bullying). Это явление наиболее распространено среди детей; среди лиц более старшего возраста оно менее характерно, за исключением тотальных институтов, где к содержащимся там людям действительно относятся как к детям. В этой главе также будут рассмотрены уличный бандитизм и вооруженные ограбления – вместе с травлей они формируют типичную последовательность формирования преступной биографии по мере взросления. В совокупности эти явления имеют спектр от легких до тяжелых форм насилия, но в каждом случае тем, кто их осуществляет, приходится учиться тому, как реализовать их без особого труда.

Необычайно полное микроописание социального контекста травли приводится в работе Юбера Монтанера и его коллег [Montagner et al. 1988][1]. Это исследование было выполнено на материале французских центров ухода за очень маленькими детьми (от трех до 36 месяцев) и детских садов (дети от двух до шести лет); поведение детей фиксировалось на видеопленку. Все дети были разделены на пять основных типов (см. рис. 5.1):

1. Популярные лидеры (dominants) – общительные, но при этом умеющие добиваться своего угрозами и покладистые дети. Постоянно взаимодействующие с другими детьми, они веселы и игривы, но в то же время соперничают с другими. Они отбирают у других детей игрушки, однако затем отдают их обратно, как будто попросту для того, чтобы показать, что они способны это делать, словно затевая маленькие споры просто ради развлечения. Одержав победу, они проявляют дружелюбие.

Рис. 5.1. Травля в сетях взаимодействия дошкольников

2. Общительные и покладистые дети – дружелюбные, но неспособные к конкуренции: когда другой ребенок пытается отобрать у них игрушку, они отдают ее. Они формируют цепочки взаимосвязей с популярными лидерами (1).

3. Агрессивные дети – постоянно конкурируют с другими детьми и пытаются доминировать над ними; они отбирают у других детей игрушки, заставляют их плакать, держатся за игрушки, чтобы просто продемонстрировать, кому они принадлежат, и с легкостью бросают их, когда другие дети больше не пытаются их получить. Эти маленькие забияки (bullies) объединяются главным образом друг с другом, формируя небольшие группировки задир. Однако они не проявляют агрессию в отношении общительных лидеров (1) или их уступчивых приятелей (2); в любом споре с забияками верх остается за лидерами.

4. Боязливые жертвы – пугливые дети, с легкостью начинающие плакать. Именно они оказываются предпочтительной мишенью для забияк (3), а также выступают в роли их свиты: если им доводится играть с другими детьми или рядом с ними, они присоединяются именно к забиякам.

5. Агрессивные и подчиненные. К этой группе относятся дети, которые обычно находятся в подчиненном положении, но периодически становятся агрессивными. Как правило, они изолированы от сетей взаимодействия.

Помимо этих пяти стабильных разновидностей, присутствуют еще две: (A) дети с варьирующимися личностными характеристиками, которые перемещаются через все указанные типы – к их сетевым связям обычно относится компания забияк (3) – и (B) изолированные дети – необщительные, неагрессивные и непокладистые, у которых нет ничего общего с остальными. Как правило, это самые маленькие дети, однако они могут сохранять свой личностный стиль до трех-четырех лет, после чего оказываются в одной из стабильных разновидностей.

Забияки напоминают детей-лидеров в том, что и те и другие обладают конкурентоспособностью и доминируют над другими, а также пытаются поддерживать с ними связи. Отличие же заключается в том, что лидеры вдобавок более дружелюбны и используют свою агрессивность главным образом в качестве ритуала для включения в свой постоянный круг тех, кто будет играть с ними в качестве подчиненных. Забияки в этой статусной системе занимают среднее положение. Они не входят в сетевые взаимосвязи доминантных детей и их свиты – они создают собственную сеть, к которой относятся как они сами, так и боязливые жертвы, занимающие в ней нижние позиции. Можно задаться вопросом: почему боязливые дети устанавливают связи именно с забияками, а не с «звездными» лидерами? Ответ, вероятно, заключается в том, что те, кто действительно связан с лидерами, становятся менее боязливыми, а забиякам остаются те, кто по-прежнему является легкой мишенью. Другой вариант ответа: лидеры, будучи «звездами» в терминологии социометрии, и так уже окружены большим количеством детей, поэтому конкуренция за право быть рядом с ними увеличивается. Соответственно, те, кто не попадает в этот круг посредством негласно предполагаемого им соревнования в общительности, держатся поблизости от своих мучителей – именно так выглядит социальный контакт по принципу faute de mieux [за неимением лучшего, фр.]. Наконец, можно поставить под сомнение статус группы (5) – подчиненных, но периодически проявляющих агрессию детей: они занимают низкое положение в иерархии, у них слабые сетевые связи, но в то же время они отказываются мириться с тем, что постоянно выступают в качестве мишеней. Здесь можно вспомнить о тех подростках, которые отвергают всю систему статусов средней школы и становятся бунтарями, чудаками и приверженцами особых интеллектуальных или культурных стилей.

Наиболее практичное концептуальное определение травли выглядит так: это устойчивая социальная связь между воспроизводящимися доминированием и подчинением. Травля – это не единичный инцидент, а ожидаемый, локально институционализированный паттерн. К устойчивым отношениям такого рода относятся насмешки и издевательства над кем-то, кто становится привычным объектом насмешек, отказ в общении, похищение у этого лица каких-либо вещей (у маленьких детей это игрушки, а в дальнейшем – одежда, еда или деньги), избиения. Как правило, травля обнаруживается в школах и тюрьмах – в последнем учреждении диапазон институционализированных отношений между доминирующими и подчиненными может включать односторонние гомосексуальные связи с анальным сексом по принуждению.

Травля напоминает ту разновидность домашнего насилия, при которой применяются постоянные мучения и издевательства. Механизм микровзаимодействия здесь аналогичным образом предполагает удовольствие задиры от того, что он запугивает жертву, держит ее в напряжении, наслаждается ее явным унижением – по сути, он получает больше удовольствия именно от всего перечисленного, чем от реального насилия. При этом травля отличается от домашнего насилия тем, что она встроена в более сложную социальную иерархию. Задиры занимают признанную позицию в статусной иерархии того или иного сообщества – им принадлежит в этой иерархии среднее или колеблющееся положение, хотя они и не относятся к элите.

В классическом романе Томаса Хьюза о британской школе-интернате «Школьные годы Тома Брауна» [Hughes 1857/1994][2] задира Флэшмен не принадлежит к школьной элите: он не входит в число учеников-спортсменов, которые в описании Хьюза предстают точно так же, как лидеры в работе [Montagner et al. 1988]. Эти ученики храбры и доминантны, а заодно они демонстрируют лидерские качества, беспокоясь об идеалах школы и благополучии своего коллектива. Флэшмен – крупный и грубый гуляка – напоказ присоединяется к любой шумихе и веселью, когда представляется такой случай; вместе с другими задирами он участвует в компаниях, где играют в азартные игры и выпивают, но особой нишей, которую они обнаруживают, являются устраиваемые ими различные проделки против мальчиков помладше. В то время, когда ученикам полагается спать в общежитии, Флэшмен и его компания наводят ужас на этих мальчиков, подбрасывая их вверх на одеяле. Эта забава представляет собой нечто вроде игривого испытания в духе доброжелательного веселья, однако особое удовольствие задирам приносят моменты, когда они подбрасывают младших мальчиков так сильно, что те ударяются об потолок, или роняют их на пол. Кроме того, задиры присваивают их еду, денежные пособия и подарки из дома, а также подчиняют их порядку, когда младших мальчиков пинают, шлепают, разбрасывают их вещи и осыпают ругательствами.

Действие романа Хьюза происходит в 1830‑х годах, но аналогичные модели поведения в британских школах закрытого типа описывались и в период с конца 1960‑х по начало 1990‑х годов. Ритуалы, практиковавшиеся среди мальчиков, включали подвешивание жертв к окнам вверх ногами, а среди девочек травля имела более психологический характер:

Самым распространенным видом травли были «словесные издевательства»; кроме того, в определенном объеме присутствовали физические притеснения, хотя по поводу таких церемоний инициации, как «омовение в болоте», когда мальчикам опускали головы в унитаз, и «марафет по дивизии», когда их выкрашивали в черный цвет кремом для обуви, утверждалось, что они составляют «часть старинных преданий». Большинство родителей были совершенно довольны этой школой, причем некоторые были уверены, что «травля и дразнилки являются хорошей подготовкой к дальнейшей жизни». Один из бывших учеников утверждал, что его общежитие было «худшим местом для порки салаг [избиения новых учеников или более младших детей], которая происходила по ночам, из‑за чего каждый вечер в девять часов [после того как он ушел из этой школы] у меня начинались панические атаки…». Похоже, это была ситуация, когда после установления неофициальной иерархии вы не можете из нее выскочить. Известно, как оно бывает: то, что вам принадлежит, «берут взаймы», ваше мнение высмеивают, вас изгоняют практически отовсюду [Duffell 2000: 186, 188].

Среди мальчиков чаще, чем среди девочек, встречаются и более экстремальные практики травли – воровство и физическое насилие. Соответствующим эквивалентом женского поведения чаще выступают вербальная агрессия, язвительные и ехидные замечания, нежели открытые публичные насмешки и оскорбления, которые в большей степени являются уделом мужчин. Хотя и мальчики и девочки пускают по кругу одни и те же дискурсивные приемы (например, уничижительные прозвища, унизительные истории), девочки, вероятно, реже оказываются в первых рядах активной толпы, которая глумится над жертвой в лицо, и больше участвуют в злонамеренных сплетнях и распространении слухов. И мальчики и девочки прибегают к так называемой реляционной агрессии, заявляя кому-то, что тот или иной человек не является их другом, не допуская этого человека в различные группы и делая вид, как будто его не существует [Prinstein, Cillessen 2003]. Девочки чаще всего подвергают травле (вербальной и негласной) других девочек, тогда как для мальчиков объектами травли – в особенности в более открытых формах – становятся другие мальчики, хотя в младших классах ими выступают и девочки [Pelligrini, Long 2002; Olweus 1993: 15]. По мере взросления травля начинает точно соответствовать статусным иерархиям, выделяемым по гендерному признаку. Девочки обращаются к вербальной травле других детей главным образом с точки зрения своего низкого статуса на рынке сексуальной привлекательности/знакомств, а мальчики физически задирают других преимущественно исходя из представления о низком статусе жертвы в иерархии физической агрессии – на практике это означает, что их самопрезентация оказывается самонадеянным бахвальством.

Существует значительный объем свидетельств того, что жертвами травли в детских садах, начальных и средних школах, тюрьмах и военных частях становятся социально изолированные, непопулярные, застенчивые и не слишком уверенные в себе люди [Olweus 1993; Farrington 1993; Ostvik, Rudmin 2001; Nansel et al. 2001]. Дети, подвергающиеся травле, также, скорее всего, чаще испытывали дурное эмоциональное и физическое обращение со стороны родителей [Duncan 1999b]. Однако в данном случае речь идет не о закономерности, когда лица, ранее подвергшиеся издевательствам, сами за них принимаются, на следующем раунде перемещаясь снизу вверх, а о сохранении чьего-либо низкого статуса при переходе из одной сферы в другую. Дети, первоначально столкнувшиеся с низкой эмоциональной энергией дома, становятся жертвами в школе. Задиры в некоторых отношениях похожи на своих жертв – и те и другие не входят в популярную группу и, как правило, отвергаются другими детьми; и для тех и для других присущ высокий уровень тревожности и депрессии, хотя у жертв он еще выше, чем у тех, кто оказывает на них давление [Connolly, O’Moore 2003; Boulton, Smith 1994; Rican 1995; Kaltiala-Heino et al. 2000]. Наблюдения за дошкольниками дома и в детских садах демонстрируют, что дети, у которых есть младшие братья и сестры, и там и там доминируют больше, чем дети, у которых они отсутствуют [Berndt, Bulleit 1985]. Здесь можно вновь заметить, как высокий уровень агрессии в одной сфере транслируется в другую, – и наоборот, недостаток благоприятных возможностей для того, чтобы практиковать навыки доминирования дома, ставит детей в невыгодную позицию (в особенности в случае семей с одним ребенком), когда они попадают в более масштабную школьную среду, где они, скорее всего, станут мишенями травли.

В ряде исследований продемонстрирован мобильный или цикличный процесс перехода от роли жертвы к роли задиры. В частности, было обнаружено, что половина всех задир в средней школе сами прежде были жертвами[3], а те, кто совмещал две эти роли, показывали самые низкие результаты психосоциального и поведенческого тестирования [Haynie et al. 2001]. Существует некая иерархия неспособности к адаптации: в самом низу находятся те, кто выступает в роли и задиры, и жертвы, за ними следуют «чистые» жертвы, далее «чистые» задиры, а наилучшие результаты по всем критериям адаптивности демонстрируют дети, вообще не участвующие в травле. Подобные результаты, вероятно, указывают на то, что в сетях взаимодействия, которые описывают Монтанер и его коллеги, категория «задиры» интерпретировалась как включающая и тех, кто доминирует над другими, и тех, кто эпизодически и безуспешно дает отпор (группа 5 на рис. 5.1, агрессивные и подчиненные, и/или группа А, варьирующиеся позиции). В некоторых исследованиях (см., например: [Espelage, Holt 2001]) отмечается, что у задир имеется столько же друзей, сколько и у тех, кто не является задирой, – вероятно, это и есть настоящие задиры, «средний класс» рассматриваемой системы. Сети взаимодействия у задир шире, чем у их жертв (согласно данным, полученным от детей раннего подросткового возраста), однако детальный анализ показывает, что их связи в основном выстроены с теми, кто оказывает им помощь в травле, и с «группой поддержки» – с детьми, которые присоединяются к задирам, глумясь над жертвой и одобрительно наблюдая за травлей [Salmivalli et al. 1997]. В еще одном исследовании 75% задир сообщили, что их друзьями являются другие задиры [Espelage, Holt 2001]. Все это согласуется с сетевыми паттернами из работы [Montagner et al. 1988]. Жертвы при этом проводят значительно больше времени в одиночестве [Salmivalli et al. 1997]. У задир отмечается высокая социальная и физическая самооценка, однако самооценка в других сферах (например, в интеллекте) низка; подростки с низкой социальной и физической самооценкой либо вообще с низкой самооценкой во всех сферах становятся жертвами чаще всего [Salmivalli 1998]. Хулиганы относятся к числу компанейских детей; способность легко заводить друзей имеет негативную связь с подверженностью травле и положительную – с травлей других [Nansel et al. 2001]. Задиры обладают социальными навыками, которые они используют для манипулирования и доминирования [Smith, Brain 2000].

Задиры как феномен почти во всех отношениях относятся к середине того или иного континуума. В индивидуальном плане они располагаются в середине статусных иерархий, командуя теми, кто находится ниже, но в высокостатусную иерархию, находящуюся над ними, их по-настоящему не принимают. В институциональном разрезе травля чаще всего происходит в средних классах школы. В ходе одного продолжительного исследования на материале детей с пятого по седьмой класс [Pelligrini, Long 2002] было установлено, что травля усиливалась при переходе к средней школьной ступени, поскольку дети пытаются занять свое положение в новой социальной среде. Фактически это происходит при переходе от самого старшего возраста в начальной школе (с первого по шестой класс) к самому младшему и наименее престижному возрасту в средней школе (с седьмого по восьмой или с седьмого по девятый класс). Исследования на материале старших школьников [Milner 2004] демонстрируют, что пик травли приходится на первый год этой стадии обучения.

В глазах других агрессивные дети воспринимаются как популярные фигуры, но в целом к ним относятся не слишком хорошо: десятиклассники способны убедиться в том, что задиры социально активны и имеют хороший круг связей, но они не хотят находиться в их окружении лично (см.: [Prinstein, Cillessen 2003], а также [Eder, Evans, Parker 1995]). Когда дети понимают, что кто-то использует открытую агрессию (прямые угрозы, удары, пинки, толчки, дразнилки и обзывательства) инструментальным образом – «для того чтобы получить желаемое», – они склонны считать такого человека очень популярным, а когда дети понимают, что человек проявляет агрессию из‑за того, что ему больно или у него плохое настроение, они считают его или ее особенно непопулярным, а заодно и фигурой, которую они хотели бы избегать лично. Обе эти модели совпадают с типами, описанными в работе [Montagner et al. 1988]: хозяева положения являются мастерами агрессивных приемов, но прибегают к ним контролируемым образом, беря инициативу на себя, а не в качестве реакции на собственное плохое настроение; те же, кто дает отпор в ответ на свое низкое положение, лишь закрепляют свой низкий статус. Существует целый спектр агрессивных стилей поведения, и те два из них, которые только что были описаны, находятся, соответственно, в его верхней и нижней части, тогда как задиры вновь оказываются посередине.

В современной американской средней школе травля пересекается с обычными процессами конструирования статуса на всех уровнях. Все это хорошо описано в работах Мюррея Милнера [Milner 2004] и Дона Мертена [Merten 1997], на которых будет основано дальнейшее изложение. На вершине иерархии находится «популярная» элита – лидеры в установлении социальных связей (sociability). Принадлежность к ней зависит от умения модно одеваться в соответствии с любыми последними изменениями в стиле, а также от привлекательного внешнего вида, позволяющего занимать высокие позиции на сексуальном рынке. Быть модным помогает принадлежность к состоятельной семье, а также частью элиты обычно считаются спортсмены, занимающие наиболее заметное для всех место в фокусе внимания (эти две группы иногда называют «мажорами»[4] и «качками»). Самый важный момент заключается в том, что именно в этой сети сосредоточены наивысшая эмоциональная энергия, наибольшая активность, больше всего веселья и максимальное коллективное возбуждение. Ярко выраженные представители элиты постоянно отрицают, что принадлежность к ней основывается только на одежде, деньгах или сексуальности (которая и правда может быть более крикливой в массовках не столь высокого ранга). Элиту составляют те, кто доминирует в центре внимания, поскольку они находятся там, где происходит больше всего веселья: именно эти ученики устраивают и посещают лучшие вечеринки за пределами школы, а на протяжении учебного дня главенствуют в местах массового скопления людей, в особенности в столовой, где неофициальная иерархия наиболее отчетливо проявляется в том, кто с кем сидит и за какими столами происходят самые оживленные разговоры и звучит самый громкий смех. Быть изолированным означает находиться на максимальном удалении от любого центра социальных контактов – именно этот момент устанавливает самую низкую точку рассматриваемой иерархии. Находиться в изоляции внутри закрытой системы, где все друг о друге знают, – значит не просто остаться в одиночестве, а еще и привлекать к себе внимание негативного рода.

В средней части статусной иерархии существует много групп, которые могут значительно различаться в больших школах с плюралистическим подходом к образованию. У популярной группы имеется своя периферия, в которую входят умеренно общительные ученики или имеющие те или иные контакты (дружба, наличие братьев, сестер и других родственников) с некоторыми из представителей этой группы, в связи с чем они могут присутствовать на отдельных ее мероприятиях. Также имеются альтернативные группы со своими особыми культурами: музыканты, играющие в какой-нибудь группе или поющие в хоре; участники театральных кружков, которые носят черное и придерживаются авангардных взглядов; разнообразные контркультурные группы, зачастую основанные на причудливой манере одеваться, для которых ритуальной вдохновляющей идеей выступает то или иное направление популярной музыки. Интеллектуальных и любящих учебу детей обычно называют «ботанами» (раньше для таких использовались слова «зубрилы» и «знайки»). Дети из рабочих семей и сельской местности обычно формируют отдельные анклавы, на которые свысока смотрят популярные ученики и школьники из высшего среднего класса, видя в них «говнодавов», «отморозков», «мужланов» и т. д.; некоторые из них могут организовывать собственные группировки, совершающие насилие или квазинасилие. Представители расовых и этнических меньшинств также могут образовывать свои анклавы либо пересекаться с несколькими из таких групп. Кроме того, есть большая группа среднестатистических детей, которые ничем особо не выделяются. Низкий статус маркируется несколькими способами. Самым очевидным маркером, на который чаще всего обращают внимание, выступает немодная одежда, что может быть намеренной приверженностью альтернативному тренду в культе одежды или просто нежеланием следовать текущей моде. Однако центральной характеристикой в данном случае выступает социальная неприспособленность – отсутствие веселья, игривости, неумение владеть приемами, позволяющими участвовать в компанейском действе. Поскольку общительность – навыки, необходимые для веселого совместного времяпрепровождения, – представляет собой стандарт, на котором выстраивается система статусов, те, кому этих навыков явно не хватает, выступают в качестве пограничных маркеров, воплощая собой именно то, от чего отгораживается тусовка. Используя терминологию Дюркгейма, эти лица предстают в виде негативных сакральных объектов – в религиозных и политических системах подобные фигуры навлекают на себя праведный гнев и наказание, а в статусной системе, ориентированной на общительность и веселье, вызывают праведное (то есть совершенно не содержащее симпатий и мстительное) презрение, которое выражается в виде атмосферы радостного глумления.

Многое из того, что происходит в подобной статусной системе, напоминает разновидности травли, однако это не травля в полноценном смысле данного понятия (длительные эксплуатирующие отношения доминирования и подчинения между особыми типами обидчиков и жертв). Более экстремальные формы травли – угрозы, физическое насилие, воровство – в значительной степени не являются составляющими этой системы. С другой стороны, во всей описанной иерархии от ее верхней части до середины и низа присутствуют устойчивые практики, которые также характерны для травли: исключение жертвы, злонамеренные сплетни и насмешки в отсутствие объекта травли («за глаза»), открытое неприятие, оскорбления и насмешки в лицо. Рассмотрение всей статусной системы, характерной для старших классов, в качестве многоуровневой системы травли создаст искаженную картину, однако следующие более мягкие тактики травли являются неотъемлемыми для значительной части основной иерархии:

1. Ранг отдельных лиц зависит от того, с кем они поддерживают связи, а следовательно, и от того, с кем они связи не поддерживают. Здесь присутствует многообразное разделение по категориям, которые получают коллективные ярлыки и репутации, в особенности при вступлении в новую когорту (девятый или десятый класс в старшей школе, седьмой класс в средней школе). Как следствие, у отдельных детей присутствует значительный стимул для того, чтобы разорвать дружбу с учениками начальной школы или соседскими детьми, если они попадают в нежелательную категорию. У детей, которые хотят подняться выше, присутствует мотивация для того, чтобы демонстрировать свою дистанцию от этих обременяющих связей и превосходство над ними, подвергая их критике и отвергая, что заставляет детей использовать негативные стереотипы о таких связях. В результате возникает сильное ощущение обиды по поводу двуличности, поверхностности и беспринципности дружеских отношений.

2. Основная форма развлечения заключается в том, чтобы говорить о других с целью их принизить. Поскольку статус в рассматриваемой системе основан на получении удовольствия, способности быть веселым и энергичным, самым удобным источником развлекательных тем для обсуждения оказывается подшучивание над другими учениками им во вред: рассказывание деликатных историй с их участием, критика их одежды, вкусов, неудач на сексуальном фронте и faux pas [оплошностей, фр.] в обществе. Коллективное бурление общительности в этом осознающем себя сообществе в значительной степени подпитывается многократно повторяемыми рассказами о поведении товарищей, обладающих низким статусом. Однако вектор этих действий направлен не только вниз, поскольку ученики также способны создавать яркие и увлекательные сплетни о недостатках представителей собственной группы и элиты, располагающейся выше в статусной иерархии. Это порождает дополнительные – и вполне обоснованные – жалобы на злословие собственных друзей.

3. Открытое глумление может превращаться в коллективные действия, когда обладатели низкого статуса врываются на территорию, где собираются лица с высоким статусом. Те, кто вступает на принадлежащую им отдельную часть школьной столовой или вторгается в их тусовку за пределами школы, скорее всего, будут замечены и столкнутся с недружественным приемом.

Однако все перечисленное не является травлей, поскольку здесь перед нами непрерывный цикл критицизма в пределах средних и верхних рангов иерархии популярности, где многие одновременно выступают в роли и насмешников, и объектов насмешек. Однако в рамках данной системы может происходить и полномасштабная травля – более того, она поощряется этой атмосферой. Такая травля имеет две формы: коллективная травля тех, кто вечно выступает в роли козла отпущения, и действия особого типа задир, которые выискивают себе жертв среди слишком слабых. Для коллективной травли в особенности характерно массовое глумление над козлами отпущения, которые поднимаются на смех не только за глаза, но и в те моменты, когда они присутствуют на публике. Такие действия массовки могут перерастать в различные выходки и физическое насилие – например, не пользующегося популярностью мальчика могут запереть в его шкафчике в раздевалке, отобрать у него брюки, украсть его одежду или еду. Как правило, такие действия совершаются в атмосфере бьющего ключом добродушного юмора и рассматриваются как шалости и хорошее развлечение, и хотя жертва, со своей стороны, обычно не воспринимает ситуацию именно так, рамки статусной системы не позволяют вышестоящим сопереживать точке зрения мальчика, ставшего объектом травли (представляется, что именно мальчики, как правило, становятся объектами наиболее экстремальных открытых разновидностей травли).

В этой ситуации возможно и появление отдельных лиц, которые специализируются на травле. Поначалу они могут выступать теми, кто играет ведущую роль в коллективном глумлении (таких людей можно назвать «лидерами насмешек») и жестоких выходках; в этом отношении они напоминают представителей элиты насилия, которые немногочисленны, но именно они совершают большинство насильственных действий в толпе (об этом пойдет речь в главе 10). Однако те 5–10%, которые занимаются травлей, являются не элитой рассматриваемой статусной системы, а лишь нижней группой ее среднего класса, ее суровыми унтер-офицерами или тюремными надзирателями, стоящими на передовой обращения с представителями максимально низкого уровня. Те, кто специализируется на травле, обретают приверженность этой роли, вырабатывая навыки ее исполнения и вступая в симбиотические отношения с жертвами, которых они особенно успешно умеют приманивать и мучить. В этом отношении они сближаются с той разновидностью домашних насильников, что практикуют как психологические, так и физические мучения своих жертв, с которыми у них сложились длительные отношения. Точно так же отношения травли обычно сохраняются в течение нескольких лет после того, как они возникли [Olweus 1993: 28].

Континуум тотальных институтов

Травля процветает в таком особом структурном антураже, как тотальные институты – закрытые сообщества, отрезанные от окружающего мира, в которых большинство или все составляющие жизни осуществляются совместно [Гоффман 2019]. Иными словами, это закрытые репутационные системы, в которых каждому известна социальная идентичность других, а иерархия престижа неизбежно и всепроникающим образом присутствует в повседневных делах. В этом отношении данные организации существуют в виде континуума тотальности: в наиболее тотальных институтах можно ожидать присутствие наиболее жестокой травли в сравнении с институтами, которые только в определенных аспектах приближаются к тотальным – для примера можно сравнить обычные средние школы, учащиеся которых ночуют дома, со школами-пансионами. Образовательные учреждения, где большинство занятий, связанных с социальной коммуникацией, сосредоточено в самой школе (например, в рамках школьных спортивных и танцевальных секций), являются более тотальными, чем те, где досуговые мероприятия проходят в пределах специализированных сетей общения. Кроме того, сами ученики могут придать своей школе характер более закрытой системы за счет недопущения каких-либо связей школы с их родителями и домом: они отказываются рассказывать родителям о том, что происходит, стыдятся показываться с родителями перед другими учениками и обрывают связи (по меньшей мере пока находятся в школе) с друзьями из своего района [Milner 2004]. Подобные практики превращают среднюю школу в «аквариум с золотыми рыбками» – искусственный тотальный институт[5].

Тотальные институты способствуют травле несколькими способами. Из них нет выхода, слабые не могут скрыться от своих мучителей, а последним легко доступны жертвы. В этой ситуации присутствует высокий уровень осведомленности, поэтому, как только чьи-либо слабые стороны дают о себе знать, они тут же получают широкую огласку. В тотальных институтах также имеются условия для высокой плотности ритуалов, а следовательно, и для овеществления символов членства в той или иной группе и эмоционально убедительных ритуальных наказаний за нарушение групповых норм. Кроме того, центр внимания в тотальных институтах является ограниченным, что создает как повышенную концентрацию на том, «где все происходит», так и по умолчанию высокую степень конкуренции за то, чтобы находиться в этом ограниченном центре, а следовательно, и более сильные ощущения исключенности и истощения эмоциональной энергии у тех, кому не удается быть в этом центре.

Еще одна ключевая особенность тотальных институтов – разграничение между их персоналом и обитателями: учителя противопоставлены учащимся, командиры – курсантам, охранники – заключенным, вожатые в летних лагерях – их воспитанникам. Несмотря на то что среди обитателей тотальных институтов присутствует значительное разделение по рангам и практикам доминирования, их объединяет одна особенность идентичности: все они являются учащимися или заключенными; эта групповая солидарность внедряется при помощи вездесущего кодекса поведения, который запрещает обращаться за помощью к персоналу учреждения или доносить любую информацию о другом его обитателе. В тюрьмах самые страшные наказания предусмотрены для «стукачей»[6], или «крыс». Один из способов получить хотя бы небольшой статус в тотальном институте предполагает демонстрацию собственной лояльности при помощи несообщения о чьем-то неподобающем поведении в ущерб самому себе. Это позволяет группе обитателей учреждения осуществлять самоконтроль и самостратификацию, критерием которых зачастую оказывается нахождение в конфликте с контролем и стратификацией, осуществляемыми персоналом.

Иерархия среди обитателей тотальных институтов, как правило, предполагает доминирование сильных над слабыми, располагающихся в социальном центре над находящимися на социальной периферии. Зачастую это доминирование старших и более опытных обитателей такого института над вновь прибывшими. Однако здесь следует проводить различие между травлей как долгосрочными отношениями и неуставными отношениями типа дедовщины – обрядами инициации, после прохождения которых то или иное лицо может быть допущено в группу. Такие обряды, как правило, являются одной из составляющих традиции той или иной организации, если в ней присутствует регулярное календарное пополнение возрастных когорт – в особенности когда самые старшие когорты выпускаются или съезжают, гарантируя тем самым восходящую мобильность для младших с течением времени. Другой структурной особенностью дедовщины является высокая плотность ритуалов в группе при сильном ощущении границ, а следовательно, и символических и моральных различий между посвященными и чужаками. Например, в квазитотальных институтах наподобие студенческих землячеств, в которых складываются абсолютно всеобъемлющие ситуации для коллективной жизни, общения и развлечений (члены такой группы покидают ее пределы только для посещения занятий с той или иной частотой), существует ритуальная дедовщина, включающая унижения, а иногда и телесные наказания. Дедовщина в подобных группах обычно помещается в атмосферу забав и шумного веселья (по меньшей мере со стороны тех, кто ее осуществляет), что помогает ее легитимации. Те же самые структурные локации, которые способствуют дедовщине, характерны для ритуального разгула и ритуального вандализма. Свои традиции, предполагающие ритуализацию насилия, имелись и в американских университетах начала XX века, когда они были более резко отделены от обычной жизни, их студентами были исключительно мужчины, все дни с понедельника по субботу были насыщены занятиями, имелись правила проживания в общежитиях, а для посещения столовой были отведены специальные часы. К указанным традициям относились коллективные обряды инициации наподобие сражений между первокурсниками и второкурсниками, проходивших в определенный день года (обычно в начале или в конце семестра) [Horowitz 1987]. Здесь перед нами снова возникает типичная модель дедовщины: группа, которая подверглась ей в предшествующей когорте, берет на себя соответствующую инициативу по отношению к последующей группе. В этом отношении дедовщина сходна с травлей, поскольку задиры, повторим, составляют средний класс статусной иерархии, а не ее элиту. По меньшей мере в школах (но не в тюрьмах) когортные обряды инициации могут служить заменой травли. Поскольку они практикуются коллективно, а их жертвы тоже являются именно коллективом, а не отдельными лицами, в них присутствует определенный аспект солидарности внутри когорты и отсутствует индивидуальное и постоянное подчинение, которое характерно для травли. Коллективная травля может быть заменителем индивидуальной травли и структурным барьером против нее. Но если в той или иной школе присутствует дальнейшее разделение на подгруппы, то они устанавливают рамки дифференцированного престижа, внутри которых в дальнейшем может происходить индивидуальная травля.

Персонал тотальных институтов иногда стимулирует формирование иерархии среди их обитателей вплоть до ее официального признания и поддержки [Lloyd-Smith, Davies 1995]. В британских элитных школах-пансионах поддержание повседневной дисциплины и символическое руководство общежитиями традиционно передавались старшим мальчикам. При этом каждому из младших мальчиков предписывалось оказывать мелкие услуги для старшеклассников: таскать их книги, приносить им вещи, убирать их учебные комнаты и т. д. – подобная практика получила название фэггинг, из которого в дальнейшем возникло уничижительное обозначение гомосексуала[7]. Такая официальная иерархия обеспечивала фоновые условия для травли, которые доводили нормальные практики до крайностей [Hughes 1857/1994]. Хотя право определять за младшими учениками роль «шестерок» (fags) имели только старшеклассники и учащиеся, назначавшиеся школой на те или иные должности, мальчики крупного телосложения из средней ступени обучения могли узурпировать власть и неформально требовать оказывать им такие же услуги. Официальной иерархии – от учителей до обладавших высоким статусом учеников – об этом было известно, однако они придерживались позиции, что мальчики должны сами решать свои проблемы и не заниматься доносительством по официальным каналам. Эта схема, когда школа официально делегирует власть тем, кто стоит на ступеньку ниже и дальше по вертикали, как правило, воспроизводилась на последующих уровнях, в том числе при помощи узурпации полномочий.

Кроме того, насилие в виде травли поощрялось официальными практиками церемониальных телесных наказаний. Ученик мог получить по уху от директора, раздосадованного регулярными неудачами в чтении наизусть и переводе латинских фраз (в те времена это была главная разновидность учебных упражнений); учеников, нарушавших ключевые правила поведения, могли отлупить тростью – это публичное демонстративное наказание, происходившее на глазах всей школы или компании в общежитии, опять же, поручалось уполномоченным начальством мальчикам.

В школе также установилась атмосфера, в которой грубые игры считались мужественными и веселыми. Школа Рагби, описанная в романе Хьюза, была именно тем местом, где зародилась такая разновидность футбола, как регби, и больше всех продвигала спортивные игры как одну из составляющих повседневного школьного времяпрепровождения. Развлечения в виде потешных боев существовали на всех уровнях; младшие мальчики были не просто жертвами – они участвовали в коллективных играх наподобие бросания тапочек друг в друга перед сном или при подъеме. Кроме того, в романе Хьюза описывается, как задиры бросались обувью с более серьезным намерением причинить боль, а мальчики, которые защищали от задир других, использовали то же самое оружие. Это не просто означает, что травля циклически распространялась на новых жертв, – в том или ином виде насилие еще и считалось легитимным, потому что имело эгалитарный характер либо было весельем.

Школьная организация приобрела вид субиерархий, которые возглавляли более сильные мальчики из старших классов. Хьюз описывает три разновидности отношений патронажа [Hughes 1857/1994]. Некоторые младшие мальчики «пресмыкались» перед задирами, подлизываясь к ним, предлагая им услуги и внедряясь в иерархию благодаря тому, что выступали в роли посредников, подыскивали подходящих учеников, которые могли бы стать «шестерками», и разносили байки о жертвах и непокорстве. Заделаться подхалимом считалось способом пойти в гору, чтобы в дальнейшем, набравшись сил, самому стать задирой. Во-вторых, были мальчики, которых Хьюз называет «любимчиками» (pets): они отличались особенно привлекательной внешностью и утонченностью (возможно, с этого начинались гомосексуальные отношения); их защищали высокостатусные ученики из старших классов, то есть не задиры, а представители элиты со связями, которые могли выбирать их в качестве своих «шестерок», но ставить перед ними легкие задачи и ограждать от необходимости выполнять обременительную работу для других. В-третьих, некоторые искренние школьники с моральными устоями брали на себя роль защитников слабых – застенчивых или творческих мальчиков младшего возраста; иногда это делалось по инициативе вышестоящего руководства или благодаря семейным связям. В реальности эти три типа могли смешиваться. В романе Хьюза есть описание того, как главный герой, успешно выполняющий роль покровителя, вместе со своими друзьями избивает «подхалима», вторгшегося в сферу, находящуюся под его личной протекцией, и использует приемы, которые не слишком отличаются от тех, что задиры применяют к своим жертвам. Всепроникающее создание субиерархий, основанных на насилии и защите, может привести к тому, что все вариации, которые отличают друг от друга посвященные, для незаинтересованного внешнего наблюдателя будут выглядеть в чем-то схожими.

Более сложную картину можно наблюдать в тюрьмах. В среде заключенных присутствует достаточно насилия и других проявлений эксплуатации, однако в значительной степени они не представляют собой травлю или являются настолько двусмысленными, что у самих сидельцев нет ясности, называть ли это травлей [O’Donnell, Edgar 1998b]. Как правило, в тюрьмах существует подпольная экономика: заключенные покупают или продают запрещенные товары, которые попадают в тюрьму контрабандным порядком (в том числе наркотики); разрешенное имущество, такое как телефонные карты, личные вещи и сигареты, можно взять взаймы, но можно и украсть; на пересечении этих практик находятся принудительные займы. Поскольку тюремная экономика не регулируется, заключенные прибегают к насилию не только для урегулирования претензий и взыскания долгов, но и для кражи друг у друга. Доля заключенных, участвующих в насильственных действиях в качестве как исполнителей, так и жертв, больше, чем доля заключенных, участвующих в регулярных эксплуататорских отношениях травли один на один. Более того, у тех, кто занимается травлей других в строгом смысле этого слова, могут присутствовать мотивы, связанные с материальным и утилитарным аспектами тюремной жизни с ее экономикой дефицита, в отличие от школьной травли, которая в значительной степени является вопросом престижа и доминирования в замкнутой эмоциональной атмосфере. Тюремная травля включает тот же самый набор приемов – исключение, глумление, воровство и избиение. Глумление часто используется и другими способами, будучи одной из форм развлечения для заключенных. Подобный обмен оскорблениями также приводит к дракам, но не всегда к появлению иерархии травли, поскольку драки могут препятствовать дальнейшим оскорблениям. Травля присутствует и среди всех этих прочих видов насилия и борьбы, а ее типичным сценарием (паттерном) выступает виктимизация слабых.

Виктимизации – как в тюрьме, так и за ее пределами – способствуют характеристики и особенности поведения жертв, однако от прочих условий тюремной жизни необходимо отличать особую разновидность слабости, формирующую уязвимость к травле [Edgar, O’Donnell 1998]. Если кто-то участвует в таких практических занятиях, как торговля товарами в условиях нелегальной экономики, или просто берет или дает взаймы, это может привести к дракам. Повседневная пространственно-временная экология различных тюремных занятий может подвергать человека риску [Cohen, Felsen 1979] в таких местах, как душевые и туалеты, а также в «накопителях» и зонах для посетителей, где жертвы доступны для агрессоров и не находятся под защитой властей. При этом некоторые драки форсируются самими жертвами: проигравшим оказывается тот, кто начал драться; ключевым предвестником того, что на вас нападут, является нападение на других. Таким образом, самым сильным признаком того, что кого-то подвергают травле, являются не столько нападения, угрозы и оскорбления, – которые чаще всего носят двусторонний характер, – сколько ситуации, когда кого-то ограбили в месте общего пользования, навязали принудительный заем, украли мобильный телефон или подвергли исключению – например, лишили возможности пользоваться телефоном, телевизором или игровым оборудованием. Доминантные индивиды не подвергаются ничему из перечисленного, хотя могут стать объектами оскорблений и нападений [O’Donnell, Edgar 1999][8].

Уязвимость в какой-то одной области, как правило, делает уязвимым и в других сферах [O’Donnell, Edgar 1999]. Уязвимость для травли – это не только вопрос внешнего вида и физической слабости. Помимо маленького роста и хилого телосложения, к факторам уязвимости относятся низкий интеллект или низкий уровень образования, незначительное количество имущества и отсутствие предыдущего опыта пребывания в тюрьме. Другие факторы уязвимости связаны со стилем и поведением – уязвимые лица ведут себя тихо, робко или тревожно, стараются избегать контактов с другими заключенными и держаться поближе к персоналу тюрьмы. Одним словом, уязвимым делают любые проявления низкого статуса в ситуации, в которой находится заключенный, да и почти в любой другой статусной системе.

Но одного лишь низкого статуса недостаточно для возникновения отношений травли, поскольку они развиваются в качестве процесса взаимодействия. Зачастую их первой стадией выступают оскорбления – отчасти это проверка, позволяющая увидеть, как отреагирует адресат. К тому же оскорбления могут навредить репутации человека, распространяться в виде клеветнических слухов, приводя к изоляции и отчуждению, а значит, могут выступать еще одним шагом к социальной слабости. В итоге у того, кто подвергается травле, возникает нехватка потенциальной поддержки или вмешательства со стороны третьих лиц во время драк, а также утрачивается эмоциональная энергия, что снижает способность к бою – способность сражаться успешно, с присутствием духа. С другой стороны, в тюрьмах оскорбления являются совершенно привычным занятием[9], и возможность приобрести репутацию уязвимого человека возникает именно благодаря оскорблениям, на которые не дается ответ в виде ритуально приемлемых оскорблений или других действий либо путем эскалации. Согласно тюремным нормам, демонстрация страха или отсутствие собственного достоинства при защите того, что считается интересами оскорбляемого, открывает путь к дальнейшим нападениям.

Особенно губительной реакцией, как показывает следующий случай, является плач:

Мы были вчетвером в одной комнате в общаге. Один сосед куда-то уходил, а потом вернулся с марихуаной и поделился ею с другими. Мы начали кидаться подушками, и он оказался самым слабым. Мы втроем навалились на него. В подушки были засунуты книги. Дело стало принимать гнусный оборот, и все же мы пинали его кулаками. Все начиналось как шутка, но потом пошло всерьез. Мой друг прижал его к кровати, а я накрыл его голову подушкой и держал ее. Тогда он заплакал, и мы начали его бить. Я сказал: «Если ты не перестанешь плакать, все будет по-настоящему». Я снова прижал к нему подушку и держал ее дольше, а мой друг взял метлу и засунул ее ему в трусы. Если бы он хоть как-то сопротивлялся, все бы сразу и закончилось. Если бы он попытался постоять за себя, все могло бы быть иначе. Но он просто не шевелился, и еще один сосед засунул метлу ему в задницу. Не знаю, зачем мы это сделали. В общагах людям становится скучно, поэтому они ищут развлечений и веселья. К сожалению, таким развлечением оказываются слабаки [O’Donnell, Edgar, 1998a: 271].

Описанный инцидент носит характер буйного разгула, в котором поначалу участвует и будущая жертва, делясь с товарищами наркотиками. Но по мере того как жертва демонстрирует все большую слабость, нападения с их стороны усиливаются – происходит вовлечение остальных участников, напоминающее заключительный этап наступательной паники, где присутствует еще и специфическое отвращение к лицу, нарушающему коллективные нормы участия в группе – готовность демонстрировать мачистскую крутизну.

Поворотным моментом зачастую выступает реакция на оскорбления и вызовы. Лицо, в иных ситуациях являющееся слабым, может повысить свой статус, приняв участие в действе, которое фактически выступает ритуалом инициации:

Я сидел в помещении для подозреваемых и ждал, когда меня вызовут к адвокату. Мы все читали газеты. Один дружок с нашей улицы увидел в газете фото девушки и сказал, что она похожа на мою подружку. Один парень выхватил газету и сказал: «Знаю я твою подружку. Ее все имели». Я сказал ему, чтобы он отвалил. Тогда он меня отметелил. Я сидел на скамейке, а он молотил по мне, молотил кулаками, пинал, бил. Я был весь в порезах и синяках. Потом, через пару недель, когда я ждал суда, этот задира подошел ко мне и потребовал дать ему сигарет. Я сказал ему: «От…сь, ничего я тебе не дам. Если хочешь разобраться со мной без своей банды, давай сделаем это сейчас». Он сказал: «Если мы начнем, ты знаешь, что проиграешь». Я сказал: «Знаю, но я тебе ничего не дам». Он сказал: «Все нормально». Позже он явился со своей бандой и спросил, как все прошло в суде. Он повторил: «Все нормально». Потом он ушел [Edgar, O’Donnell 1998: 644].

В британской тюремной культуре ожесточенные нападения и тотальное презрение рассматриваются как оправданные способы обращения с доносчиками и лицами, совершившими сексуальные преступления [O’Donnell, Edgar 1998a]. К последней категории заключенных нередко причисляют ошибочно, и появление подобных слухов выступает способом приступить к травле, поскольку объект нападок подвергается остракизму и тем самым лишается союзников, которые способны сдерживать нападения. Происходящая в тюрьмах травля лиц, подозреваемых в сексуальных девиациях, – это лишь одно из проявлений более масштабного паттерна травли в стенах различных учреждений. Целью формирования идеологии культурной неполноценности является обоснование издевательств над слабыми. В случае с британскими тюрьмами поводом для этого становятся подозрения в совершении преступлений на сексуальной почве, а в американских государственных школах в таком качестве зачастую выступают обвинения в гомосексуальности (по большей части не соответствующие действительности)[10]. В школах-пансионах – включая те британские школы, где действительно практиковалась гомосексуальность, – данная идеология принимает иную форму. Однако во всех подобных случаях вырабатывается некая культурная иерархия, которая, в свою очередь, выступает оправданием для нападений на тех, кто меньше и слабее, – в отсутствие такой идеологии эти действия были бы довольно постыдными.

Насильственный или ненасильственный характер культуры той или иной группы сам по себе не выступает определяющим фактором для травли (хотя он способен повлиять на то, какая именно тактика травли будет использоваться). Таким образом, травля не является порождением социального класса. Она наиболее распространена в школах-пансионах, поскольку они представляют собой максимально тотальные институты. Согласно имеющимся описаниям [Yoneyama, Naito 2003], атмосфера, чрезвычайно способствующая травле, сложилась в японских государственных школах, официальная структура которых крайне авторитарна, иерархична и регламентирована, а различные занятия в них отличаются чрезвычайно коллективистским подходом. Для японских школ характерна высокая плотность ритуалов, в связи с чем в них делается сильный акцент на внутренней солидарности и внешних границах – в сочетании с внутренней иерархией это обстоятельство порождает принудительный конформизм. Агрессивной травле особенно жестко подвергаются новые ученики, хотя и не вполне понятно, выступает ли она в качестве обряда инициации или же в конечном итоге ее жертвы принимаются в коллектив. В целом для Японии характерен очень низкий уровень насилия, но при этом чрезвычайно высок коллективный контроль и велика роль принадлежности к той или иной группе. Как следствие, насилие в этой стране определяют структурные факторы: оно происходит именно там, где его можно ожидать – на пороге вступления в чрезвычайно ритуализированные группы.

В Соединенных Штатах после того, как дети переходят из начальной школы в среднюю, травля приобретает все более коллективный характер, становится более сконцентрированной на небольшом количестве жертв с низким статусом, а также оказывается в большей степени вербальной и психологической, нежели физической. В раннем подростковом возрасте учащиеся попадают в более крупные школы с более широким контекстом сопоставления статусов. Первые шаги на рынке сексуальности навязывают систему престижа, где у каждого появляется свой публичный ранг, что придает идеологическое обоснование, с точки зрения которого можно осуществлять травлю. Пик коллективной травли наступает именно здесь. Подростки более старшего возраста, в особенности в последний год обучения в средней школе, уже заглядывают в будущее, видя иные контексты образования и карьеры, и имеют более широкую сеть контактов за пределами школы, что освобождает их от локальной школьной иерархии, выступающей контекстом для травли. Что же касается университетов, то они более открыты и гетерогенны в части видов деятельности и сетевых связей, благодаря чему масштабы травли сокращаются – на смену ей либо приходят институционализированные отношения между когортами и ритуалы наподобие дедовщины, либо распадается ощущение коллективного фокуса внимания. Масштабы травли зависят от того, в какой степени конкретное учебное заведение напоминает тотальный институт.

В американских государственных бесплатных школах травля – по меньшей мере в таких ее коллективных разновидностях, как предание остракизму и издевательству, – скорее всего, более распространена в маленьких городках и пригородах, нежели в больших городах. В таких местах травля в школах происходит чаще, поскольку они находятся ближе к тотальным институтам, чем собственно городские школы, в особенности те, где ученикам приходится ежедневно преодолевать большие расстояния от дома до учебного заведения и обратно, а кроме того, дети участвуют в большем количестве внешкольных культурных мероприятий. Все это противоречит интуитивным представлениям, поскольку школьное насилие ассоциируется у нас со школами в городских гетто, где учатся дети из этнических меньшинств. Однако травля представляет собой феномен, структурно противоположный уличным группировкам как типичной форме организации насилия в районах с бедным населением и этнической сегрегацией. В последнем случае насилие направляется по траектории горизонтальных конфликтов между группировками, однако внутри таких банд отсутствует стратификация, а относительно внешнего мира различия проводятся только между их членами и остальной массой людей, которые к ним не принадлежат. Эти люди могут выступать объектами нападения и эксплуатации со стороны участников банд (например, у них могут похищать еду, одежду и деньги), однако это не является главным типом их действий. Для классических мест, где происходила травля – британских школ-пансионов, – были характерны значительная вертикальная ориентация и классовое сознание как внутри школы, так и за ее пределами, однако в этих учреждениях не было банд, а также они были очень далеки от культуры насилия – за исключением отношений травли. Уличные группировки плодят циклы взаимного насилия, однако школы и районы, где они находятся, не являются местами, в которых в основном происходят травля или массовые ответные действия на нее. И даже там, где участники таких банд издеваются над теми, кто не является их членами и не может обратиться за помощью к собственной группировке, дети, которые становятся жертвами издевательств, способны четко определить, что виновником их бед является банда, а не школа, и, соответственно, выбрать иной объект для ответных действий[11].

Сторонним наблюдателям участники агрессивных группировок могут показаться задирами – промышляющими хищничеством крутыми парнями, – однако в пределах банд упорядоченные отношения между задирами и их жертвами отсутствуют [Jankowski 1991; Anderson 1999]. То обстоятельство, что в масштабах всего района, где действует банда, она выступает в качестве элиты насилия, исключает наличие в ее рядах жертв травли. В таких группировках нередко практикуются ритуалы, напоминающие дедовщину, а в качестве обряда инициации в члены банды новичку нужно подраться с каким-то более крупным ее участником или позволить избить себя нескольким будущим товарищам. Однако быть подвергнутым таким ритуалам, как правило, означает получение пропуска в элитную группу, поэтому после того, как новичок становится ее полноправным участником, дальнейшие издевательства прекращаются. Аналогичным образом следует отличать нападения на слабых, которые может совершать банда, от долгосрочных отношений травли. Например, в населенных этническими меньшинствами кварталах американских городов молодые люди, заглянувшие из другого района (возможно, для того чтобы навестить родственников), могут подвергаться жестоким нападениям со стороны больших сборищ местных. Однако такие инциденты не представляют собой повторяющуюся и эксплуататорскую иерархию доминирования и подчинения, возникающую между задирами и жертвами, которые знакомы друг с другом лично.

Нередко утверждается, будто существует закономерность, в рамках которой жертвы травли сами в дальнейшем начинают ей заниматься, однако преобладание такой модели достойно сомнения. Жертвы порой дают отпор своим обидчикам, однако те ответные меры, о которых мы знаем, наподобие демонстративных массовых убийств в школах, ни по форме, ни по масштабу не похожи на исходную травлю. Травля представляет собой постоянные отношения, доставляющие мучения самой своей непрерывностью и неумолимостью, а массовые расстрелы являются кратковременными событиями, где отсутствуют личные отношения доминирования. Согласно имеющимся оценкам, в целом жертвами травли в школах становятся 5–15% учащихся, а занимаются травлей 7–17% учеников [Olweus 1993; Duffell 2000; Nansel et al. 2001]. В сравнении с этим количество случаев ответных действий со стороны жертв травли незначительно, а убийства и вообще серьезное насилие и вовсе не происходят в подавляющем большинстве школ (более 99%) [Kimmel, Mahler 2003] – все это означает, что огромное большинство жертв травли могут лишь мечтать о возмездии. Можно представить себе, что жертвы травли способны резко обернуть ситуацию вспять и сами начать заниматься издевательствами, маргинализацией других учеников, воровством и придирками – однако это будет подразумевать громадный переворот в школьной статусной иерархии. Имеющиеся исследования мобильности между статусными группами в средней и старшей школе демонстрируют, что потенциал перемещения на более высокие позиции у представителей нижней группы очень невелик, и то же самое касается представителей верхней группы – они могут демонстрировать лишь очень незначительную нисходящую мобильность, – хотя у групп, располагающихся в середине стратификации, могут происходить определенные сдвиги [Milner 2004; Franzoi et al. 1994][12]. Авторы тех исследований, где утверждается, что 2–3% респондентов признавались, что сами и подвергали травле других, и становились жертвами травли [Haynie et al. 2001], вполне могли использовать этот термин неточно, называя травлей любую вербальную агрессию, социальное исключение или насилие и не принимая во внимание то, что социальную и психологическую суть травли составляют повторяющиеся устойчивые отношения.

Обычно жертвы травли в дальнейшем не превращаются в задир сами – отчасти так происходит потому, что они становятся на иную траекторию, по которой можно с легкостью прийти к либертарианству. Люди, испытывающие особую неприязнь к опыту тотальных учреждений, после выхода на свободу из тюрьмы или окончания учебного заведения нередко становятся принципиальными противниками авторитаризма. По меньшей мере в американских школах такие ученики чаще других проявляют интеллектуальные или художественные склонности, идя вразрез с предающимися веселью общительными тусовщиками и «качками» [Milner 2004]. Две эти большие группы учащихся, как правило, коррелируют с установками взрослых – соответственно, с антиавторитарными, с одной стороны, и конформистскими/авторитарными, с другой. Травля не воспроизводится по замкнутому кругу – ее детерминанты находятся в институциональном контексте.

Уличный бандитизм и разбойные нападения

Уличный бандитизм и разбойные нападения являются предельно мгновенными ситуационными формами нападения на слабых, поскольку между нападающим и жертвой почти нет опыта взаимодействия и время на то, чтобы освоиться с взаимными ролями, минимально. Подобные нападения также отличаются от тех, которые мы рассматривали выше, поскольку они происходят в публичном мире незнакомцев – вне институционального контекста семьи и тотальных учреждений. Они относятся к той сфере, которую Гофман называл «поведением в публичных местах» [Гофман 2017]. Эти характеристики особенно четко выявляют ситуационные особенности управления коллективной эмоциональной энергией в насильственном конфликте.

К данной разновидности насилия относится целый ряд действий – от агрессивного попрошайничества и карманных краж, находящихся на грани ненасильственного поведения, до уличного разбоя и вооруженных ограблений, перерастающих в серьезное насилие, на другом конце спектра. В общем приближении подобные нападения составляют определенный порядок: от тех, которые предполагают наименьшую прямую конфронтацию, до тех, где главной целью нападения становится установление доминирования при столкновении лицом к лицу.

В наименее насильственной части этого спектра максимальное уклонение от конфронтации имеет место при выхватывании сумок у прохожих, особенно когда похититель передвигается на каком-нибудь транспортном средстве наподобие мопеда. Недалеко от этого по масштабам конфронтации находится ограбление пьяных или находящихся под воздействием наркотиков людей; в данном случае «глухарь»[13] выбирает в качестве цели совершенно пьяных людей (предпочтительно в «отключке»), а не тех, кто еще в состоянии энергично перемещаться на «автопилоте». Тем самым нападающий избегает не только возможности физического отпора, но и любого коммуникативного взаимодействия с другим человеком, находящимся в сознании. Чуть более высокий уровень насилия при уличных ограблениях характерен для ситуаций, когда жертву берут в «узду» – хватают сзади, прищемляют руки и тем самым одновременно обездвиживают ее; грабитель застает жертву врасплох, находясь за пределами ее поля зрения и избегая взгляда ей в лицо. Можно утверждать, что цель всех этих действий заключается в том, чтобы остаться неузнанным, но при этом грабителю также удается избежать конфронтационной напряженности/страха. Как уже отмечалось применительно к ближнему бою и смертным казням, возможность видеть глаза жертвы является сдерживающим фактором для нападения[14].

Уличные грабители, как правило, молоды: большинство из них имеют возраст меньше 21 года, а ограбления с минимальным уровнем конфронтации совершают самые юные – зачастую лица в младшем подростковом возрасте [Pratt 1980; Shaw 1930/1966]. При повышении сложности стиля нападений, когда предполагается больше противостояний лицом к лицу, у молодых грабителей присутствует нечто вроде «карьерной иерархии». Как правило, грабежи совершаются группами по два человека, но примерно в 20% случаев в Великобритании и США их устраивают группы по четыре и более человек. Когда жертва не одна (то есть мишенью преступников становится небольшая группа), грабителей всегда больше. Например, одним воскресным вечером 2004 года в 22:30 шестеро подростков напали на двух студентов возле университетского общежития в городе, но затем нападающие убежали, столкнувшись с всего одним охранником в штатском, который за ними погнался (см.: Daily Pennsylvanian, 2 февраля 2004 года). Причиной возникновения уязвимости студентов-жертв стало их пассивное или испуганное состояние, однако благодаря агрессивной установке охранника импульс страха быстро переключился в противоположном направлении.

Из интервью с грабителями можно сделать вывод, что их главная задача – выбрать слабую жертву и справиться с собственным страхом [Lejeune 1977; Lejeune, Alex 1973]. На стадии, предшествующей конфронтации, грабители успокаивают себя, вспоминая удачные ограбления, которые они совершили раньше, а также вызывают у себя ощущение бравады, хвастаясь и хорохорясь в присутствии группы себе подобных. В результате эмоциональное бурление группы поддержки позволяет им подзарядиться энергией, чтобы компенсировать страх, когда они отправляются на дело небольшой «бригадой». На стадии реальной конфронтации грабитель справляется со страхом, выбирая слабых жертв, в особенности из респектабельных и хорошо воспитанных представителей высших классов, от которых он не ожидает сопротивления[15]. Когда все идет хорошо, грабитель наслаждается ощущением собственной власти, а также тем, что отбирает деньги или ценности; зачастую он еще больше оправдывает свои действия, заявляя, что нападение на жертву было возмездием за былые несправедливости расового или классового характера [Lejeune 1977; Jankowski 1991].

Разбойные нападения, то есть действия с применением оружия, предполагают более высокую степень конфронтации [Katz 1988: 169–194; Luckenbill 1981]. Прежде всего жертву нужно заставить увидеть оружие и убедиться в том, что она знает о его наличии и понимает, что в случае неуступчивого поведения это оружие пойдет в ход. Иными словами, здесь перед нами, по сути, более интерактивная коммуникативная ситуация. Тем не менее вооруженные грабители пытаются умножить свои преимущества, уповая не только на свое превосходство в оружии. Уличные грабители предпочитают выбирать пожилых и физически невзрачных жертв либо нападают на более мелких и слабых людей, чем они. Вооруженный грабитель (как и очень агрессивный уличный преступник без оружия) подчеркивает свою угрожающую внешность при помощи поз и демонстрации мускулатуры, а также может принимать еще более впечатляющий вид за счет манеры одеваться. Его цель заключается в том, чтобы шокировать жертву и тем самым добиться ситуационного доминирования.

Грабители получают еще большее незаслуженное преимущество, выискивая моменты, когда потенциальные жертвы находятся в ситуационно ослабленном положении. Чаще всего уличные ограбления происходят очень поздно, в промежутке от 10 часов вечера до 5 часов утра [Katz 1988: 170; Pratt 1980]. Отчасти это связано с тем, что именно в эти часы на улицах появляются нетрезвые гуляки, но еще и потому, что улицы в основном пустынны, поэтому найти одиночную жертву или небольшую группу грабителю легче всего. Опять же, прикладной аспект – отсутствие свидетелей, – возможно, менее важен, чем ощущение грабителя, что он действует на своей территории. Такой территорией в данном случае оказывается время: грабителю принадлежит глубокая ночь, а его жертвы зачастую чувствуют себя не в своей тарелке, оказавшись на улице в этот несвойственный для них промежуток времени. Уличные ограбления среди бела дня, на фоне оживленного перемещения пешеходов, напротив, случаются редко. Отчасти это объясняется иной атмосферой: прохожие чувствуют себя более непринужденно и меньше похожи на слабых жертв, а у грабителя усиливается конфронтационная напряженность/страх, поскольку теперь уже он оказывается не в своей тарелке. С другой стороны, грабители, захватывающие помещения с офисами наподобие банков и такие коммерческие объекты, как ювелирные магазины, предпочитают время, когда вокруг находится мало посетителей подобных заведений, – поэтому они избегают браться за свое дело в полуденные часы [Morrison, O’Donnell 1994].

Мастера «гоп-стопа» прибегают к еще одной тактике, чтобы получить преимущество перед жертвой, а именно используют такой характерный прием, получивший собственное название в американской криминальной традиции, как «игра Мерфи»[16]. Жертвой в подобных ситуациях оказывается человек, решивший предпринять какие-либо незаконные действия, например заняться поиском проституток или приобрести наркотики [Katz 1988: 170]. В связи с этим снижается вероятность, что жертва обратится за помощью в полицию, а кроме того, она оказывается в ситуационно невыгодном положении: ей прежде всего нужно обеспечивать скрытность своих действий, возлагая определенное доверие на персонажей из преступного мира, с которыми ей пришлось связаться, и ставя себя в зависимость от них. Преступники же могут угрожать жертве доносом и одновременно вводить ее в заблуждение при помощи мошеннических ходов, которые они должны совершать вместе, чтобы якобы избежать разоблачения[17].

Еще одна уловка, используемая в противоположных обстоятельствах, когда жертва представляется мошенникам имеющей более высокий социальный статус, заключается в попытке сыграть на ее открытости к альтруистическим действиям [Katz 1988: 174]. Типичная ситуация выглядит так: некий человек и/или представитель дискриминируемого меньшинства, с виду, а то и нарочито бедный, вступают в контакт с незнакомцем и просят денег либо могут просто попросить подсказать дорогу или поговорить с ними. Незнакомец просит ситуационного агрессора отстать от него, но тот не прерывает контакт, тем самым заманивая жертву в ситуацию, где она оказывается изолированной и пассивной, уступив инициативу во взаимодействии другому лицу. После того как жертва попала в подобную ситуацию, может произойти вооруженное ограбление, хотя иногда оружие не нужно использовать и даже размахивать им, если жертва оказывается достаточно включенной в ситуацию и уступает настойчивому вымогательству мошенников, требующих от нее все больше денег. Белый представитель среднего класса при этом вполне может испытывать ощущение опасности и понимать, что его «пасут» против его воли, однако ситуационный импульс направлен против жертвы, поскольку она осознает подспудное обвинение в классовом снобизме или расизме, с которым столкнется, если не подойдет к этой ситуации в наиболее благоприятном для себя свете. Поэтому жертва вынуждена и дальше разыгрывать ту же сцену – вежливо делать вид, как будто ничего не происходит, хотя даже минимально искушенный человек способен понять, что ситуация обстоит далеко не так[18].

Нападение на жертву зачастую зависит от момента, в который происходит взаимодействие. Грабитель с пистолетом набрасывается на владельца магазина именно в ту секунду, когда тот этого не ожидает – например, когда он закрывает магазин. Опять же, со стороны грабителя это не просто прикладное соображение (в этот момент у владельца магазина с собой больше наличных), поскольку момент нападения действительно может быть выбран чрезвычайно точно: грабитель совершает преступление как раз в то время, когда владелец поворачивается к нему спиной, чтобы запереть дверь, или выходит на улицу, не успев проанализировать то, что именно находится в его поле зрения[19], или в какой-то иной момент между одним и другим эпизодами.

Когда грабитель набрасывается на ничего не подозревающую жертву, он получает микроситуационное преимущество, задавая ритм в свою пользу и отнимая его у жертвы, причем все это происходит в дополнение к размахиванию оружием, а может и вообще его заменять (оружие в таких ситуациях лишь подразумевается). Внезапно набрасываясь на жертву, грабитель берет под контроль эмоциональный импульс, перехватывает инициативу, причем таким образом, чтобы вся ситуация складывалась в его пользу, а жертва ощутила себя смирившейся с неизбежным.

Грабитель внимательно следит за признаками страха у жертвы и извлекает из них преимущество. Он обращает в свою пользу страх и вообще любые напоминающие его эмоциональные проявления. Иногда это даже может позволить грабителю развернуть ситуацию в свою пользу при появлении полиции. Вот описание одного из таких эпизодов:

Когда мы с приятелем взламывали сейф, реально вошел молодой коп с пистолетом и сказал: «Вы арестованы, руки вверх!» Первое, что мне пришло на ум, была мысль: вот тебе десятка, а я больше, мать его, не хочу сидеть. Тогда я решил, что не собираюсь сдаваться. Коп подошел поближе, и я подумал, что можно отобрать у него пистолет, но мне стало интересно, где его напарник. Он выглядел нервным и испуганным. У меня мелькнула мысль, что он не пустит пушку в дело, но мне уже было все равно. Потом я прикинул, что у него нет никакого напарника, и подумал, не ударить ли его. Нужно было выбираться из этой ситуации. Когда он подошел к нам, я ударил его молотком [эта история закончилась смертью полицейского] [Athens 1980: 24].

В этой ситуации противостояние опытного преступника-рецидивиста и нервозного полицейского-новичка приводит к переключению ситуационного доминирования: грабитель наносит удар сразу после того, как понимает, что страх полицейского отчасти вызван тем, что он один, а грабителей двое, и за счет этого в данной коммуникативной ситуации у них появляется больше солидарности.

В следующем случае перед нами изнасилование, которое преступник совсем ненадолго выдает за ограбление, чтобы застать женщину врасплох. Все началось с того, что молодой чернокожий мужчина отправился в район, где живут белые представители среднего класса, в поисках цели для нападения:

Я хорошо разглядел эту белую женщину средних лет, которая прогуливалась между несколькими многоэтажками, и подумал: «Эта киска будет моей, развлекусь с ней хорошенько».

Я шел за ней по пятам до входа в один многоквартирный дом. Она открыла ключом главную дверь и собиралась войти, так что мне нужно было быстро добраться до нее, пока дверь не закрылась. Я едва успел добежать до двери, но подождал несколько секунд, прежде чем войти, потому что не хотел, чтобы она меня увидела. Когда я вошел, я услышал, что она поднимается по лестнице, и последовал за ней. Как только я добрался по лестнице наверх, я заметил, что она идет по коридору, и подкрался к ней сзади. Когда она открыла дверь в квартиру, я закрыл ей рот руками, втолкнул ее в дверь и сказал: «Ни звука!» Затем я закрыл за собой дверь и сказал: «Если услышу хоть один гребаный звук, я тебя завалю».

Я не хотел, чтобы она запаниковала слишком быстро, поэтому решил действовать напролом и спросил: «Деньги есть?» Она ответила: «У меня есть только десять долларов в конверте для пожертвований». Я сказал: «Значит, давай их сюда». Она достала конверт из сумочки и протянула его мне. Потом я сказал: «Снимай пальто». Я пристально посмотрел на нее и подумал: «Буду заводить эту бабу всю ночь напролет».

Я схватил ее за плечи и бросил на пол. Она начала кричать: «Что ты делаешь, что ты делаешь?» Я решил, что лучше дать ей понять, что не шучу, поэтому прыгнул прямо на ее задницу и начал бить ее по лицу со словами: «Заткнись, заткнись!» Как только она замолчала, я перестал ее бить. Затем я задрал ее платье выше талии и добрался до ее тела, но она начала кричать: «Стой, стой, стой!» и затопала ногами по полу. Я подумал: «Надо побыстрее заткнуть ей пасть, пока кто-нибудь ее не услышал», – и тогда я действительно стал бить ее с левой и правой со словами: «Заткнись, заткнись, пока я не забил тебя до смерти». Наконец она заткнулась, а я задрал ее платье, сорвал трусики с ее ног и… [Athens 1980: 23–24].

Насильник стремится действовать скрытно и неожиданно. Ему не казалось необходимым сначала потребовать от жертвы деньги, поскольку он все равно собирался рано или поздно начать ее избивать, чтобы заставить подчиниться и вести себя тихо, но требование денег он рассматривал как способ «действовать напролом» и получить еще немного преимущества, пока она не поймет, что он будет ее насиловать.

Приемы насильственных хищников представляют собой миниатюрную микроситуационную версию тактики, которую использует армия. Воинское подразделение обычно выигрывает сражение, не нанося удар по лучшим силам противника, а находя некое локальное преимущество – точку, где сосредоточено меньше сил неприятеля, – либо нанося удар в то место, где противника легко дезорганизовать, поскольку его застали врасплох, или же это происходит на фоне каких-то других действий противника, когда он не готов к бою. Тактика разбойного нападения точно такая же, только здесь вместо того, чтобы добиться потери организационной слаженности и инициативы, искусный преступник заставляет отдельно взятого человека утратить способность к действию, исходя из собственных интересов.

Вооруженный грабитель стремится к тому, чтобы добиться доминирования при помощи угроз, однако угрозы могут перерасти в насилие и убийство, если жертва оказывает сопротивление. В этом случае на первый план выходит спор за доминирование. Как утверждает Кац, грабитель, действующий в соответствии со своей идентичностью «жесткого чувака» или «крутого парня», теперь ведет игру с самыми крупными ставками в своей персональной вселенной. Убив сопротивляющуюся жертву, он может даже не забрать все ее деньги [Katz 1988: 180]. То же самое касается и грабителей без оружия, которые физически гораздо сильнее своих жертв и в качестве главного инструмента доминирования используют демонстрацию мускульной силы; в случае, если жертва окажет сопротивление, такой грабитель не может отступить, поскольку это ставит под сомнение его главный навык. Иногда такой грабитель провоцирует жертву, чтобы оправдать нанесение ей телесных повреждений, поскольку в этом случае он может обвинить в насилии саму жертву [Lejeune 1977]. Такие случаи подразумевают, что грабитель, идущий на конфронтацию, гордится собственным мастерством, своей техникой доминирования и получает удовольствие от того, что применяет ее по полной.

Для показательного сравнения рассмотрим эпизоды, в которых сопротивление жертвы оказывается успешным или не приводит к эскалации с нанесением серьезных травм. Герой следующего рассказа – мужчина, которому нужны деньги на покупку наркотиков, и он перебирает различные места, где можно совершить ограбление:

В конечном итоге мне пришло в голову, что можно ограбить химчистку. Я решил, что это будет самая удачная цель, потому что денег там найдется достаточно, а работают там одни старушки. Я надел солнцезащитные очки, прихватил пистолет 45‑го калибра, снял курок с предохранителя и направился в химчистку. Когда я туда вошел, я достал пистолет и направил его на старушку на стойке. Я сказал ей: «Это ограбление, но я не хочу в вас стрелять, поэтому быстро выдайте мне все деньги из кассы». Она подошла к кассе, но потом остановилась и сказала «Я не собираюсь отдавать вам эти деньги», – и наступила на кнопку на полу.

Но я уже пообещал себе, что возьму эти деньги. Я перегнулся через стойку, приставил ствол пистолета к ее лицу и сказал: «Леди, сейчас я вас убью». Но как раз в тот момент, когда я собирался нажать на курок, она открыла кассовый аппарат и сказала: «Можете взять деньги сами». Тогда я велел ей отойти от кассы, она так и сделала. После того как я забрал все бумажные деньги, она улыбнулась и сказала: «Кажется, я мало что знаю о современной молодежи». Я посмотрел на нее мельком и подумал, что это просто нелепая старая добрая бабуля. Потом я быстро свалил [Athens 1980: 33].

По сути дела, пожилая женщина устроила грабителю проверку, ответив прямым отказом на его требования, а когда он повысил уровень угрозы, сделала компромиссный ход: на словах она осталась при своем мнении и не отдала ему деньги, сказав, чтобы он взял их сам. Ее последующее замечание «Кажется, я мало что знаю о современной молодежи» свидетельствует о ее понимании того, что они проверяют друг друга. Они даже расстаются на небольшой солидарной ноте, выяснив все друг о друге, при этом грабитель улыбается и признает, что эта женщина похожа на бабушку.

В последнем примере перед нами еще один насильник, оказавшийся на парковке торгового центра в день, когда люди делают рождественские покупки:

Я хотел найти девку с красивой полной задницей, которая одна идет к своей машине. Я решил, что запрыгну в ее машину, а потом заставлю ее поехать в одно безлюдное место неподалеку, о котором я знал. Я наблюдал за людьми, идущими к своим машинам, и вдруг заметил эту девку – у нее было приятное лицо, большие бедра и толстая круглая задница, она шла одна. Она выглядела легкой добычей, поэтому я пошел за ней по пятам и подкрался прямо к ней сзади. Когда она вставила ключи в дверь машины, я схватил ее за руку, ткнул ей в лицо ножом и сказал: «Садись в машину и давай без шума». Но она просто стояла, как будто в полном оцепенении. Тогда я отпустил ее руку, забрал у нее ключи от машины и сам открыл дверь. Я сказал ей, чтобы она садилась, потому что мы поедем кататься, но тут она просто стала кричать во всю глотку. Сначала я решил заставить ее сесть в машину и снова в нее вцепился, но она продолжала кричать и побежала от меня прочь. Я понял, что другие люди уже наверняка видят, что происходит, и подумал, что мне лучше побыстрее убраться оттуда к чертям, пока меня не поймали. Тогда я смылся, а она с криками побежала в сторону магазинов [Athens 1980: 35–36].

Решающим моментом в этом случае выступает первоначальная реакция женщины – она совершенно ошеломлена и находится в «полном оцепенении». Но в этот момент она не сопротивляется и не подчиняется, а поскольку насильнику нужно, чтобы она уехала с ним, ее решение выйти из ситуации при помощи тотального психологического отступления, пусть и на какое-то мгновение, приводит к тому, что насильник теряет инициативу. Тогда она сама (несомненно, без особого расчета) берет ситуацию под контроль, переходя от оцепенения к неконтролируемому крику. В отличие от других женщин-жертв в рассмотренных ранее случаях, она не произносит никаких членораздельных фраз, а просто непрерывно кричит, как будто она настолько увлечена этим криком, что не может воспринимать никаких угроз. Насильнику не удалось овладеть интерсубъективной составляющей ситуации, и он вынужден психологически отступить.

Многие ограбления оказываются неудачными из‑за того, что жертва сопротивляется. Согласно имеющимся данным, примерно в половине случаев, когда грабитель сталкивается с физическим сопротивлением или просто решительным отказом жертвы следовать плану ограбления, он прекращает свои попытки [Luckenbill 1981]. В то же время у жертвы возрастают шансы получить телесные повреждения. В одном исследовании ограблений с применением оружия в Чикаго утверждается, что 78% жертв, оказавших сопротивление, получили травмы, тогда как среди тех, кто не сопротивлялся, соответствующая доля составляла всего 7% [Block 1977]. Существуют и другие причины для прекращения попыток ограбления, в особенности если внутри офисных помещений имеются защитные стекла или высокие стойки, за которые могут отступить сотрудники учреждения или скрыться за ними из виду [Morrison, O’Donnell 1994]. Однако эти «укрепленные объекты» не всегда обеспечивают стопроцентную защиту от ограбления: все зависит от того, что происходит в те короткие моменты, когда грабитель пытается установить эмоциональное доминирование над ситуацией.

Можно подумать, что пистолет, направленный против безоружного человека, представляет собой непреодолимую угрозу. Тем не менее вооруженные грабители не всегда применяют свои «пушки» по назначению или стреляют метко – огнестрельное оружие может выступать главным образом как угрожающий предмет, а то и использоваться для введения в заблуждение или блефа. Этот момент особенно ярко описан в исследовании Шоны Моррисон и Иэна О’Доннелла [Morrison, O’Donnell 1994]. Авторы проанализировали примерно 11 тысяч вооруженных ограблений в Лондоне и взяли интервью у 200 грабителей, отбывавших тюремный срок. Оказалось, что они стреляли из своего оружия не так уж часто – это происходило лишь в 4% случаев ограблений. Более того, из тех 45 эпизодов, когда грабители открывали огонь, в трети случаев пули попадали в пол или в потолок либо летели в воздух – обычно так происходило в начале ограблений, когда у преступника еще присутствовали определенные сомнения по поводу того, будут ли выполнены его требования. В 13 случаях (то есть чуть менее 30% от всех эпизодов со стрельбой) грабители стреляли в своих жертв либо в охранников или случайных прохожих, но фактически им удалось попасть только в пятерых человек – уровень точности составляет 38%. Если вспомнить о том, что говорилось в главе 2, то эта статистика вполне сопоставима с эффективностью стрельбы у военных, а также полицейских – иными словами, полицейские и грабители находятся в совершенно равных условиях.

Все это не означает, что частота случаев, когда жертвы ограблений несут физический ущерб, является по меньшей мере незначительной. Согласно английским данным, ранения получают около 7% жертв вооруженных ограблений, хотя в подавляющем большинстве случаев (94%) их причиной оказывается не стрельба, а какие-то другие действия. Чаще всего грабители использовали огнестрельное оружие в качестве дубинки, нанося удары рукояткой пистолета или прикладом обреза винтовки (28% случаев нанесения телесных повреждений). Почти столько же травм (24%) жертвы понесли от ударов ногами или кулаками. Еще одной распространенной причиной телесных повреждений было использование какого-либо иного оружия наподобие бейсбольной биты, молотка или ножа (многие грабители, имевшие при себе «пушку», носили и другие виды оружия). Учитывая то, что все грабители в выборке Моррисон и О’Доннелла имели огнестрельное оружие (либо, как мы вскоре увидим, делали вид, что вооружены), примечательно, что оно не слишком активно использовалось для стрельбы или хотя бы серьезных угроз открыть огонь – для грабителей оно выступало инструментом, позволяющим задать рамки ситуации: это ограбление, а вот моя «пушка». В том, чтобы заставить другого человека подчиниться оружию, ткнув его «пушкой» или даже нанеся ею удар, но не выстрелив, присутствует некий элемент символического насилия. Аналогичным образом, по данным исследования Дэвида Лакенбилла [Luckenbill 1981], в 22% случаев вооруженных ограблений все начиналось с того, что преступник наносил удар жертве или причинял ей травму, используя это как метод запугивания: насилие в данном случае выступает способом овладеть определением ситуации.

Кроме того, в рассматриваемом случае лондонских ограблений вероятность получения травмы возрастала в зависимости от количества грабителей. Грабитель-одиночка редко наносил своим жертвам телесные повреждения, однако в случаях, когда банда из трех и более человек совершала ограбление бронированных автомобилей, перевозящих деньги, соответствующий показатель возрастал до 25%, а при групповых ограблениях ювелирных магазинов с участием четырех и более человек – до 50%. Аналогичный паттерн обнаружился в данных, собранных в Австралии [Kapardis 1988]: чем больше человек участвует в ограблении, тем больше у жертв шансов получить телесные повреждения (причем, как было показано в главе 3, такая же зависимость существует и в случае количества полицейских). Все это чрезвычайно напоминает «эффект наличия зрителей», к которому мы обратимся в главе 6: более крупные боевые группы создают собственную эмоциональную зону, «накачивают» друг друга энтузиазмом и совершают более серьезное насилие, чем при схватках один на один.

Примечательная особенность исследования на материале лондонских грабителей заключается в том, что их можно разделить на три группы: 1) те, кто имел при себе настоящее огнестрельное оружие; 2) те, кто использовал подделки – муляжи огнестрельного оружия, из которых нельзя было стрелять, хотя они и выглядели как настоящие «пушки»; 3) те, кто блефовал, указывая на некий предмет у себя в сумке или в кармане, который, по их словам (или в оставленной записке), представлял собой «пушку». Как мы уже видели, грабители с настоящим огнестрельным оружием стреляли из него не слишком часто и редко попадали по живым мишеням. Однако интервью с этими людьми демонстрируют, что они были сильно привязаны к своим «пушкам», считая их признаком серьезности своих намерений. Грабители с настоящими «пушками» были заведомо самыми профессиональными и преданными своему делу среди вооруженных налетчиков; они отождествляли себя с криминальной стезей и рассчитывали следовать ей и дальше после выхода из тюрьмы. Эти люди разрабатывали серьезные заблаговременные планы ограблений, тщательно выбирали цели и наблюдали за ними, маскировались и детально обдумывали действия на случай бегства с места преступления. Эти грабители почти всегда работали в группах (82%) – напротив, среди грабителей с муляжами оружия сообщников имели 46%, а среди тех, кто блефовал – только 16%. Отчасти это означает, что по-настоящему вооруженные грабители были в большей степени встроены в криминальные сети, а кроме того, их восприятие себя именно как грабителей получало больше поддержки в соответствующей социальной среде. Именно эта социальная поддержка – эта групповая эмоциональная атмосфера – переносилась на само ограбление: иными словами, вооруженные налетчики, скорее всего, заряжались самой ситуацией ограбления, пребывая в готовности установить доминирование. Отсюда и более существенная вероятность насилия, когда одни крутые парни выступают перед другими. Огнестрельное оружие, которым они располагали, можно рассматривать как признак групповой идентичности – не то чтобы оно не имело какого-то другого применения, однако основной эффект «пушек» был связан с уверенностью и агрессивностью их владельцев.

Грабители, использовавшие муляжи огнестрельного оружия, не столь серьезно идентифицировали себя в качестве преступников – некоторые из них, по сути, утверждали, что раз у них была ненастоящая пушка, то и все ограбление оказывалось не более чем спектаклем. Вот слова одного из таких налетчиков: «Я всего лишь мелкий воришка, а не гангстер. Во всем этом для меня не было ничего серьезного, потому что моя „пушка“ не была настоящей». Другой грабитель из данной группы признавался, что «эти 20 минут как будто играл какую-то роль… принял на себя чужую личность». А вот что сказал еще один: «Как только ты в деле, ты превращаешься в робота. Ты знаешь, что тебе нужно делать, и просто делаешь это» [Morrison, O’Donnell 1994: 72–73]. Кроме того, эти грабители с муляжами оружия, совершая очередной налет, ожидали, что им удастся добыть меньше денег, и были менее уверены в своем успехе – многие из них, в отличие от вооруженных профессионалов, полагали, что скоро будут пойманы. Если грабителям с настоящим оружием их «пушки» и все, что с ними связано, по-видимому, придавали уверенность или эмоциональную энергию, то обладатели муляжей не получали от оружия особой энергии, поскольку знали, что оно было ненастоящим. Должно быть, они надеялись, что жертвы ограбления – зрители их представления в духе Гофманна – воспримут его за чистую монету, – и действительно, так по большей части и происходило, – однако для исполнителей это представление не было чем-то настоящим. Например, в отличие от профессиональных преступников, они редко говорили об эмоциональном удовольствии от ограбления, а половина представителей этой группы утверждала, что ощущала боль в теле или состояние, близкое к обмороку. «Думаю, это я испугался больше, чем девушка за стойкой», сообщил один из них. «Я избегал зрительного контакта, потому что мне было стыдно за то, что я делаю», добавил другой [Morrison, O’Donnell 1994: 73][20].

Наконец, обратимся к группе блефующих грабителей, находящейся еще дальше от профессиональных преступников. Эти личности также оказались на криминальной стезе, поскольку за плечами у них имелась длинная череда предшествующих задержаний полицией (хотя обычно поводом для них не выступали грабежи), однако они находятся на задворках преступного мира, будучи неприкаянными одиночками, имеющими мало навыков и связей. На ограбления они решались, как правило, из сиюминутных соображений, когда понимали, что им срочно требуются деньги на азартные игры или наркотики; эти люди мало что планировали заранее, как правило, не надевали маски и не разрабатывали план отступления. В подавляющем большинстве случаев (95%) блефующие грабители считали свою криминальную карьеру провальной. По утверждению одного из них, «я так себе вор, мне нечем похвастаться, и у меня неприятности» [Morrison, O’Donnell 1994: 77]. Обычно такие грабители выбирали самые легкие цели, в особенности помещения жилищно-строительных кооперативов (ссудо-сберегательных касс), где работали женщины, которых можно было запугать.

Блефующие грабители еще сильнее уреза́ли конфронтационные аспекты своего предприятия, предъявляя требования в письменной форме, – две трети представителей этой группы оставляли своим потенциальным жертвам записки, тогда как среди других грабителей к этому прибегали всего 10%. Сами блефующие налетчики были не слишком уверены, что это приведет к успеху. Как сказал один из них, «я не ожидал, что это сработает. Я думал, что кассир рассмеется и мне придется остаться ни с чем» [Morrison, O’Donnell 1994: 78]. В действительности использовать записки им, возможно, приходилось потому, что их эмоциональная энергия была настолько низкой, что они не верили в возможность сделать убедительное заявление собственным голосом – даже вербальные запугивания в их исполнении звучали фальшиво. Грабители, имевшие при себе настоящее оружие, напротив, всегда его демонстрировали. Если «пушка» выступает не столько практической угрозой, сколько символом серьезности намерений, причем как для жертвы, так и даже в большей степени для самого грабителя, то ее демонстрация представляет собой ключевое ритуальное действие – именно оно в первую очередь наделяет грабителей эмоциональной энергией. Если у налетчика всего этого нет, то он не ощущает, что идет на настоящее дело: «Мне кажется, это все сущие пустяки, мелкая история – не слишком серьезнее, чем стащить у кого-то кошелек» [Morrison, O’Donnell 1994: 78].

Главное в деле вооруженного грабителя – это навык владения приемами взаимодействия, направленными на установление ситуационного доминирования. Лица, постоянно совершающие преступления, совершают восхождение по своеобразной «карьерной иерархии» от разновидностей грабежа с относительно небольшой конфронтацией к высококонфронтационным формам, и это не просто «карьерный рост», по мере которого грабителю удается добывать все больше денег, поскольку на практике дело может обстоять не так (в особенности если сравнить потребности в деньгах подростков и взрослых людей). Эта траектория представляет собой совершенствование изощренности в том, как устраивать нападения на слабых, а по сути, и в том, как провоцировать слабость, играя с ритмами нормального социального взаимодействия и заставляя конфронтационную напряженность/страх другого человека работать на пользу преступника[21]. Не стоит удивляться тому, что люди, которым удалось развить эти навыки, гордятся ими и считают, что они имеют самостоятельную значимость.

Как отмечает Джек Кац, постоянное участие в ограблениях само по себе является не слишком рациональным выбором, если человек заботится только о материальных целях [Katz 1988: 195–236]. Дело не только в том, что профессиональных вооруженных грабителей в конце концов обычно ловят или убивают, – даже если порой им удается добыть довольно крупные суммы, они, как правило, быстро спускают эти деньги на демонстративно гедонистический образ жизни. Кац интерпретирует этот момент как стремление присутствовать на сцене, где происходит «экшен», находиться в мире азартных игр, наркотиков, любви на продажу, а также хвастовства и демонстрации своих преступных подвигов. Поэтому совершение ограблений само по себе оказывается такой же составляющей «экшена», как и трата денег. Кроме того, элемент игры присутствует в приемах конфронтации с жертвами – в том, как грабитель нападет на них и использует обманные приемы перед тем, как совершить бросок. Он испытывает удовольствие от контроля над ситуационными реальностями, от способности вынудить других людей поверить в то, что происходит нечто одно, а затем шокировать их, заставив понять, что они введены в заблуждение и теперь заплатят совершенно другую цену, испытав ситуационное унижение.

Эта игра может быть опасной – отчасти потому, что всегда существует шанс, что кто-то даст отпор, и грабителю придется пойти на обострение, а кроме того, не исключена возможность, что грабитель не сможет доминировать, что его приемы потерпят неудачу – и это еще более серьезный психологический вызов. На заднем плане, несомненно, присутствуют и конфронтационная напряженность/страх, присущие всем ситуациям, чреватым насилием. Матерому вооруженному грабителю уже не настолько необходимы приемы управления страхом, которые используют юные налетчики, однако на снимках с камер видеонаблюдения в банках, у банкоматов и в других местах на лицах преступников заметен страх.

Методы матерого грабителя охватывают все, о чем шла речь: он научился тому, как овладевать напряженностью ситуации, включая собственные страхи, и превращать ее в дополнительный элемент возбуждения. Аналогичным образом у некоторых людей усиливаются острые сексуальные ощущения, когда они совершают эротические контакты с риском быть пойманными посторонними лицами[22]. В том же духе Кац [Katz 1988] анализирует, как девушки и молодые женщины совершают кражи в магазинах: эмоциональную отдачу в данном случае приносят именно игра с описанными у Гофманна практиками подачи себя в обычной повседневной жизни и риск быть пойманным, если вам не удастся правильно ими манипулировать. По сравнению с этим материальная выгода не имеет большого значения.

Механизм ритуала взаимодействия, формирующий повседневные пересечения между людьми, выступает в качестве преобразователя эмоций. Этот механизм получает первоначальные эмоции и при наличии условий для взаимного когнитивного фокуса и взаимной телесной вовлеченности интенсифицирует их и преобразует в эмоциональную энергию. Приемы грабителя предполагают, что он научился использовать особую разновидность ритуала одностороннего доминирования, когда заставляет других быть боязливыми, слабыми и пассивными, а сам тем временем получает эмоциональную энергию. Погоня за опасностью и работа с собственными страхами выступают попросту дополнительным способом повысить напряжение, добавить в этот «коктейль» еще немного эмоциональной напряженности, которая начнет трансформироваться в еще более высокий уровень эмоциональной энергии. Выше уже говорилось, люди ищут самый мощный источник эмоциональной энергии в своих возможностях взаимодействия, и если это действительно так, то вооруженные грабители обнаружили источник для очень интенсивных всплесков эмоциональной энергии. Они научились тому, как получать эмоциональный «приход» от экстремальной разновидности ситуационного доминирования. Один английский вооруженный грабитель дал такую итоговую характеристику своим преступлениям: «Я действительно ими наслаждался, и это было лучше, чем наркотики – натуральный кайф» [Morrison, O’Donnell 1994: 55]. Речь идет о некоем приеме в том же смысле, в каком Говард Беккер [Becker 1953] описывал решающий шаг, который человек делает для того, чтобы пристраститься к марихуане. Добравшись до вершины «карьерной иерархии» представителей криминала, совершающих конфронтационные преступления, вооруженный грабитель оказывается наркоманом, зависимым от ситуационного доминирования, пленником собственных навыков взаимодействия.

Нажива на слабости во взаимодействии

Домашнее насилие, травля, разбойные нападения и грабежи не являются чем-то само собой разумеющимся. Речь не идет о том, что человек просто оказывается раздосадован в ответ на стресс, депривацию или то обстоятельство, что кто-то подвергался подобному насилию в прошлом, – это приемы, которым обучились отдельные лица, а точнее, это стили взаимодействия, которые были сформированы в ходе целой цепочки встреч между людьми. Выстроить такие стили легче всего, если эти встречи неизменно происходят между одними и теми же лицами, в связи с чем обе стороны могут выучить свои роли. Именно поэтому издевательства наиболее распространены в семьях, где люди очень близко знают друг друга, что дает возможность для всевозможных форм взаимного приспособления (хочется надеяться, что и позитивных). Именно поэтому травля выступает особым видом нападения на слабых, имеющим место в тотальных институтах, откуда невозможно бежать, с характерными для них жесткими статусными системами. Наиболее сложным случаем оказываются грабежи и разбойные нападения, поскольку состав их жертв не является постоянным, а к приемам, обеспечивающим успех таких преступлений, относится чрезвычайно стремительное, без предварительной «репетиции» принуждение человека к роли жертвы. Но даже в этом случае присутствует некая усеченная предшествующая история, поскольку нападающий может потратить несколько секунд на то, чтобы наметить жертву, прежде чем она сделает шаг вперед через порог ловушки, за которой начинается полномасштабная виктимность (как в описанном случае с насильником, который сначала притворяется, что он явился только за деньгами женщины). Именно по этой причине уличные преступники – это более редкая натура, чем лица, занимающиеся издевательствами и травлей, а вооруженные грабители встречаются еще реже.

Частота криминальной виктимизации имеет устойчивый порядок ранжирования. Ниже приведены соответствующие данные Бюро статистики в области правосудия с 1972 по 2000 год (www.ojp.usdoj.gov/bjs), обновленные в августе 2003 года:

– кражи со взломом: частота варьируется от максимального показателя около 110 случаев на 1000 человек в возрасте старше 12 лет до минимального уровня 35 случаев на 1000 человек;

– нападения без отягчающих обстоятельств (без оружия и телесных повреждений либо с незначительными телесными повреждениями): пиковое значение составляет 30 случаев на 1000 человек, минимальное – 15 случаев на 1000 человек;

– нападения с отягчающими обстоятельствами (с оружием вне зависимости от последующих телесных повреждений или без оружия, но с тяжкими телесными повреждениями): максимальное значение составляет 12 случаев на 1000 человек, минимальное – 6 случаев на 1000 человек;

– ограбления: пиковое значение – 8 случаев на 1000 человек, минимальное значение – 2 случая на 1000 человек (в данном случае к категории «ограбление» относятся как уличные нападения, так и вооруженные грабежи, поскольку статистика не учитывает, применялось ли оружие и происходило ли столкновение лицом к лицу);

– убийства: пиковое значение – 10 случаев на 100 тысяч человек (0,001 на 1000 человек), минимальное значение – 5 случаев на 100 тысяч человек (0,0005 на 1000 человек).

Как можно заметить, наиболее частыми являются преступления, не требующие присутствия преступника на людях, а именно кражи со взломом (аналогичным образом – кражи из автомобилей, за исключением угонов). Что же касается конфронтационного насилия, то оно происходит тем реже, чем больше сил требуется затратить, а наиболее исключительный характер имеют убийства.

В случае с домашним насилием и травлей показатели виктимизации значительно выше, чем для всех остальных категорий преступлений, за исключением преступлений против собственности, чаще всего совершаемых украдкой:

– жестокое обращение испытывают 2–4% детей (20–40 на 1000) [Straus, Gelles 1986];

– серьезной травле подвергаются 5–6% учащихся в британских школах-пансионах [Duffell 2000: 186] и 5–9% (50–90 на 1000) учащихся государственных средних школ [Olweus 1993]. Для США соответствующие оценки варьируются в пределах 15% [Nansel et al. 2001], или 150 на 1000, с отклонениями до 25% и даже 50%, хотя в данном случае используются очень широкие определения того, что такое травля;

– тяжелые формы насилия со стороны партнера происходят примерно у 6% (60 на 1000) проживающих вместе пар в год;

– обычное бытовое насилие происходит среди примерно 16% (160 на 1000) пар [Straus, Gelles 1986; Kimmel 2002] – такой уровень значительно превышает масштабы даже самых распространенных форм ненасильственных преступлений;

– жестокое обращение с пожилыми людьми, по имеющимся оценкам, испытывали 10% представителей этой группы, живущих вместе с родственниками [Lau, Kosberg 1979];

– меры физического принуждения со стороны родителей в отношении подростков наиболее распространены – им подвергаются 50% подростков;

– 80% детей нападают на своих братьев и сестер;

– от 85 до 95% маленьких детей подвергаются телесным наказаниям со стороны родителей [Dietz 2000; Gelles 1977; Straus, Donnelly 1994].

Для большей наглядности можно представить данные для последних трех групп в другом виде – соответственно 500 случаев на 1000 человек, 800 случаев на 1000 человек и 850–950 случаев на 1000 человек. Эти показатели очень далеки от частоты вооруженных ограблений, составляющей от 2 до 8 случаев на 1000 человек.

Из этого также следует, что вне зависимости от возможных генетических или физиологических факторов предрасположенности отдельных людей к насильственным преступлениям подобное лицо не сможет стать успешным уличным преступником, грабителем или хотя бы заниматься травлей либо домашним насилием, не преодолев путь обучения приемам взаимодействия. Было бы нелишним получить ответ на один вопрос, который не изучался подробно: что происходит, когда очень вспыльчивый человек, имеющий генетическую предрасположенность к гневной реакции в виде бросания с кулаками на других людей, делает это в первый раз? Станет ли он (предположим, что имеется в виду лицо мужского пола) успешным задирой? Помимо склонности к дракам, ему также придется обучиться тому, как искать жертв. Если вернуться к примеру детской игровой комнаты, описанной в работе Монтанера и его коллег, то обнаружить таковых среди группы общительных детей-лидеров не удастся, а без определенных собственных навыков социальных контактов наш герой не попадет в середину статусной иерархии игровой комнаты, где находятся задиры, и окажется в изолированной позиции, а следовательно, не сможет участвовать в каких-либо коллективных формах нападения на других. В дальнейшем, уже во взрослом возрасте, этот гипотетический персонаж способен стать серийным убийцей-одиночкой, но не сможет осуществлять большинство других разновидностей насильственных практик – а в действительности окажется не в состоянии справиться с характерными для большинства серийных убийц приемами конспирации и обеспечивать себе какое-нибудь банальное прикрытие [Hickey 2002]. Опять же, если быстрая вспыльчивость не дополняется другими приемами коммуникабельности, этот человек вряд ли найдет сексуальных партнеров и вряд ли станет жить вместе с кем-то другим, а если он все-таки найдет какую-то женщину, то ее может быстро оттолкнуть насилие при отсутствии более тонких или незримых приемов, с помощью которых в ходе насильственного взаимодействия одновременно происходит обучение жертвы, всегда доступной для издевательств. Что же касается ограблений, то совершать их, как правило, обучаются в небольших группах, а более сложные разновидности ограблений, предполагающие конфронтацию, приходят после того, как начинающий налетчик наловчился на их более легких формах. Учитывая это, нашему герою с, предположительно, генетически обусловленной вспыльчивостью, скорее всего, не удастся как следует превратиться в преступного хищника.

Возможно (а некоторые исследователи считают это несомненным), в массе людей и присутствуют подобные личности – и если это действительно так, то они много лет живут как ни в чем не бывало со своей генетической предрасположенностью к вспыльчивости и совершают те или иные насильственные действия, о которых имеются определенные сведения. Но что мы знаем о таких действиях? Если у нас есть возможность подвергнуть их пристальному рассмотрению, не ограничиваясь одними статистическими данными, и обратиться к ситуационным процессам, то окажется, что эти действия совершаются в рамках социальных механизмов, а не изолированными вспыльчивыми индивидами. Сколь бы коротким ни был их «фитиль», данные действия проявляются именно в тех социальных ситуациях и отношениях, которые были описаны выше. Из всего этого также следует, что подобные люди не будут исключением из преобладающего типа конфронтационной напряженности/страха, трусости и некомпетентности в вопросах насилия, а следовательно, они должны уметь выбирать слабых жертв для нападения, если хотят, чтобы это нападение было успешным. Лица с генетической предрасположенностью к вспыльчивости (сколь бы много их ни было) – это не просто ходячие бомбы замедленного действия: им в любом случае, как и всем остальным, придется обучаться приемам взаимодействия с другими. Парадокс заключается в том, что если их «фитиль» слишком короткий, то они могут так и не освоить достаточно приемов, чтобы успешно совершать насилие. Возможно, из этого следует, что лучше усваивать эти техники способны гораздо более нормальные люди.

Лица, совершающие успешные нападения на слабых – те, кто занимается домашним насилием, задиры и жестокие грабители, – усвоили, что слабость представляет собой не просто физическое состояние и не просто связана с тем, что одни люди уступают другим по комплекции или имеют меньше мускулов. Как правило, для жертв характерна слабость в социальном смысле – они постоянно выступают в качестве лиц с низким статусом, изолированных в социуме, смирившихся со своим унижением и приспособившихся к своим мучителям либо дающих им безрезультатный отпор, лишь провоцирующий, а не останавливающий мучителя. В конкретных ситуациях конфронтации жертвы обладают ситуационной слабостью: кто-то другой внезапно набрасывается на них, манипулирует их ощущением реальности, лишает их инициативы и подчиняет их внешнему эмоциональному вовлечению.

Общим знаменателем для всех этих паттернов и случаев виктимности является утрата эмоциональной энергии. Сохранение описанных условий помещает жертв в группу лиц, обладающих незначительным ее объемом, и делает их очевидными мишенями для тех, кто черпает основную часть своей эмоциональной энергии в насилии или угрозе его совершения и ищет легких жертв, на которых можно поживиться. В ситуациях, разворачивающихся мгновенно, жертвой также становится тот, кто внезапно лишается эмоциональной энергии. Здесь, возможно, отсутствует какая-либо устойчивая модель – кто-то может просто оказаться не в том месте и не в то время, столкнувшись с человеком, который освоил приемы внезапного ситуационного нападения и применяет свои навыки на практике. Так или иначе, хищники наживаются на страхе, наживаются на тех, чья эмоциональная энергия находится на низком уровне. Те, кто совершает насилие, чем-то напоминают легендарных вампиров, которым придает поддержку кровь их жертв. Однако вампир от насилия получает кровь, необходимую ему для того, чтобы остаться в живых не потому, что его жертвы – здоровые существа. Он проникает в их вены именно потому, что они являются социально слабыми. Эта метафора одновременно является и шокирующей, и неточной. Перед нами интеракционный симбиоз: тот, кто стал специалистом по насилию, обнаруживает нишу, где наживу может приносить чья-то слабость во взаимодействии.

Часть II

Тщательно упорядоченное и постановочное насилие

Глава 6

Постановка честных поединков

Для начала приведем эпизод, описанный в работе Уилла Филлипса:

Днем пятницы по школе ходили слухи о предстоящей драке. Поединок, в котором два всем известных старшеклассника, Доусон и Рашад, должны были выяснить, кто из них круче, был назначен на три часа в парке неподалеку. Толпа человек в сто собралась за 15 минут до установленного времени, предвкушая удовольствие. Еще через пять минут появился Доусон. Он ритмично расхаживал из стороны в сторону, и толпа не могла сохранять спокойствие. Один из очевидцев говорил, что у него затряслись руки, когда он понял, что вот-вот увидит настоящий бой.

Затем в дальнем конце парка появился Рашад в сопровождении двоих приятелей – они быстро приближались к месту. Рашад выглядел спокойнее Доусона – вместо злости он демонстрировал целеустремленность и решительность. Доусон тем временем возбужденно подпрыгивал. Вступая в напоминавший подкову круг зрителей, Рашад не сбавлял свой бодрый шаг и не отрывал взгляда от цели. Когда их взгляды встретились, уже упоминавшийся очевидец уловил, что в глазах Доусона промелькнул страх и он как будто замер. Рашад подошел к нему вплотную и нанес удар в челюсть, не встретив сопротивления.

Затихшая было толпа всколыхнулась; находившиеся в ней – в основном они были помладше и помельче, чем Доусон и Рашад, – расталкивали друг друга, чтобы оказаться поближе к происходящему. Одни молчали, другие вопили – и каждый смотрел на поединок во все глаза. Рашад наносил один удар за другим, а Доусон, пошатываясь, отступал назад. Когда он упал на спину, Рашад сел на него верхом и стал бить по лицу в одном и том же ритме. Толпа образовала вокруг Рашада и Доусона плотный круг, а головы зрителей покачивались в такт действу – все тот же наблюдатель утверждал, что и он, и другие как будто находились в трансе.

Наконец кто-то из посторонних ворвался в круг и оторвал Рашада от Доусона. Толпа вышла из транса – одни закрыли лица руками, других рвало, а несколько человек плакали. Доусон лежал в крови и со следами побоев. Затем он встал, и оба пожали друг другу руки, а Доусон похлопал Рашада по спине, признав свое поражение [Phillips 2002].

Эмоциональной инициативой в этом эпизоде по всем статьям владеет Рашад. Сначала он более удачно появляется на месте поединка: он прибывает последним, пока его ждут остальные, причем, в отличие от соперника, который приходит один, Рашада сопровождают его спутники, хотя они неукоснительно держатся в стороне от драки. Еще когда приближающийся Рашад находится на некотором отдалении от места поединка, он уже задает ритм и навязывает его своему возбужденному, но дерганому противнику, устанавливает свое превосходство с того самого момента, когда они встречаются глазами. Доусон так и не смог нанести ни одного удара, причем он даже не пытается результативно парировать удары Рашада. В итоге оказывается, что Доусон может похвастаться лишь тем, что просто участвовал в этом поединке, а в его заключительной части он с радостью признает себя сродни победителю – ведь это он с ним дрался! Вовлеченности толпы способствует сначала один участник драки, а потом другой: сперва толпа нервничает и дергается вместе с Доусоном в предвкушении боя, а затем ее завораживают ритмичные шаги Рашада и удары, которые он наносит.

Описанный поединок пусть и был жестоким, но имел свой регламент и ограничения. Его участники могли полагаться только на собственные кулаки – без какого-либо оружия, ударов ногами, тычков в глаза сопернику или таскания его за волосы; все удары наносились прямиком в верхнюю часть туловища и по лицу, обращенному прямо на атакующего. Зрители также вели себя достойно, в соответствии с атмосферой ситуации: никто не предпринимал попыток вмешаться (упомянутый очевидец в дальнейшем отмечает, что после драки испытывал из‑за этого чувство вины), за единственным исключением в конце, когда поединок прерывает какой-то человек, не находившийся в кругу увлеченных действом зрителей – однако такое развитие событий оказывается приемлемым для всех, поскольку нужно было сделать хоть что-то, чтобы прекратить ритмичное избиение Доусона. Кроме того, в конце участники драки обращаются к традиционным ритуалам солидарности: между ними больше нет вражды, они пожимают друг другу руки и выражают взаимные знаки уважения как обладатели только что оформленных статусов победителя и побежденного.

Оба участника поединка являются героями, то есть статусными известными лицами. Этот бой изменил их положение относительно друг друга, но при этом заново подтвердил, что оба принадлежат к небольшой элите, находящейся в центре внимания публики.

С точки зрения теории интерес представляет то, каким образом микродетали навязывания сопернику вовлеченности в определенный ритм предопределяет победителя схватки. Однако здесь хотелось бы сосредоточиться на более базовом моменте, а именно на том, каким образом в рамках подобной процедуры – постановочного честного поединка – удается преодолеть привычную конфронтационную напряженность/страх и обеспечить возможность для совершения насилия.

Герой против героя

Исходным референтом слова «герой» и был именно такой человек, который участвует в жестоких состязаниях, подчиняясь при этом социальным правилам. Эти правила открыто оговариваются заранее и порой принимают форму испытаний, через которые герой должен пройти (в качестве примера можно привести мифологические сюжеты о трудных задачах, с которыми предстоит справиться герою, чтобы добыть сокровища, жениться на дочери правителя или самому основать королевство). Такие испытания могут представлять собой искаженные – причудливые и романтизированные – версии ситуаций, существующих в реальной жизни. Для этой книги более важным сюжетом являются истории о поединках двух героев, которые сошлись в схватке друг с другом. Вне зависимости от искажений, которые вносит художественный вымысел, подобные поединки, несомненно, имели место, а в отдельные исторические периоды они еще и выступали, по сути, предпочтительной разновидностью насилия.

В качестве иллюстрации обратимся к «Илиаде» – древнейшему каноническому произведению европейской литературной традиции, созданному около 750 года до н. э. В представленном в этой поэме описании первого дня грандиозной битвы между греками и троянцами исходным событием, которое предшествует всем остальным, оказывается поединок. Троянский принц Парис, стоя перед войском своего города и его союзников, обращается к предводителям греков с просьбой отправить кого-нибудь для встречи с ним в схватке один на один. На этот вызов отвечает Менелай, что вполне уместно, ведь война началась из‑за похищения Парисом его жены Елены. Парис и Менелай договариваются, что женщина достанется победителю в их поединке – в итоге конфликт будет разрешен, война окончится, а обе стороны принесут взаимную клятву дружбы, причем это сделают не только сами герои, но и оба войска. Далее появляется престарелый троянский царь Приам, который совершает ритуальное жертвоприношение, призывая богов обеспечить соблюдение клятвы, но на этом ритуал не заканчивается – Менелай и Парис бросают жребий, кто первым должен метнуть копье в соперника.

В начавшемся поединке Парис оказывается слабее противника, и, когда ему грозит гибель, его уносит с поля боя одна из богинь, стоящая на стороне троянцев. Вмешательства божеств с целью дать какому-нибудь герою совет, защитить его или навредить ему происходят в каждый принципиальный момент поэмы. Что касается эпизода, приведенного выше, то его можно интерпретировать как бегство от поединка, который в любом случае не приводит к намеченной цели. Оба войска остаются сидеть на месте, отложив оружие, и лишь наблюдают за происходящим, пока один из троянцев по наущению злонамеренной богини не выпускает стрелу, которая ранит Менелая. Повествователь «Илиады» называет этого троянца глупцом – такой оценки он, скорее всего, заслуживает за нарушение ритуального перемирия. Божества нередко вдохновляют людей на иррациональные действия, что можно расценивать как эмоциональный всплеск проигравшей стороны. Греки видят в выстреле, ранившем Менелая, нарушение клятвы, после чего начинается полномасштабная битва.

Все повествование в «Илиаде» организовано вокруг отдельных поединков, которые образуют периодические сюжетные пики и складываются в кульминацию драмы. Эти поединки чередуются с описаниями сражений, однако последние не являются ни стратегическими маневрами, ни столкновениями между организованными воинскими подразделениями – наоборот, в каждом таком эпизоде какой-то конкретный герой приходит в ярость и убивает большое количество врагов. Убитые являются известными людьми: Гомер сообщает имя и родословную каждого из них, а в важных случаях еще и историю выдающихся подвигов погибшего. В итоге репутационный «зачет» героя-победителя формируется значимостью убитых им второстепенных героев[1].

Вот что происходит в первый день битвы. Греческий герой Диомед совершает рейд сквозь троянское войско, круша все на своем пути, но в конце концов ему бросает вызов Эней – один из главных троянских героев. Их поединок не ритуализирован формальными клятвами, однако они какое-то время выкрикивают в адрес друг друга словесные вызовы и обмениваются несколькими ударами, пока богиня-покровительница Энея не уносит его прочь. Победитель ликует, что ему удалось захватить по меньшей мере лошадей Энея – его знаменитое достояние, составляющее славный трофей. В последующем эпизоде этой же битвы Диомед, оказавшись в свободном пространстве между двумя воинствами, встречается лицом к лицу с имеющим впечатляющий внешний вид троянским героем Главком. Выяснив имена и предков друг друга, они обнаруживают, что являются «кунаками по родословию» (guest-friends by lineage)[2], поскольку отец одного из героев принимал как гостя отца другого и они обменивались ритуальными дарами[3]. Поэтому вместо того, чтобы начать поединок, Диомед и Главк приносят клятву дружбы, пожимают друг другу руки и обмениваются ценными доспехами.

Наконец, когда наступает вечер первого дня битвы, боги дают двум воинствам передышку: происходит еще одно единоборство, за которым в бездействии наблюдают остальные. Гектор, самый сильный троянский герой, призывает греков выставить против него лучшего бойца; согласно условиям поединка, о которых договорились стороны, победитель получит доспехи проигравшего, а тело погибшего будет выдано его товарищам для достойных похорон. На вызов Гектора добровольно откликаются девять ведущих греческих героев[4], один из которых, Аякс, выбирается по жребию[5]. Однако этот бой окажется безрезультатным; в отличие от других поединков, описанных в «Илиаде», герои обмениваются лишь несколькими ударами, не нанеся друг другу серьезных повреждений. С наступлением ночи схватка прекращается – героев разводят глашатаи с каждой из сторон, которые выступают в роли арбитров. Гектор и Аякс обмениваются предметами своего облачения и оружием – эти «дары на память» [Илиада, VII: 299] должны продемонстрировать, что между ними состоялось сражение, которое закончилось подобающим примирением. Греки воспринимают эту ничью как победу, поскольку Гектор считается более сильным бойцом, чем Аякс.

На второй день битвы перевес оказывается на стороне троянцев, и теперь уже Гектор набрасывается на греческое воинство. Этот прорыв удается остановить лишь тогда, когда обиженный Ахилл, находясь в лагере, позволяет своему другу Патроклу ненадолго взять его доспехи и вступить в бой. Репутация Ахилла настолько высока, что этот эпизод вновь позволяет переломить ход событий, и Патрокл яростно бросается в бой с троянцами. В конечном итоге его отыскивает Гектор, не обращая внимания на все остальное, что происходит на поле битвы, и убивает Патрокла с помощью одного из богов. Однако их поединок не вполне обставлен ритуальной составляющей: поскольку герои не оговорили условия боя предварительно, теперь битва бушует уже за тело Патрокла. Гектор довольствуется тем, что забирает доспехи Ахилла, которые отныне будет носить сам, а греки в конце концов отбивают тело Патрокла.

Третий и последний (насколько можно судить по сюжету «Илиады») день битвы начинается в тот момент, когда Ахилл, получив от богов новые доспехи, возвращается в бой и начинает крушить троянцев в пух и прах. Гектор понимает, что уступает Ахиллу в силе, и убегает от него; оба воинства отходят назад, чтобы наблюдать, как Ахилл гонится за Гектором вокруг городских стен. Этот эпизод формально не является схваткой один на один, но Ахилл запрещает своим товарищам стрелять в Гектора, поскольку тем самым он может лишиться славы, полагающейся за убийство троянского героя. Гектор, подбадриваемый одним из богов, поворачивается лицом к Ахиллу и предлагает ему привычные условия соглашения: победитель их поединка получает в качестве трофея доспехи побежденного, чье тело будет выдано для похорон его товарищам. Однако Ахилл, разгневанный потерей своего ближайшего друга, отказывается заключить такой договор – он убивает Гектора и с позором тащит его тело за своей колесницей в лагерь. На этом «экшен» в сюжете «Илиады» завершается, но далее в поэме есть еще один эпизод: старый царь Приам в печали приходит в греческий лагерь и просит выкупить тело своего сына. Ахилл, устыдившись того, что он сотворил, соглашается отдать тело – на этом сюжет «Илиады» завершается: великий герой и сильнейший воин в конце концов научился соблюдать ритуальные приличия.

Подобные сражения, предстающие в виде серии одиночных схваток, характерны для определенных социальных формаций. Например, кельтские воины в эпоху римских завоеваний в Европе охотились за отдельными противниками – учет своих побед они вели, демонстрируя отрубленные головы, которые свисали с их поясов. Эти трофеи и почетные знаки напоминали скальпы или отдельные части тела врагов, которые забирали с собой воины североамериканских племен – у индейцев считалось, что если съесть сердце или какие-то другие органы знаменитого неприятеля, то его сила перейдет к победителю. Общий паттерн в данном случае заключается в том, что воин формирует собственную репутацию, а заодно и обретает уверенность или эмоциональное превосходство в бою, захватив на память ту или иную эмблему и представив ее на всеобщее обозрение. В гомеровской Греции герои регулярно демонстрируют свои трофеи, добытые в поединках, обмениваются ими как подарками и связывают их происхождение – если речь идет о каких-то особенно знаменитых вещах, – со сверхъестественными существами, во всех смыслах относясь к ним как к сакральным предметам. В Европе раннего Средневековья подобная репутационная система воплощена в сюжетах о волшебных мечах, которые мог добыть только самый сильный и самый храбрый герой, и о кладах с сокровищами, охраняемых драконами и чудищами, которых мог убить тоже только герой. В древнем Китае, а в дальнейшем и в те периоды истории этой страны, когда на фоне слабости династической власти там процветали нерегулярные разбойничьи армии, герои изображались профессионалами в единоборствах, которые с легкостью убивают более слабых противников, и добывают себе честь, вступая в схватки с другими известными бойцами. Порой результатом таких поединков становилось то, что соперники объявляли друг друга назваными братьями [Росс 2023; Finley 1973; Brondsted 1965; Shi, Luo 1988].

Для социальной структуры, в рамках которой происходят поединки между ритуально экзальтированными героями, характерно отсутствие организованной иерархии вооруженных сил. Кельтские воины открыто демонстрировали отсутствие дисциплины: например, престижным обычаем среди них было сбрасывать одежду и сражаться голыми, не обращая внимание на природные стихии и демонстрируя презрение к опасностям для собственного организма. Подобный типаж «берсеркеров», используя норвежское наименование данного феномена, был широко распространен в эпохи бронзы и железа от Месопотамии до Скандинавии [Speidel 2002]. Иными словами, поединки, в центре которых находятся эмоционально заряженные личности, доводящие себя до боевого исступления, характерны для обществ с рыхлыми военными коалициями. Такие общества уже переросли пределы племенных сетей, но не имеют прочной государственной организации в виде царской власти, аристократии или войска, состоящего из горожан [Searle 1988]. Механизмом мотивации для эффективных действий в бою в данном случае выступает нагнетание эмоционального исступления, которое можно обнаружить в особых социальных условиях. К ним относится сосредоточенность на индивидуальных репутациях, которая становится возможной благодаря незначительному масштабу военных действий и способам распространения сведений о репутациях по обе стороны конфликта наподобие тех, что существовали у греков гомеровской эпохи.

Еще одним условием выступает отсутствие какой-либо иной социальной организации насилия при доминировании на поле боя, стоящей выше индивидуальных действий. Манера единоборств – как в экстремальном варианте берсеркера, так и в более изящном виде – неэффективна при столкновении с хорошо организованной групповой силой. Римские легионы без особых трудностей наносили поражения кельтам и другим подобным воинствам. Для этого достаточно было лишь сохранять плотный строй, обеспечивавший защиту от любых одиночных нападений, сколь бы яростными они ни были, и сформировать численное превосходство, позволяющее разделаться с разрозненными силами противника. У римлян нарушать строй в сражении было строго запрещено: они делали упор не на демонстрацию индивидуальной храбрости и доблести, а на поддержание групповой дисциплины[6]. Если смотреть на вещи реалистично, то успех отдельно взятого «героя», должно быть, в значительной степени зависел от устрашения противника при помощи огромной эмоциональной силы и репутации. Именно это мы видим и у Гомера: Гектор известен как храбрейший и лучший из троянских бойцов, и все же он уступает перед репутацией Ахилла[7], – и в описанной в начале этой главы современной школьной драке, когда Рашад эмоционально подавляет Доусона с первого же момента их визуального контакта. Но там, где противник обладает такой организацией, что способен поддерживать собственный источник эмоциональной силы, и в тактическом плане озабочен не честью индивидуальной репутации, а использованием перевеса в численности эффективных бойцов против слабых мест противника, – в таких обстоятельствах героическая стилистика теряет свое главное оружие – эмоциональное доминирование. Человек, противостоящий дисциплинированной войсковой организации или современной полиции в режиме героя/берсеркера, оказывается попросту патологической личностью и неудачником в придачу. Но в ситуациях, когда поединок не координируется иерархической организацией, тот же стиль поведения приобретает героический характер.

Поддержка публики и границы насилия

Социально срежиссированный и ограниченный характер поединка позволяет контролировать конфронтационную напряженность/страх, но так происходит не просто потому, что его участники меньше беспокоятся о возможном физическом ущербе. На практике правила таких поединков могут допускать и довольно серьезные ранения – не допускаются лишь определенные виды урона для соперника или конкретные приемы. Как уже не раз говорилось выше, самый важный момент заключается в том, что напряженность и страх проистекают не из беспокойства по поводу физической боли – ее как раз люди переносят на удивление легко (возможно, потому, что у нас слишком часто нет возможности избежать боли, когда мы сталкиваемся с распространенными заболеваниями организма и несчастными случаями), причем значительная часть людей способна заставить себя противостоять боли.

В честных поединках договорные ограничения появляются в качестве условий, на которые совместно ориентируются их участники, в качестве негласной, а то и открытой коммуникации между ними. Даже когда соперники пытаются забить друг друга до бессознательного состояния или вообще убить, их взаимное согласие следовать правилам поддерживает определенный уровень солидарности. По сути, соперники постоянно убеждают друг друга в том, что не применяют и не будут применять те или иные приемы – например, выдавливание глаз, если правила подразумевают лишь нанесение ударов кулаками по лицу. Всякий раз, когда соперники вступают в поединок по условленному сигналу и останавливаются в определенный момент, когда надо сделать перерыв, они тем самым подчеркивают, что все действия оппонентов в отношении друг друга связаны единой нитью. Разумеется, поединок ломает нормальный порядок включенности во взаимодействие, однако честная схватка, обставленная различными ритуалами и ограничениями, одновременно выводит их на другой уровень, на котором для обеих сторон свойственны сильная вовлеченность и сильная интерсубъективность. Это взаимодействие имеет неприкрыто двухуровневую структуру: ритуальный характер честных поединков задает всеобъемлющий уровень солидарности, в рамках которого вражда противников сдерживается и уходит на второй план внимания. Именно эта структура позволяет преодолевать напряженность/страх и создает возможность для того, чтобы поединок продолжался, причем еще и с энтузиазмом его участников.

Ключевую роль в инсценированном поединке играют зрители – именно они обеспечивают поддержку, которая снимает конфронтационную напряженность/страх у его участников, и помогают установить ограничения, задающие этикет боя и делающие его честным. Сознание бойца при этом сосредоточено на нескольких моментах. Разумеется, он фокусируется на противнике в технических аспектах поединка – на том, как атаковать его и защищаться от его ударов. Но в то же время боец сосредоточен на публике, перед которой нужно показать хорошее представление, а значит, он концентрируется на том, как и он сам, и противник выглядят перед зрителями. Для бойцов этот момент добавляет еще один уровень взаимного осознания, связанный с тем, как они предстают коллективно, а следовательно, в определенной кооперации, в том представлении для публики, которое они дают. Внимание участника поединка переключается с конфронтационной напряженности/страха на социальную поддержку и давление, которые побуждают его к бою.

Зрители содействуют определению ограничений для поединка или даже берут на себя инициативу в этом вопросе: они подают сигналы к началу и остановке боя, следят за соблюдением приемов схватки, которые признаны честными. Кроме того, публика может играть активную роль в отборе участников поединка, сводя вместе равноценных соперников – сильных против сильных, а не сильных против слабых. Коллективное внимание к этим ограничениям выступает еще одним способом преодоления напряженности/страха. Введение этикета также может оказаться принудительным стимулом к бою. Как только механизм ответа на обиду в виде постановочного боя приведен в движение – либо незадолго до поединка, когда публика уже собралась и готова к началу схватки, – ее участники могут столкнуться с непреодолимым социальным давлением, не позволяющим «включить заднюю». Цена такого решения может варьироваться от бесчестья до презрительных нападок: нерешительного бойца могут отлупить, а то и сделать с ним что похуже. На это социальное давление часто обращают внимание, как будто именно оно несет ответственность за сам факт поединка. Между тем в аналитическом смысле более важным моментом является то, что зрители также обеспечивают социальную энергию и солидарность, позволяющие преодолеть напряженность/страх и сделать поединок в принципе возможным. Готовые к схватке бойцы «накачивают» себя социальной поддержкой в той же степени, в какой они пресекают свое нежелание драться по принуждению – все это одно и то же давление. Исходным событием для поединка, конечно же, может выступать чья-то личная обида, однако обиды легко поглощаются динамикой появления перед аудиторией (вне зависимости от ее масштаба). К тому же обиды могут быть просто поводом занять видное положение перед публикой – именно так сегодня нарываются на неприятности кутилы. По какой траектории развивается ситуация, понять порой сложно, но во многих отношениях это не имеет значения, если ключевым определяющим фактором является именно публика.

Гипотеза для проверки выглядит так: сконцентрированная зрительская аудитория снижает напряженность/страх участников поединка и влияет как на их принципиальную готовность драться, так и на готовность к определенной продолжительности и интенсивности схватки. Если вокруг соперников присутствуют малочисленные группы, не заостряющие внимания на ситуации, то готовность драться будет низкой. Этот момент может оказаться решающим фактором в противостояниях, где на первый план выходит вопрос «ты меня уважаешь?» (honor confrontations), хотя зачастую судить на сей счет затруднительно, поскольку в новостных сюжетах и полицейских сводках редко дается информация о количестве зрителей подобных инцидентов и о том, какое внимание они проявляли к происходящему[8]. Тот факт, что такие противостояния, перерастающие в насилие, в непропорционально высокой степени происходят в развлекательных заведениях и в ситуациях разгула (например, вечером в выходные), подразумевает, что вокруг находится большое количество людей, имеющих активный интерес к наблюдению за драками. Напрашивается гипотеза, что с гораздо меньшей вероятностью драка произойдет в почти пустом баре в вечер буднего дня или в ситуации, когда массовка не обращает внимания на конфронтацию[9].

В собственных наблюдениях автора и подборке студенческих отчетов присутствует несколько показательных примеров. В одном из них речь идет о несостоявшейся драке. Девочка в ожидании родственников, которые заберут ее из школы, замечает двух мальчиков-подростков, которые кричат друг на друга, но толпа вокруг них не собирается. Остальные ученики находятся кто где: они не стоят одной компанией, а ждут, пока за ними заедут родители, и не принимают активного участия в качестве зрителей выяснения отношений. Проходит несколько минут, и мальчики расходятся сами, как будто им наскучила эта ситуация. Второй случай – мои собственные наблюдения за описанной в начале главы 2 мелкой уличной стычкой в Сомервилле (штат Массачусетс): единичные зрители находятся далеко от ее участников, их почти не заметно, они не питают особого интереса к происходящему, и драка вскоре затихает.

Третье происшествие, свидетелем которого я был в Филадельфии в январе 2003 года, началось с того, что белого мужчину лет за двадцать, ехавшего по проезжей части улицы на велосипеде в разгар вечерних пробок, слегка зацепила машина такси, когда он пробирался между рядами автомобилей. Сам мужчина не пострадал, его велосипеду также не был нанесен какой-либо ущерб (поскольку в итоге он на нем и уехал), но он разозлился – очевидно, из‑за того, что ему было неловко упасть с велосипеда прямо посреди уличного движения, – а еще возможно, он был напуган. Поэтому он принялся бранить таксиста, чернокожего мужчину примерно того же роста и возраста (скорее всего, африканского иммигранта), который не хотел выходить из своей машины. Отказ таксиста от конфронтации еще больше злил велосипедиста, а быть может, и придавал ему сил. Продолжая свою тираду, он поставил велосипед перед такси, препятствуя его движению, а сам встал на другой полосе, тем самым блокируя весь остальной поток транспорта на улице с односторонним движением. В результате велосипедисту удалось собрать зрителей – других водителей, которые гневно сигналили, пытаясь заставить машины ехать вперед, хотя большинство из них находились слишком далеко сзади, чтобы видеть происходящее. Полдесятка прохожих (в том числе и я) стояли на тротуаре на безопасном расстоянии и наблюдали за происходящим, не собираясь вместе и не произнося ни слова в адрес друг друга. Единственную попытку вмешаться в ситуацию предпринял водитель пикапа, припаркованного прямо позади такси: он попросил велосипедиста убрать велосипед на тротуар, но тот его проигнорировал, а водитель пикапа (довольно крупный работяга) не стал предпринимать дальнейшие действия и цепляться к велосипедисту. В конце концов инцидент был разрешен самим велосипедистом, который заявил таксисту, что знает номер его машины и сообщит о нем в полицию.

Далее он переставил велосипед на тротуар, и движение машин возобновилось. Однако мимо светофора на ближайшем перекрестке успели проехать лишь несколько автомобилей, после чего загорелся красный свет. Водитель автомобиля, остановившегося прямо у светофора, – мускулистый афроамериканец, во время описанного инцидента находившийся на расстоянии всего нескольких машин, – опустил стекло и стал выкрикивать гневные ругательства в адрес велосипедиста за то, что тот задерживал движение. Виновник инцидента выругался в ответ, после чего взял тяжелый стальной замок от своего велосипеда и, угрожающе размахивая им, направился к машине чернокожего. Тот открыл дверь и вышел, но затем на светофоре загорелся другой свет и что-то стремительно изменилось – возможно, каждый слегка заколебался, – после чего чернокожий сел обратно в машину и уехал. Велосипедист также забрался на свой велосипед и уехал, вернувшись на середину улицы, где деловито прокладывал путь между медленно движущихся машин. Весь этот инцидент занял четыре минуты, на всем протяжении которых конфронтация в основном представляла собой пустые угрозы. Такое развитие событий соответствует общему принципу, согласно которому отсутствие сфокусированной на ситуации и поддерживающей ее участников аудитории препятствует эскалации поединка.

А вот еще одно описание несостоявшегося поединка с похожей структурой взаимодействия (дело происходит в Японии в 1864 году, [Fukuzawa 1981: 236–237][10]), хотя правила в этом случае отсутствуют, а участники схватки потенциально представляют смертельную опасность друг для друга. Рассказ ведется от лица самурая, который идет домой по пустынным улицам Эдо – нынешнего Токио – между длинными рядами низких деревянных домов с закрытыми ставнями:

Время уже перевалило за час пополуночи – стояла холодная и ясная зимняя ночь, освещенная яркой луной. От ее безмолвных белых лучей мне стало непривычно зябко без какой-то внятной причины. Я шел по широкой безлюдной улице – там не было никого, стояла абсолютная тишина. И все же я помнил, что каждую ночь здесь появлялись бродячие грабители, которые разделывались со своими несчастными жертвами на темных перекрестках. Я подоткнул широкие концы своей хакамы[11], чтобы быть готовым побежать по первому же сигналу, и ускорил шаг…

Затем я увидел, что ко мне приближается какой-то человек. В лунном свете он казался великаном, хотя сейчас я бы не стал ручаться, что он таким и был. Великан становился все ближе. Это сейчас есть полицейские, на которых можно положиться, либо можно забежать в чей-нибудь дом, чтобы вас защитили, но в те времена на такую помощь рассчитывать не приходилось. Люди лишь плотнее запирали свои двери и совершенно не собирались выходить на улицу, чтобы помочь незнакомцу, который зовет на помощь.

«Дело плохо, – подумал я. – Бежать прочь я не могу, потому что негодяй лишь воспользуется моей слабостью и погонится за мной еще увереннее. Пожалуй, лучше идти вперед, и раз уж я так решил, то надо притвориться, что я не боюсь. И вообще, пригрожу-ка я ему».

Я сделал диагональный маневр с левой стороны улицы, по которой шел, и оказался на ее середине. Тогда этот человек тоже перешел на середину улицы. Это повергло меня в шок, но теперь нельзя было отступать ни на дюйм. Если он собирался подойти ближе, я должен был сделать то же самое. Я занимался искусством иайдзюцу, поэтому знал, как обращаться с мечом.

«Как же мне его убить? Пожалуй, сделаю выпад снизу», – подумал я.

Я твердо решил, что буду драться, и чувствовал готовность на тот случай, если он бросит хоть малейший вызов. Он подошел еще ближе…

Теперь, казалось, у меня не было другого выхода: если незнакомец нанесет мне хоть какое-то оскорбление, я должен буду убить его. В те времена не существовало таких вещей, как полиция и уголовный суд. Если бы я убил незнакомого человека, то просто побежал бы домой, и на этом все закончилось бы. Мы были почти друг напротив друга.

С каждым шагом мы становились все ближе, и в конце концов оказались на расстоянии досягаемости для удара. Но он не достал свой меч, и я, конечно же, тоже не стал это делать. Так мы и прошли мимо друг друга. Это послужило сигналом, и я побежал – не помню, насколько быстро, но, преодолев небольшое расстояние, я на бегу обернулся. Тот человек тоже бежал – в свою сторону. Облегченно вздохнув, я понял, что у всего этого происшествия была и забавная сторона… Ни у меня, ни у него не было ни малейшей мысли убить друг друга, но мы взаимно продемонстрировали смелость, опасаясь друг друга. И тогда мы оба одновременно побежали. Должно быть, он был испуган – и я, конечно же, тоже[12].

И наоборот, зрители могут быть главным действующим лицом поединка. Робин Фокс приводит следующее описание устойчивой схемы поединков в небольших общинах на западе Ирландии [Fox 1977]. Между мужчинами, выпивающими на общественных мероприятиях с танцами, вспыхивают ссоры. Собравшиеся друзья и родственники каждого участника стычки поддерживают его, собираясь вокруг и поднимая шум. Но они же удерживают своего человека от серьезного кровопролития: по большей части все действо сводится к перепалкам между каждым бойцом и его группой поддержки, громким выкрикам наподобие «Пустите меня к нему, я его убью!» и попыткам удержать участников стычки от выполнения их угроз. В последующие дни, когда зрителей вокруг нет, те же самые люди, которые громко угрожали друг другу расправой, при встрече просто игнорируют друг друга. Так выглядит крайний случай, когда без поддержки и контроля со стороны массовки бойцы вообще не могут вступить в поединок.

Эту закономерность подтверждает моя собственная подборка наблюдений очевидцев, включающая 89 случаев столкновений с угрозой насилия, относительно которых имеется необходимая информация (74 примера – отчеты студентов, 15 – мои личные наблюдения). В 15 из 17 случаев (88%), когда толпа подбадривает и воодушевляет участников, в результате происходит серьезная драка, причем в восьми таких эпизодах к ней присоединяется и часть массовки. В 12 случаях, когда толпа демонстрирует смешанные реакции (легкое возбуждение, отдельных людей происходящее развлекает, заставляет смеяться, забавляет), серьезной дракой заканчивается только один эпизод (8%), восемь (67%) приводят к затяжным, но не имеющим серьезных последствий потасовкам, пустым угрозам или другим продолжительным, но ограниченным проявлениям насилия, а еще в трех случаях (25%) происходят очень короткие драки. В 21 случае из указанной выборки толпа молчит, испытывает беспокойство, смущение, напряженность или боязнь: в этой группе примеров присутствует лишь одна серьезная драка (5%); в четырех случаях (19%) происходят продолжительные, но легкие потасовки; еще в четырех эпизодах (19%) имеют место короткие и слабые проявления насилия (например, один удар или пощечина), которые прекращаются внезапно; наконец, в 12 случаях (57%) драка прерывается. В 11 случаях из общей выборки публика вмешивается в поединок, выступает посредником между его участниками или разнимает их. Эти действия в одном случае (9%) приводят к продолжительной потасовке, в пяти случаях (45%) – к кратковременному легкому насилию, а в четырех случаях драка прекращается (46%). В целом можно наблюдать чрезвычайно сильную корреляцию между тем, в какой степени публика способствует или противодействует происходящему, и масштабом совершаемого насилия.

Таблица 6.1. Степень серьезности поединков в зависимости от поведения публики

Наконец, остается рассмотреть еще один тип публики, дающий наиболее вариативные исходы. Речь идет о 28 случаях, где зрители ведут себя нейтрально, то есть их либо вовсе нет, либо они находятся далеко, разрознены, невидимы для участников инцидента, не обращают на него внимания или малочисленны по сравнению с участниками. В девяти из этих эпизодов (32%) происходят серьезные драки, в трех (11%) – продолжительные потасовки или препирательства с пустыми угрозами; в десяти (36%) – кратковременные драки без серьезных последствий, прекращающиеся внезапно; в шести случаях (21%) поединок прерывается без какого-либо насилия. В чем же разница? Несомненно, значение имеет количество непосредственных участников поединка. Во всех девяти случаях серьезных столкновений, кроме одного, они происходят между приличными группами (порядка 10–15 человек с каждой стороны при минимальном составе участников пять на пять), а в двух случаях в выборке количество участников исчисляется сотнями. Почти во всех остальных случаях, когда публика ведет себя нейтрально, а насилие происходит либо в легкой форме, либо прерывается, участники поединка немногочисленны (в основном это схватки один на один, иногда на стороне обороняющихся выступает два или три человека, в единственном случае с большой группой состав участников насчитывает шесть на шесть человек).

Таблица 6.2. Степень серьезности поединков в зависимости от количества участников (при нейтральной реакции публики)

В том случае, если в начальный момент поединка уже присутствуют большие группы воинственно настроенных людей, они перекрывают любые эффекты аудитории – по сути, эти участники схватки уже имеют при себе собственную группу зрительской поддержки (поскольку на деле только определенная часть группы принимает по-настоящему активное участие в схватке). Это помогает объяснить несколько упомянутых выше аномалий, которые были выделены курсивом. В одном из таких случаев зрители ведут себя опасливо, но серьезная драка все же происходит. Соответствующий инцидент произошел на массовом концерте, когда две конфликтующие группы скинхедов вломились в слэм у сцены с противоположных сторон, разбрасывая в стороны обычных фанатов – эти группы насчитывали от 20 до 30 человек, которые не обращали внимание на толпу из нескольких сотен зрителей и распугивали их. Но когда компания бойцов велика, зрители не имеют значения.

Таким образом, на все 89 рассматриваемых случаев обнаруживается только две настоящие аномалии. В одном из этих случаев, выделенном курсивом, вмешательство зрителей оказывается неудачным: вспомним эпизод, к которому мы уже обращались в главе 1, где два маленьких мальчика устраивают потасовку в машине и вокруг нее, когда семья пытается отправиться на прогулку. Другая аномалия относится к случаям, в которых одновременно присутствуют серьезное насилие и нейтральная аудитория, однако группа здесь не большая, а малая – трое молодых белых мужчин, разъезжающих по пустынным ночным улицам небольшого города в одном из западных штатов, останавливают другую машину, «голосуя» на дороге, и двое из них избивают водителя, обвинив его в том, что он сдает полиции наркодилеров. Что же касается семейного насилия, то оно не зависит от эффектов аудитории – то же самое, очевидно, можно утверждать и о затяжных личных конфликтах на почве мести[13].

Публика не только влияет на то, будет ли схватка серьезной, легкой или вообще сорвется, но и устанавливает, является ли поединок честным. Обозначая этот момент, мы уже задавались предварительным вопросом: почему аудитория занимает ту или иную позицию? Пока мы не можем ответить на него, но еще вернемся к самой ситуации.

Социальные ограничения, возлагаемые на поединки, имеют комплексный характер: к ним относится не только то, как обращаются друг с другом сами бойцы, но и то, что могут и не могут делать с бойцами зрители, и то, что могут и не могут делать со зрителями бойцы. В случае инсценированного честного боя публика, по сути, соглашается не вмешиваться в поединок (по меньшей мере в сколько-нибудь существенной степени), а его непосредственные участники не нападают на зрителей. Степень вмешательства может быть разной, но обычно она определяется неким устоявшимся порядком, и хотя границы между уровнями вмешательства не являются резкими, группа их контролирует сама. Как правило, зрители вмешиваются в честный поединок, подбадривая одну сторону и осмеивая другую. По мере нарастания накала поединка массовка может все больше погружаться в него, переживая мнимое соучастие в нем на одной стороне и занимаясь поношением другой. Все это может приводить к нарушению границ, но показательно именно то, как происходят подобные нарушения и как с ними справляются. Как правило, самые серьезные нарушения случаются в решающие моменты поединка, но даже здесь массовка разделяется: несколько фанатиков могут бросать какие-нибудь предметы в противника своего любимчика, но им редко удается помешать действу; при этом основная часть публики почти всегда хочет, чтобы поединок продолжался на собственных условиях[14].

Подобающий этикет в ходе таких поединков, конечно же, соблюдается не всегда, а согласованные ограничения порой нарушаются. Для социолога рассмотрение таких случаев является хорошей методологической тактикой, поскольку именно нарушения всегда демонстрируют механизм, который поддерживает согласие с правилами в нормальных случаях. Обратимся для начала к тем процессам, которые запускаются, когда происходит серьезное нарушение границ между аудиторией и непосредственными участниками поединка. В случае мелких нарушений правил публика может их стерпеть либо прибегнуть к незначительным корректировкам, и пока эти нарушения остаются несущественными, всем понятно, что те, кто их совершает, еще не исчерпали лимит правил – иными словами, они сместили границу дозволенного, но дают понять, что она по-прежнему присутствует либо этот сдвиг носит лишь временный характер. Однако крупные нарушения – те, что ставят под угрозу всю конструкцию поединка, – вызывают бурную реакцию зрителей.

Вот пример из студенческого отчета (описанные события происходили в 1997 году):

На лужайке перед школой произошла драка между двумя старшеклассницами, одна из которых была азиатского происхождения, а другая – латиноамериканского. Посмотреть на это собралась толпа из 150–200 человек, в центре этого круга стояли друзья мужского пола каждой из девушек, подбадривая их. Но затем в круг ворвался крупный чернокожий мужчина из соседнего квартала и ударил одного из друзей азиатской девушки – небольшого парня ростом около пяти футов четырех дюймов и весом 120 фунтов [163 сантиметра, 54 килограмма] (нападавший весил, возможно, вдвое больше).

Драка между девушками тут же прекратилась, и ее зрители набросилась на чернокожего, пиная его и нанося ему удары. Ему удалось прорваться сквозь толпу и выбежать на улицу, но все последовали за ним. Через пять минут появились несколько полицейских машин, и чернокожий был задержан. Когда азиатского парня вызвали опознать своего обидчика, ученики столпились вокруг, чтобы посмотреть на это хоть одним глазком. Раздавались одобрительные возгласы и самодовольные крики: «Да, это он», «Мы его поймали»; на задержанного указывали пальцами, а несколько учеников пытались протиснуться мимо полицейских, чтобы нанести ему удар (несомненно, чувствуя себя в этой ситуации в полной безопасности, поскольку полицейские контролировали ситуацию и вскоре увезли задержанного).

В данном случае публика по умолчанию согласилась не участвовать в исходном поединке, но при этом способствовать его ходу, а когда этот поединок был прерван извне, заработал иной режим схватки: это был уже не постановочный честный бой, а воодушевленная групповая атака на постороннее лицо с девиантным поведением[15].

Более сложный пример – состоявшийся в 1997 году боксерский матч за титул чемпиона мира в сверхтяжелом весе между Майком Тайсоном и Эвандером Холифилдом. Здесь было нарушено сразу несколько видов границ: сначала сами боксеры нарушили обычный ход поединка по правилам, а затем была нарушена и граница между его участниками и аудиторией. Тайсон, имевший репутацию громилы с массивной мускулатурой и низким уровнем интеллекта и развития, в свое время считался непобедимым, но на протяжении нескольких предшествующих лет его карьера шла на спад, и теперь он проигрывал матч-реванш боксеру, которому уже однажды уступил. Во время клинча в третьем раунде Тайсон откусил кусок уха Холифилда, и тот был в ярости – его гнев и агрессия выходили далеко за пределы нормального для накачанного профессионального боксера уровня. И что же сделал Холифилд? Он скакал по рингу, жестикулируя поднятыми руками и завывая от злости, но не стал сближаться с Тайсоном, доводя насилие до неистовой череды ударов. Холифилд вообще не пытался покарать Тайсона физически – он выбрал для него гораздо более серьезное наказание: отказался продолжать поединок с ним. Иными словами, Холифилд применил высшую меру наказания в честном поединке: исключил нарушителя из «членов клуба». Победа уже была на стороне Холифилда, но он не подавал виду, что отступает от противника – он постоянно жестикулировал в направлении Тайсона, но делал это с презрением и огромным возмущением, держась от него на расстоянии, как от какого-нибудь нечистоплотного субъекта. Публика и официальные лица также негодовали (см.: Los Angeles Times, 29–30 июня 1997 года; San Diego Union Tribune, 29–30 июня 1997 года). Этот инцидент был незамедлительно расценен как самый серьезный скандал за всю карьеру Тайсона (которая и так изобиловала скандальными эпизодами), причем еще более серьезный, чем, скажем, обвинение в изнасиловании[16].

Нарушение этикета честного поединка выходит за рамки серьезного ущерба для соперника или причинения ему боли. Безукоризненно честный бой может допускать удары в лицо и по глазам, из‑за которых могут наступить слепота, повреждение мозга, мучительное раздробление хрящей и костей, а то и смерть. Бойцы, получившие травмы, относятся к таким наказаниям как к нормальному риску. Когда один боксер откусывает кусок уха другого, то боль в сравнении с некоторыми из этих рисков, возможно, не слишком сильна, однако такая выходка, в отличие от других действий в поединке, является непредвиденной, выходит за рамки правил и является нарушением этики – именно это и вызывает возмущение. За этим поступком Тайсона, вполне возможно, скрывался такой эмоциональный механизм: конфронтационная напряженность/страх, которым при помощи совместных ритуалов столь успешно ставится заслон даже в случае чрезвычайно жесткого насилия, в определенный момент смогли прокрасться обратно. Собственно, и события, происходившие после поединка Тайсона и Холифилда 1997 года, были необычными. Толпа, выплеснувшаяся с боксерской арены, которая находилась в одном из казино Лас-Вегаса, впала в истерику, свалка и слухи о стрельбе (как выяснилось в дальнейшем, неподтвержденные) спровоцировали панические метания по коридорам и игровым залам, публика переворачивала столы, а сорок человек были госпитализированы с травмами. В какой-то момент полиции пришлось взять в руки оружие и приказать всем лечь на пол, после чего казино и прилегающие улицы были перекрыты на несколько часов. Нарушение нормального порядка на какое-то время оказалось заразительным для других.

Кроме того, публика осуждает бойца, который сдается, ведет себя откровенно трусливо или завершает поединок, избегая подобающего способа понести заслуженное наказание. Этот момент выступает одним из обстоятельств, при которых считается, что публика может обоснованно вмешаться в поединок – но, опять же, она вмешивается не в саму его конструкцию, а с целью наказать того, кто ее сломал. Примечательно, что решивший отказаться от поединка боец может быть все так же сильнее и опаснее, чем люди из массовки, но для него было бы неслыханным делом дать отпор зрителям, которые на него нападают – слишком уж он упал духом, чтобы дать сдачи, его покинула эмоциональная энергия ситуации, и он становится пассивной жертвой своей коллективной участи.

Школы единоборств и манеры ведения поединков

Герои – в качестве как культовых персонажей, так и реальных акторов – являются порождением социальной структуры. К соответствующим микроситуационным условиям относятся публика, средства отслеживания репутационных иерархий и набор ритуализированных процедур для организации самих поединков. Как уже было показано на примерах, приведенных в начале этой главы, такие поединки четко анонсируются и регламентируются, для них устанавливаются время и место (зачастую включая время окончания боя), объявляются ставки, признаются и согласовываются почетные символы, может оговариваться или ограничиваться использование того или иного оружия и приемов. В качестве способа ведения серьезного военного конфликта постановочные поединки утрачивали свое значение по мере того, как государства становились все более организованными и проникали в повседневную жизнь с целью контроля над ней. Однако по меньшей мере две разновидности таких поединков сохранились. Во-первых, они присутствуют в непроницаемых для государства зазорах социальной жизни, где неформальные сообщества вырабатывают собственные иерархии, а второй разновидностью выступают официально признаваемые и обладающие сложной структурой поединки, предстающие в виде показательных выступлений, тренировок или особых демонстраций статуса.

В тех случаях, когда в обществе существует явная стратификация по статусным группам в веберовском смысле (например, имеются аристократы или благородные люди, с одной стороны, и простолюдины, с другой), за группой с высоким статусом зачастую закреплена некая почетная форма поединков. Ритуалы поединков сами по себе являются маркерами статуса: те, кто их исполняет, получают признание статуса как от других участников поединков, так и от зрителей, а лица с более низким статусом получают отказ в участии – тем самым маркируется вертикальная граница. При возникновении конфликта между лицами с более высоким и более низким статусом последние не удостаиваются ритуальных почестей в виде поединка, но могут быть безапелляционно подвергнуты наказанию со стороны вышестоящих либо переданы их подчиненным для избиения. Когда один из персонажей «Илиады» (песнь 2), непочтительный простолюдин Терсит, вмешивается в спор греческих вождей во время их совета, один из героев жестоко избивает его посохом под насмешки остальных. В Японии эпохи Токугава у самурая было привилегированное право без колебаний зарубить мечом любого обидевшего его простолюдина – но если возникало столкновение двух самураев, они проводили ритуальный поединок [Ikegami 1995]. Во Франции XIX века благородные лица, получившие вызов на дуэль, дрались на шпагах или стрелялись из пистолетов, однако людей, которые считались недостойными этого, слуги таких людей просто били тростью, а то и пинали и вышвыривали за порог [Nye 1993: 179, 209].

Дуэли и другие разновидности единоборств проводились с использованием различных видов оружия и приемов: их участники дрались с помощью копий, мечей, ножей, пистолетов, кулаков и другими способами. Овладеть этими приемами и навыками обращения с оружием, как правило, можно при помощи наглядного обучения. Исторически обучение ведению боя было одной из первых разновидностей образования[17], причем школы, где учат различным видам единоборств или боевым искусствам, существуют до сих пор, не входя в организационный контур более конвенциональных форм образования. Школы по обучению боевым приемам выступают не просто вспомогательным элементом формализованной дуэльной культуры – зачастую они оказываются ее главным компонентом.

Школы обучения боевым искусствам и обращению с оружием были одним из главных мест, где преподавался ритуальный этикет поединков. Все это можно наблюдать и в сегодняшних школах боевых искусств, которые относятся в основном к японской и корейской традициям, восходящим к китайской. Их ученики облачаются в специальные костюмы, носят цветные пояса или другие эмблемы, обозначающие ранг их мастерства, оказывают почтение более высоким по рангу лицам, совершают церемониальные поклоны, протягивая руки в начале и в конце занятия (у входа в тренировочный зал, при выходе на ковер или уходе с него), кланяются друг другу в начале поединка или выполнения упражнений с другим учеником, а затем еще раз при завершении поединка[18]. Наиболее важные эффекты этих ритуалов, выполняемых на протяжении каждой тренировки, причем зачастую много раз, заключаются в том, чтобы противопоставить занятия единоборствами в качестве особого сакрального пространства отделенному от них профанному внешнему миру, ограничивать и сдерживать поединок рамками особой процедуры, имеющей четко обозначенные начальную и конечную точки, а также обеспечить взаимное выражение чести и принадлежности к общему делу между теми, кто ведет друг с другом ритуальные поединки. Приемы таких поединков могут преподноситься как весьма смертоносные: предполагается, что ударом ногой или кулаком можно проломить деревянные доски и убить живого противника. Во время тренировочных поединков удары намеренно наносятся с минимального расстояния, что позволяет сокрушить их цель, а опытные бойцы должны уметь уклоняться от этих смертоносных атак и блокировать их. Однако смертоносность одновременно выступает и постановочной игрой, удерживаемой в четких границах[19].

Схожие образцы этикета и приемов присутствуют и в других разновидностях школ боевых искусств [Nye 1993; McAleer 1994: 119–158; Твен 2012: 240–259]. Правила боя с разнообразным ручным холодным оружием (сабли с одной заточенной стороной, остроконечные рапиры, более тяжелые эспадроны и т. д.) включали не только техники отражения ударов противника и обхода таких защитных приемов при нападении, но и приветствие друг друга до и после поединка, подсчет ударов и очков (включая знаменитое «туше» – реплику, которую по правилам спортивного поведения должен произнести участник поединка, если его задело оружие соперника), регламент перерывов и возобновления поединка, подсчет ранений и определение того, какой объем кровопролития будет почетным. Во время поединков в дуэльных клубах немецких университетов, процветавших в XIX веке, студенты по горло набивали свою одежду ватой, надевали защитные очки и стремились нанести – а в первую очередь получить сами – почетный шрам на лице или голове. Эмблемой принадлежности к такому клубу была не победа, а получение ритуального ранения при участии в поединке. В школах бокса и других единоборств аналогичным образом обучают как собственно актуальным приемам ведения боя, так и правилам начала и окончания поединков. Объем физических повреждений, считающийся достаточным для прекращения схватки, сильно варьировался в разные эпохи, но основной паттерн – поединки четко регламентируются и ограничиваются всем известными правилами – характерна для любых школ единоборств, а следовательно, и для тех видов поединков, которые пропагандируют такие школы, уже за пределами их стен[20].

Когда постановочные поединки проводятся всерьез, их кодекс объявляется открыто и регулярно. Такие поединки почти без исключения проходят перед зрителями, и даже в прошлом, когда как бы запрещенные дуэли проводились в уединенных местах, на них всегда присутствовали секунданты, которых поначалу называли «свидетелями» [McAleer 1993: 223], причем порой их было так много, что они составляли целую свиту. Участники поединка, как правило, заявляли о правилах, которых они будут придерживаться, в самом начале боя или в момент, когда бросался и принимался вызов. Это не означает, что таких правил придерживались всегда, однако их нарушение считалось более позорным, чем любое событие, которое послужило началом ссоры [Nye 1993]. Школы боевых искусств концентрировались прежде всего на воспроизведении подобающего этикета, а их тренировочные поединки вне зависимости от уровня овладения боевыми навыками всегда были ориентированы на соблюдение рутинных правил – поединок должен был начаться и закончиться подобающим образом, а к товарищам следовало проявлять почтительное отношение[21].

Наибольшее количество дуэлей было отмечено в Европе в конце XIX века. Во Франции, к которой мы сейчас подробно обратимся, а также в Италии проводилось две-три сотни дуэлей в год, а в Германии, возможно, на треть больше. Но куда более популярным, чем собственно поединки, было посещение дуэльных школ, залов и обществ. В Германии в каждом университете имелся собственный корпус дуэлянтов, который насчитывал несколько сотен членов – отдельные из них участвовали в постановочных поединках несколько дней в неделю. Во Франции существовали десятки фехтовальных залов, где занимались тысячи человек, а также стрелковые общества [Nye 1993: 157–166]. Для сотрудников парижских газет и универмагов имелись частные фехтовальные помещения. Их посетители регулярно тренировались, в том числе для того, чтобы появляться на модной социальной сцене. Публичные фехтовальные мероприятия, именовавшиеся assaut [натиск, фр.], проводились еженедельно, а элегантные джентльмены устраивали такие состязания в качестве вечерних развлечений у себя дома. Победители и проигравшие в этих поединках не определялись – их задачей было продемонстрировать умение драться по правилам, а также блестящий стиль. В целом количество таких показательных фехтовальных соревнований должно было значительно превышать количество дуэлей.

Иногда практически все поединки проходили именно в школах и на специальных мероприятиях. В Японии эпохи Токугава кодекс Бусидо – «путь воина» – был наиболее полно проработан в школах самураев. В период войн, который предшествовал этой эре внутреннего умиротворения в стране, в кодексах самураев делался акцент преимущественно на иерархической лояльности их господам; но во времена Токугава, когда самураи стали праздной статусной группой, они обратились к кодексу личной чести [Ikegami 1995]. Именно в это время приобрел ритуальный характер бой на мечах, поскольку централизация государства препятствовала использованию оружия в войнах. Ведущие учителя меча прославились благодаря своим трудам о философии бусидо: одни привнесли в нее мотивы дзен-буддизма, а другие стали выдающимися философами, которые разрабатывали культ конфуцианского «древнего учения» [Коллинз 2002: 466–476; Kammer 1969]. Разумеется, далеко не все самураи отказались от своей воинской идентичности, однако боевые искусства, которыми они теперь занимались, имели в большей степени теоретический, нежели прикладной характер. Самураи проводили гораздо больше времени в своих «академиях меча», чем участвовали в смертельных поединках.

То же самое произошло и с рыцарскими турнирами в Европе – показательными единоборствами тяжеловооруженных всадников, которые бросались друг на друга с копьями по соединяющимся друг с другом участкам специально подготовленной колеи. Рыцарские турниры были популярны в XIV–XVI веках – в те времена, когда европейские армии превращались в массовые пехотные подразделения, и даже всадники сражались не поодиночке, а кучей [McAleer 1994: 16–18; Блок 2003]. Единоборства и правда никогда не имели особого значения в реальных сражениях начиная со времен греческих городов-государств и в последующие времена; большими группами сражались даже варварские коалиции раннего Средневековья, причем, как мы видели в главе 3, большинство побед в битвах происходило благодаря тому, что одной из сторон не удавалось справиться с дезорганизацией собственных рядов. Рыцарство всегда было некой искусственной конструкцией с ностальгической идеологией, но весьма актуальной для своего времени в части социальной привлекательности: функция рыцарства в большей степени заключалась в легитимации новоиспеченного укрепления границ аристократического статуса в социальных отношениях, нежели в сражении на поле боя. Даже конфликты отдельных лиц за первенство представляли собой не поединки один на один, а столкновения частных армий или групп сторонников, которых держали при себе видные сеньоры [Stone 1967].

Это не означает, что все разновидности постановочных единоборств представляли собой архаизм – их изобретение могло состояться сравнительно недавно либо не опираться на предшествующие образцы классового толка. В конце XIX – начале XX века излюбленной формой физических упражнений среди представителей высшего среднего класса в Англии и США (правда, только в этих странах, поскольку в других местах все еще сохранялись прежние виды дуэлей или школы боевых искусств) стал бокс. Участвовавшие в боксерских соревнованиях джентльмены не были профессионалами, которые борются за медали – последние всегда отождествлялись с низшими слоями[22]. Подобно самураям эпохи Токугава, боксеры-джентльмены гораздо больше времени посвящали тренировочным боям, нежели публичным поединкам. То же самое, опять же, касается людей, которые в ХX веке ходили на секции карате, кунг-фу и других боевых искусств[23]. В действительности все эти школы в целом были не такими уж древними. Например, айкидо было изобретено в Японии на рубеже ХX века, равно как и кендо – искусство боя на деревянных мечах, возникшее в эпоху, когда на смену настоящим мечам в японской армии пришло современное огнестрельное оружие [Draeger 1974]. По мере того как поединки теряли свою практическую значимость, боевые церемонии становились все более изощренными.

С точки зрения исследовательских задач этой книги основным результатом обучения в школах боевых искусств является преодоление конфронтационной напряженности/страха. Такое обучение обеспечивает обходную траекторию для этого барьера на пути насилия, поскольку фокус внимания нацелен не столько на саму конфронтацию, сколько на другие аспекты: этикет, ограничения, связанные с временем и местом, моменты начала и остановки поединка. Но самый главный акцент делается на участии в группе, которое становится общим для бойцов благодаря этим указанным ритуалам, и на элитном социальном положении тех, кто их осуществляет. Значительное внимание в рамках микровзаимодействий вызывает задача подобающе выглядеть перед публикой – а тем самым и возвыситься над ней.

Конфронтационная напряженность/страх поглощается двумя способами. Во-первых, это происходит благодаря более значительному резонансу со стороны публики и тому, что она помещает участника схватки (а фактически обоих одновременно) в эмоциональный центр внимания. А во-вторых, конфронтационная напряженность поглощается ощущением солидарности между бойцами – так происходит именно потому, что они находятся внутри одного и того же ритуального комплекса. Несомненно, отдельные проявления напряженности/страха еще могут сохраняться. В описанных выше реальной драке между Рашадом и Доусоном и вымышленном поединке Ахилла и Гектора одна сторона извлекает из ситуации непропорционально высокую долю эмоциональной энергии, а другая впадает в страх или паралич. Но даже такое эмоциональное неравенство представляет собой распределение общего заряда эмоциональной энергии – это и заставляет противников преодолевать исходный барьер конфронтационной напряженности и переходить к насилию. И даже если в ходе поединка один из участников поддается напряженности/страху, поскольку другой монополизирует энергию ситуации, ритуальные действия в конце поединка вернут проигравшего к солидарности с победителем и вновь обеспечат ему уважение аудитории.

В школах боевых искусств даже эти остаточные конфронтационная напряженность/страх сведены к минимуму. Акцент делается на ритуалах участия и искусственном характере – неправдоподобности – противостояния. Оно начинает ощущаться как противостояние ради переживания солидарности участия и статуса бойцов – героической элиты, которая отделена от остального мира нахождением в анклаве тренировочного зала.

Демонстрация риска и манипуляция опасностью в дуэлях на шпагах и пистолетах

С самого начала классического периода в истории дуэлей они были связаны со школами фехтования. Дуэли один на один как самостоятельный вид поединков, отличавшийся от групповых побоищ или вендетты, возникли в XVI веке в Италии и Франции, а к 1590‑м годам стали чем-то вроде повального увлечения в Англии [Kiernan 1988; Peltonen 200; Nye 1993; McAleer 1994]). Практика дуэлей распространялась солдатами, в особенности наемниками, но в то же время приобретала оттенок занятия, которому предаются придворные, а следовательно, не лишенного великосветских вежливости и манер. Дуэли ассоциировались с дворами правителей, которые теперь могли похвастаться образованностью и проводили все более централизованную политику, приходившую на смену сельским замкам феодальных владык и их частным армиям.

Таким образом, дуэли, описанные в пьесах Шекспира, были довольно новой штукой для их зрителей, среди которых были те же придворные, которые перенимали эту новую практику. Дуэли представляли собой не только инсценированный бой по правилам, но и постановку в самом прямом смысле слова. В основе сюжета «Ромео и Джульетты» лежит дуэль на рапирах, во время которой Ромео убивает Тибальта в отместку за убийство своего кузена Меркуцио, что мешает любовной связи Ромео с Джульеттой, кузиной Тибальта. Здесь перед нами фактически по-прежнему переходная модель, в которой смешаны элементы дуэли один на один и коллективной вендетты. После того как дуэльный кодекс прочно устоялся, гибель на дуэли перестала быть поводом, за который можно или нужно было мстить, – более того, сама дуэль обнуляла любое оскорбление, которое выступало поводом для нее. Первая постановка «Ромео и Джульетты» состоялась около 1593 года, а к 1601 году, когда прошла премьера «Гамлета», в финале которого происходит дуэль, правила таких поединков приблизились к канонической форме[24].

Во время дуэлей использовались легкие разновидности колюще-рубящего оружия, а не его тяжелые боевые образцы. В моду вошла не имевшая режущей кромки рапира, которая была доведена до толщины в иголку, способную пройти сквозь ухо верблюда – в боевых действиях это было, по сути, бесполезное оружие, но его было легко и удобно носить в качестве одного из компонентов стандартного одеяния представителей высшего класса. Рапирой было невозможно проткнуть доспехи в бою, но в поединках в мирное время ею можно было нанести глубокое проникающее ранение в какой-нибудь жизненно важный орган. Наличие рапиры сигнализировало о том, что ее обладатель всегда готов к схватке при малейшей провокации, и эта готовность была связана с принципами вежливого взаимодействия в обществе, поскольку именно нарушение правил считалось поводом для вызова на дуэль. Однако при королевских дворах, которые пытались заниматься умиротворением конфликтов, дуэли запрещались. В связи с этим ношение рапиры стало преимущественно моментом самопрезентации; поединок редко происходил там, где случился инцидент, – дуэли назначались таким образом, чтобы бой гарантированно состоялся вне поля зрения властей[25]. В результате дуэли с использованием холодного оружия превратились в фехтовальные поединки, породив моду высшего класса на фехтовальные школы и частных учителей фехтования, которые стали чем-то вроде верхушки айсберга дуэльной культуры и, по сути, ее наиболее типичным проявлением. В Англии первая фехтовальная школа была основана в 1576 году, а в 1590‑х годах – как раз в то время, когда количество дуэлей стало резко расти, – за ней последовали еще более модные школы [Peltonen 2003: 62].

Примерно в 1740–1750‑х годах на смену холодному оружию стали приходить пистолеты, и около 1790 года этот процесс был полностью завершен в Англии, Ирландии и Америке; во Франции и Италии поединки на рапирах или спортивных шпагах (в их версии XIX века[26]) оставались в моде до Первой мировой войны, хотя также проводились дуэли на пистолетах. В Германии же была популярна особая разновидность ограниченной правилами дуэли с использованием сабель (то есть холодного оружия, заостренного сбоку, а не на конце), однако в серьезных случаях предпочтение отдавалось пистолетам.

Социальные формальности и правила вежливости дуэлей, сложившиеся в эпоху, когда поединки велись на рапирах, сохранялись, а во времена, когда поединки стали вестись на пистолетах, еще и были усовершенствованы. Надлежащий этикет включал вызов: словесные оскорбления и ответные реплики, включая типовое восклицание «Ты лжешь!» (такое обвинение не обязательно подразумевало, что оппонент говорит неправду), а иногда и пощечину с помощью перчаток, ношение которых было частью подобающего джентльмену одеяния. Назначались секунданты, которые затем договаривались о времени и месте встречи, выборе оружия и деталях хода поединка. Кроме того, задачей секундантов было засвидетельствовать, что поединок завершился по правилам. Например, если в дуэли на пистолетах оба выстрела делались мимо, то соперники, как правило, объявляли, что обоюдная «сатисфакция» состоялась; если один из них был ранен, то на помощь ему приходил врач, которого секунданты обычно брали с собой. Один из участников дуэли мог быть убит, однако это был не единственный способ завершить поединок. Ритуал представлял собой в равной степени как способ покончить со ссорой с относительно минимальным кровопролитием, так и демонстрацию гнева, и получение «сатисфакции» за оскорбление. В этом отношении дуэль на пистолетах могла быть более благосклонной к противникам процедурой, чем поединок на шпагах, где требовалось как минимум нанести несколько ран, а моменты, в которых схватка прерывалась, не были столь же явными и драматичными, как при выстреле, – хотя к 1830‑м годам появилась практика заканчивать дуэль на шпагах при появлении первой крови.

Участие в ритуале дуэли было признаком элитного статуса. Нужно было не только подобающим образом знать этикет – с конца 1700‑х годов требовалось еще и иметь возможность воспользоваться набором дуэльных пистолетов. Протокольные детали соответствовали многим нормам светского общества: обмен визитными карточками, чтобы секунданты противников могли установить контакт, ношение перчаток, пунктуальная, пусть при этом и сардоническая, вежливость речи. Само место дуэли называлось «полем чести». От секундантов требовалось принадлежать к кругу благородных людей, поэтому сам факт, что обе стороны собирали собственных секундантов, был способом подтвердить свое членство в сетях с высоким статусом. Секунданты ручались за элитарную социальную репутацию своих поручителей, контролировали масштаб насилия и делали все, чтобы оно не напоминало непристойные потасовки простолюдинов. Не исключено, что вызов мог оказаться неудачным, поскольку у того, кто его делал, не обнаружилось приемлемых секундантов. Вызывать на поединок чрезвычайно высокопоставленного человека нельзя было ни при каких обстоятельствах: влиятельный лорд не стал бы драться с простым дворянином, а генерал – с младшими офицерами (хотя он мог, как это было в немецкой армии, отдать распоряжение участвовать в дуэли своим подчиненным), так что на практике в большинстве дуэлей участвовали именно младшие офицеры [Peltonen 2003: 83, 205; Kiernan 1988: 103; McAleer 1994: 114–117]. В ранний период истории Соединенных Штатов генерал Эндрю Джексон, затем ставший президентом, смог отклонить вызов молодого штатского без потери лица [Wyatt-Brown 1982: 335–336].

Дуэли в принципе всегда были сопряжены со смертельным риском. Но в той мере, насколько здесь можно судить о статистических зависимостях, обнаруживается парадоксальная картина: в целом чем чаще проводились дуэли, тем меньше была вероятность того, что они закончатся смертельным исходом или хотя бы ранением. В конце XIX века заведомо наиболее опасными были немецкие дуэли, но даже здесь уровень летальных исходов составлял около 20%, а кровопролитием заканчивались две трети поединков. В основном это были дуэли на пистолетах между военными – диапазон их частоты варьировался от 10–15 (низкий уровень) до примерно 75 (высокий уровень) поединков в год. Во Франции в эпоху fin-de-siècle [конец XIX века, фр.] уровень летальных исходов никогда не превосходил 3%, а в отдельные годы составлял 0,5% или ниже; в 1890‑х годах, когда количество дуэлей находилось на пике, поединки (обычно на шпагах) происходили с частотой от 200 до 300 в год. В Италии с 1880 по 1900 год было зафиксировано почти 4000 дуэлей (почти всегда на шпагах), из которых лишь 20 закончились летальным исходом, то есть в среднем происходило около 200 таких поединков в год, из которых всего один или даже менее (0,5%) был смертельным[27].

В Ирландии можно проследить рост популярности дуэлей с начала 1700‑х годов, когда в течение десятилетия происходило около 10–15 дуэлей, до примерно 1770‑х годов, когда их количество выросло десятикратно, однако затем, к 1810 году, последовал некоторый спад. Поначалу, когда дуэли были редкостью и проводились на шпагах, от 63 до 100% из них заканчивались летальным исходом, а в остальных случаях кто-то из дуэлянтов почти всегда был ранен. Во второй половине XVIII века, когда на место шпаг пришли пистолеты, уровень смертности снизился до 36%, а в конце столетия и вовсе до 22%; доля раненых также уменьшилась. Снижение летальных потерь отчасти объясняется слабой точностью стрельбы из пистолетов тех времен. Однако, несмотря на то что гипотетически можно было продолжать стрелять до тех пор, пока кто-то не будет ранен, доля дуэлей, которые заканчивались после одного раунда, выросла с 40 до 70% (рассчитано по данным работы [Kelly 1995: 80–83, 118–120, 213–214]).

Аналогичный исторический паттерн наблюдается и в других местах. В Англии в начале 1600‑х годов, когда институт дуэли только начинал складываться, согласно имеющейся информации, происходило примерно 20 таких поединков в год, а уровень смертельных исходов, по-видимому, был высоким [Peltonen 2003: 82, 181–186, 202]. К 1660‑м годам получил признание сложный этикет утонченной вежливости, где оговаривались и его нарушения, и вызовы на дуэль стали частым явлением, хотя одновременно широкое распространение получили и способы уклонения от дуэли. К 1670‑м годам дуэлянты воспринимались в сатирическом ключе – как хлыщи, которые больше притворяются, чем сражаются. Иными словами, когда дуэли (или по меньшей мере вызовы на дуэль) получили широкое распространение, появились и процедуры для ограничения ущерба от них. Этот паттерн повторился, когда в середине XVIII века на смену дуэлям на шпагах пришли дуэли на пистолетах. Если с 1762 по 1821 год уровень смертности в таких дуэлях составлял 40%, то в период, предшествовавший запрету дуэлей в 1840 году, он снизился до 7%, а уровень ранений – до 17% (см.: [Nye 1993: 268] по материалам работ: [Simpson 1988; Kiernan 1988: 143]).

Со временем дуэли все больше подчинялись этикету и принципам честной игры. В первые десятилетия 1700‑х годов в таких условно цивилизованных местах, как Ирландия, секунданты все еще могли участвовать в поединках – такая тенденция наблюдалась также в Италии XVI века и в Англии и Франции начала XVII века, где различие между групповой вендеттой и индивидуальной дуэлью только устанавливалось [Peltonen 2003: 179, 191, 203–204]. К концу 1700‑х годов секунданты превратились в пунктуальных арбитров. В военных сражениях в это время на смену гладкоствольному мушкету пришли ружья с нарезным стволом, что значительно повысило точность стрельбы, однако пистолеты с нарезным стволом считались оружием, не соответствующим правилам дуэлей, в особенности в Британии. Аналогичным образом чувствительный спусковой крючок пистолетов нового поколения отвергался дуэлянтами как несправедливое преимущество [Kiernan 1988: 143]. Участники дуэлей придерживались устаревшего оружия, а владение парой дуэльных пистолетов становилось модным архаизмом наподобие ношения шпаги солдатами в эпоху механизированных сражений в качестве почетного знака. Само ощущение того, что оружие устарело, также сигнализировало о наличии в поединке элемента фантазии.

Аналогичный паттерн можно проследить и во Франции. Количество дуэлей росло во времена революции 1789 года, когда буржуа заявили о своем праве на поединки чести, которые прежде были привилегией аристократов. К 1830‑м годам, когда был усовершенствован запальный механизм пистолетов (на смену старым кремневым замкам пришли ударные капсюли), около трети из примерно 80 дуэлей в год заканчивались летальными исходами. Реакция на это последовала в 1837 году, когда был опубликован и получил широкое распространение дуэльный кодекс, в котором был формализован этикет дуэли на пистолетах и шпагах, а также этот документ гарантировал множество способов, позволявших снизить масштабы гибели на дуэлях; в последующий период количество погибших во время дуэлей во Франции снизилось примерно до шести человек в год (от 8 до 10% поединков) [Nye 1993: 135; McAleer 1994: 64, 248]. В Третьей республике (начиная с 1875 года) дуэли приобрели огромную популярность, будучи признаком участия в демократических процессах. Особенно часто прибегали к разрешению своих споров с помощью дуэлей политики, участвовавшие в дебатах в Национальном собрании, и журналисты, которые обменивались взаимными обвинениями. Однако реальное убийство какого-либо оппонента не давало этим публичным персонажам никаких карьерных преимуществ, и на практике их дуэли заканчивались довольно безобидно. Ни одна из 108 состоявшихся в 1880‑х годах дуэлей между политиками не завершилась летальным исходом, и лишь в 11 (10%) поединках их участники получили серьезные ранения. Во время примерно двух сотен дуэлей с участием журналистов было два смертельных случая (1%) и 12 серьезных травм (6%). Более опасными были так называемые частные дуэли, поводом для которых в основном становились сексуальные отношения[28], но даже здесь масштаб потерь был невелик: 6% убитых и 34% тяжелораненых в ходе 85 дуэлей [Nye 1993: 187–215].

Как регулировалась вся эта сфера? Каким образом риск летального исхода на практике корректировался в зависимости от обстоятельств? У секундантов был широкий выбор условий. Прежде всего, они могли договориться об урегулировании конфликта без дуэли, объявив, что произошло недоразумение, одна из сторон принесла извинения или имелись другие смягчающие обстоятельства. По этой причине рекомендовалось выбирать в секунданты более старших и опытных людей, а молодых горячих голов следовало избегать. Например, один немецкий специалист в этом деле был секундантом примерно в полусотне дуэлей, но лишь в пяти случаях дело дошло до реального поединка, в результате чего было нанесено всего два серьезных ранения[29]. Кроме того, дуэль могла не состояться по различным процедурным причинам. Вызов требовалось сделать в течение 24 часов после предполагаемого оскорбления, а если это происходило позже, проигнорировать вызов не считалось бесчестьем. Сама дуэль должна была состояться в течение последующих 48 часов (обычно рано утром на следующий день), и здесь, если крайний срок не соблюдался, поединок отменялся. Если один из дуэлянтов не появлялся на месте в течение пятнадцати минут после назначенного времени, другой не обязан был ждать. А если учесть, что между вызовом и самой дуэлью проходило мало времени, иногда поединки проходили под проливным дождем, из‑за чего было сложно прицеливаться. В тех странах, где дуэли находились вне закона, от поединка можно было уклониться, предупредив полицию. В дуэлях на пистолетах был возможен и такой вариант: в случае промаха он засчитывался как отдельный раунд, после чего поединок прекращался, если только секунданты не договаривались о следующих раундах [McAleer 1994: 49–56, 66, 84].

Помимо этих непредвиденных обстоятельств, секунданты могли устанавливать процедуры, которые определяли высокий или низкий уровень опасности. В дуэлях на пистолетах можно было выбирать количество выстрелов и расстояние между соперниками. Разумеется, чем больше раундов предполагала дуэль, тем больше был риск; стандартным вариантом был один раунд с обменом выстрелами. Продолжение вплоть до четырех раундов считалось чрезвычайно жестоким вариантом, хотя в 1886 году в ходе одной дуэли между немецкими офицерами было сделано 27 выстрелов – этот эпизод дает определенное представление не только об упорстве соперников, но и о плохом прицеливании [McAleer 1994: 68; Nye 1993: 195, 207]. Типовое расстояние составляло 25 шагов для Франции и 15 шагов для Германии; расстояние в десять шагов считалось жестким условием, а в пять шагов – выстрелом в упор, даже из гладкоствольных пистолетов. В то же время дуэлянты часто стрелялись с расстояния в 35 и более шагов – это условие, особенно характерное для Франции, было одним из способов поддерживать низкий уровень летальных исходов[30].

Установленная дистанция также зависела от разновидности дуэльной процедуры [McAleer 1994: 70–75; Nye 1993: 195, 207, 269]. Наиболее популярной формой была так называемая дуэль с барьером, которая начиналась с того, что противники оказывались лицом друг к другу на определенном расстоянии (например, в десять или двадцать шагов) от прямоугольной барьерной зоны, ограниченной кольями, которая обычно имела ширину в пять, десять или пятнадцать шагов. Таким образом, исходно дуэлянты находились на расстоянии примерно между 30 и 55 ярдами друг от друга; эти расстояния в начале поединка были не особо опасны, однако соперники могли увеличивать степень риска. По стартовому сигналу они начинали движение к барьеру и могли стрелять в любой момент. Тот, кто стрелял первым, мог стать победителем, если он попадал в соперника и выводил его из строя; если же подстрелить оппонента не удавалось, то правила чести требовали от первого стрелка стоять на месте, а у другого была минута, чтобы подойти к барьеру, тщательно прицелиться и затем выстрелить.

Еще одним вариантом была «сигнальная дуэль». В этом случае дуэлянты обычно находились на более близком расстоянии, но имели мало времени на прицеливание. В начале дуэли они стояли с опущенными пистолетами, пока не подавался сигнал, после чего в течение счета до трех каждый должен был поднять пистолет, прицелиться и выстрелить – стрелять после счета «три» считалось позорным. Кроме того, в случае смертельного исхода суды в Германии (где дуэли находились вне закона, но отношение к ним было терпимым) и во Франции (где дуэли были законными при условии соблюдения правил) придавали большое значение тому, следовал ли совершивший убийство дуэлянт надлежащим правилам. Сигнальная дуэль давала больше шансов на выживание, поскольку зона поражения в этом случае была меньше: соперники стояли в профиль друг к другу, а выдвинутые вперед рука и плечо обеспечивали определенную защиту. Напротив, в случае дуэли с барьером, несмотря на то что в некоторых аспектах она была менее опасна, требовалось, чтобы соперники стояли друг к другу лицом. Еще одним способом снизить вероятность меткого выстрела было исходное положение дуэлянтов спиной друг к другу, после чего по сигналу нужно было повернуться кругом и стрелять. Более опасной могла быть дуэль, именовавшаяся visé (прицельная), где обеим сторонам давалось определенное время (обычно 60 секунд) на то, чтобы прицелиться и выстрелить. В таких случаях дуэль могла превращаться в продолжительное соревнование взглядов и настоящее испытание для нервов. Во время состоявшейся в 1893 году дуэли между депутатами венгерского парламента противники держали друг друга на мушке в течение тридцати секунд без единого выстрела, но в итоге опустили пистолеты, обнялись и помирились [McAleer 1994: 70].

Если секунданты хотели гарантировать сведение рисков к минимуму, они могли намеренно испортить оружие, поскольку именно секунданты отвечали за его зарядку: вместо пуль можно было использовать шарики из ртути, которые растворялись в воздухе, или зарядить очень маленькие пули, или уменьшить заряд пороха [McAleer 1994: 66–67, 189]. Требование использовать устаревшее гладкоствольное оружие не только поддерживало традицию, но и облегчало закулисный сговор, не столь простой в случае современного оружия. Однако определенный риск все равно присутствовал: сферические пули имели не настолько правильные траектории, как современные цилиндрические пули для нарезных стволов, а поскольку они имели меньшую начальную скорость, то могли застрять в теле, тогда как современная пуля обычно проходит навылет. Некоторый риск должен был присутствовать всегда, пусть даже в мыслях дуэлянтов. Секунданты выступали постановщиками коллективной самопрезентации совершенно в духе Гоффмана, причем весь ритуал предполагал разделение труда: главные действующие лица должны были демонстрировать усердную заботу о чести и проявлять храбрость, оказавшись под угрозой, а секунданты (вполне возможно, без ведома самих дуэлянтов) делали риски меньше, чем они казались.

В ходе дуэлей с использованием холодного оружия также можно было снижать риски и ограничивать насилие [McAleer 1994: 59–62, 185; Nye 1993: 197, 201–202, 291]. В Германии допускалось использование сабель с тупым острием, да и в любом случае изогнутым клинком, в отличие от рапиры, едва ли можно нанести глубокое проникающее ранение. Саблей можно было только рубить, в результате чего появлялись кровь и шрамы, но в целом на том все и кончалось. Во время поединка не разрешалось разговаривать или подначивать соперника, а того, кто упал или уронил оружие, нельзя было атаковать, пока он не вернется в боевую позицию; в отличие от поединков на мечах в голливудских фильмах, не разрешалось наносить удары ногами или свободной рукой. Предпочиталась позиция, когда дуэлянты стояли близко друг к другу, что позволяло ограничить импульс выпадов оружия (это чем-то напоминает клинч в боксерских поединках, также являющийся типичным приемом в современных кулачных боях). Соперники могли предпринимать определенные защитные меры – например, обмотать шарф вокруг шеи или середины туловища. Альтернативный вариант заключался в том, что дуэлянты выходили на поединок в максимально возможном обнаженном виде – это позволяло увидеть любое кровавое пятно и прекратить поединок по принципу появления первой крови. Такой подход был в особенности характерен для Франции, где секунданты иногда могли заставлять дуэлянтов драться без рубашек или по меньшей мере в белых рубашках, на которых хорошо заметна кровь. Французские дуэлянты обычно не носили кожаных перчаток, поскольку наиболее вероятным было ранение кистей рук и запястья – именно в эти места обычно и целились соперники, а метить в середину туловища или хотя бы в сухожилия и крупные артерии ног считалось очень жестоким, а возможно, и заслуживающим порицания действием. Впрочем, в Германии дуэлянты обычно надевали массивные рукавицы, поскольку соперники не желали заканчивать поединок с настолько легкими ранами, ведь признаком чести считались более серьезные порезы. Чем больше были перчатки, тем серьезнее оказывалась дуэль. Процедуры дуэли можно было выверять в зависимости от желаемых масштабов урона.

Смысл дуэли заключался в большей степени в демонстрации принадлежности того или иного лица к своей статусной группе, нежели в установлении превосходства над противником. Таким образом, победить было менее важно, чем проявить мужество – почетное поражение было лучше, чем бесчестная победа, а с точки зрения репутации, возможно, даже лучше, чем с доблестью взять верх над противником. Верхом бравады (по меньшей мере в Англии и Франции) было сначала позволить противнику выстрелить, а затем разрядить свой пистолет в воздух. Таким образом, дуэли превращались в некое подобие азартных игр – еще одного способа времяпрепровождения элитных кругов, в особенности тех их представителей, которые вели разгульный образ жизни. Некоторые разновидности дуэлей на пистолетах очень напоминали карточную игру. Дуэлянты могли тянуть жребий, кому выпадет право сделать первый выстрел, – тем самым раунд поединка превращался в череду испытания нервов сначала для одного участника, а потом для другого. Более сложной формой игры был вариант дуэли с барьером, когда пространство в 10–15 шагов между соперниками, в которое обычно нельзя было вступать, сокращалось до одной линии. Если первый дуэлянт промахивался, то его противник мог подойти прямо к барьеру, и если первый осмеливался забраться так далеко, он должен был позволить другому выстрелить в него в упор при наличии такого желания. Впрочем, подобным преимуществом, судя по всему, пользовались сравнительно немногие; продемонстрировать браваду, как правило, было достаточно, чтобы дуэль закончилась выстрелом в «молоко». Еще более явная аналогия с азартной игрой присутствовала в той разновидности дуэли, где пистолеты готовились дополнительной парой секундантов вне поля зрения дуэлянтов, причем только один был заряжен; затем дуэлянты выбирали один пистолет по жребию, не зная, кто из них выйдет на поединок с незаряженным оружием [McAleer 1994: 229–230]. Однако обычно азартные игры с настолько высоким уровнем опасности не одобрялись; в те времена, когда дуэли были особенно популярны, предпочтение отдавалось процедурам с низким уровнем риска.

Со временем дуэльные практики традиционализировались и становились консервативными. Несмотря на совершенствование оружейных технологий, принадлежавшие к элите дуэлянты их не перенимали. Сэмюэл Кольт создал свой револьвер в 1835 году, а широкую известность он получил после того, как был принят на вооружение армии США после Американо-мексиканской войны 1846–1848 годов [Chambers 1984]. Пистолеты старого образца нужно было перезаряжать после каждого выстрела – операция довольно трудоемкая. Таким образом, в ходе дуэли с двумя раундами или более требовалось такое же количество перерывов, в результате чего она одновременно оказывалась крайне напряженной и предельно формалистичной. Использование револьвера позволяло продолжать дуэль до шести выстрелов, однако в таком случае было бы больше жертв. Между тем в ходе дуэлей между джентльменами выстрелы один за другим совершенно не допускались, и если во время поединка при отсутствии традиционного дуэльного пистолета все же приходилось использовать револьвер, то для каждого раунда в него заряжался только один патрон. Конечно, ковбойские перестрелки, получившие известность во времена распространения револьверов, – это совершенно другая история: в европейской дуэльной культуре такие перестрелки считались плебейством [McAleer 1994: 68, 79–80].

Когда дуэли на пистолетах стали сходить на нет, возникла легенда о некой их гибридной форме. Речь идет о «русской рулетке», представляющей собой сочетание дуэли и азартной игры, участники которой демонстрируют честь при помощи готовности поставить на кон свою жизнь при помощи выстрела из пистолета. Русская рулетка являлась разновидностью дуэли без противника. Ее сходство с обычной дуэлью заключается в том, что во время стандартного поединка в его участника, как правило, делался всего один или максимум два выстрела, которые в большинстве случаев были неточными или приводили к несмертельным ранениям, – столь же благоприятны шансы на то, чтобы не быть убитым из приставленного к виску шестизарядного револьвера с одним патроном в барабане. Бравада, бросающая вызов смерти, являлась способом обрести статус, а также претендовать на то, чтобы находиться в центре внимания среди аристократической ровни[31]. В действительности же до начала ХX века за рамками художественной литературы не существует никаких документальных подтверждений того, что в русскую рулетку действительно играли (см.: www.fact-index.com/r/ru/russian_roulette). В соответствующем антураже всегда присутствовали русские офицеры, однако процедуры варьировались, а детали, похоже, исказились до игры с плебейским оружием – револьвером. Между тем в легенде о русской рулетке обыгрывается некая структура, лежащая в основе и этой игры, и собственно дуэли: противником, которого нужно преодолеть, всегда оказывается собственный страх, и если вам это удалось, то вы оказываетесь среди элиты, способной напоказ бросить вызов смерти.

Закат элитных дуэлей и вытеснение их перестрелками

У дуэлей всегда имелись противники – в этом качестве выступала не только церковь, но и государство, пытавшееся установить монополию на насилие. В XVII–XVIII веках противодействие дуэлям было безрезультатным, в особенности в тех странах, где аристократические статусные группы контролировали высшие государственные посты, – оказывалось, что одни и те же лица официально не одобряли дуэли, но в частном порядке потворствовали им или сами в них участвовали. В XIX веке, когда дуэли стали превращаться в перестрелки (gun-fighting), они утрачивали свой элитный характер и в дальнейшем превратились в настолько плебейское занятие, что были объявлены вне закона.

Окончательный приговор дуэлям подписал процесс демократизации, хотя в разных странах это происходило неравномерными темпами. До XIX века дуэли были уделом благородных лиц и военных, которые относились к таковым пусть и не по рождению, а ex officio [по служебному статусу, лат.]. Однако этот элитарный характер дуэлей размывался в связи с увеличением размеров армий в XIX веке и расширением базы воинского призыва. Именно то обстоятельство, что дуэльная культура стала распространяться на всех офицеров, оказалось исходной причиной того, что она перестала быть неким признаком классового отличия. Аналогичная ситуация сложилась и с дуэлями штатских лиц, которые получили огромное распространение в конце XIX века, в особенности при Третьей республике во Франции и при парламентском режиме объединенной Италии. Теперь правами благородного лица, включая право защищать свою честь на дуэли, пользовались политики, да и вообще любые политически активные граждане. В Германии практика дуэльных клубов распространилась на буржуазию благодаря все большему количеству студентов. На первый взгляд, все это могло напоминать навязывание обществу аристократических и милитаристских ценностей, однако долгосрочная тенденция заключалась в том, что дуэли становились менее элитарными.

Этот процесс был особенно заметен на юге США в годы, предшествовавшие Гражданской войне. В отличие от надменных европейских аристократов-дуэлянтов, белые мужчины американского Юга заявляли о демократическом равенстве, предполагавшем право бросить вызов любому в качестве утверждения собственной чести. В ответ на это самые богатые и утонченные южные землевладельцы стали избегать дуэлей, видя в них лишь проявление плебейского буйства и бескультурья [Wyatt-Brown 1982: 351][32]. В конце концов в «клубе» дуэлянтов стало слишком много членов, и он потерял свой caché [закулисный характер, фр.]. Благородные манеры больше не отождествлялись с честью, требовавшей применения насилия, – теперь они определялись как манеры мирного общества[33]. В США последний всплеск дуэлей на пистолетах имел место на Диком Западе в период между 1865 и 1900 годами [Kooistra 1989; Hollon 1974]. На этом западном фронтире меткие стрелки (gunfighters) формировали нечто вроде репутационной элиты, которая как романтизировалась, так и очернялась в прессе. Однако эти люди не были представителями высшего класса и не отличались благородным образом жизни. Если старая дуэльная культура существовала среди имущей элиты, стрелки Дикого Запада не были богатыми собственниками ранчо, хотя зачастую они входили в состав текучей массы вооруженных людей, которых нанимали эти владельцы[34]. В перестрелках Дикого Запада присутствовали отдельные элементы этикета, а также могли проводиться постановочные поединки, назначенные на определенное время, однако инструментарий, включавший формальные вызовы, секундантов, благородную стрельбу в воздух и вежливое прекращение схватки, был сведен на нет. Стрелков Дикого Запада больше волновало не воплощение принадлежности к элитному статусу, а дилемма «убей сам – или будешь убит». Наиболее успешными среди них явно были не те, кто участвовал в постановочных поединках по правилам, а те, кто быстрее всех переходил в наступление и расстреливал противника на месте; многие из запротоколированных убийств были совершены стрелками Дикого Запада из засад. Эти лица представляли собой переходное явление между дуэлянтом, принадлежавшим к элите, и современным дебоширом в баре.

Перестрелки на Диком Западе разворачивались в переходной зоне, куда только начиналось проникновение государства. Отсутствие государственного контроля и защиты выступало стимулом для частных интересов: частные армии скотоводов, землевладельцев и железнодорожных магнатов, участвовавшие в выдвижении насильственных требований и защите от них, в действительности совершали гораздо больше насилия, чем отдельные стрелки [Hollon 1974]. Однако наше представление о Диком Западе остается искаженным, поскольку именно отдельные стрелки получили наибольшую известность и обрели романтическую репутацию, ведь именно они лучше всего соответствовали культурному образу героя, ведущего одиночную схватку. Но даже среди этих знаменитых личностей одними из самых успешных оказались те, кто на определенном этапе своей карьеры работал на государство в качестве шерифов или судебных исполнителей. Самая знаменитая перестрелка Дикого Запада – уже упоминавшийся бой у корраля О-Кей в Аризоне в 1881 году – происходила не между двумя героями-одиночками, которые сошлись в единоборстве, а между двумя организованными группами. С одной стороны, это были судебный исполнитель и трое его помощников, вооруженные пистолетами и дробовиком, а с другой, пять человек, работавших на владельца ранчо, которые были вооружены пистолетами и ружьями (см. перепечатку из Tombstone Epitaph, октябрь 1881 года).

В дуэлях и единоборствах ХX века огнестрельное оружие больше не использовалось, а вместо него там, где практика постановочных боев по правилам сохранялась, использовались другие средства – главным образом кулаки и ножи; напротив, использование огнестрельного оружия было характерно для поединков без правил. Дух постановочных честных поединков сохранялся там, где существовали закрытые искусственным путем сообщества с неподвижной статусной иерархией наподобие американских средних школ и других тотальных институтов. Постановочные поединки между представителями высокостатусной элиты являются продуктом тех же самых структур, которые порождают травлю лиц, обладающих низким статусом.

Теперь мы можем дать общую характеристику условий, при соблюдении которых происходят честные поединки между известными статусными особами. Первый подтип таких поединков появляется в рыхлых ситуационных коалициях военных подразделений, замещающих собой государство; такие коалиции присутствовали в те моменты истории, когда племенные подразделения, основанные на родственных связях, вытеснялись более крупными отрядами хищников-добровольцев или межплеменными альянсами, однако никакой стабильной иерархии военного командования еще не сложилось[35]. Подобные ситуационные коалиции порождают особый тип героя, воплощением которого является берсеркер – свирепый боец, который держит окружающих в страхе при помощи своей бесшабашной агрессивности и репутации, похваляясь своим презрением к риску. Предпочтительным типом схватки здесь оказывается не групповое сражение, а единоборство, поскольку оно максимально работает на индивидуальную репутацию. Кроме того, организационной единицей выступает круг приверженцев, а точнее, ряд имеющих собственных последователей героев, которые объединяются во временную коалицию наподобие греческого войска, осаждавшего Трою. Такая организация отличается от структур корпоративного типа, нацеленных на возмездие – кланов или банд, – поэтому сражения предстают в виде единоборств между героями, а не вендетты, где каждая из сторон по очереди устраивает друг другу засады.

Дополнительной особенностью этого структурного типа является разделение между аристократическим сословием и простолюдинами, к которым относятся все остальные. Постановочные честные поединки между героями сводятся к их столкновениям – именно из таких поединков герои черпают свою наивысшую честь[36]. Быть бойцом с солидной репутацией – так выглядит идеальный критерий, на котором базируется аристократическая страта, хотя в действительности принадлежность к ней определяет еще и вхождение в круг имущей элиты. В реальных условиях высший класс не может полностью состоять из таких бойцов; при наличии передаваемого по наследству имущества и статуса, а также в более стабильных условиях отличительной чертой благородных лиц могут в большей степени быть их манеры (включая манеры поведения в схватке), нежели их особая свирепость и эффективность в бою.

Именно здесь происходит переход из категории героев-берсеркеров в категорию вежливых джентльменов-дуэлянтов. Соответственно, появляется вторая подгруппа условий для постановочных честных поединков: там, где на место рыхлых ситуационных коалиций приходит сильное государство, дуэли могут существовать до тех пор, пока сохраняется ранговая структура аристократических статусных групп, стоящих выше простолюдинов. В таких условиях дуэльный дух не угасает – в особенности благодаря существованию школ подготовки бойцов, в которых отрабатывается этикет и которые, по сути, являются клубами для высшего класса. Именно в этих школах, по сути, и происходит подавляющее большинство постановочных поединков, которые сравнительно редко оказываются серьезными смертельными схватками, как и в мире за пределами таких школ. Постановочные честные поединки наподобие дуэлей уходят в прошлое, когда пропадает различие между аристократами и простолюдинами, хотя в момент этого перехода дуэли могут временно находиться на количественном пике.

Значимость элитных школ или клубов единоборств для духа постановочных честных поединков можно продемонстрировать, обратившись к вопросу о том, что произошло с такими школами в ХX веке, когда дуэли с использованием оружия прекратились. Школы подготовки к поединкам существовали и в ХX веке и сохраняются сегодня, однако они приобрели новый облик – спортивный зал или фитнес-центр. Оружия здесь больше нет, а объектом тренировки становится собственное тело: посетители сегодняшних спортзалов качают мышцы и развивают выносливость, хотя в некоторых таких заведениях ведется преподавание отдельных направлений единоборств, таких как бокс и азиатские боевые искусства. Современные американцы считают это мирным и безобидным занятием. Начиная с 1970‑х годов, когда фитнес стал целым движением, и в последующий период среди посетителей спортзалов было все больше представителей среднего класса, не склонных к агрессии, причем значительную долю этой аудитории составляли женщины; такие спортзалы не имели связей ни с политикой, ни с криминалом. Они превратились не только в места, где можно показать себя в выгодном свете или хотя бы продемонстрировать свою социальную принадлежность, но и в пространство для личного саморазвития, своего рода совместно используемое закулисье, где можно привести себя в форму, а не место для выступления на авансцене. Однако в Европе спортзалы (обычно разделенные по гендерному критерию) нередко становились местом, где происходила вербовка участников военизированных формирований и преступных группировок. В Германии в 1920‑х годах военизированные формирования были организованы вокруг атлетических и физкультурных движений. В бывшей Югославии в 1990‑х годах спортивные центры использовались в качестве баз для людей, задействованных в этнических чистках, и мест, где происходили изнасилования. В России в тот же период спортзалы выступали местом организации преступных группировок, а в Индии оказывались плацдармами для лиц, выступавших в роли локальных криминальных авторитетов и периодически предоставлявших свои услуги при формирования ударных отрядов во время этнических конфликтов [Fritzsche 1998; Tilly 2003: 36–38; Katz 1988: 272; Калдор 2015; Манн 2022]. В этих плебейских спортзалах действовали принципы, прямо противоположные кодексу чести или единоборства.

Честь без честности: вендетты как цепочки несбалансированных поединков

В сегодняшних реалиях применение огнестрельного оружия тяготеет к категории поединков без правил, которые далее подразделяются на еще две разновидности, в совокупности охватывающие большинство случаев современного насилия с использованием огнестрельного оружия (не считая хищнического насилия при совершении грабежей и других преступлений). Во-первых, это вендетты, совершаемые группами, а во-вторых, личные ссоры, перерастающие в стрельбу. Случаи второго типа часто описываются как конфронтации чести, но их характерные механизмы лучше схватывает другая формулировка – скачкообразные эскалации. К вендеттам с использованием огнестрельного оружия мы уже обращались, рассматривая перестрелки с «колес» между враждующими уличными бандами, а в более широком смысле к ним относится взаимное насилие криминальных группировок [Sanders 1994; Jankowski 1991; Wilkinson 2003]. Банды защищают свою территорию, к которой может относиться всего несколько кварталов, нападая на очутившихся здесь молодых людей из других районов. Чтобы отомстить за предшествующие нападения или заявить о себе и продемонстрировать свою силу, банды время от времени совершают вторжения на территорию соперников. Вендетта не является честным поединком. Отдельные эпизоды вендетты не принимают форму схватки один на один в присутствии зрителей, соблюдающих процедурные правила. Напротив, целью вендетты является использование подавляющего превосходства, когда для одной из сторон наступает черед доминировать (то есть когда кто-то хочет отомстить противнику за предшествующее нападение или в момент его нахождения на чужой территории). Это несправедливое преимущество важно с точки зрения преодоления конфронтационной напряженности/страха – оно создает условия для того, чтобы насилие вообще состоялось. В эпизодах с использованием огнестрельного оружия при нападении или организации засады, как правило, участвует значительное количество членов банды, даже если фактически стреляет лишь один из них. Остальные обеспечивают ему моральную опору, а также воплощают коллективную, а не индивидуальную природу поединка: осуществлением мести или засвидетельствованием чести другого лица занимается не какой-то один человек – это дело всей группы, посылающей сигнал другой группе. Кто является конкретной жертвой, не имеет значения: убийство чьей-то подруги или ребенка, связанных с группой противника, имеет такое же значение, как и убийство видного бойца из соперничающей банды.

Кроме того, акты вендетты обычно не являются постановочными, то есть они не анонсируются заранее и не оговариваются по времени и месту, а правила участия в них не устанавливаются. Суть тактики вендетты заключается в том, чтобы застать противника врасплох и в невыгодном положении. Взаимная цепочка односторонних преимуществ способствует успешному совершению убийств, а следовательно, и тому, чтобы вендетта продолжалась. При отсутствии элемента неожиданности или подавляющего локального преимущества стычки между бандами – как и лобовые столкновения армий, – как правило, завершаются ничейным результатом, полным показных угроз и шумихи, но не приводящим к серьезному реальному ущербу.

Следующий случай иллюстрирует ситуацию, когда стрельба используется в основном для того, чтобы произвести эффект, хотя при этом появляется несколько довольно случайных жертв. Группа молодых чернокожих мужчин сопровождает приятеля, собирающегося повидаться с девушкой в жилом комплексе на чужой территории:

Мы курили [марихуану], занимались своими делами и всякой прочей хренью. Но потом явились ниггеры с другой стороны и стали задавать безумные вопросы: «Это кто еще?», ну, типа «Ты кто, б…ь, такой?». А я такой, знаете: «А кто ТЫ, б…ь, такой?», и все вот это вот. Кто ты, черт возьми, такой, в чем проблема, чувак, мы тут просто отвисаем. В общем, имейте в виду, что все началось с дерзостей и прочей хрени. Ну, и слово за слово, дело дошло до драки, и все взялись за дело, и мы начали мочить друг друга, но думаю, что никто не пострадал. Одному чуваку досталось от парней из Браунсвилла[37], потому что мой приятель ударил его прямо в грудь. Меня не задело. Короче, было много стрельбы и всякой хрени. Да, мы начали фигачить, но без особого толка… Когда люди фигачат куда попало, не думаю, что они реально в кого-то целятся, пальба – это просто пальба, сами понимаете. Повсюду типа летит много шальных пуль. Я рад, что мы выбрались из этой ситуации [Wilkinson 2003: 153].

Кроме того, при использовании огнестрельного оружия продолжительность столкновения, как правило, сокращается: стычки банд с «пушками» редко оказываются затяжными сражениями, в которых обе стороны обмениваются серией выстрелов. Отчасти это объясняется нормальной напряженностью/страхом, отчасти – недостатком навыков обращения с оружием и зачастую плохим качеством самого оружия. Те участники сегодняшних уличных банд, которые покупают оружие, зачастую совершенно в нем не разбираются, поэтому им часто продают некачественные или неисправные «пушки», а их отношение к оружию больше напоминает отношение к фетишу, нежели к эффективному инструменту [Venkatesh 2006]. Как правило, дело ограничивается одним удачным выстрелом. Все эти особенности в совокупности и приводят к тому, что банды продолжают использовать «пушки» в вендеттах – цепочках мелких перестрелок.

В сравнении с постановочными честными поединками вендетта растянута более во времени. Силы противников равны, но они не собираются вместе в одно и то же время и в одном и том же месте – вместо этого происходит чередование: в идеальном сценарии несправедливое преимущество получает сначала одна сторона, а затем другая. Со временем во всей этой цепочке может быть найдено равновесие, но в каждый конкретный момент та или иная сторона обычно ощущает себя объектом несправедливых действий. Так оно и есть в действительности, поэтому каждая из сторон пытается сместить баланс несправедливости в свою пользу. С точки зрения абстрактной теории эта цепочка может показаться сбалансированной, однако участники ситуации в собственной феноменологической реальности ощущают ее как несправедливую. Именно поэтому за вендеттами закрепилась дурная слава: они самовоспроизводятся, в отличие от постановочных честных поединков, когда эпизод конфликта обычно завершается выводами, взаимоприемлемыми для его сторон. Дуэли оканчиваются «сатисфакцией» сторон, а ситуации вендетты – нет.

Мы уже рассмотрели перечень общих условий, при которых могут происходить постановочные справедливые поединки, а теперь можно привести такой же список условий для вендетты. У случая с поединками двух героев здесь имеются два параллельных подварианта: древняя разновидность вендетты и ее новое возникновение в некоторых современных нишах. Во-первых, насилие типа вендетты возникает там, где существуют напоминающие корпорации племенные единицы со стабильными неподвижными границами и относительно слабой внутренней иерархией, которые Дональд Блэк [Black 1998] называет термином «стабильные агломерации». Индивидуальные идентичности в данном случае прочно встроены в групповые: в отличие от подвижных ситуационных коалиций, в которых появляются герои-бойцы, каждый мужчина здесь прикреплен к своей группе (что касается женщин, то они благодаря браку могут переходить из одной группы в другую) и располагает незначительными возможностями для приобретения уникальной репутации (или для извлечения из нее выгоды при заключении сделок с возможными союзниками). Отсутствие внутренней иерархии вносит свою лепту в появление паттерна взаимной вендетты, поскольку здесь нет никакой командной структуры, которая могла бы заставить людей сражаться с полной отдачей – выйти к барьеру можно под общим давлением группы, однако большинство идет на это без особого мужества и энтузиазма и вполне готово прекратить схватку в любой момент, как только появится хотя бы одна жертва с той или иной стороны. Именно поэтому эпизоды вендетты, в которых делается всего один выстрел, позволяют максимально отыграть нормальную человеческую трусость, сохраняя при этом минимальный фасад храбрости.

Структуры вендетты, возникающие на основе племенных корпоративных единиц, характерны для догосударственных обществ, в особенности для тех, чья экономика основана на огородничестве, и имеющих стабильную территорию. Второй подтип вендетты встречается и в относительно модерных обществах, когда бюрократическое проникновение государства имеет частичный характер либо находится в становлении. Классические регионы вендетты – Сицилия, Калабрия, Корсика и Испания начиная с XVII века до XIX или начала XX столетия. Ключевой особенностью здесь является наличие относительно самодостаточных крестьянских поселений или земледельцев, ведущих натуральное хозяйство, организованных главным образом по принципу родственных связей. Эти условия не обязательно являются автохтонными – они могут формироваться в результате исхода из территорий, куда уже удалось проникнуть государству. В качестве знаменитого подобного случая можно привести длившуюся с 1863 по 1891 год вражду семей Хэтфилдов и Маккоев в одном чрезвычайно изолированном районе на границе Западной Виргинии и Кентукки (см.: www.matewan.com/history/timeline.htm). Аналогичная структура лежит в основе вендетт между современными городскими бандами. Их локальной территорией является тот или иной городской район, но при этом банды, в отличие от племен, не являются наследственными единицами (хотя в них может присутствовать элемент семейной передачи традиции членства) [Horowitz 1983; Jankowsky 1991] – это искусственно сформированные образования, предназначенные для того, чтобы выступать в качестве корпоративных единиц возмездия[38].

Эфемерная ситуационная честь и скачкообразные эскалации, приводящие к «одноствольным» поединкам

Еще один тип «любительского» насилия с использованием огнестрельного оружия можно назвать скачкообразными эскалациями в индивидуальных спорах. Такие ситуации нередко называют спорами чести или полемикой лицом к лицу, но подобные формулировки не вполне точно отражают их динамику. В качестве типичных примеров можно привести споры, возникающие в барах или других общественных местах и переходящие в эскалацию с нарастающим масштабом претензий и оскорблений [Luckenbill 1977]. Кульминация происходит в тот момент, когда у одного из участников таких инцидентов появляется «пушка» (во многих случаях драк в барах он сначала выходит из заведения и затем возвращается туда с оружием), из которой он стреляет в противника. На первый взгляд, эти случаи напоминают традиционные споры, где на кону стоит честь; они могут принимать форму схваток один на один. Дэвид Лакенбилл использует для них гоффмановские термины «состязание характеров» (character contests) или «состязание лиц» (face contests)[39]. В то же время в ряде важных аспектов они отличаются от дуэлей: это не честные поединки, поскольку один из участников совершает скачок вверх по цепочке эскалации, опережая другого, и когда у него появляется «пушка», соперники больше не находятся в равных условиях. Это не поединок двух стрелков – более уместно было бы назвать подобные инциденты «одноствольными» поединками (one-gun fights). В них нет ничего напоминающего протокол дуэли, где предлагается выбор оружия, у каждой из сторон есть возможность сделать по одному выстрелу и затем поставить точку. В «одноствольных» поединках нередко случается, что человек с «пушкой» делает несколько выстрелов, а формальности наподобие времени и места встречи не обсуждаются[40]. Кроме того, в подобных поединках отсутствуют секунданты, которые берут на себя решение подобных вопросов и, как следствие, обеспечивают социальное давление для соблюдения ограничений по продолжительности поединка. Нет и отсрочек, способных дать какое-то время для охлаждения эмоций. Это приводит к тому, что воинственно настроенные стороны становятся более склонными к завершению поединка с помощью рискованных жестов, ведущих к взаимному удовлетворению. В «одноствольных» поединках есть лишь подчиненная собственной логике вспыльчивая эскалация на месте происшествия, причем ключевые перерывы в действиях сторон заключаются в том, что одна из них на какое-то время покидает это место, чтобы вернуться с более серьезным оружием.

В подобных скачкообразных эскалациях можно обнаружить некую составляющую, связанную с честью, поскольку обе стороны считают себя оскорбленными, – однако эта честь имеет сугубо личный и эгоцентричный характер. Перед нами не тот случай, когда честь состоит в том, что обе стороны устраивают бой по правилам и тем самым реализуют свой статус лиц, принадлежащих к элите с хорошими манерами; в рассматриваемом нами случае честь не объединяет противников и не ставит их выше простолюдинов. Скачкообразная эскалация представляет собой разновидность поединков, которые случаются в демократической и эгалитарной среде, где отсутствуют ранжирование по статусным группам и границы между ними, а также в анонимных публичных ситуациях, где у вас даже нет репутации, циркулирующей в сложившихся сетях сообщества.

Скачкообразные эскалации представляют собой один из аспектов феномена, который в одной из моих предшествующих работ получил название ситуационной стратификации [Collins 2004, ch. 7] – современного состояния социума, где никто не оказывает почтения другому на основании того, что тот принадлежит к более высокой статусной категории, и даже не признает подобных категорий. В таких ситуациях можно иметь только личную репутацию – например, знаменитости или человека, хорошо известного в определенной профессии или в том или ином круге, – однако вне этого круга единственным способом добиться почтения или внимания оказывается ситуационное доминирование: требуется быть шумным, буйным, эпатажным или воинственным. В той же работе был предложен следующий принцип [Collins 2004: 272–274]: имеющие формальный распорядок, публичные и запротоколированные ритуалы создают и укрепляют категориальные идентичности; неформальные ритуалы взаимодействия, не имеющие распорядка и протокола, создают персональные репутации, имеющие эфемерный, привязанный к непосредственной ситуации характер. Именно этот момент как нельзя лучше подчеркивает контраст между дуэлью и скачкообразной эскалацией. Такие особенности дуэли, как элитарность и контролируемость, обеспечиваются благодаря планированию, соблюдению протокола и связи с публичной сферой в виде сети секундантов. Выполнение таких процедур подтверждает статус благородного лица. С другой стороны, скачкообразная эскалация представляет собой горячечный порыв, реализуемый здесь и сейчас в порядке импровизации; несмотря на то что соответствующие поединки могут напоминать друг друга, это не объясняется соблюдением какого-то формального сценария, и в результате их участник не реализует свою принадлежность к какой-либо почетной категории, а попросту приобретает определенную личную репутацию горячей головы, а то и вовсе убийцы. Можно, конечно, утверждать, что кабацкий задира приобретает по меньшей мере ситуационный элитный статус, поскольку он (обычно в этом качестве выступают мужчины) доминирует в непосредственном фокусе внимания. Но даже в этом случае данная идентичность, как правило, не является почетной – другие гуляки вполне могут смотреть на драчунов сверху вниз как на ничтожеств[41]. В лучшем случае задира в этой ситуации оказывается в туннеле собственной субъективности, предаваясь ситуационным самовосхвалениям без значительной социальной поддержки и фабрикуя собственное представление о себе как о человеке чести, которое больше никто не разделяет.

Еще дальше в континууме анонимности находятся перепалки, возникающие во время дорожного движения. Наиболее известный тип подобных инцидентов именуется термином «дорожная ярость», хотя аналогичные конфликты возникают и при перемещении пешеходов, когда в качестве средств передвижения, мешающих другим, выступают собственно человеческие тела, а также поклажа и другие предметы, имеющиеся при себе у людей[42]. В некотором смысле эти дорожные конфликты выступают предельно обобщенной формой анонимных скачкообразных эскалаций. Они не привязаны ни к культуре мачизма низших слоев или рабочего класса, ни к той или иной этнической группе, а также не являются сугубо мужским делом – их инициаторами, похоже, зачастую выступают и женщины, и представители среднего класса. Дорожная ярость представляет собой предельную демократизацию чести: каждый водитель (и каждый пешеход) равен любому другому и готов оскорбиться, если его права открыто нарушаются.

Как продемонстрировали Джек Кац [Katz 1999] и другие исследователи (см., например, [Tilly 2003: 151–156]), эскалация в таких эпизодах выходит за пределы исходного нарушения правил дорожного движения, поскольку водители, как правило, обычно не обращают внимания на сигналы, которые подают другие его участники, требуя вернуться к соблюдению правил; конфликт превращается в более напряженную перепалку из‑за того, что нарушитель не соблюдает ритуал – не корректирует свои действия. Такие стычки, опять же, могут закончиться «одноствольным» поединком, хотя иногда в качестве оружия используется сам автомобиль, который врезается в другую машину или сталкивает ее с дороги. Это тоже поединки чести, однако об этой чести знают лишь те, кто находится в каждой отдельной машине, а иногда только водитель (пассажиры при этом недоумевают, к чему вся эта суета). Однако о дуэли здесь не идет и речи: конфликт не является запланированным, он возникает внезапно, не имеет протокола и сети социальных связей, выступающей в качестве зрителей и контролирующей инстанции. В подобных стычках даже не появляется какая-либо личная идентичность, если только их участников не задерживает полиция – как отмечает Кац, для водителей выход из сцены дорожной ярости зачастую подобен пробуждению от сна: и в том и в другом случае нужно отбросить вре́менное «я», которое проявляется в этих ситуациях. Не все эпизоды дорожной ярости заканчиваются скачкообразным насилием; подавляющее большинство из них затухает на гораздо более ранней стадии – как и большинство насильственных столкновений вообще (именно такой пример приведен в прим. 42 на с. 941).

Мы постоянно возвращаемся к тому, что участвовать в поединке – это сложная задача. Одним из главных способов обойти конфронтационную напряженность/страх выступают постановочные бои по правилам. Дуэли выполняли эту функцию благодаря поддержке элитной статусной группы – насилие здесь становится мотивированным, но в то же время формализуется до такой степени, что участнику дуэли нужно было преимущественно продемонстрировать готовность рискнуть своей жизнью, хотя сам риск был ограничен протоколом. Вендетты обходят этот барьер – здесь происходит возвращение к нападению на слабых, либо по меньшей мере совершаются маневры, направленные на то, чтобы временно добиться численного превосходства над противником и застать его за пределами своей территории или врасплох. При этом в вендеттах – типовой ситуацией для них является одна жертва за один эпизод при тактике «бей – беги» – легко прочитывается общий сценарий страха и некомпетентности при осуществлении насилия.

Внезапные поединки того типа, который мы назвали скачкообразной эскалацией, имеют иную траекторию обхода конфронтационной напряженности/страха. Поскольку такие поединки лишены социальной поддержки, они возвращаются к бою без правил, в особенности когда в ход пускается гораздо более смертоносное оружие, чем то, которое имеется у противника. В этом присутствует и некий символический аспект: человек, который выскакивает из бара после того, как ему не удалось дать достойный ответ на серию оскорблений, скорее всего, ощущает реальность своей трусости на телесном уровне, ведь он не стал ввязываться в драку. Но если ему удастся раздобыть «пушку», то она, несомненно, будет обладать некоторыми качествами сакрального предмета из той серии, что в уже упоминавшейся предшествующей работе я назвал культом оружия [Collins 2004: 99–101]. Ритуальные качества оружия, приобретенные в сетях взаимодействия, где культовые практики поклонения оружию придают ему эмоциональный резонанс, наделяют такого человека компенсаторным зарядом эмоциональной энергии, и тот, кто был унижен и оскорблен, теперь ощущает свое превосходство, зависящее от знания (или веры), что у него есть оружие, а у противника – нет. Именно этот неравный доступ к обладанию ритуальным оружием придает ему храбрость для того, чтобы вернуться, преодолеть напряженность/страх и вступить в схватку. Здесь, как и в прочих случаях, мой тезис заключается в том, что «пушка» – это не только оружие в практическом смысле; когда у солдат двух ведущих сражение армий есть оружие, они, как правило, еще более напуганы и некомпетентны. Преодолеть барьер и развязать насилие позволяет именно обладание ритуальным превосходством.

Что находится за фасадом чести и неуважения?

Насилие малого масштаба, совершаемое мужчинами, принято связывать с неким кодексом чести. Аналогичным образом выглядит объяснение, в основе которого лежит неуважение, которое, впрочем, может быть более широким, включающим не только схватки один на один, но и групповые нападения и коллективные жертвы, причем необязательно в виде честного поединка. Вот один пример из моей подборки: районная банда чернокожих нападает на двух приодевшихся по случаю воскресенья подростков той же расы из другого района, которые решили навестить своих бабушку и дедушку. Сами нападавшие объясняли свои действия в порыве самоуверенного оправдания: «Кем они себя возомнили, явившись сюда и проявив неуважение к нам?»

Оба приведенных объяснения представляют собой эмпатические попытки посмотреть на ситуацию с точки зрения нападающей стороны. Зачастую они пересекаются, однако между ними присутствуют некоторые различия в тональности. Кодексы чести рассматриваются в качестве глубоко укоренившихся традиций, которые вызывают долю сдержанного восхищения с консервативной позиции либо романтическую ностальгию по прошлому. Объяснению, в основе которого находится неуважение, присущ оттенок альтруистической симпатии к неудачнику, который принижен социальными предрассудками и уязвимостью, но ведет борьбу «в поисках уважения», цитируя название книги Филиппа Бургуа [Bourgois 1995].

Подобные усилия эмпатии обладают достоинством в качестве этической позиции, однако они искажают как структурные условия, так и ситуационную феноменологию насилия. Кодекс чести не сводится просто к традиции – это культурная идеология, которая вербализуется при наличии конкретных социальных условий. Еще одна линия объяснения насильственных конфликтов, связанных с кодексом чести, подчеркивает его рационалистические элементы. Основной ее тезис в том виде, как его сформулировали Роджер Гулд [Gould 2003] и Чарльз Тилли [Tilly 2003], состоит в том, что в отсутствие государственной правовой системы и полицейских сил, обеспечивающих безопасность, единственным способом сдерживания насилия является демонстрация двух моментов: 1) невозможности использовать конкретное лицо в чьих-либо интересах и 2) наличия у лица лояльности и поддержки со стороны группы, которая сможет совершить возмездие. Иными словами, это в ваших же интересах придерживаться кодекса чести, демонстрируя готовность прибегать к насилию в ответ на малейший выпад, и неукоснительно соблюдать групповые обязательства по взаимной поддержке в отмщении за оскорбления и обиды, нанесенные друг другу. Первый момент формирует персональную репутацию людей, с которыми нельзя связываться; второй наделяет репутацией солидарности уже всю группу, делая ее грозной силой в тех случаях, когда требуется поддержка отдельных ее участников.

В подобном объяснении присутствует функционалистский оттенок. Утверждается, что в отсутствие иных социальных механизмов обеспечения безопасности эту роль для людей начинает выполнять некий кодекс чести. Экстравагантность данного тезиса заключается в том, что результат, к которому, предположительно, приводит описанный механизм, сводится на нет самим механизмом. Утверждается, что щепетильность в вопросах личной чести и связанное с честью возмездие, совершаемое группой, к которой принадлежит оскорбленное лицо, обеспечивают безопасность. Но на самом деле общества, в которых присутствует культура чести, печально известны высоким уровнем насилия, а в еще большей степени – всепроникающей атмосферой угрозы и незащищенности. Гипотетическая альтернатива с трудом поддается количественной оценке: вместо этого предлагается принять на веру то, что без кодекса чести насилия и незащищенности будет еще больше. Между тем эмпирические данные демонстрируют, что общества, где практикуется вендетта, находятся в самой верхней части шкалы насильственных смертей, о которых у нас есть данные [Keeley 1996]. Если лучшая функциональная альтернатива выглядит именно так, то она оказывается не слишком успешной, а обеспечиваемая ей безопасность – иллюзорной. Кроме того, можно утверждать, что общества, в которых действуют кодексы чести, необычайно жестоки, поскольку мелкие разногласия в них, как правило, перерастают в насильственные ситуации, а поводы для проблем фабрикуются там, где в них нет никакой необходимости.

Против рационалистического объяснения кодекса чести как механизма обеспечения неформального правопорядка свидетельствует еще один тип эмпирических данных. Многие насильственные столкновения, имевшие место в конце XX века в таких странах, как США, например драки в барах или перестрелки в ходе случаев «дорожной ярости» связываются с конфронтацией на почве чести. Такие инциденты случаются не только там, куда не проникло государство и нет формальных механизмов обеспечения безопасности, ведь значительная часть подобных случаев происходит в местах, где не приходится говорить об отсутствии закона. Кроме того, зачастую это анонимные публичные ситуации, в которых человеку нечем подкрепить свою репутацию при отсутствии механизма ее распространения. В качестве примера можно обратиться к такому инциденту, случившемуся на федеральной автомагистрали в Сан-Диего в марте 2004 года. Исходно конфликт между водителями двух машин возник из‑за того, кто из них должен двигаться по более скоростной полосе; в результате один из водителей расстрелял водителя другой машины (пикапа) и сидевшую рядом с ним семнадцатилетнюю девушку (см.: San Diego Union, 8 и 13 марта 2004 года). Этот сюжет можно истолковать как противостояние чести, однако он никоим образом не создает репутацию человека, с которым не стоит связываться, и не формирует возможность для коллективной мести, поскольку здесь не демонстрируется групповая идентичность. Структурные условия, при которых насилие в соответствии с кодексом чести, предположительно, должно быть функциональным, отсутствуют, хотя присутствует соответствующее поведение.

Суть моей позиции заключается в том, что так называемое насилие в соответствии с кодексом чести не является предупредительным процессом, мотивированным страхом и отсутствием безопасности, – это агрессивный проактивный процесс, где мотивацией выступает стремление к элитному статусу. Это не способ идти в ногу со всеми остальными, не рационалистическое эгалитарное обеспечение безопасности собственными силами по принципу «око за око», а неэгалитарное стремление возвыситься над другими. В подкрепление этой гипотезы можно предложить два источника свидетельств.

Во-первых, многие поединки не происходят даже там, где, предположительно, действует кодекс чести; многие выпады остаются без ответа, многие провокации не воспринимаются в таком качестве. Роджер Гулд приводит описание таких обществ, как Корсика XIX века, где культура чести якобы требовала, чтобы члены семьи поддерживали друг друга в осуществлении смертельных вендетт. В действительности же данные Гулда [Gould 2003: 121–133] демонстрируют, что в подавляющем большинстве вендетты не выходят за рамки самых непосредственных связей, в рамках которых осуществляется месть, а большинство уклоняется от подразумеваемых обязательств чести, требующих участия в затяжной серии взаимных убийств. Этот момент согласуется с общей темой, к которой мы постоянно возвращаемся: большинство людей не умеют осуществлять насильственные конфронтации и лишь при особых обстоятельствах способны довести их до конца[43]. Кроме того, обнаруживается совпадение с еще одним паттерном: почти весь объем насилия совершается лишь небольшим числом людей – именно так выглядит на практике реальность, о которой знает всякий, кто сам попадал в ситуации насилия. Она порождает ощущение иерархической дистанции между элитой в мире насилия (или же элитой, по меньшей мере демонстрирующей угрозы и производящей впечатление способности к насилию) и большинством, которое отступает в ситуациях, когда надо драться. Полагаю, что именно это мы и наблюдаем в ситуациях, где доминирует кодекс чести. Главное не в том, что не все живут в соответствии с ним, а в том, что в сообществе присутствует ощутимое разделение на элиту – крутых парней и крутые группы (вне зависимости от того, называются ли они бандами, семьями, кланами, аристократами и т. д.) – и тех, кто им подчиняется (простолюдины, окружение «крутых», лица, которым оказывается протекция, те, кто платит за защиту, и т. д.) – Дианна Уилкинсон [Wilkinson 2003] в контексте элиты мира насилия в Нью-Йорке называет их «простофилями» (punks) или «зеленью» (herbs). Подобная стратификация выступает сильным структурным коррелятом наличия кодексов чести[44].

Второй из упомянутых источников свидетельств обнаруживается в том, что в ситуациях, связанных с кодексом чести, люди часто ищут неприятностей. Они не просто защищаются от выпадов в их сторону, хотя в иных случаях спокойно занимаются своими делами. Это именно те случаи или повторяющиеся ситуации, когда люди демонстрируют гиперчувствительность и делают все, чтобы спровоцировать других, довести их до крайности. Типичный микросценарий конфронтаций, связанных с честью, который был обнаружен современной этнографией, связан с использованием репертуара полуоскорблений, наглых жестов и словесных игр с целью спровоцировать другого на поединок. Риторика и идиоматика имеют отношение к чести, но здесь кодекс чести используется провокативно, а не в защитных целях – он дает повод для ссоры, в то же время возлагая на другого ответственность за возмутительное поведение. Как следствие, другой заслуживает насилия, которое за этим следует[45].

Уилкинсон приводит следующий пример:

Мы пошли на эту вечеринку, и время от времени я думал, что я мужик, потому что я курил траву, вот я и думал, что я мужик. Так что я вел себя как дурак, строил из себя, сильно из себя строил. Встревал в компании, покачивал плечами, задевал людей. А когда вечеринка закончилась, на меня набросились и дважды пырнули ножом, хотя я был не один. Но все, кто был со мной, убежали [Wilkinson 2003: 140].

Эта схватка не была столкновением лицом к лицу; пятнадцатилетний подросток, который задевал других людей и «сильно из себя строил», получил удар ножом в спину от человека, который подбежал к нему после вечеринки; его товарищи тоже повели себя бесславно, дав деру.

В другом случае интервьюируемый вспоминает, что у его отца в доме было три пистолета, которые сыновья-подростки брали поносить и передавали своим друзьям:

Интервьюер: И по какой причине они брали это оружие, у них была какая-то ссора?

Джером: Нет. Они просто хотели его подержать.

И.: И что случилось?.. Они пошли наделать глупостей и попали в переделку?

Д.: Да. И это люди, с которыми мы выросли и все такое, единственные друзья, которые у нас были и которых мы знали.

И.: И их всех убили. Что вы при этом чувствовали?

Д.: Я был в а…е, потому что даже до того, как мы одолжили им пистолет, все было круто. И это, когда мы им дали, когда мы им дали подержать пистолет, это было типа того… Они стали себе на уме. Я был, я был, это, мы были в седьмом классе. Обычно мы валяли дурака с восьми- и девятиклассниками. Нас типа все боялись, потому что все знали, что у нас есть «пушки» [Wilkinson 2003: 54].

Несколько респондентов прямо связывали опасность того или иного района с тем, что там можно нарваться на неприятности:

Интервьюер: Что вы можете сказать о своем районе в плане безопасности?

Омар: Все нормально, все нормально, там можно гулять везде, и никто к тебе не пристанет [в данном случае идет прямое обращение к интервьюеру – крепкому на вид молодому мужчине латиноамериканского происхождения]. Просто не веди себя как попало и пытайся быть крутым дерьмом и править улицей.

И.: Значит, там много насилия?

О.: Кто ищет, тот всегда найдет [Wilkinson 2003: 50–51].

В этом репертуаре провокаций нет ни сдерживающих факторов, ни интереса к обеспечению безопасности в будущем. Данные провокации преследуют две цели. Во-первых, они поднимают (или пытаются это сделать) преступника на более высокий уровень как крутого парня, одного из представителей элиты, и здесь мы вновь видим, что кодекс «чести» – это не более чем претензия на превосходство над другими людьми. А во-вторых, обеспечивается сцена действия: возбуждение, коллективная кипучая деятельность, ситуационное развлечение – все то, что в уличной культуре чернокожих именуется «временем [теле]шоу» [Anderson 1999]. Уличные элиты как создают сцену для действа, так и доминируют на ней.

Кодекс чести представляет собой идеологию стратификации, возникающей в определенных разновидностях социальных структур; он выступает в качестве оправдания и моралистического прикрытия, которое действует, чтобы придать стратификации внешний лоск легитимности – точно так же обстоит дело и с любой другой системой стратификации. В данном случае речь идет о неприкрытой стратификации, где совершающие насилие оказываются над теми, кто его не совершает, а группы, делающие «крутизну» своим организационным принципом, становятся над теми, кто не настолько крут. Давать этому объяснение в духе функционалистской социологии не лучше, чем обращаться к старым функционалистским теориям стратификации, которые принимали идеологии господства за чистую монету и считали их реальным вкладом в коллективное благо.

Аналогичное направление анализа применимо к «неуважению» и «стремлению к уважению». В наше время «неуважение» является излюбленным предлогом для нападения на слабых в публичных ситуациях. С социологической точки зрения принимать подобные оправдания всерьез было бы наивно. Они выступают примером процедуры микровзаимодействия, которую Гоффман [Гофман 2009] и другие авторы [Scott, Lyman 1968] называют «описаниями» (accounts). Речь идет о ритуальном исправлении нарушений нормального потока взаимодействия – к этой категории относятся не только оправдания, но и пояснения, извинения, признания вины, а также перекладывание вины на кого-то другого. Некоторые виды этих объяснений не столь искренни, как другие, или корыстны, однако здесь нужно лишь отметить, что оправдание насильственного поведения подразумевает признание наличия чего-то, что требует оправдания. Qui s’excuse, s’accuse [Кто оправдывается – тот сам себя обвиняет, фр.][46].

Борьба за «уважение» может представлять собой разновидность обвинения жертвы, за тем исключением, что используемый в личных целях диагноз здесь ставит не исследователь, а тот, кто творит насилие. Главным зрителем для таких оправданий выступает альтруистичный наблюдатель из среднего класса, стоящий в стороне от борьбы за контроль, которая происходит в районах, где творят насилие молодежные группировки и бандиты. Как отмечает Мартин Янковски [Jankowski 1991: 255, 264–270], участники банд хорошо осведомлены о сочувственном отношении к ним в СМИ и о том, какая риторика преобладает среди судей и специалистов различных социальных служб, поэтому они выстраивают свои оправдания так, чтобы произвести наилучшее впечатление. Возможно, что бытующее в низших слоях словечко «игнорить» (to diss) («он меня игнорит») представляет собой пример того, как отдельные слова могут просачиваться в сленг низов из социальных наук, хотя более характерной тенденцией является перемещение сленговых выражений из низшего класса наверх.

Как и в случае с честными поединками в виде постановочных схваток один на один, более масштабная категория поединков, обоснованием которых выступает «неуважение», преследует целью установление социальной иерархии. Риторика «уважения» встречается прежде всего в мире уличных группировок, охватывая такие оскорбительные действия, как нарушение территории банды (нахождение не в том районе вне зависимости от причины), а также традиционные вызовы при столкновении с членом конкурирующей группировки, лицом, подозреваемым в принадлежности к ней, или просто каким-нибудь чужаком. Культуру банд можно рассматривать как культуру уважения – точнее, как культуру выискивания ситуаций, которые можно рассматривать как неуважение, и на этом основании вступить в бой.

Именно такие банды пытаются представить себя в качестве элит – как минимум на той локальной территории, где они контролируют ситуацию. В описании Каца [Katz 1988] они предстают «уличными элитами», господствующими в своем районе над простыми людьми, которые не принадлежат к бандам, или, скорее, претендующими на то, чтобы управлять или контролировать «происходящее вокруг», поскольку на деле банды в основном занимаются позерством, а под их контролем на этой территории находится относительно немногое. У Янковски [Jankowski 1991] участники банд предстают «демонстративными индивидуалистами», людьми, слишком своевольными, чтобы подчиняться обычным формам социального контроля; они открыто отвергают перспективы, связанные с профессиями рабочего класса, и стремятся влиться в ряды богатых и влиятельных, наслаждаясь их роскошью и демонстрируя легкость в трате денег, которая воспринимается как символ успеха. Разумеется, их цель попасть в высший класс реализуется по местечковым стандартам их зачастую бедного района, поэтому основными формами роскоши оказываются наркотики и секс, а почтительное отношение достигается преимущественно за счет владычества над их же соседями, которые беднее и слабее, и в ритуальных вызовах другим бандам, которые обеспечивают взаимное подтверждение статуса друг друга. В работе Каца [Katz 1988: 120–121] присутствует следующее показательное наблюдение: этнические банды из низших слоев выбирают себе клички, демонстрирующие невероятное самовосхваление: «короли», «фараоны», «вице-короли», «лорды» и т. д.[47] К тому же они являются «девиантными индивидуалистами» в смысле своей эгоцентричности и попыток навязываться другим, пока это может сходить им с рук.

Тактика, когда кто-то нарывается на драку, обвиняя другого в неуважении, встречается как среди отдельных людей, так и среди банд. Кац называет подобных личностей принятым в их лексиконе словом «чертилы» (badass) (это один из ряда подобных терминов для обозначения кого-либо «плохим», намеренно злым; у белых мафиози использовалось слово «продуманный» (wiseguy)). Такой самопрезентации можно придать рационалистическую интерпретацию: воинственный взгляд, задиристая поза, темные очки и предпочтение одежды, выражающей отчужденность и угрозу, культивирование репутации человека, готового нанести урон любому при малейшей провокации, – все это можно рассматривать как стратегию, направленную на то, чтобы отгородиться от неприятностей, продемонстрировать, что с этим персонажем связываться не стоит. Тем не менее, подчеркивает Кац, помимо и сверх подобных соображений, главным приоритетом «чертилы» является демонстрация своего превосходства над всяким, с кем он сталкивается. Кроме того, элита мира насилия хочет находиться в центре противоправных действий, азартных игр, девок и вечеринок именно потому, что там находится фокус внимания общества, в котором норма вывернута наизнанку. Как отмечал Гоффман [Гофман 2009], сфера, «где находится действие» – это сфера проверки характера нахождением на грани, когда некто демонстрирует свое превосходство над другими людьми и над банальностью привычных жизненных стилей именно за счет принятия риска, на который не пойдут другие, причем этот риск принимается самоуверенно, с демонстрацией того, что тот, кто это делает, здесь местный, а не просто залетный. «Когда люди тусят всю ночь или несколько дней подряд до упора, они не развлекаются, как на детском празднике, – они вовлечены в действие» [Katz 1988: 200]. Главным примером мира действия у Гоффмана оказывается азартный игрок: «гоффмановские» споры лицом к лицу среди уличных громил – это не просто утилитарные маневры для обеспечения защиты, это все равно что зарабатывать репутацию человека, склонного к неоправданному риску.

Мир «неуважительных» поединков отличается от дуэлей и других постановочных боев по правилам, укороченным этикетом: исключаются формальности, связанные с согласованием времени и места проведения поединка, способы объявления об окончании боя и общая вежливая тональность в следовании этим правилам, свидетельствующая о его участниках как благородных лицах. Короче говоря, отличия заключаются именно в том аспекте, благодаря которому в некоторых поединках происходит концентрация на том, чтобы бой шел по правилам – демонстрация честности и уважения к правилам и есть то, что воплощает претензию на принадлежность к элитной группе. Поединки с участием банд и тактика «крутого парня» также представляют собой притязание на принадлежность к элите, однако иным путем – не соблюдая самоограничивающие правила, а пренебрегая ими, открыто демонстрируя, насколько далеко удалось выйти за рамки приличий. Настоящий крутой парень принадлежит к элите того или иного сообщества, однако он не занимает институционализированную позицию; ему не хватает аппарата для запланированных, прописанных и публично анонсируемых ритуалов, в которых он приобретает доминирование. Вместо этого он постоянно импровизирует, превращая себя в ситуационную элиту.

Места, где происходят конфронтации, связанные с честью, дают представление о социальной аудитории, к которой они апеллируют. Уличное насилие почти в буквальном смысле происходит именно на улице. Среди инцидентов, проанализированных в работе Уилкинсон [Wilkinson 2003: 180], 72% случаев насилия имели место на улице или на перекрестке, на точке сбыта наркотиков, на вечеринке или в клубе (именно в таком порядке); при этом в группе случаев с применением оружия в таких локациях разворачивалось 87% событий. В школах оружие почти не применялось (4,3%), а в магазинах, жилых домах, спортивных учреждениях и парках это происходило не слишком часто. Аналогичные наблюдения приводит Сандерс [Sanders 1994: 54], указывая, что на западном побережье США банды чаще всего совершают насилие на улицах, и лишь незначительная доля случаев приходится на школы (1,1%) и места отдыха (1,6%). Все это свидетельствует о том, что насильственные конфронтации происходят в местах, выступающих сценами для действия, территорией самой банды или точками притяжения, где каждый может что-нибудь совершить; в местах, где происходят события иного рода (школы, спортивные площадки, жилье), насилия практически не случается. Кроме того, банды западного побережья предпочитают, чтобы насилие ограничивалось рамками их этнической группы. Банды, состоящие из лиц мексиканского происхождения, устраивают поединки с соперниками из разных баррио [городских районов, исп.], а когда они занимаются грабежами, их мишенями обычно становятся жители собственного района с этнической спецификой, не относящиеся к банде [Sanders 1994: 123, 134]. В этой самосегрегации насилия присутствует элемент этнической элитарности; банды чикано [жителей США мексиканского происхождения] склонны действовать так, будто чернокожие, белые и азиаты находятся за пределами их универсума чести и возмездия и даже не заслуживают того, чтобы с ними драться[48]. В этом отношении они сближаются с дуэльной культурой, только здесь она организуется вокруг этнических групп, а не социального класса.

Таблица 6.3. Серьезность поединков в запланированных и незапланированных ситуациях

Теперь мы наконец можем ответить на вопрос, который оставался в подвешенном состоянии: каким образом можно объяснить ту или иную позицию, которую занимают зрители поединка, учитывая огромное влияние аудитории на то, окажется ли он серьезным, легким или будет прерван? Зрители, ободряющие или иными способами поддерживающие и поощряющие участников поединка, как правило, способствуют тому, что он приобретает серьезный характер[49]; если зрители слабо вовлечены в процесс, то поединки, как правило, длятся дольше, хотя зачастую оказываются не слишком жестокими; если публика демонстрирует беспокойство и страх, то поединок обычно прерывается или по меньшей мере проходит без серьезного насилия; при вмешательстве зрителей поединок либо прекращается, либо остается на легком уровне. Нейтральные зрители также склонны наблюдать за легкими или прерванными поединками, за исключением тех случаев, когда в них участвуют группы достаточно большие для того, чтобы обеспечить собственную публику, – в этом случае внешняя аудитория становится неактуальной.

За счет чего публика становится сосредоточенной и демонстрирует благосклонное отношение к поединку либо занимает противоположную позицию? Когда о поединке объявляется заблаговременно, это привлекает массовку в поддержку его участников, но в то же время, несомненно, происходит отбор тех, кто не готов ее оказать. Другие поединки случаются спонтанно, но происходит это в ситуациях, когда люди заранее запланировали собраться, чтобы покутить, либо в рамках «моральных каникул», к которым мы обратимся в следующей главе. Незапланированные и незапротоколированные конфронтации в обычных практических обстоятельствах повседневной жизни гораздо реже приводят к появлению поддерживающей аудитории, а следовательно, и к серьезным схваткам[50]. Аудитория враждебных конфронтаций, происходящих во время дорожного движения, обычно озабочена собственными траекториями перемещения и вполне может рассматривать конфликт как причину затора, которого хотелось бы избежать (вспомним случай с велосипедистом, который столкнулся с таксистом и оказался под давлением водителей сигналящих машин). Толпы людей, собирающиеся случайно, просто потому, что им случилось куда-то идти, с меньшей вероятностью будут присоединяться к большим группам, а те, кто в них оказался, вряд ли будут знакомы друг с другом. С другой стороны, если внутри публики уже имеется сеть взаимоотношений, то вероятность, что она займет определенную позицию в отношении поединка, возрастает. Это тем более актуально, если у аудитории имеется коллективная идентичность – как устойчивая (например, идентичность учащихся средней школы), так и ситуационная (в качестве участников гулянки); аналогичным образом при наличии более прочных групповых связей идентичность участников поединка известна зрителям, и толпа может подбадривать их как личностей. Планирование поединка и известность его участников для публики повышают вероятность серьезного насилия; напротив, эпизодические скопления людей в каком-то одном месте, где уровень анонимности неизменно высок, снижают вероятность продолжительного насилия. Вопреки репутации обезличенных толп как фактора опасности, дело судя по всему обстоит именно так. Однако для преодоления конфронтационной напряженности бойцам нужна социальная поддержка – соответственно, плотные сети социальных связей потенциально более опасны, чем разреженные.

Но и этого недостаточно. Аудитория может состоять из хорошо организованных сетей, но то, какие масштабы насилия она станет поддерживать, зависит от дополнительных факторов. Согласно имеющимся у автора данным, в некоторых случаях толпа пыталась выступать в качестве посредника или прекращать драки – обычно это имело по меньшей мере средний успех в случае незначительных поединков. В других случаях (например, во время французских дуэлей XIX века) публика манипулировала представлением таким образом, чтобы противники не понесли достаточно серьезных повреждений. Некоторые зрители поддерживают постановочные честные бои, другие же вообще готовы подбадривать поединки любого типа и сами могут подключаться к явным схваткам без правил[51]. Здесь вступают в силу другие условия, о которых уже говорилось: элитная статусная группа, поощряющая дуэли, или закрытое и разделенное на ранги сообщество наподобие средней школы, продвигающее собственную иерархию, о которой всем хорошо известно. А школы единоборств, конечно же, превращают каждый аспект поединка в запланированную встречу в рамках сети коллективной идентичности и известных репутаций; следовательно, в таких школах можно регулировать масштабы насилия с очень высокой степенью точности.

Культурный престиж поединков по правилам и без правил

Как мы уже могли много раз убедиться, основополагающей реальностью насилия является конфронтационная напряженность/страх. В подавляющем большинстве поединков их участники категорически не являются храбрыми, умелыми и равными по силам людьми. Но откуда взялась сама идея, что конструкция поединков именно такова? Инсценированные бои по правилам действительно имеют место, но лишь там, где существуют условия для их поддержки. Однако даже в таких случаях насилие по большей части происходит совсем не по правилам. Если оставить в стороне те способы обойти напряженность/страх, которые рассматривались выше, то какая еще разновидность насилия здесь присутствует? Организованная структура власти – там, где она имеется, – способствует не бою по правилам, а победе, а следовательно, поединок не будет честным. Например, полицейские не стремятся к честному поединку, а используют превосходящие силы против любого сопротивления. Аналогичные цели стоят перед армиями, хотя в столкновении с другими армиями их достижение удается не всегда. Родители не устраивают со своими детьми бои по правилам, а стремятся обеспечить дисциплину. Точно так же обстоит дело и с организованной преступностью наподобие мафии: ее основным делом является принуждение, а следовательно, криминал стремится максимально запугивать других людей. У мафии есть собственные представления о чести, однако они не имеют отношения к честным поединкам.

Бои по правилам узурпируют архетипическое представление о том, какими должны быть поединки, – так происходит главным образом потому, что бои по правилам представляют собой их наиболее зрелищную разновидность. Именно такие поединки составляют значительную часть содержания литературных произведений, спектаклей, популярных развлечений, а также сплетен, вольно трактующих реальные события. Постановочный бой по правилам наподобие дуэли наполнен драматическими элементами: в нем появляется сюжетное напряжение, события проходят несколько уровней нагнетания, а также возникают задержки, способствующие нарастанию саспенса. Такие поединки фокусируют внимание аудитории именно на том, чего следует ожидать, включая моменты наивысшего драматизма, где обнаружится наибольшая неопределенность, – ее интенсивность усиливается за счет того, что эта неопределенность имеет сдерживаемый характер. Бои по правилам создают героев, в том числе трагических, а их сюжет может быть разыгран как на простом уровне (герой побеждает злодея), так и на уровне высокой литературы, когда герой одерживает внутреннюю победу, хотя внешне терпит поражение – в результате сюжет о честном поединке может служить моральным уроком и даже нести в себе религиозные мотивы. В таких историях есть место галантности, а заодно и мужеству и мастерству – именно так появляются драматические фигуры первого плана, герои во всех смыслах этого слова[52].

Однако те условия, благодаря которым когда-то удавалось обеспечивать реальную версию честных поединков, имели свою историческую специфику и сегодня почти полностью ушли в прошлое. Выше уже отмечалось, что даже в те времена, когда дуэли были распространенным явлением, они в большей степени выступали имиджевым мероприятием и зрелищем, нежели чем-то реальным, а фактическая практика дуэлей по большей части буквально представляла собой тренировочные постановки в соответствующих школах. В древние времена, несомненно, существовали и берсеркеры, и герои наподобие тех, что описаны у Гомера, но даже тогда важные сражения выигрывали не они, а относительно более организованные войска, которые участвовали в завоеваниях, приводивших к формированию государств.

В наши дни по-прежнему используется один из аспектов риторики боев по правилам – представление о том, что участие в поединке позволяет защитить честь и преодолеть неуважение. Но и это, как уже говорилось, в основном является саморекламой и самооправданием. Лица, прибегающие к скачкообразной эскалации, не составляют некую группу, обладающую социальным признанием, и не участвуют в постановочных честных поединках. Raison d’être [смысл существования, фр.] уличных банд и организованных криминальных практик заключается в конкретных формах насилия, но ни в том ни в другом случае речь не идет о постановочных боях по правилам. Для криминальных группировок типичной формой насилия является вендетта, но на практике она очень напоминает трусость в ситуациях, когда бандиты набрасываются на слабых или уязвимых жертв. К тому же зачастую все это делается неумело – в том смысле, что под удар попадают не те люди, которые были намечены, а какие-то другие лица, которым не посчастливилось оказаться на линии довольно беспорядочного огня. Для целей банды подобная некомпетентность не обязательно плоха, ведь ее участники осуществляют коллективную месть и коллективное формирование репутации, поэтому не имеет значения, попадут ли выстрелы в того или иного представителя противоборствующей группировки либо ее друга или родственника. Не имеет значения даже то, если жертвой окажется случайный прохожий, поскольку подобная ситуация выступает нападением на чужой район в целом и демонстрирует, что конкурирующая банда неспособна защитить свою территорию. И даже если это не так, то случайная жертва выступает свидетельством того, что нападающая банда отличается особой крутизной, дурным нравом, и ее следует опасаться[53].

Не приходится утверждать, что банды никогда не участвуют в постановочных боях по правилам. Такие поединки происходят в основном между их участниками в качестве обрядов инициации или способов разрешения споров, в том числе по поводу амбиций, связанных с рангом в группе [Jankowski 1991: 141–148][54]. В таких случаях группа выступает в роли аудитории и ограничителя насилия. Тем самым постановочные бои по правилам помогают решать организационные вопросы, поддерживая солидарность и минимизируя ущерб для собственных сил.

С другой стороны, организованная преступность вообще не участвует в постановочных поединках. Мафия в принципе устраняет большинство ритуалов, связанных с насилием, – ее семейства борются за монопольный контроль над территориями, но, в отличие от участников уличных банд, не устраивают столкновений из‑за ритуальных и физических вторжений в подконтрольные районы, не увлекаются вызовами наподобие «Ты чьих будешь?» и не предаются взаимным оскорблениям регалий. Отчасти это объясняется тем, что мафиозные семьи стремятся сохранить картельную структуру как способ придания своему бизнесу упорядоченности; они не заинтересованы в вызовах чести как таковых (см.: [Gambetta 1993; Katz 1988: 256–262; Bourgois 1995: 70–76], а также литературу в прим. 16 к главе 11 на с. 994). Отчасти это разница в тактике поединка, но прежде всего – в предварительной подготовке к нему. Излюбленная тактика мафиози – обман: с потенциальными врагами нужно поддерживать видимость нормальных отношений, включая дружеские контакты[55].

Убийства, совершаемые мафией, зависят от тщательности планирования, основанного на знании привычных занятий других субъектов, а также актуальной информации о том, где находятся конкретные лица в тот или иной момент времени. Именно это делает возможным внезапное нападение, когда противник ничего не подозревает. Практика мафиозного насилия держится на вероломстве, поскольку мафиози разыгрывают внешне дружеские или по меньшей мере нормальные отношения, чтобы подобраться к оппонентам и застать их врасплох. Это является своеобразным способом преодоления напряженности/страха: открытое противостояние избегается до самого последнего момента, в связи с чем конфронтация не обладает социальной реальностью и для самого нападающего, что позволяет ему действовать с привычной уверенностью. Таким образом, действия исполнителей планов мафии и наемных убийц основаны на гораздо более высоком, чем у уличных банд и полиции, уровне компетенций в области насилия.

Уличные банды, как правило, не могут сравняться с мафией в умении преодолевать напряженность/страх и наносить точные удары по намеченным целям. Они придерживаются совершенно иного стиля социальных взаимоотношений и насильственных взаимодействий. Поскольку уличные группировки в первую очередь заинтересованы в том, чтобы заявить о себе как об элите того или иного района и его защитниках, их методами выступают пустые угрозы и открытое демонстративное поведение. Напротив, мафия делает акцент на том, чтобы производить обманчивое впечатление на публике, и на непроницаемой для других лояльности за кулисами, что подталкивает ее действия в направлении, которому уличные банды не готовы подражать. Банды наносят удары по своим противникам – таким же бандам – довольно неизбирательно, практикуя коллективное возмездие или запугивание. Мафия же выбирает своей мишенью конкретных людей в противодействующих ей структурах или даже в собственной организации, когда в ней возникают дисциплинарные вопросы или борьба за власть. Мафиозная тактика контроля основана на более высоком уровне индивидуальной точности в применении насилия. Демонстрируя ритуальные стили насилия, мафия предстает безжалостной и эффективной, тогда как действия уличных банд кажутся вспыльчивыми и ребяческими.

Возможно, это и объясняет, почему в последние несколько десятилетий мафиози стали восприниматься в романтическом духе. В центре популярных развлекательных жанров все реже оказываются ковбои, метко стреляющие из револьверов, или хотя бы частные детективы – и те и другие выступают поздними воплощениями героя-одиночки. Классические фильмы соответствующих жанров – «Ровно в полдень», «Мальтийский сокол», вестерны с Клинтом Иствудом и другие картины – повествуют о героической личности, вступающей в бой и сохраняющей свою честь любой ценой. В историческом смысле все это переходные фигуры, романтизированные до неузнаваемости по сравнению с их реальными прототипами, и это неудивительно, учитывая то, что в современном мире существует мало социальных структур, поддерживающих дух постановочных честных поединков – той самой сферы, где происходит создание героев. Разумеется, собственная версия героя существует и в мире спорта, однако она явно срежиссирована в развлекательных целях и потому является ощутимо искусственной.

Главным современным архетипом романтизированной реальности насилия стала мафиозная семья. Она занимает нишу, которую освободили уходящие в прошлое наследники дуэлянтов, поскольку обладает столь же привлекающей всеобщее внимание драматической формой. Она имеет иную структуру, но предоставляет те же самые глубинные элементы успешной драмы – напряженный сюжет и саспенс. Поскольку мафиозная организация озабочена прежде всего взаимной слежкой с целью поддержания лояльности, а также созданием возможностей для успешного обмана, когда врагу будет нанесен внезапный удар, в этом мире все постоянно находятся начеку. Диего Гамбетта отмечает этот момент применительно к Сицилии: в общинах, где мафия имеет сильные позиции, все так или иначе с ней связаны, следят за перемещениями друг друга и готовы сообщить, кто где находится [Gambetta 1993]. Это придает сицилийским деревням атмосферу зловещей настороженности и тишины. Безобидные в ином случае действия приобретают особую значимость, поскольку никто не знает, в какой момент убийцей может оказаться друг, обычный прохожий или рабочий, – и наоборот, в какой момент вам придется сыграть одну из этих нормальных ролей, чтобы подобраться к тому, кто должен быть убит. Этот метод насилия – и защиты от него – усиливает гоффмановское представление об инсценированном характере повседневной жизни и придает ей значение игры, ставкой в которой является жизнь или смерть.

У мафии есть и еще одна сторона, которая добавляет ей романтизации: под слоями обмана во внешних кругах сетей организованной преступности присутствуют ядерные группы – настоящие семьи или псевдосемьи, в которых практикуется фиктивное родство[56]. Все это также с готовностью превращается в развлекательный контент в виде как сентиментальных изображений солидарности в расширенных родственных группах, которые все реже встречаются в американской жизни, так и сатирических или серьезных трактовок их реальных семейных напастей. Мафиозные семьи выступают подходящим материалом и для мелодраматических мыльных опер, и для остросюжетных триллеров – в обоих случаях привычные детали повседневной жизни превращаются в нечто значимое на фоне потенциальных вспышек насилия[57].

Честные поединки, обманные трюки или даже затяжные циклы вендетты – все это способы использования насилия в виде драматического развлечения и придания статуса лицам, которые способны их осуществить. Возможно, именно здесь заключается причина того, почему тяга к насилию существует не только в развлечениях, но и в реальной жизни. В сравнении с этим огромная масса уродливого насилия, наблюдаемого в виде наступательной паники и нападения на слабых, отступает на задний план культурного сознания.

Глава 7

Насилие как забава и развлечение

Конфронтационная напряженность и страх заставляют большинство людей на протяжении большей части времени избегать реального опыта насилия, а когда они оказываются в насильственных ситуациях, эти же факторы способствуют неумелым действиям. Мы проследили ряд позволяющих обойти эти препятствия траекторий, которые выступают способами преодоления конфронтационной напряженности/страха. Основных пути два. Первый – нападение на слабую жертву, которое можно осуществить различными способами, и самый эффектный из них – наступательная паника. Второй путь заключается в том, чтобы поместить насилие в рамки некоего защищенного анклава, устроенного и организованного таким образом, что насилие оказывается ограниченным или по меньшей мере принимающим предсказуемые формы, а на место социальной напряженности противостояния приходит коллективный интерес к какому-то другому аспекту ситуации. У этого пути существует несколько подвариантов. В предыдущей главе мы рассмотрели постановочные честные поединки, где ключевой момент в замещении напряженности чем-то иным заключается в том, что участники такой схватки воспринимаются в качестве элиты и в собственных глазах, и в глазах своей аудитории; членство в этом элитном сообществе превращается в перевешивающий все остальные аспекты ситуационный интерес, связывающий участников поединка друг с другом и ослабляющий напряженность и страх. Тем не менее, как мы могли убедиться на примере дуэлей, эти состояния сохраняются, провоцируя неумелые действия. Принципиальный разрыв вовлеченности во взаимодействие никуда не исчезает – подобно возвращению вытесненного в подсознание, он влияет на картину насилия даже в защищенных анклавах. Еще один подвариант второй траектории – вендетта, где насильственная конфронтация ограничена рядом взаимных ходов, распределенных во времени. Без социальной организации и поддержки постановочные и сбалансированные поединки могут сами превращаться в отдельную разновидность нападения на слабых с использованием мгновенного превосходства в оружии.

В этой и следующей главе будет рассмотрен еще один подвариант – конструируемое в повседневном режиме насилие, которое воспринимается как праздник, как акт коллективного удовольствия, что придает ему масштабную легитимацию. Отдельные проявления этого насилия можно считать постановочными, однако они не обязательно представляют собой честные поединки. Характерный для них механизм не предполагает, что участники схватки демонстрируют свою принадлежность к элите перед восхищенной толпой – именно так выглядит ключевая особенность, заставляющая заботиться о честности, – напротив, здесь происходит массовое участие в действе самой толпы. «Моральные каникулы», сопровождающиеся мародерством и традиционализированным вандализмом (например, розыгрыши на Хэллоуин), имеют оттенок эгалитарных сатурналий; в местах гулянок возникает разделяемая всеми присутствующими атмосфера буйства, которую насилие доводит до пика. Аналогичным образом различные виды насилия во время спортивных и развлекательных мероприятий и вокруг них появляются по мере того, как происходит эмоциональное вовлечение толпы в постановку зрелища, а его непосредственные участники под воздействием импульса искусственных конфликтов переходят к ограниченному (пусть и в формальном смысле неправомерному) насилию в те моменты, которые соответствуют драматургии действа.

Эти коллективно сконструированные ситуации воспринимаются в качестве анклавов, отделенных от обычной социальной жизни, искусственных и не вполне реальных; при этом случаи насилия проистекают из общей вовлеченности в приподнятую эмоциональную атмосферу. Используя терминологию Дюркгейма, это насилие коллективного бурления (collective effervescence)[1] и его массовой солидарности. Когда и как происходит насилие в этих искусственных анклавах? В разгар бурной вечеринки или в каком-нибудь месте, где можно предаваться разгулу, драки вспыхивают не каждый момент. Как будет показано ниже, даже когда гуляки совершенно пьяны, частота насильственных инцидентов резко ограничена. Вопрос о том, когда они происходят, необходимо исследовать, более пристально направив социологический микроскоп на контуры ситуации.

«Моральные каникулы»

Понятие «моральные каникулы» является классическим термином для описания коллективного поведения. Оно предполагает вре́менное нарушение нормального социального контроля, когда силы правопорядка отсутствуют или игнорируются либо толпа проявляет к ним активное пренебрежение. Большинство людей в большинстве случаев следуют конвенциям поведения на публике, которые Гоффман определяет как поддержание привычных манер поведения и соблюдения субординации, благодаря чему перед полицией стоит узкая задача – пресекать отдельные нарушения. Однако в ситуации «моральных каникул» у толпы как целого происходит активизация коллективного сознания, противостоящего этим ограничениям, и власти (если они вообще присутствуют) не справляются с этой ситуацией. «Моральные каникулы» представляют собой некую свободную территорию во времени и пространстве, выступающую в качестве того случая и того места, где преобладает ощущение, что повседневные ограничения сняты; люди чувствуют себя под защитой толпы и воодушевлены на совершение действий, которые обычно запрещены. Зачастую возникает атмосфера праздника или по меньшей мере приподнятого настроения – это пьянящее чувство вступления в особую – отдельную и необычную – реальность, где можно не слишком задумываться о будущем и не опасаться быть призванным к ответу[2].

«Моральные каникулы» могут временно нарушать целый ряд обычных ограничений – на насилие, на уважительное отношение к чужой собственности, – дозволяя грабежи, вандализм и уничтожение материальных ценностей. Одновременно снимаются привычные ограничения для поведения: можно кричать, устраивать шум, а порой и совершать демонстративные сексуальные действия. Иногда это просто нарушение привычных ограничений, действующих в общественных местах (например, нельзя стоять толпой на улице). Не обязательно нарушать все ограничения сразу, поэтому в ситуации «моральных каникул», как правило, происходят отдельные виды нарушений. Для этих действий, отвергающих привычную мораль, обычно характерна определенная последовательность этапов.

Значительную часть этого репертуара демонстрирует следующий пример, основанный на одном из студенческих отчетов. В феврале 2002 года на Саут-стрит в Филадельфии, где компактно расположены контркультурные магазины и бары, происходило празднование Марди Гра, ныне ставшее привычным событием[3]. Из-за движения автомобилей на улице возникла пробка, пешеходы заполонили тротуары и шли посреди машин, несмотря на усилия полицейских разделить два потока при помощи заграждений. В конечном итоге полиция сдалась и перестала пропускать машины на улицу. Некоторые мужчины несли бусы для празднования Марди Гра и предлагали их женщинам в обмен на то, что те «засветят» свою грудь, хотя в тот момент мало кто из женщин на это решался (о новоорлеанской версии этого ритуала см.: [Shrum, Kilburn 1996]). Ранним вечером в толпе присутствовали в основном несовершеннолетние, а взрослые выпивали в барах, но по мере того, как толпа захватывала улицу, люди из баров присоединялись к толчее. Один наблюдатель видел две кулачных драки – в одной участвовали две девушки, а в другой – двое парней (именно такие термины использовал в своем отчете студент-очевидец); любая суматоха привлекала к месту действия поток зрителей, самые активные подбадривали драку девушек и выкрикивали непристойности, пока этот поединок не прервала полиция.

Вскоре после этого кто-то бросил бутылку в полицейский фургон. Этот прецедент быстро стал примером для других: начался шквал метания бутылок. Посыпались стекла, многие зрители побежали в укрытие. Некоторые забирались на припаркованные машины, переворачивали мусорные баки, залезали на фонари и уличные знаки. Молодые мужчины, все еще остававшиеся на улице, стали агрессивно приставать к женщинам, предлагая бусы за возможность увидеть их грудь; реакция женщин на это была совершенно разочаровывающей, поэтому выражения и жесты мужчин становились более враждебными. Люди продолжали бросаться бутылками, а заодно разбивали лобовые стекла и боковые зеркала автомобилей, делали на машинах царапины. Около полуночи на восточном конце улицы появился конный патруль полицейских, которые оттеснили толпу в западном направлении, откуда в основном и пришли люди, поскольку восточная часть Саут-стрит заканчивается у шоссе и реки. Значительная часть толпы запаниковала и побежала в западном направлении, но кое-кто оставался на месте, швыряя в полицию файеры. Примерно через пятнадцать минут толпа рассеялась, оставив после себя улицу, усеянную битым стеклом, мусором и поврежденными автомобилями.

Вся последовательность действий заняла примерно шесть часов. Из-за огромной плотности толпы (по оценкам, 40 тысяч человек) нормальная схема движения транспорта постепенно нарушилась, а полиции не удалось продемонстрировать эффективность. Превратившись в зрителя честных поединков, имевших постановочный и изолированный характер, толпа выражала протест, когда это своеобразное развлечение было прервано. Первая же брошенная бутылка спровоцировала поток аналогичных действий; именно в этот момент полиция отступила, и толпа начала систематически громить припаркованные машины и витрины магазинов – хотя ее мишенью не оказались бары, выступавшие одним из сценических элементов этой территории разгула; кроме того, нашлось место и для попросту буйного, «сумасшедшего» поведения, когда люди взбирались на светофоры и уличные знаки. Как только территория для свободных действий полностью сформировалась, на ней предпринималось все больше попыток совершить ритуал Марди Гра – бусы в обмен на сексуальную демонстрацию, – однако без особого содействия со стороны женщин, находившихся на этой сцене насилия. Это привело к вспышкам поведения, еще более нарушающего устоявшуюся мораль, хотя в целом это были сдержанные действия, не доходившие до физического нападения. Наконец полиция вернулась с превосходящими силами, что привело к последнему выплеску концентрированного сопротивления, которое рассеялось через каких-то несколько минут, как только исчезла окружающая толпа.

«Моральные каникулы» не контролируются властями, но это и не ситуация полнейшего хаоса и не свобода делать что хочешь в духе Гоббса, если ты оказался в толпе в пределах определенной территории. Напротив, эта толпа довольно четко сконцентрирована на особых типах поведения и увлечена ими. В описанном праздновании Марди Гра в Филадельфии толпа сосредоточилась на бросании бутылок и нанесении ущерба автомобилям, однако она не занималась поджогами и не грабила магазины. Кое-кто пытался задействовать традиционную для новоорлеанского стиля Марди Гра тему ритуальной сексуальной демонстрации, однако даже здесь присутствовали ограничения, поскольку женщинам предлагалось показать грудь, а не гениталии, а сексуальное насилие в целом было исключено. Для сравнения можно обратиться к новогоднему празднованию, свидетелем которого автор был в Лас-Вегасе в конце 2000 года: возбуждение толпы нагнеталось на протяжении нескольких часов жизнерадостных приставаний к незнакомцам, а когда пробила полночь, люди стали аплодировать, обниматься и целоваться. В данном случае «моральные каникулы» были довольно ограниченными – отчасти хорошо известными традициями новогоднего праздника, а отчасти тем, что местом действия была территория буйного веселья, где азартные игры позволяют многим совершить непривычное погружение в сферу, находящуюся за пределами нормы. Как и в примере из Филадельфии, несколько молодых людей во время празднования в Лас-Вегасе занимались бравадой, забираясь на осветительные сооружения, а одного ударило током от вывески над улицей, где толпа была наиболее плотной. Такое поведение можно было бы счесть бессмысленным и трагичным, но с социологической точки зрения оно раскрывает еще одну особенность «моральных каникул»: несколько участников толпы активно берут на себя инициативу в стремлении к возбуждению, и одним из способов добиться этого является зрелищный риск.

Мародерство и разрушения как главные движущие силы участия в «моральных каникулах»

Относительно мягкими формами насилия, возникающими во время «моральных каникул», когда не функционирует власть, являются мародерство и уничтожение имущества. В таких ситуациях могут иметь место и более экстремальные формы насилия, причем обычно они рассматриваются как признак того, что происходит восстание (примерно так в обычном языке именуются «моральные каникулы»). Но, как мы увидим, именно то явление, которое можно назвать насилием по отношению к имуществу, то есть мародерство и другие виды уничтожения материальных ценностей, имеет ключевое значение для значительной части толпы, которая в иных случаях не склонна к насилию, причем именно от этой части принципиально зависит, как долго будут продолжаться «моральные каникулы», а следовательно, эта группа чрезвычайно важна для поддержания рамок, внутри которых может совершаться более серьезное насилие.

Далее мы подробно обратимся к той разновидности «моральных каникул», когда некая легко опознаваемая группа людей проявляет неповиновение полиции в своем районе или на своей территории, и на какое-то время вынесем за скобки тот подвид массовых беспорядков, когда этническая или иная группа вторгается на территорию враждебной ей группы. Первый тип «моральных каникул», в разговорном языке именуемый восстанием или бунтом в гетто (мы можем назвать его протестом на своей территории), является распространенной версией беспорядков с мародерством в США начиная с 1960‑х годов. Второй тип – массовые беспорядки с вторжением на чужую территорию – является более типичным для смертоносных этнических конфликтов по всему миру [Horowitz 2001]. Бунты могут происходить в более широком контексте, как это было, например, в ходе конфликтов вокруг гражданских прав в 1960‑х годах или после вынесения судебного вердикта по делу Родни Кинга в 1992 году, причем подобные контексты обеспечивает риторический инструментарий для оправдания насилия и мотивации его первоначальной вспышки. Эти контексты подробно рассматривались в различных исследованиях [Kerner Commission 1968; Baldassare 1994; Halle, Rafter 2003], поэтому здесь хотелось бы сосредоточиться на фактической последовательности событий и на том процессе, в рамках которого происходит мародерство после возникновения ситуации «моральных каникул».

Исходной точкой должно выступить открытое неповиновение полиции или нападение на нее – этот момент превращает собравшуюся толпу в нечто вроде квазивоенного формирования и сигнализирует об успешном снятии режима локальной нормальности. Если в ситуации присутствует напряженный расовый аспект, то нападения на полицию могут сопровождаться атаками на представителей противоположной расовой группы, случайно оказавшихся в этом районе (в качестве примера можно привести белого водителя грузовика, которого вытащили из кабины в черном районе и избили на улице в начале беспорядков в Лос-Анджелесе в 1992 году). Тем не менее нападения на лиц иной этнической принадлежности, да и на саму полицию, не являются основным занятием, в котором участвует масса участников восстаний в гетто. Это дает основание рассматривать такие бунты отдельно от этнических беспорядков с вторжением на чужую территорию, более непосредственно ориентированных на поиск врагов, на которых можно напасть (мишенью также может стать их имущество, хотя это вторичный момент), тогда как ключевой характеристикой восстаний в гетто является мародерство.

В ходе столкновений с полицией в патрульные машины обычно бросаются различные предметы (бутылки, цементные блоки, камни) – это одновременно мобилизует толпу и запускает процесс уничтожения имущества. Подключиться к забрасыванию противника чем-нибудь легко – это куда более легкое занятие, чем стрельба или использование взрывчатых веществ. К тому же ему присущ драматизм, в процессе производится множество звуков разбивающихся предметов и остаются видимые следы: осколки стекла, разбитые и неровно треснувшие окна, помятые автомобили, – все это оказывается открытым нарушением нормальности, но в то же время не столь экстремально, как окровавленные человеческие тела[4]. Если первые действия по изгнанию властей – действия, устанавливающие режим «моральных каникул», – представляют собой впечатляющее уничтожение материальных ценностей (уничтожение имущества выходит на первое место в сравнении с человеческими жертвами), то они задают сценарий, благодаря которому цель разрастается до любого находящегося в поле зрения объекта общественной собственности или имущества организаций.

Вначале мишенью мародеров может выступать определенная этническая группа, но если режим «моральных каникул» продолжается много часов или даже дней, то объектами нападений, как правило, становятся все магазины и рынки в округе. Все, чему удается нанести ущерб, превращается в преодоление социальных ограничений: разбитая витрина магазина – кто бы прежде ни считался его владельцем – становится приглашением войти внутрь. Следующим шагом в этом процессе становятся поджоги, поскольку они, как правило, начинаются с конкретных целей (в этом качестве может выступать ненавистная этническая группа) и затем перекидываются на соседние здания, в результате чего все вокруг превращается в элементы зоны, свободной от ограничений [Tilly 2003: 143–148].

Мародерство развивается в спонтанной организационной форме, напоминающей другие аспекты насилия толпы: в первых рядах идет небольшая элита, за которой следует более многочисленная группа сторонников и зрителей, которые вовлечены в действо наполовину. Как отмечает Ульф Ханнерц [Hannerz 1969: 173], некоторые лица играют роль предводителей мародерства, беря на себя инициативу по проникновению в магазины. Во вре́менном сообществе уличной толпы они даже демонстрируют долю альтруизма, поскольку не занимаются грабежом сами, а движутся вперед, открывая доступ к местам для грабежа, чтобы за ними могли последовать другие. Похоже, они осознают, что значительная часть толпы не будет участвовать в непосредственном насилии, даже если оно направлено против материальных объектов, а включится в процесс только после того, как кто-то другой сделает первый шаг, сформировав зону, свободную от ограничений, и ситуацию, подходящую для мародерства. Предводители мародерства выступают в качестве посредников, чем-то напоминая унтер-офицеров в не имеющей иерархии и полностью добровольной эфемерной армии.

Поджоги можно рассматривать как эмоциональное выражение гнева, направленного на врага, хотя они представляют собой нечто большее. Когда массовые беспорядки представляют собой восстание в том же районе, где проживают его участники, устраивать поджоги довольно неразумно, так как они редко ограничиваются теми конкретными зданиями, которые идентифицируются как имущество врага[5]. Тем не менее уничтожение своей же собственности не является чем-то необычным в рамках определенных разновидностей коллективных мероприятий, в особенности пьяных гулянок (ниже мы обратимся к «буйным вечеринкам»). В обоих случаях разрушение представляет собой способ создания центра внимания и сопутствующего ему коллективного эмоционального подъема – ничто не вызывает более пристального внимания, чем пожар, особенно если вы находитесь неподалеку. Фраза «Гори, детка, гори!», которую часто повторяли и цитировали во время восстаний в черных гетто в 1960‑х годах (и которая выступала отзвуком угроз воинственных политических лидеров «в следующий раз устроить поджог»), представляла собой политически провокационный и подстрекательский риторический прием; поджоги также в значительной степени выступают некой формой риторики, театральным жестом самого драматического рода. Их главный эффект, помимо ограниченных разрушений, которые они причиняют противнику, заключался в привлечении внимания со стороны внешнего мира, но прежде всего от живущих неподалеку людей, которым теперь, в установившейся атмосфере «моральных каникул», ничего не оставалось делать, кроме как занять ту или иную собственную позицию[6].

Если поджоги представляют собой механизм, позволяющий собрать людей, с тем чтобы они стали свидетелями «моральных каникул», то мародерство является инструментом формирования массового участия. Мародерство дает большому количеству людей какое-никакое занятие, оно является актом неповиновения власти, что позволяет людям присоединяться к «моральным каникулам». Мародерство относительно безопасно и даже не содержит конфронтационной напряженности/страха, поскольку его участники (по меньшей мере рядовые, а не принадлежащие к элите подобных действий) обычно сталкиваются не с теми или иными людьми, а только с имуществом, которое и так уже подверглось насилию. Банальная, но не получившая достойную оценку мысль заключается в том, что участникам беспорядков нужно чем-то заняться, иначе беспорядки исчерпают свой потенциал. Если толпа прекращает собираться, эмоциональная атмосфера, поддерживающая «моральные каникулы», испаряется; полиция может вернуться, возникнет нормальная обстановка – импульс окажется утраченным. Остановив бунт, его уже нельзя начать снова.

Соответственно, во время беспорядков, которые продолжаются особенно долго, должно происходить особенно много разграбления или уничтожения имущества на обширной территории. Слишком затянувшиеся беспорядки – продолжающиеся дольше обычных одного-двух дней – происходят там, где зона мародерства или разрушений постоянно перемещается, в результате чего в эти действия можно вовлекать новых участников, а также могут появляться новые мишени для грабежей и поджогов (а в некоторых случаях случаются и массовые убийства).

Например, в 1830 году английские сельскохозяйственные работники, недовольные увольнениями и сокращением заработков, поджигали амбары и фермерские дома на протяжении нескольких месяцев – с конца августа по середину декабря, причем основная активность их действий пришлась на два месяца – октябрь и ноябрь [Tilly 2003: 178–187]. Эти события получили название «восстание Свинга» в честь легендарного мстителя капитана Свинга, чье имя подразумевало угрозу вешать врагов, хотя на практике насильственные действия по большей части ограничивались поджогами, за исключением столкновений с властями в пиковый период бунта. Когда повстанцам давали отпор организованные силы, они направлялись в другой приход, вербуя там новых участников и находя новые цели для своих нападений. Централизованная организация отсутствовала, и каждый день насилие происходило в нескольких соседних местах. Повстанческое движение началось с поджога, сделанного исподтишка, а в конце ноября, после кульминации противостояния, когда выступления были подавлены властями, оно себя исчерпало – его участники вновь взялись за поджоги. Этот сюжет демонстрирует, что поджоги легче осуществить, плюс они распространяются шире, чем прямая конфронтация[7].

Мародерству принадлежало центральное место в ходе крупнейших городских массовых беспорядков в США, продолжавшихся от четырех до пяти дней – в Ньюарке в июне 1967 года и в Детройте в июле 1967 года [Kerner Commission 1968; Halle, Rafter 2003; Tilly 2003: 145–149]. Эти события отличались необычайно большим объемом насилия (26 и 43 погибших соответственно, а также 1500 и 2000 пострадавших), а против масштабных сил полиции и армии восставшие использовали огнестрельное оружие, демонстрируя снайперскую меткость стрельбы. Мародерство здесь сыграло свою роль в распространении и поддержании беспорядков. Первые два дня участники бунта в Детройте почти все время занимались грабежами и поджогами, поскольку полиция избегала вмешательства до прибытия войск, а когда за дело взялась армия, следующие два дня велась стрельба. После этого беспорядки утихли, а войска патрулировали район, где они происходили, еще шесть дней. Две трети из 7200 арестованных были обвинены в мародерстве. Начало бунта в Ньюарке в большей степени имело политические причины – это произошло после того, как дорожная полиция задержала чернокожего таксиста, а слухи о зверствах полицейских распространились среди его коллег. Беспорядки в Ньюарке перекинулись на близлежащие города штата Нью-Джерси – Плейнфилд, Джерси-Сити и Энглвуд, расположенные на расстоянии до двадцати миль в нескольких направлениях. Как любое драматическое событие, эти беспорядки фактически не были отдельными бунтами. Несмотря на то что они начались через один-три дня после беспорядков в Ньюарке, все они закончились в один и тот же день. В этих отдаленных от основных событий территориях беспорядки преимущественно ограничивались мародерством, а в Ньюарке происходили массовые грабежи и масштабное насилие в ходе стычек с полицией и вооруженными силами.

Американские беспорядки на расовой почве в 1960‑х годах распространялись по той же самой географической модели, что и поджоги в английской сельской местности в 1830 году. Бунт, начинавшийся в каком-то одном городе, как правило, приводил к тому, что в течение следующей недели беспорядки возникали в близлежащих более мелких городах, причем вероятность такого развития событий снижалась с увеличением расстояния [Myers 1997: 2000]. Этот момент был особенно важен для тех беспорядков, которые не получали широкого освещения в национальных новостях. Беспорядки распространялись концентрическими кругами вокруг исходной точки – в особенности если первоначальный бунт происходил в городе, где была телевизионная станция. Во времена, предшествовавшие эпохе массовых коммуникаций, аналогичные процессы разворачивались благодаря сетям персональных контактов. Распространение восстания Свинга в 1830 году происходило за счет многочисленных групп бунтовщиков, которые перемещались в близлежащие районы (но не дальше); люди, передвигавшиеся пешком, распространяли новости вдоль каналов и торговых магистралей, а работники на фермах действовали совместно со своими товарищами в соседнем приходе, а затем возвращались домой [Tilly 2003]. И во времена восстания Свинга, и в период городских бунтов в США беспорядки поддерживались за счет перемещения в новые районы, а не новых поджогов и грабежей на одной и той же территории.

Отсюда следует, что на «выжженной земле» массовые беспорядки – по меньшей мере имеющие высокую степень опасности – не могут повторяться в течение существенного периода времени, пока на этой территории заново не появится то, что можно жечь и грабить. Подобно лесным пожарам, для таких событий требуется несколько лет для восстановления и накопления «топлива» (как в буквальном, так и в эмоциональном смысле) для следующей вспышки. В краткосрочной перспективе один большой бунт препятствует последующим аналогичным событиям в том же самом месте; в таком случае даже при наличии благоприятных внешних условий могут происходить лишь небольшие беспорядки – если такое вообще возможно[8].

Массовое участие в мародерстве является ключевым механизмом, обеспечивающим продолжительность беспорядков, а по сути, и превращающим их в заметное событие, привлекающим к ним политическое внимание в стане противника или в глазах широкой общественности. У самих мародеров, как правило, отсутствует какая-либо политическая идеология; политизированные чернокожие активисты движения за гражданские права во время беспорядков 1960‑х годов часто испытывали отвращение к мародерству и настроениям погромщиков. Чарльзу Тилли [Tilly 2003] этот момент дал основание определить эти беспорядки как всего лишь маргинальные протесты на расовой почве, которые деградировали в конъюнктурное стремление к личной выгоде[9]. Однако при таком подходе упускается из виду роль, которую мародерство, наряду с поджогами, играет в динамике беспорядков: грабежи выступают механизмом вовлечения масс и сохранения импульса. Без этого – если бы беспорядки принимали лишь форму насильственных конфронтаций с полицией – с ними можно было бы легко справиться: полиции достаточно было бы просто отойти, пока толпе не станет скучно, пока она не схлынет и не разойдется. Либо же беспорядки можно было бы подавить, применив подавляющую силу против неизбежно небольшой группы, активно противостоящей полиции. Участники грабежей выступают в роли «пехоты» массовых беспорядков – а точнее, это именно те 85%, которые никогда не стреляют из своего оружия. Мародерство является блестящим тактическим изобретением – если здесь, конечно, уместно последнее слово, поскольку его никто не изобретал, – потому что оно превращает относительно бесполезную часть сторонников и зрителей восстания в своего рода активистов, сохраняя эмоциональную атмосферу, в которой существуют или прекращаются «моральные каникулы».

Мародеры демонстрируют намеренное неуважение к привычным правам собственности, но при этом примечательно устойчивым моментом является то, что они обычно не грабят друг друга. Каждый тащит то, что удается унести, однако мародеры редко устраивают стычки по поводу того, какие вещи они могут забрать, и не отнимают их друг у друга в процессе. Этот момент можно наблюдать, к примеру, по ряду фотоснимков беспорядков в Лос-Анджелесе 1992 года, начавшихся после того, как суд вынес решение о невиновности обвиняемых по делу об избиении Родни Кинга. На этих фото, как и на других снимках бунтов с мародерством, позы людей, предающихся грабежу, соответствуют тому, что Гоффман называет нормальным «гражданским невниманием»: они поддерживают порядок движения пешеходов, пытаясь не мешать друг другу даже в тех ситуациях, где в той или иной степени присутствуют толчея и неистовство. Отсутствие стычек между мародерами отчасти может быть связано с тем, что вещи, которые им удалось утащить, не представляют для них особой ценности. Например, на снимках беспорядков в Лос-Анджелесе (см.: Los Angeles Times, 12 мая 1992 года) можно наблюдать следующие сцены: мужчина едва удерживает в руках упаковки бумажных носовых платков и салфеток, которые он утащил из магазина; маленький мальчик и его отец (латиноамериканцы) выходят из магазина спортивных товаров с несколькими коробками инвентаря для женской гимнастики Thigh Master; молодой чернокожий мужчина вылезает из разбитого окна магазина бьюти-товаров с коробкой с феном. Интервью с людьми, которые занимались мародерством во время беспорядков в городских гетто в 1960‑х годах, как правило, демонстрировали, что эти грабежи не преследовали прикладные цели. Некоторые погромщики в дальнейшем утверждали, что не нуждались в вещах, которые они утащили, либо могли позволить себе их купить; другие придавали своим действиям рациональные основания, заявляя, что владельцы магазинов должны были ответить перед ними за былые претензии [Dynes, Quarantelli 1968; Quarantelli, Dynes 1968, 1970; Tilly 2003: 148]. Таким образом, мародеры были вовлечены в акт массовой солидарности. Смысл их действий заключался не в том, чтобы завладеть какими-то конкретными товарами, поэтому среди участников подобных грабежей присутствует своеобразный «альтруизм», не позволяющий им вести себя эгоистично по отношению друг к другу. Мародерство во многом представляет собой ритуализм в духе Дюркгейма, когда некое действие совершается ради самого себя и в качестве символического выражения принадлежности к группе; украденные предметы могут быть почти бесполезными во всех остальных смыслах, однако они удостоверяют то, что вынесший их человек стал соучастником в нарушении закона. Интервью, записанные после таких грабежей, демонстрируют, что в них участвует немало в иных случаях респектабельных людей (женатые, трудоустроенные, прихожане церкви, представители «пристойных», а не «уличных» слоев городского гетто, если использовать терминологию Элайджи Андерсона [Anderson 1999]) – присоединение к коллективному бурлению обладает масштабной эмоциональной привлекательностью или социальным магнетизмом. Возникающая в традиции рациональной/утилитарной социологии проблема второго порядка: «Кто сторожит стражников?» – здесь впечатляющим образом отсутствует. Если же задаться вопросом «Кто грабит грабителей?», когда закон и порядок исчезли, то ответ на него будет таким: практически никто – у «моральных каникул» имеется собственная форма социальной солидарности. Крах внешней власти во время «моральных каникул» не способствует свободному разгулу безудержного насилия[10].

Наиболее подробные имеющиеся у нас данные о поэтапной динамике мародерства относятся не к протестным беспорядкам, а к инциденту с отключением электричества в Нью-Йорке на одну ночь в июле 1977 года [Curvin, Porter 1979]. Здесь мародерство имело более прикладные аспекты, чем в иных случаях, поскольку началось не в атмосфере высокого расового антагонизма и не в условиях нарастающей конфронтации с полицией[11]. Данные о задержаниях на протяжении каждого часа блэкаута, а также интервью с участниками событий позволяют выявить три волны мародеров. Первую из них составляли профессиональные преступники – как правило, мужчины в возрасте от 20 до 30 лет: в течение первого часа после отключения электричества, случившегося в 21:30, они врывались в магазины с ювелирными изделиями и электроникой и забирали оттуда самое ценное. Вторая волна состояла в основном из молодежных банд, вышедших на поиски веселья и азарта, а заодно и возможности пограбить, – они появились на сцене около 11 часов вечера (примечательно, что эти банды не устраивали стычки друг с другом, а присоединялись к моральному сообществу в свободной зоне «моральных каникул»). Третью волну составляли обычные горожане из всех социальных слоев, которые стали появляться на месте действия после полуночи и оставались там в светлое время суток следующего дня, пока ситуация не нормализовалась после полудня[12]. В данном случае все начиналось с любопытства, которое превращалось в магнетическое притяжение возможности поучаствовать в грабежах. Эта третья волна напоминала мародеров во время других беспорядков: охваченные эмоциональной вовлеченностью, они тащили вещи, не имевшие для них особой ценности. Например, один из мародеров захватил из бакалейной лавки кусок говядины, а затем бросил его на тротуар.

Другой участник этих событий – женатый мужчина, работавший продавцом, чья дочь училась в школе при местном приходе, – сообщил, что желание пограбить возникло у него в разгар хаоса.

«Не знаю, что вам сказать. Я почувствовал, что хочу что-нибудь утащить, пока там нахожусь. Мне просто случилось оказаться на этом месте, когда они только начали врываться в магазин. Все происходило мгновенно, и у меня в руках внезапно оказалось полно всякого добра. А когда я стоял на углу и с кем-то разговаривал, внезапно появилась полицейская машина, и меня схватили». У этого человека было с собой десять пар женских брюк и семь блузок; позже он сообщил интервьюеру, что не собирался вручить их своей жене и понятия не имел, что будет с ними делать [Curvin, Porter 1979: 15].

Этот бунт с мародерством был начат лицами, имевшими, на первый взгляд, утилитарные мотивы. Тем не менее результатом этой волны хорошо просчитанного грабежа стало появление режима «моральных каникул», обладавшего множеством особенностей сообщества вре́менной солидарности. Сформировались группы, состоявшие (по меньшей мере частично) из незнакомых друг с другом людей, которые вместе набрасывались на железные защитные решетки поверх закрытых витрин магазинов. Чтобы снести эти решетки, свои усилия объединяли от десяти до двадцати человек – иногда это занимало десять или более минут напряженных действий, – после чего они делали перерыв на совместный отдых, чтобы скоординировать следующее нападение.

Действия последней волны мародеров, воспользовавшихся проломами, которые сделали предыдущие участники беспорядков, продемонстрировали обычную модель неутилитарного символически-эмоционального участия в грабеже. Иных видов насилия, помимо уничтожения имущества, было немного. Мародеры не начинали драки с владельцами магазинов, случайно оказавшимися на месте; чтобы отпугнуть большинство погромщиков, было достаточно даже символической демонстрации возражений со стороны сотрудников магазина. Это можно объяснить ощущением, о котором говорили некоторые мародеры: не было нужды утруждать себя противодействием, поскольку имелось много других мест, которые можно было пограбить без проблем, – в то же время это обстоятельство обнаруживает высокую степень конфронтационной напряженности/страха. Движущей силой действий мародеров не выступал антагонизм к «неприятелю» (опять же, это сильно отличается от беспорядков, во время которых происходит вторжение на чужую территорию), даже несмотря на то что владельцы магазинов были в основном белыми и жили за пределами этого района. Нападения на полицию, несмотря на то что ее численность значительно уступала погромщикам, происходили редко, а когда полицейские производили задержания, они не встречали особого сопротивления.

Для эмоциональной атмосферы действа было характерно сочетание восторга и страха. В почти полную темноту врывались полицейские машины, которые проносились по улицам с воем сирен; толпы людей метались, порой с улюлюканьем и пронзительными криками; полиция стреляла в воздух, пытаясь отпугнуть мародеров, однако это не имело особого сдерживающего эффекта, поскольку те вскоре поняли, что правоохранители открывают огонь не для того, чтобы в них попасть. Время от времени толпы превращались в очаги неистовства, хотя в других местах настрой был праздничным или дружелюбным. Один чернокожий, которому на тот момент был 21 год, вспоминал, что в момент блэкаута он играл в баскетбол:

Когда погас свет, все начали орать, ну вы поняли… Я сам сначала тоже реально кричал, просто по приколу, е-е-е-е. [Потом кто-то предложил пойти на улицу с магазинами, чтобы их пограбить.] Там были все отовсюду. Все просто гуляли и болтали. Мы зашли в этот сувенирный магазин, и они просто взялись за дело, а потом сломали… Все на подъеме, адреналин, вы в курсе; я не спал. Знаете, меня заряжало возбуждение этого момента. Света не было, понимаете, и мы собирались посмотреть, на что способны. Я был реально на взводе – мы просто влились в это настроение, понимаете? Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. Мы просто сошли с ума [Curvin, Porter 1979: 188].

Еще одной примечательной особенностью в отдельных разновидностях ситуаций с мародерством является сдержанность сексуальных проявлений. Когда все правила отменены, можно ожидать, что люди станут получать любые удовольствия, на какие только способны, а в хаотичных толпах будет попадаться много неизвестных, которых можно безнаказанно сделать жертвами сексуального насилия. Согласно Тилли [Tilly 2003], для начала многих беспорядков характерно моральное возмущение против властей или расовой несправедливости, но затем они превращаются в конъюнктурную погоню за личной выгодой под прикрытием распада власти. Однако этого не происходит в сексуальной сфере – по меньшей мере в ситуациях «моральных каникул» во время протестных бунтов в гетто. Толпа мародеров не участвует в изнасилованиях и даже не занимается ощупыванием женских прелестей в своей среде. Как во время американских беспорядков на расовой почве в 1960‑х годах, так и в ходе беспорядков в Лос-Анджелесе 1992 года признаки изнасилований практически отсутствовали.

Тем не менее существуют разновидности массовых беспорядков, где дело обстоит с точностью до наоборот. В ходе беспорядков, сопровождающихся вторжениями на территории чужих этнических групп, могут происходить довольно систематические изнасилования женщин противника, ставшего мишенью; проникновение в жилье неприятеля иной этнической принадлежности может сопровождаться как грабежами, так и изнасилованиями [Horowitz 2001; Калдор 2015]. В чем заключается разница между одними беспорядками, в которых сексуальная сдержанность является нормой, и другими, где сексуальное насилие присутствует наряду с другими формами нападений? В ходе беспорядков на своей территории, где отсутствуют представители неприятельской группы, основная часть энергии направляется на нападение на неодушевленные цели – с другой стороны, вторжение на территорию врага с целью нападения на людей дает больше поводов для изнасилований. Еще одно условие заключается в том, что изнасилования происходят в ходе таких беспорядков, где нападающими и мародерами выступают исключительно мужчины. Во время тех беспорядков, когда к грабежам присоединяются женщины, они занимаются этим без риска подвергнуться сексуальному принуждению[13]. «Моральные каникулы» сужают границы группы до анклава локальной солидарности – либо, возможно, по сути, расширяют их до превращения в анклав солидарности в месте, которое в ином случае оказалось бы зоной, охваченной аномией. Дюркгеймовское коллективное бурление наделяет участников «моральных каникул» ощущением безопасности для себя, даже если они находятся в районе, который обычно считается криминально неблагополучным. До тех пор пока продолжается участие в ритуальных действиях группы, их тело находится в безопасности. «Моральные каникулы» представляют собой отдых от одних моральных норм, но при этом они решительно внедряют другие моральные нормы.

Буйные вечеринки как элитный потлач

Что представляет собой «буйная вечеринка» (wild party)? Это, конечно же, метафора – одна из того семейства метафор, к которому относятся такие понятия, как «гудеж», «попойка», «оргия» и «угар». Люди, выступающие на ведущих ролях в таких мероприятиях, приобретают репутацию «диких и сумасшедших чуваков», «дебоширов», «бесшабашных», «заводных» и «тусовщиков». Эти понятия подразумевают высокий уровень коллективного бурления и сильное ощущение антиномизма – нарушения границ нормальности.

Самый простой способ превратить вечеринку или празднование в незабываемый разгул – устроить разгром, чем-то напоминающий мародерство во время «моральных каникул». Отличие же заключается в том, что мародерство (по меньшей мере во время беспорядков на своей территории) представляет собой разновидность низового восстания, направленного против объектов, принадлежащих неприятельским группам и воспринимаемым по меньшей мере как символические мишени. Однако на буйной вечеринке материальные разрушения, как правило, касаются имущества ее же участников. Подобная буйная вечеринка представляет собой элитный потлач.

Архетип потлача происходит из празднований индейских племен северо-западного побережья Тихого океана – территории, богатой дарами моря и лесом [Kan 1986; Ringel 1979]. В XIX веке эти племена разбогатели по местным меркам благодаря торговле пушниной. Во время их празднований, которые организовывались по приглашениям от одного местного вождя к другому, хозяин должен был продемонстрировать свое богатство, щедро одаривая гостей собственным имуществом, после чего гостям приходилось в ответ устраивать столь же расточительное мероприятие. Воюющие кланы могли устраивать потлачи в качестве церемоний заключения мира, и жестам ритуальной враждебности во время таких событий зачастую принадлежало видное место. Соперничество за демонстрацию статуса обострялось; одеяла, медные листы, западные товары (например, швейные машинки) и другие сокровища не только раздавались, но и уничтожались на глазах у гостей или выбрасывались в море в качестве широкого жеста презрения к вещам, которые являются всего лишь имуществом. В племенах, о которых идет речь, существовало резкое разделение на знатных и обычных людей – владеть рабами и медными листами могли только аристократы. Кульминацией потлача было убийство рабов в виде церемониальной казни. Как и медь, рабы не использовались в утилитарных целях – их приобретали непосредственно перед потлачем, чтобы принести в жертву на глазах у гостей. Ключевое испытание в ходе ответного потлача заключалось в том, сможет ли очередная принимающая сторона пожертвовать статусным имуществом равной или большей ценности.

Помимо этих форм насильственного уничтожения ценного, а в особенности наделяющего статусом имущества, во время потлачей устраивались танцевальные и гастрономические конкурсы. Хозяева старались создать впечатление, что запасы еды у них безграничны, и заставляли гостей ее поглощать, рассчитывая, что те съедят сверх меры и у них начнется рвота. Если никого не рвало, это бросало серьезную тень на хозяев потлача и их гостеприимство.

Потлач представляется как большая и шумная вечеринка, наполненная бахвальством и бьющей ключом гордыней. При этом потлач был элитным мероприятием, поскольку устраивать его могли только самые богатые представители племени, а гости также должны были иметь высокий статус или по меньшей мере притязать на него, поскольку тот, кто приходил на потлач и был не в состоянии устроить аналогичное мероприятие, лишался статуса (этот момент подчеркивается в классическом исследовании Марселя Мосса [Мосс 1996]). Потлачи имели соревновательный характер и несли в себе оттенки угрозы насилия, однако поединки между гостями и хозяевами происходили редко, а в центре внимания находилось соревнование по показному уничтожению хозяином своего богатства.

Для сравнения можно обратиться к описаниям того, как вели себя состоятельные студенты Оксфорда в период между примерно 1900 и 1930 годами[14]. Их комнаты в университете представляли собой частные апартаменты, где имелась прислуга; престижное общение мужчин, обладавших популярностью в обществе, предполагало организацию обедов и ужинов в своих апартаментах, а иногда и в снятом помещении. В таких учебных заведениях с полностью мужским контингентом, где редко подворачивалась возможность общения с молодыми женщинами, юноши сами формировали нечто вроде комплекса рейтингов и знакомств, обычно присущего гетеросексуальным ухаживаниям. Все это также напоминало серии вечеринок, которые устраивали принадлежавшие к высшим слоям домохозяйки средних лет. Студенты соперничали за приглашения или за гостей, имевших репутацию аристократичных, стильных, утонченных, выдающихся в спорте или попросту бодрых и веселых людей. Атмосфера таких мероприятий позволяла в меру презирать авторитеты, прогуливать занятия, нарушать комендантский час и выпивать. Социальное состязание и соперничество, должно быть, придавали ощущение радостного возбуждения молодым людям, которым довелось получить приглашение на самые желанные сборища, а их ритуальные ужины (где устраивались игры с алкоголем, задачей которых было напоить отдельных участников допьяна) иногда заканчивались буйным разгромом. Пьяные студенты устраивали костры в центре внутреннего двора колледжа, отправляя в огонь не только краденые дрова, но и университетскую мебель; представители администрации, осмеливавшиеся пресекать нарушение порядка, подвергались насмешкам, а порой их даже поколачивали. Вмешательство властей обычно ограничивалось штрафами, которые взимались после подобных случаев и направлялись в университетскую казну – за счет этих средств приобреталось вино для столь же элитных, но более конфиденциальных частных ужинов научных сотрудников – холостых преподавателей, проживавших на территории колледжа. Иными словами, буйные гулянки студентов претворялись в более пристойные гулянки их наставников.

В предшествующие столетия студенты университетов вели себя еще более развязно [Midgley 1996]. Они заходили выпить в городские таверны и иногда устраивали серьезные драки с местными жителями, где с одной стороны были студенты, а с другой – горожане. Студенты игнорировали университетских прокторов (надзирателей, нанятых руководством учебного заведения для поддержания дисциплины) и иногда дрались с ними. К оксфордским «приколам» (rag) 1700‑х годов относилось напиться до блевоты на улице, устроить легкий вандализм, подраться и затеять сексуальные домогательства к местным женщинам. Другие поводы подебоширить появлялись, когда беззаботные студенты выбирались в сельскую местность, где, в частности, устраивали пьяные забеги с тамошними девушками в deshabillé [домашнем платье, фр.]. Буйные «денди», или «высокородные», как правило, были выходцами из аристократии, обладавшими особыми привилегиями и неприкосновенностью, которыми не могли похвастаться более бедные студенты, грызшие гранит науки ради того, чтобы затем преимущественно стать священнослужителями. Иерархическое разделение между богатыми и относительно бедными, между элитой и людьми скромного классового происхождения усиливалось ситуационной стратификацией между пылкими гуляками и людьми более скучного сорта, находившимися на периферии внимания. Упомянутые оксфордские «приколы», как и костры, которые студенты разжигали на территории этого университета в начале ХX века, были неявной демонстрацией богатства и статуса, беспечным пренебрежением к расходам, условностям и серьезным целям. Молодые «денди» часто растрачивали свои деньги на карманные расходы, влезали в долги из‑за показных развлечений или пышной обстановки комнат, а также из‑за азартных игр, после чего их отчисляли (то есть исключали) из колледжа. Всех этих излишеств не могли себе позволить студенты более низкого статуса, однако они выступали необходимым фоном для разгульной элиты – теми людьми, на которых можно было произвести впечатление и над которыми можно было издеваться, пуская в ход различные выходки. Напротив, когда аристократическая элита собиралась в своих частных поместьях, где публика состояла из слуг и живущих на иждивении работников и ремесленников, подобные буйные гулянки устраивались редко – для того чтобы разгул оказался действенной демонстрацией презрения к обычным приличиям, требовались достаточно близкая по статусу публика и атмосфера статусной конкуренции. При наличии сильно институционализированных социальных рангов вечеринки будут спокойными и довольно скучными, но там, где присутствуют устойчивая ситуационная стратификация и резкое сиюминутное привлечение внимания к шумному проявлению безудержного веселья, разгул становится разрушительным.

В качестве современного примера можно привести студенческий отчет, где речь идет о группе старшекурсников американского университета, которые вместе снимали дом. Один из них, крупный парень-спортсмен, однажды напился и начал крушить балюстраду лестницы. Отлетевшая щепка ударила одного из его товарищей, который стал гневно угрожать дракой. Тогда все остальные собрались вокруг них и обратили ситуацию в шутку, коллективно присоединившись к веселому разрушению балюстрады. Затем им вместе пришлось возместить хозяину дома ущерб, но этот инцидент запомнился как примечательное событие[15]. Это и есть паттерн потлача – разрушения собственной жизненной среды[16].

Описанная разновидность разгула – потлач с участием элиты – обычно ограничивается уничтожением имущества. Безудержное буйное веселье остается в строго конвенциональных рамках, даже если в нем присутствуют мотив демонстрации статуса элиты, готовой нарушать моральные нормы, а в качестве защитного механизма выступают вре́менные «моральные каникулы». Конфронтационная напряженность/страх делают свое дело даже здесь. Уничтожения имущества обычно достаточно для поддержания возбужденного настроения и нарушения границ. Как же происходит насилие в ситуациях разгула?

Зоны разгула и насилие, обусловленное ограничениями допуска

Большинство буйных вечеринок не сопровождаются насилием, однако изучение подобных мероприятий дает нам ключ к пониманию ситуаций, когда насилие все же случается. Самая успешная вечеринка порождает собственную вре́менную стратификацию, включающую ситуационную элиту (лиц, находящихся в центре действия), область «полутени» (тех, кто стремится принять участие в мероприятии) и периферию – тех, кто не допущен к участию в нем. Значительная часть насилия во время разгула связана именно с попытками оспорить стратификацию – границы разгульных ситуаций.

Здесь присутствует три основных траектории: вмешательство властей и последующая контрэскалация; насилие с участием незваных гостей; насилие как сопротивление окончанию разгула.

Значительная часть столкновений на вечеринках или в толпах во время уличных празднований происходит в тот момент, когда прибывшая полиция, пытаясь уменьшить шум, вытесняет толпу с улицы или задерживает тех, кто распивает алкоголь в неположенных местах[17]. Это приводит к насилию, когда силы полиции не соответствуют численности и эмоциональному энтузиазму толпы; участники разгула обладают собственными ресурсами, позволяющими им противодействовать полиции, и в ответ на исходно небольшой объем насилия со стороны правоохранителей могут последовать гораздо более широкий фронт насилия или по крайней мере угрожающие жесты. Реакция толпы в этот момент, включая бросание бутылок, переворачивание машин и другие формы вандализма, в значительной степени выступает проявлением бахвальства и квазиугрозами личного насилия, которые осуществляются без особой прямой конфронтации. Как и в ходе других беспорядков и драк, небольшое число активных участников может запустить фазу эскалации, которая становится всеобщей – отчасти из‑за полнейшего хаоса, создаваемого людьми, которые куда-то бегут (например, в поисках убежища или по иным причинам). Это, в свою очередь, обычно заставляет полицию наносить беспорядочные удары по всем, кто перемещается в зоне разгула. Данный процесс усиливает гневные чувства с обеих сторон и увеличивает объемы насилия – хотя, как мы уже убедились на примерах любых столкновений, в большинстве случаев это насилие некомпетентно и не достигает своих целей. Сам факт, что большинство людей выходят из подобных ситуаций невредимыми – с большим волнением, но без особых шансов понести личный ущерб, – выступает одной из причин того, почему большие арены для разгула сохраняют популярность среди их «ветеранов». Для большинства людей смысл жизни заключается в рассказывании историй, и такие сюжеты оказываются ценным элементом культурного капитала в цепочках разговоров во время последующих вечеринок.

Зона разгула представляет собой место, где преобладает – и даже может быть институционализирован – ритуализм порождения возбужденного состояния от нарушения устоявшихся норм. Эта зона может быть ограничена только местом, где проходит вечеринка, но может занимать и более масштабную территорию, куда ходят кутилы и искатели веселья – например, районы с барами, клубами, а также, возможно, эротическими развлечениями и (в те времена, когда они были не столь легальными, как сейчас) азартными играми. Кроме того, у зон разгула есть свое время: они открываются для действа по расписанию – например, по вечерам выходных или в определенные праздники. Когда зона разгула функционирует в полную силу, она представляет собой очаг высокого эмоционального давления или коллективной эмоциональной энергии; попытки вмешаться в ритуалы разгула или хотя бы просто войти в эту зону (со стороны того, кто является неподходящим для этого лицом в глазах гуляк) представляют собой давление на ее границу. На пике своей мощи (которая имеет в первую очередь эмоциональную природу) зона разгула пытается, так сказать, защитить свое существование. При этом зоны разгула представляют собой коллективные действия; подобно другим ритуалам, эмоциональный энтузиазм разгула исчерпывается в течение нескольких часов (в случаях, собранных автором, это обычно от четырех до шести часов). Иными словами, разгул, способный привести к энергичным столкновениям, при вмешательстве властей на пике действа легко рассосется в том случае, если это вмешательство произойдет, когда энтузиазм уже идет на спад, а люди расходятся кто куда.

Сформулируем следующую гипотезу: полиция с большей вероятностью спровоцирует насилие, если попытается разогнать вечеринку с мощной энергетикой, где люди хорошо проводят время, чем если она разгонит менее успешное мероприятие.

В крайних случаях вмешательство оборачивается убийством. Вот один из подобных примеров. После того как в полицию Нью-Джерси поступила жалоба на шум в одном придорожном кабаке, туда отправились два сотрудника. Оказалось, что там устроили празднование двое вооруженных грабителей, которые только что ограбили на крупную сумму денег бруклинского букмекера. Они много пили и стреляли забавы ради. При появлении полиции у грабителей, несомненно, присутствовал практический интерес в том, чтобы исчезнуть, но их непосредственной реакцией оказался сложный ритуал унижения: грабители взяли полицейских на мушку, затем, понукая их пистолетами, заставили раздеться до нижнего белья и встать на колени, после чего выстрелили полицейским в голову (см.: Philadelphia Inquirer, 11 февраля 2002 года). Разгульный настрой был прерван на пике, и реакция на это сама по себе оказалась продолжением разгула: предшествующая игра с оружием продолжилась, приобретя садистскую, но бьющую ключом форму. Когда разгульный настрой прошел, грабители действовали иначе. Через два дня один из них был убит в перестрелке с полицией, а другой сдался.

Второй путь к насилию возникает в ситуациях, когда отдельные лица или небольшие группы пытаются прорваться в место, где происходит гулянка, но их не пускают. Здесь уже не власти пытаются прервать вечеринку, а желающие покутить пытаются к ней присоединиться. Вот один подобный пример из студенческих отчетов:

Группа молодых людей из среднего класса устраивает вечеринку в квартире; все они знают друг друга и сидят, беседуя. Приходят трое парней, которые ищут соседа хозяина вечеринки; его нет, но они решают подождать. Вечеринка, несомненно, довольно скучная, и незваные гости не вступают в разговор. Один из них, морской пехотинец, просит у хозяина иголку, чтобы сделать себе татуировку. Хозяин отказывает, заявляя, что не позволит этого в своей квартире. [Этот эпизод подразумевает культурные различия между социальными классами: вероятно, незваный гость понимал, что он затевает что-то не то, а хозяин этому сопротивляется.] Морпех настойчиво просит иголку, а хозяин упорно отказывает; спор разгорается, после чего незваный гость встает и пронзительно кричит, что он морской пехотинец и требует к себе уважения. [Инцидент произошел в январе 2002 года, во время войны, которую США вели в Афганистане.] В ответ хозяин встает и отвечает: «Слушай, мне неважно, кто ты такой, но это моя квартира, и тебе придется отсюда уйти. Я не собираюсь с тобой драться, просто уходи!» Все это говорится громким голосом, но относительно спокойным тоном: хозяин как бы отстаивает свою точку зрения, но без дальнейшей эскалации.

Хозяин и морпех стоят лицом друг к другу, их спины выгнуты дугой, грудные клетки вспучены. Они повторяют свои заявления в течение нескольких минут – типичное ничейное противостояние. Оно заканчивается в тот момент, когда хозяин поворачивается спиной к морпеху и садится на диван, разрывая зрительный контакт между ними. Морпех, возможно, почувствовав разочарование в начале схватки, а также ощутив кратковременное преимущество, ударяет хозяина в плечо. Внезапная разрядка напряжения приводит к насилию. Теперь в драку вступают два лучших друга хозяина, а также два товарища морпеха; хозяина толкают на диван, а остальные сцепились друг с другом, нанося удары и пинки. Урон невелик, но присутствуют и случайные удары по своим.

Теперь дерущихся разнимают другие люди. Друг другу снова противостоят две группы по три человека, но уже с противоположных сторон дивана. Они все время повторяют друг другу во всю глотку свои позиции: морпех отказывается уходить, а хозяин заявляет, что это его квартира. Наконец посреди этого противостояния появляется молодая женщина, которая сообщает непрошеным гостям, что устала и хочет лечь спать; после того как ей приходится повторить это много раз, они уходят. Полицию вызвали еще в начале драки, но она так и не прибыла.

Поскольку вечеринка выступает в качестве зоны солидарности, причем солидарности повышенной и демонстративной, подобные поединки рождают исследовательский вопрос: почему солидарность – стремление к дружеской интеграции – должна приводить к насилию? Зачем идти туда, где тебя не ждут, и рассчитывать на благосклонный прием? Демонстрация насилия вряд ли способна привести к тому, что вас примут более радушно. Ключевой момент заключается в том, что солидарность при разгуле выполняет задачи стратификации: граница посылает сигнал о неполноценности и отвержении. Это происходит даже в тех случаях, когда участники вечеринки принадлежат к более высокому социальному классу, более вежливы, более сдержанны и менее склонны к насилию, чем незваные гости, занимающие более низкие позиции. С точки зрения последних, это может быть не очень хорошая вечеринка, но они находятся на внешней стороне, заглядывая внутрь, и не имеют четкого представления о том, во что пытаются ввязаться. Насилие, провоцируемое ограничением допуска, почти всегда начинает незваный гость, отвечая на оскорбление статусного характера.

Недопущение к участию в вечеринках и в места, где происходит разгул, разумеется, явление вполне обычное и даже привычное. Что же тогда меняет ситуацию в тех случаях, когда это недопущение опротестовывается с помощью насилия? Как мы уже видели, в средних школах коммуникабельные представители элиты учеников обычно имеют собственные территории – обеденные столы, тусовки после уроков – и легко защищают их от менее популярных детей при помощи коллективного осмеяния. Здесь статусная иерархия настолько широко известна, а эмоциональная энергия настолько сконцентрирована в элите, что незваных гостей легко унизить; большинство детей более низкого статуса не пытаются вторгаться на эти территории, даже если они физически сильнее и выносливее. А когда такое все же происходит, нарушение хода вечеринок массовки популярных школьников может приводить к дракам [Milner 2004: 72–73]. Значительная часть насилия с участием незваных гостей происходит в анонимном окружении, когда вечеринка имеет большой размах или нарушитель относится к некой периферийной части сети социальных контактов (в предшествующем примере это друг отсутствующего соседа по комнате).

Такой же паттерн можно было наблюдать на одной вечеринке для участников реалити-шоу MTV. Двое полицейских, узнавших о вечеринке в тот момент, когда они обеспечивали безопасность телевизионных съемок, явились туда в неслужебное время вместе со своим другом в 21:30 и начали колотить в дверь, требуя разрешения войти. Дежурный сотрудник полиции велел им исчезнуть, после чего произошла перепалка, и этот человек получил удар кулаком в лицо (см.: Philadelphia Inquirer, 10 мая 2004 года).

Условием для насилия с участием незваных гостей является то, что стратификация не является четко институционализированной или видимой невооруженным взглядом: в этой атмосфере поверхностного эгалитаризма отсутствуют классовые различия и признанная иерархия группового престижа. Именно это мотивирует искателей «движухи» наподобие молодых людей, отправляющихся на такие поиски по вечерам выходных, пробиваться на любые вечеринки, о которых они услышали, и устраивать стычки, когда их не пускают. Отсутствия стратификации как таковой недостаточно – речь идет об отсутствии воспроизводящейся, институционализированной и нормализованной стратификации в сочетании с ситуационной стратификацией самой вечеринки, престижем присутствия на сцене бурного коллективного бурления.

Одной из причин насилия в ходе гулянок является эгалитаризм в манерах и видимых маркерах, таких как стиль одежды, который характеризует молодежную культуру начиная с последних лет XX века. Сравнительные данные отсутствуют, однако можно допустить, что среди предыдущих поколений было гораздо меньше насилия с участием непрошеных гостей, поскольку такие проникновения (когда они вообще имели место) в гораздо большей степени представляли собой почтительные попытки скрытного растворения в толпе, а обнаружение непрошеного гостя приводило к унижению и легко реализуемому удалению нарушителя границ, а не к насильственным протестам с его стороны. Именно эгалитаризм, ощущение, что «я такой же хороший, как и все остальные», приводит к праведному гневу тех, кого не пускают[18].

Насилие как сопротивление окончанию разгула

В некоторых случаях насилие происходит не для того, чтобы добиться попадания в место, где происходит разгул, а из‑за отказа позволить разгулу завершиться. Вот описание одного из таких случаев:

Я был дома у своего друга, мы просто сидели и пили виски с ним и еще одним парнем. Когда этот чел завалился в гости, мы стали играть в кости на полдоллара. Примерно через час игры я почувствовал, что виски дал по голове, и решил, что мне лучше уйти. Я сказал им, что мне пора уходить, взял свои кости и положил их в карман. Тогда Х вскочил и спросил: «Зачем ты взял эти кости?» Я ответил: «Потому что мне хватит, я собираюсь отчаливать». Но он сказал: «Ты не можешь уйти сейчас, ты должен дать мне шанс отыграть часть моих денег». Я не мог понять, почему он так на меня наехал, ведь я выиграл не так уж много. Я сказал: «Эй, чувак, я устал кидать кости, мне теперь надо зайти кое-куда».

Потом он встал прямо передо мной и сказал: «Ты же еще не ушел, сукин сын». Я ответил: «Да и черт бы с ним, что не ушел; я же сказал, что мне надоело играть». Он уставился на меня глазами навыкате, как у сумасшедшего, и сказал: «Ты грязный, никчемный, сраный хренов говнюк». Я понял, что этот пьяный придурок не в своем уме, и мне стало страшно, потому что я знал, что у него есть пистолет и ему наплевать на то, что он делает. Я слышал, что какое-то время назад он убил одного чела.

Я сказал: «Чувак, может, ты оставишь меня на хрен в покое?» Но это только привело его в ярость. Он начал размахивать руками из стороны в сторону и называть меня гребаным ублюдком, а потом плюнул мне в лицо. Я тоже назвал его грязным ублюдком, и он меня толкнул. Я сообразил, что он больше не собирается тратить на меня время, и когда он полез в пальто, я подумал, что он достает эту свою штуку. Тогда я понял, что нужно действовать быстро, выхватил свой пистолет и застрелил этого проклятого безумного придурка, прежде чем он успел выстрелить в меня [Athens 1980: 30–31].

В еще одном примере из того же источника двое мужчин познакомились с третьим в баре, а после того как бар закрылся, он пригласил их к себе в квартиру, чтобы продолжить выпивать. Они купили несколько упаковок пива по шесть банок в каждой и поехали к нему на такси. После того как пиво закончилось, хозяин сообщил гостям, что пора уходить. Но гости были в ярости – отчасти потому, что им было не на чем уехать, а еще потому, что праздничное настроение резко сходило на нет. Они вступили в спор, который перерос в потасовку; один из гостей ударил хозяина кулаком, потом дал ему по голове лампой, сбил с ног и пнул в лицо. Затем этот человек был арестован за нападение при отягчающих обстоятельствах [Athens 1980: 37–38].

Насилие, возникающее в качестве сопротивления окончанию разгула, может случаться не только среди прожженных искателей «движухи» и в случайной анонимной обстановке, но и среди друзей, хотя в этом случае оно обычно имеет более ограниченный характер.

В одном таком эпизоде, описанном в студенческом отчете, группа старшеклассников после выпускного бала отправляется на выходные на горный курорт, где они снимают шесть домов, расположенных рядом друг с другом. Они проводят время, слушая музыку, танцуя, окунаясь в джакузи, смотря фильмы и оттягиваясь; настроение у всех дружелюбное и счастливое. В последний вечер группа парней в одном из домов устраивает «римскую» вечеринку в тогах, они много пьют и шумят. Несколько девушек, живущих в четырех домах от них, услышав, что к ним приближается буйная компания парней, идущих с этой вечеринки, запирают двери и окна, чтобы они не проникли внутрь. Это приводит парней в ярость: они кричат девушкам через стеклянные двери, называя их «плохими друзьями» и «неверными». Одна из девушек находится не в доме – она сидит в своей машине; парни окружают автомобиль, молотят по стеклам и раскачивают его взад-вперед. Один из парней в тогах проникает в дом, где торжественно громит обстановку, включая, что самое примечательное, двух керамических слоников с каминной полки, которых он бросает об пол.

По мере нарастания шума появляются еще два парня, которые решительно движутся в направлении компании в тогах, чтобы защитить девушек. Это провоцирует новую эскалацию: пятеро парней в тогах во главе с юношей атлетического вида ростом 6 футов 4 дюйма [193 сантиметра] нападают на этих двоих (они гораздо мельче), а еще восемь или девять парней в тогах их подбадривают. Избиение прекращается, когда компания в тогах врывается в дом, круша все вокруг и доводя девушек до слез. Затем они уходят, по-прежнему пронзительно крича, в поисках новых развлечений в каком-нибудь другом месте. Через несколько часов, примерно в четыре часа утра, они возвращаются и еще полчаса швыряют в окна разные предметы. Вечеринка сходит на нет в веселье вперемешку с гневом.

Разочарование от разгула и активизация коллективного бурления

Определенное количество стычек внутри пространств, предназначенных для разгула, происходит не столько потому, что люди хорошо проводят время, сколько в силу несоответствия сцены их ожиданиям. Внешние элементы праздничной атмосферы могут присутствовать: толпа людей, возбужденные тела, сгрудившиеся в одном месте, громкий шум от фоновой музыки или просто от попыток быть услышанными поверх голосов других людей. Но смеха и веселья не так уж много – люди, застрявшие в толпе, могут быть одновременно скучающими и взвинченными. Раздраженность, порождаемая толкающейся толпой, может перерасти в драку, которая одновременно ослабляет напряжение и увеличивает масштаб «движухи».

Вот еще один случай из студенческих отчетов. В колледже проходит довольно тривиальная студенческая пирушка. В ней участвуют много парней-первокурсников, которые мало разговаривают, заполняя пустоту тем, что быстро напиваются. Поэтому вокруг бочонка с пивом собирается большая толпа, напирающая вперед, чтобы наполнить свои кружки. Одному из студентов не удается устоять на ногах под давлением толпы, и он врезается в крупного парня (футболиста), который набирает в свою кружку пиво и проливает его. Этот парень с силой отталкивает студента назад в толпу, однако толпа отскакивает назад, и они вступают в потасовку за бочонок. Несколько крупных парней из студенческой компании приходят на помощь своему товарищу и вытаскивают футболиста из помещения, где происходит вечеринка.

Однако через несколько минут спортсмен возвращается с группой своих товарищей по команде. В результате возникает безрезультатное противостояние у входной двери: оскорбления и угрозы продолжаются несколько минут, пока наконец все не заканчивается, когда кто-то внутри кричит, что уже вызвали полицию и она скоро будет на месте (как выяснилось, это была ложь). После того как угроза миновала, все студенты, которые в той или иной степени участвовали в этом инциденте, принимаются подробно рассказывать о том, что они делали, с бахвальством и преувеличениями. Случившееся стало предметом всеобщего обсуждения. Если исходно тема для разговора отсутствовала, то потасовка ее создала, сформировав фокус всеобщего внимания и подняв уровень коллективного бурления гораздо выше исходного, довольно жалкого.

Это не означает, что у тех, кто затеял потасовку, были осознанные намерения внести оживление в вечеринку. Начало описанного инцидента было случайным и непреднамеренным. Скорее всего, те, кто вступил в конфликт, были попросту частью большой группы, в которой ощущалась напряженность, усугубляемая ожиданием «движухи», которая бывает на вечеринках – что бы ни означало это размытое понятие, – в совокупности с чувством разочарования, возникающим от столь же значительных скуки и досады от непрекращающегося физического давления толпы. Эта смесь способна породить удовольствие от драки – даже несмотря на то что обычные индикаторы напряженности/страха по-прежнему присутствуют, – при этом сама стычка оказывается непродолжительной, ее участники не демонстрируют мастерство, противостояние легко разваливается, пустых угроз больше, чем насилия. Самым важным аспектом инцидента фактически оказываются возбужденные разговоры, циркулирующие в толпе после того, как все кончилось, поскольку именно они определяют схватку как нечто доставляющее удовольствие, причем не столько путем явного обозначения этого момента – более важным оказывается то, что в ретроспективе поединок приобретает некий эмоциональный ореол.

Драки часто возникают в подобных ситуациях, исход которых не обязательно принесет приятный опыт. В нескольких студенческих отчетах подробно рассказывается о массовых празднованиях, во время которых большие толпы людей давят друг друга на улицах. Например, во время уличного карнавала в Лондоне толпа была упакована настолько плотно, что едва могла двигаться. Вопреки предварительным ожиданиям хорошего времяпрепровождения, непосредственная реальность в данном случае такова, что вы не можете сделать ничего иного, кроме как толкаться и испытывать толчки вместе с толпой. Между двумя мужчинами, черным и белым, вспыхивает драка; они так тесно прижаты друг к другу, что не в состоянии причинить друг другу особого вреда, но и полиция не может пробиться к ним, чтобы разнять драку, а толпа слишком плотная, чтобы вмешаться. Складывается впечатление, что эти два человека изолированы – они сами по себе, у них нет никого, кто мог бы к ним присоединиться, или друзей, которые могли бы сдерживать их действия, тогда как большинство людей из толпы явились сюда вместе с друзьями. Таким образом, возможно, что эти два человека испытывают особенное разочарование в своих ожиданиях, что карнавал принесет резкий в сравнении с обычным уровнем подъем социального воодушевления. В моей подборке отчетов присутствует несколько подобных случаев, когда схватка не приносит удовлетворения никому.

Иногда подобные драки с одобрением приветствуются зрителями, которые воспринимают их как нечто вроде развлечения. В таких случаях участники драки могут быть разочарованы, однако толпа остается в выигрыше, в качестве скоординированной массы зрителей воспринимая их как фокус коллективного действия. Драка способствует тому, что толпа из простого затора, создаваемого мелкими группами, которые натыкаются друг на друга, переходит в состояние более значительной эмоциональной вовлеченности, поднимающей ее коллективный дух.

В еще одном случае, описанном в студенческом отчете, большое скопление публики на уличном фестивале с нетерпением ждет, когда начнется выступление музыкальной группы. Неугомонность зрителей проявляется в том, что они ритмично хлопают и улюлюкают. Но затем внимание аудитории переключается на пьяного бездомного, который начинает мочиться посреди толпы; чтобы отойти от него подальше, люди отшатываются в давке, а бездомный сидит посреди лужи своей мочи. Ощутимо напряженная толпа сосредотачивает внимание на нем, после чего в бездомного летит бутылка, а затем и файеры. Он начинает их отбрасывать, что заставляет толпу пронзительно кричать на него; трое крупных мужчин бросаются на бездомного, пинают его и в конце концов отбрасывают в сторону. Наконец начинается музыка, и внезапно осчастливленная толпа переключает свое внимание на сцену.

Автоматической функциональной цепочки обратных связей, при помощи которой разочарованная и настроенная на разгул толпа могла бы устроить коллективное бурление, начав драку, не существует. Иногда случается так, что толпа фокусирует свое внимание на чем-то и получает развлечение, но иногда этого не происходит, и толпа просто становится все более раздраженной или напуганной. Пока нам не хватает подробностей относительно того, что именно меняет ход действий в том или ином направлении. Этот момент был бы важным расширением процессуальной теории насилия, поскольку, как уже отмечалось в главе 6, отношение толпы оказывает сильное влияние на сдерживание или эскалацию насилия.

Парадокс: почему алкогольное или наркотическое опьянение в большинстве случаев не приводит к насилию?

Может сложиться ощущение, что разгул и насилие связаны между собой простым и очевидным способом – при помощи опьянения[19]. Свидетельств того, что алкогольная или наркотическая интоксикация приводит к насилию, немало (см., например, [Parker, Auerhahn 1998]). Как демонстрируют опросы жертв преступных нападений в США, более четверти респондентов полагают, что нападавшие на них находились под воздействием алкоголя, и эта цифра подтверждается результатами анализа мочи арестованных по подозрению в совершении насильственных преступлений. Картина употребления алкоголя обнаруживается не только в случае убийц, но и в результате токсикологических исследований их жертв, указывая на то, что эскалация конфликта с обеих сторон часто происходит под воздействием алкоголя. Однако в этом паттерне есть и нечто парадоксальное: как будет показано ниже, в подавляющем большинстве случаев, в которых имеет место опьянение, оно не приводит к насилию. Для объяснения того, когда именно это происходит, понадобится обнаружить определенный ситуационный механизм.

Как возникают ситуации, когда пьяные совершают насилие? Роберт Паркер [Parker 1993; Parker, Rebhun 1995] предполагает, что снятию ограничений для насилия в сочетании с алкоголем избирательно способствуют определенные контекстуальные условия[20]. К этой комбинации относятся пререкания пьяных с посторонними лицами и потворство со стороны последних. Обычно люди сознательно принимают решение не прибегать к насилию, чтобы разрешить спор, однако алкоголь растормаживает такое самоограничение.

Соответствующих примеров в этнографических описаниях пьяных вечеринок более чем достаточно. Вот, скажем, отчет, представленный студенткой, в котором описывается дружеская вечеринка в одном из университетов на юге США. Участники этого мероприятия все время пьют пиво, в результате чего на протяжении вечера их поведение становится все более раскованным. Когда девушки только пришли, хозяева вели себя вежливо, придерживая перед ними двери и внимательно спрашивая, не хотят ли они еще выпить или закусить. Но по мере продолжения пьянки знаки внимания со стороны мужчин из этой студенческой компании становились все более беспардонными. Вот типичная фраза: «Привет, девчонка. Как тебя зовут? Линда? Линда, Линда, дай-мне-да! А я Дейв. Тебе весело? Ты уже попробовала пиво Pi Delta? Тебе понравилось? Хочешь еще? Скажи мне, если захочешь еще!» После шестого бокала один студент, который поначалу вел себя застенчиво, прижал одну из девушек к стене, снял с нее кофту и стал ласкать ее грудь. У женщин также исчезли тормоза. Подруга студентки, которая составила этот отчет, в начале вечеринки выступала в роли ее защитницы («Эй, Линда, скажи мне, если хоть кто-то из этих идиотов будет к тебе приставать!») – правда, такая позиция могла быть чем-то вроде бахвальства и претензии на то, что она знает, что почем. Но в конечном итоге она танцевала на столе, размахивая кофтой над головой с криками «У-ху! Посмотрите на меня!». Стол был сломан, были сбиты несколько светильников – все это придавало происходящему атмосферу потлача.

На этой вечеринке не обошлось и без драки, состоявшейся поздно вечером. Двое мужчин, которые до этого не обращали друг на друга никакого внимания, ввязались в перепалку с гневными ругательствами, причем, по-видимому, случайно. Один заявил другому: «Ты кого назвал слюнтяем? Ты меня назвал слюнтяем? Какого черта, чувак! Это ТЫ слюнтяй!» Ответ был в том же духе: «Это ТЫ слюнтяй. Ты! А если ты не слюнтяй, то покажи мне, на что ты способен, маленький засранец?» Вокруг них собрались зрители, с нетерпением ожидавшие, когда начнется действо. Двое сцепились, повалив друг друга на пол, а зрители болели за того, кто на мгновение оказывался сверху. Схватка продолжалась несколько минут, но никто не одержал победу. Возникла ничейная ситуация: лежавшие на полу тела участников схватки были переплетены между собой и выглядели лишенными сил. Зрители потеряли к ним интерес и разошлись. «Слабак», – пробормотали они друг другу. В конечном итоге каждого из них забрал кто-то из друзей и помог добраться до дома, чтобы уже там обработать окровавленные носы, царапины и ссадины.

Для ситуаций, возникающих на этой вечеринке, характерен повторяющийся микроритм. Участники потасовки отражают и повторяют друг друга и самих себя в череде обвинений. На фоне играет громкая музыка с акцентированными битами рэп-текстов, в которых более значимы подчеркнутые восклицания («Кто сегодня отвисает на хате (in da house)?»), чем буквальный смысл. Диалоги («Линда, Линда, пусти-меня-в-себя-да!») больше напоминают заклинания, чем содержательную беседу. Все это в высшей степени характерно для поведения пьяных, которое последовательно сводится к простейшим аспектам ритуалов взаимодействия.

Хотя связь между опьянением и насилием представляется очевидной, это очень неполная картина. Значительная часть насилия не является спровоцированной алкоголем, да и вообще, опьянение может выступать состоянием, в котором эффективное совершение насилия невозможно. Причем, как мы вскоре убедимся, в тех особых обстоятельствах, где опьянение чаще всего связано с насилием, проблема выборки по зависимой переменной дает чрезвычайно обманчивую картину.

Давайте вспомним, как много разновидностей насилия мы уже рассмотрели. Насилие, которое совершается на войне, не обязательно связано с опьянением: иногда солдаты выпивают перед боем, но это никак не улучшает прицельность их стрельбы – в целом более спокойные и трезвые солдаты сражаются лучше, чем пьяные. Насилие со стороны полиции происходит в состоянии эмоциональной интоксикации, но не после принятия алкоголя. Участники большинства политических и этнических демонстраций, беспорядков и массовых убийств, включая ведущих активистов, действуют на трезвую голову; исключение составляют беспорядки, которые устраивают веселые праздничные толпы, но они, как правило, в меньшей степени влекут за собой разрушения и убийства[21]. Худшая разновидность массового насилия – наступательная паника – не зависит от состояния опьянения.

Пьянство фигурирует во многих сообщениях о домашнем насилии; согласно британским данным, доля соответствующих случаев составляет 44% [Richardson et al. 2003]. Сообщения о таких эпизодах в основном касаются пьяного насилия с участием супругов; насилие над детьми, пожилыми людьми и инвалидами представляется относительно не связанным с алкоголем. Выборочная модель предполагает, что домашнее насилие, совершаемое под воздействием алкоголя, ближе к ситуации разгула с сексуальной составляющей; это особенно очевидно в тех случаях (см. главу 4), когда муж рассматривает насилие как некую разновидность развлечения в приватной обстановке с распитием спиртного. Таким образом, некоторые случаи супружеского насилия принимают форму разгула, приносящего разочарование. Другие формы нападения на слабых, как правило, обходятся без опьянения: в случае травли оно почти исключено (учитывая антураж учреждений, для которых характерна травля); при ограблениях и разбойных нападениях алкоголь явно почти никогда не присутствует, поскольку в данном случае особую роль играют эффективность насильственных действий и эмоциональный контроль над ситуацией – те качества, которые опьянение, как правило, ослабляет. Постановочные бои по правилам в некоторых случаях происходят между выпившими людьми; в таких обстоятельствах мог делаться вызов на дуэль, хотя сам поединок обычно проводился в трезвом состоянии. Вендетты с их уловками и тщательным планированием, похоже, осуществляются в основном трезвыми людьми. Успешные стрелки Дикого Запада, скорее всего, были максимально трезвыми. С другой стороны, явление, которое мы назвали скачкообразной эскалацией, приводящей к «одноствольным» поединкам, похоже, часто имеет место в результате обострения пьяных споров в ситуациях разгула.

Такие предположения соответствуют статистике: около трех четвертей случаев обычного криминального насилия не связаны с опьянением, что совпадает с обратным показателем в 25%, приведенным выше. При этом взаимосвязь между опьянением и насилием обнаруживается именно в определенных разновидностях окружающей обстановки.

Теперь рассмотрим проблему выборки по зависимой переменной. Продемонстрировать, что количество выпитого намного превышает объемы насилия, не представляет сложности. В конце 1990‑х годов 105 миллионов американцев в возрасте 12 лет и старше (то есть около 47% населения США) употребляли алкоголь в течение последнего месяца; 45 миллионов человек разово употребляли алкоголь в больших дозах (binge drinking) (пять или более порций за один раз; 20% населения), а у 12 миллионов человек наблюдалась хроническая форма алкоголизма (пять или более порций в течение по меньшей мере пяти отдельно взятых дней за последний месяц; 5,5% населения) (источники данных: Национальное обследование домашних хозяйств по злоупотреблению наркотиками 1999 года; Министерство здравоохранения и социальных служб США, Национальный институт изучения злоупотреблений алкоголем и алкоголизма; www.niaa.gov/databases). В 1999 году в США было совершено 15 500 убийств, из которых около 4000 были связаны с алкоголем (Федеральное бюро расследований, Единый отчет о преступности за 1999 год; www.fbi.gov/ucr). В 1999 году было зарегистрировано около 1,474 миллиона жертв нападений при отягчающих обстоятельствах и 4,62 миллиона жертв обычных нападений (Бюро судебной статистики, сборник «Криминальная виктимизация» за 1999 год; www.ojp.usdog.gov/bjs).

Если взять только тех, кто разово употребляет алкоголь в больших дозах (binge drinkers), предположив для простоты, что именно они несут ответственность за все случаи насилия, связанные с алкоголем, то вероятность того, что эти лица убьют кого-нибудь в течение года, составляет примерно 1:11 000. В таком случае вину за нападения с отягчающими обстоятельствами в течение отдельно взятого года можно было бы возложить на 3,3% представителей этой группы, а нападения без отягчающих обстоятельств, представляющие собой относительно безобидные драки, – на 10,3%.

Если же учесть, что в течение года эти любители выпить участвуют больше чем в одной попойке, то вероятность того, что какой-то один эпизод с употреблением алкоголя обернется насилием, снижается до одного случая из 366 для нападений с отягчающими обстоятельствами (0,3%) и одного случая из 117 для обычных нападений (0,9%). И даже если предположить, что все насилие совершают лица, страдающие хронической формой алкоголизма (те, кто неоднократно напивается в течение месяца), то большинство их попоек безвредны; вероятность того, что одна из них приведет к серьезной драке, составляет один из 488 эпизодов (0,2%); легкие драки происходят в одном из 156 эпизодов (0,6%)[22]. Но даже эти низкие коэффициенты представляют собой нереалистично завышенные оценки, поскольку в приведенных расчетах не учитывалась доля насилия, совершаемого лицами, которые не находились в состоянии опьянения.

Аналогичная картина наблюдается в Англии и Уэльсе. В рамках Обзора преступности в Британии жертвам насилия задавался вопрос, находились ли нападавшие в состоянии опьянения. В 1999 году было выявлено 285 тысяч жертв, получивших травмы при нападении лиц в нетрезвом состоянии (аналог американской статистики нападений при отягчающих обстоятельствах), и 855 тысяч жертв, на которых были совершены обычные (без отягчающих обстоятельств) нападения лиц в нетрезвом состоянии. Данные о значительных объемах употребления алкоголя имеются только для возрастной группы от 18 до 24 лет – это наиболее сильно пьющая группа, где 48% мужчин сообщили, что сильно напиваются хотя бы раз в месяц. К этой возрастной когорте относятся 2,169 миллиона мужчин, что дает в общей сложности не менее 12,493 миллиона попоек за год. Если сделать предельное допущение, что все нападения с отягчающими обстоятельствами и без них были совершены сильно пьющими лицами из этой возрастной группы, то окажется, что даже в этом случае с пьянством будет связано лишь меньшинство насильственных инцидентов: 2,3% для эпизодов, повлекших за собой телесные повреждения, и 6,8% для эпизодов с обычными нападениями. Эти показатели выше, чем американские данные, но знаменатель (количество эпизодов употребления алкоголя) оценен крайне консервативно. Вполне вероятно, что таких случаев было гораздо больше, поскольку значительная часть этих молодых людей выпивала более одного раза в месяц, а также большое количество алкоголя употреблял ряд мужчин моложе 18 и старше 24 лет. Таким образом, общее число попоек может быть в несколько раз выше, а доля пьяных инцидентов, приведших к насилию, соответственно ниже (рассчитано по данным Обзора преступности в Британии 2000 года, таблица А, а также [Richardson et al. 2003; Budd 2003]; все материалы доступны на сайтах http://www.homeoffice.gov.uk/rds/bcs1/html и www.statistics.gov.uk).

Если задаться целью обнаружить насилие в пьяном виде – то есть произвести выборку по зависимой переменной, – то оно, конечно же, найдется. В упомянутых британских исследованиях 22% употребляющих большое количество алкоголя юношей заявили, что за последний год участвовали в групповых драках в общественном месте, тогда как среди «обычных выпивающих», которые реже находились в состоянии опьянения, эта доля составляла 6%. (Необходимо иметь в виду следующее: эти данные не свидетельствуют о том, что респонденты ввязывались в драки в указанных пропорциях в тех случаях, когда были пьяны, – речь, напротив, идет о том, что они участвовали в драках хотя бы в одном таком случае в течение года.) 56% тех, кто выпивает много от случая к случаю, сообщили, что они вступали в жаркие споры во время или после попойки, а 35% в таких обстоятельствах вступали в драки (среди обычных выпивающих 30% вступали в жаркие споры и 12% – в драки) (см.: [Richardson et al. 2003, Tables 1 and 3]). Но обратим внимание, что даже в этом случае в драки вступало лишь меньшинство: как мы уже не раз отмечали, гораздо легче ввязаться в гневную перепалку, чем в настоящую драку. Кроме того, отметим, что для женщин, хотя они сильно напиваются реже, чем мужчины (среди молодых британок это делают ежемесячно 31%), характерен довольно низкий уровень драк в пьяном виде – только 2% женщин присоединялись к групповым дракам, а 11% участвовали в драках любого типа; однако в жаркие споры выпивающие женщины вступают почти так же часто, как и мужчины (41%). Переход от спора к драке происходит далеко не автоматически.

Почему же так мало случаев, когда опьянение приводит людей к насилию? Тому есть как минимум три причины.

Во-первых, ситуации, в которых возникают стычки, иногда развиваются, а затем прекращаются. В студенческих отчетах описывается несколько сценариев. Вот один из них. После полуночи в ночь с субботы на воскресенье около двадцати молодых людей пьют пиво перед зданием студенческого общежития. Из здания выходят двое мужчин, напоминающих грузных, мускулистых атлетов, и затем идут в противоположных направлениях по тротуару, пока не оказываются на расстоянии примерно десяти футов друг от друга. Они встают спина к спине и снимают рубашки. Толпа возбужденно перешептывается. Утверждается, что один из этих людей обвинил другого в том, что тот в него плюнул. Вокруг каждого собираются друзья (один-два человека) и негромко переговариваются. Автор отчета описал лицо одного из них: он кусает губу и ничего не говорит людям, стоящим на его стороне. Лицо другого мужчины было видно не сразу; когда наблюдатель обошел вокруг, оказалось, что он скрестил руки и нахмурил брови. Толпа жаждет поединка, кое-кто в ней возбужденно рассказывает о драках, которые доводилось видеть раньше, утверждая, что этот поединок сравнится с ними по злобе. Но через три-четыре минуты один из мужчин надевает рубашку и возвращается в общежитие, а второй вскоре следует за ним. На мгновение в толпе раздается недовольный ропот, а затем многие представители массовки тоже возвращаются в здание.

Другую разновидность прерванного поединка можно проиллюстрировать на примере одного ночного клуба в Филадельфии, куда часто захаживают американцы корейского происхождения в студенческом возрасте. Один молодой человек ввязался в драку с другим; их сдерживают друзья, а они тем временем ругаются и угрожают друг другу. Один из парней вырывается и наносит удар, который не причиняет вреда его противнику, его снова держат. Вскоре после этого один человек из группы, окружившей того, кто нанес удар, обижается на безобидный вопрос, заданный человеком, не принадлежащим ни к одной из групп; снова происходит обмен оскорблениями и возникает предложение подраться, однако друзья с каждой стороны этого не допускают. Та же самая картина наблюдается на танцах в маленьких ирландских городках (см.: [Fox 1977], к этому описанию мы уже обращались в главе 6): почти весь «экшен» состоит из пустых угроз и борьбы с собственными друзьями, которые удерживают участников стычки от любых реальных действий.

В настоящий момент сложно выяснить, какая доля пьяных споров прерывается подобными способами, но нет сомнений, что таких случаев намного больше, чем драк. Четкая граница отсутствует: удар может быть действительно нанесен, но часто он проходит мимо цели или влечет за собой настолько незначительный ущерб, что происходящее не считается настоящей дракой. По поводу драк в барах имеется поверье (я слышал его в 1970‑х годах), что в большинстве таких поединков делается всего один удар. Скорее всего, многие из этих как бы драк не попадают в опросы, посвященные виктимизации. А еще более важно знать – причем этот момент пока плохо понят, – какие условия и процессы приводят к прерыванию поединков[23].

Вторая причина того, почему опьянение не приводит к насилию, заключается в том, что большое количество выпитого замедляет движения, делает человека заторможенным и неуклюжим[24]. Сильно пьяные склонны терять равновесие и падать. Именно в этом заключается одна из причин, почему драки на пьяных вечеринках обычно сводятся к пиханию друг друга, а затем соперники сцепляются вместе и падают на пол; это напоминает борцовские соревнования (только с участием людей, не знающих борцовских приемов), где урон сопернику ограничен, поскольку не получается свободно наносить удары. Эти предпринимаемые наспех действия также выдают вероятность того, что в пьяном состоянии у бойцов отсутствуют равновесие, синхронность и координация. Кроме того, к ним уже через несколько минут обычно теряется интерес зрителей, поскольку поединок не очень зрелищный и вскоре превращается в скучную патовую ситуацию. Это, так сказать, идеальный тип поединка, который остается в границах «боя по правилам», один на один; в таких поединках наносится мало ущерба. Если же поединок превращается в организованное избиение группой изолированного индивида, то нападающие обычно оказываются в более выгодном положении, чтобы держаться на ногах и наносить больший урон при помощи полноценных ударов ногами и кулаками. Неясно, является ли это просто результатом численного превосходства или же группа такого рода обычно достаточно трезва, поэтому они не падают и не толкают друг друга.

Напротив, самые серьезные и опытные практики насилия избегают употребления алкоголя и наркотиков во время своей работы. К этой группе относятся военные снайперы [Pegler 2004: 216], профессиональные киллеры [Fisher 2002], вооруженные грабители [Wilkinson 2003: 202] и налетчики[25]. Вот рассказ одного юного чернокожего головореза о том, как он избил своего давнего противника:

В общем, я видел его несколько недель, точно… Со мной была пара человек. Где-то три парня были со мной. И вот мы уже на вечеринке и все такое… Я ничего не пил в ту ночь. Все начали пить как угорелые. Он благополучно напился и все такое. А дальше вы знаете – у меня был балахон с капюшоном. Он не мог меня видеть… Я надел шапку, перчатки и все остальное. Потом я подбежал сзади с тремя своими парнями. Двое из них схватили его за руки. Я просто подбежал к нему и просто резанул его. Порезал ему шею. Не знаю, жив он или умер. Он был пьян. Он думал, что все забыто. В своем сне он почти не догадывался, что это поцелуй смерти [Wilkinson 2003: 213][26].

При меньших масштабах насилия также вполне возможно, что люди, успешно вступающие в драки в местах, где происходит разгул, находятся в относительно более трезвом состоянии; меньший уровень опьянения окажется сильным преимуществом, если стороны выпили неодинаковое количество алкоголя[27]. Подобная тактика является довольно изощренной, хотя она, возможно, не слишком распространена. Внутри панк-культуры существует субкультура, именуемая «стрейтэдж», к которой относятся молодые мужчины, выступающие категорически против выпивки и наркотиков[28]. Их главное развлечение, помимо собственно панк-музыки и участия в слэмах, – это драки с другими молодыми неформалами, которые пьяны или находятся под кайфом. Мотивацией для стрейтэджеров выступает поддержание своего тела в совершенстве, а также признание того, что трезвое состояние позволяет лучше драться[29].

Между тем пьяные в основном дерутся друг с другом, причем находясь в одной и той же степени опьянения. Люди, подверженные наибольшему риску стать жертвами пьяного насилия, обладают теми же характеристиками, что и лица, которые наиболее часто его совершают: согласно британским данным, это одинокие молодые мужчины, которые часто выпивают в пабах и ночных клубах [Budd 2003]. В целом неповоротливость, которую вызывает алкоголь, вероятно, препятствует началу многих драк, даже на уровне легких потасовок, без каких-либо последствий.

Опьянение не помогает с легкостью преодолеть нормальную конфронтационную напряженность/страх. Под воздействием атмосферы разгула и алкоголя пьяные могут быть достаточно расторможены или довольно воинственно настроены, чтобы начать возможную конфронтацию. Однако значительная часть пьяных прекращает столкновение именно на этом этапе; отмеченные выше соответствующие микросвидетельства демонстрируют их сильную тревогу и неготовность к дальнейшим действиям. В данном случае конфронтационная напряженность/страх сохраняется на протяжении всего промежутка опьянения. Если драка действительно начинается (обычно при эмоциональной поддержке аудитории), то преодолеть напряженность/страх явно удается. Однако количество алкоголя, необходимое для достижения этой точки, вероятно, оказывает уравновешивающий эффект: грамотность действий участников поединка снижается, что вносит свои ограничения в ход поединка. В этом случае напряженность/страх снижены, но достигнутый результат тот же самый: и напряженность/страх, и большое количество выпитого приводят к тому, что участники драки действуют неумело. Точно так же происходят схватки под влиянием напряженности/страха с участием военных и полицейских и групповые драки; если пьяные драки перерастают пределы потасовок, в них обычно бывает много беспорядочных замахов и ударов (параллель: беспорядочная и неточная стрельба), а значительная часть ущерба может быть эквивалентна дружественному огню, который обрушивается на своих, или ситуациям, когда жертвами становятся посторонние лица.

Ограничение «одна драка в одной точке»

Третья причина того, почему доля случаев насилия в нетрезвом состоянии относительно невелика, возможно, наиболее важна. Речь идет о ситуационной закономерности, которая функционирует посредством структуры внимания и эмоционального заряда в пределах группы, а не индивидуальных мотивов как таковых. Данная закономерность состоит в следующем: на одно сборище приходится только одна драка. В моей подборке этнографических описаний поединков это типичная схема: одна вечеринка – одна драка[30]. На некоторое время схватка привлекает внимание собравшихся, нагнетая возбужденность, напряженность, а порой и энтузиазм в группе, но как только она теряет интерес к драке и переключает внимание на что-то другое, чары разрушаются. В эмоциональной динамике сборища зачастую достаточно одного эпизода с дракой (включая несостоявшиеся поединки), чтобы придать вечеру драматическую структуру, однако после развязки этой драмы ситуация затихает. Похоже, так обстоит дело и с прерванными поединками, и со случаями из серии, когда кто-то кричит «Пустите меня к нему!», но его сдерживают товарищи. Немного насилия в драматических целях не помешает, а эмоции толпы легко формируются простым сюжетом, доведенным до конца.

Но почему предшествующая драка должна удерживать от аналогичных действий других находящихся на этой же сцене людей, которые в одинаковой степени пьяны, раскованны или жаждут действа? Полагаю, что, как только драка приобретает драматическое развитие, другие присутствующие лица в той или иной степени лишаются энергии для дальнейших поединков. Они могут оживленно обсуждать состоявшуюся (да и не состоявшуюся) драку, но это уже иной фокус внимания, превращающий участников инцидента в зрителей, а не в собственно участников, либо же они оказываются в позиции удовлетворенных зазнаек, если могут утверждать, что каким-то образом имели отношение к драке. Драка, так сказать, создает вокруг себя сферу статуса, подобно мане – сверхъестественной силе уважаемого человека в племени или мага. Достаточно просто оказаться поблизости от драки, чтобы превратиться в возбужденного говоруна, рассказывающего о том, как близко от событий ему довелось побывать, и демонстрирующего сведения, доступные только посвященным. Непосредственные свидетели драки получают от ее участников своего рода магическое заражение, которое передается по цепочке слушателей и сплетников – и все они совместно используют энергию, исходящую из центра внимания. Одного подобного центра магнетического резонанса достаточно, чтобы вечеринка превратилась в драматическое событие, а как только оно появляется, это, как правило, перестраивает эмоциональную атмосферу таким образом, что другое подобное событие не может повториться, пока не улетучится первое.

Так выглядит идеальный тип. Теперь рассмотрим вариации и исключения. В моей подборке имеется ряд случаев, когда за одной дракой следует другая: вспомним описанную выше историю, когда во время потасовки около пивного бочонка на студенческой вечеринке один из ее участников был изгнан, но затем вернулся с подкреплением. Такие последующие драки могут проходить с успехом, но могут и не состояться – в моей подборке есть несколько случаев, когда поединки срываются или оканчиваются пшиком. Однако в любом случае публика воспринимает все это как один эпизод, один сюжет. Случаи, когда два подобных сюжета занимают пространство внимания на одной и той же вечеринке, отсутствуют. В других случаях потасовка может спровоцировать «афтершок», или периферийную волну. В описанном выше эпизоде, происходившем в ночном клубе, куда ходили американские студенты корейского происхождения, первую ситуацию, близкую к драке, удается сдержать, но вскоре после этого один из второстепенных участников угрожает начать драку с третьим, который слишком сильно вмешался в происходящее, то есть в горячий центр действия вокруг первого потенциального участника схватки. Но и здесь перед нами один непрерывный центр внимания: между эпизодами проходит немного времени, в них участвуют одни и те же лица; более того, обе части эпизода – обе разыгрываемые сцены – во многом одинаковы: вместо полноценной драки ситуация обрывается. Можно предположить, что для прерванных драк особенно характерно подобное выплескивание ситуации, поскольку после первого из таких связанных эпизодов сохраняется напряженность. Однако второй эпизод, скорее всего, не будет восприниматься как нечто оригинальное, что свидетельствует об уменьшении энергии для активного поединка.

В одном из этнографических описаний, выполненных моими студентами, в баре вспыхивает драка, и постороннего человека, который пытается ее разнять, вышибала принимает за одного из участников конфликта и выгоняет его вместе с друзьями; затем эта группа возвращается в бар и устраивает драку с вышибалами и работниками кухни. Здесь одна драка непосредственно связана с другой – перед нами один и тот же поток внимания и сюжет, основанный на обиде.

Все описанное может произойти только при условии значительного скопления людей. В описаниях сцен с большими толпами (в моей подборке этнографических отчетов это уже упоминавшееся празднование Марди Гра в Филадельфии, шествия, посвященные спортивным победам, уличные фестивали) иногда сообщается о двух или более драках с разным составом участников. Все пять имеющихся в подборке подобных случаев произошли при большой массе людей[31]. Как правило, можно прийти к следующей оценке: пространство эмоционального внимания способно выдержать одну драку на примерно тысячу человек в толпе. Одна участница панк-группы, на протяжении трех лет выступившая на нескольких сотнях концертов в различных клубах и наблюдавшая за многими другими подобными площадками, ссылаясь на собственный опыт, утверждает, что в одной точке за один вечер проходит максимум одна драка. Единственным исключением являются очень большие толпы (численностью в несколько тысяч человек), где может произойти несколько драк – в таких скоплениях людей не все могут наблюдать за происходящим, и каждая драка создает собственную «сцену». Таким образом, понятие «точка» (venue) выступает условным обозначением пространства внимания, которое является обособленным в силу физической экологии места действия или ограниченного поля видимости в толпе.

С другой стороны, домашние вечеринки, во время которых происходят драки, представляют собой средние по масштабу мероприятия с участием максимум от 50 до 200 человек, втиснутых в какое-либо помещение (его площадь может составлять от 400 до 1000 квадратных футов [от 37 до 93 квадратных метров]). В таких ситуациях одной драки за вечер представляется более чем достаточно, чтобы обеспечить «движ» для всего сборища. Однако в массовке, которая участвует в подобных вечеринках, обычно присутствует значительная доля людей, незнакомых друг с другом (то есть знакомство может быть ограничено группами численностью от десяти до тридцати человек или даже меньшими компаниями посетителей мероприятия); публика в целом не представляет собой сообщество, способное распространять сплетни и сведения о репутации того или иного человека, а ее солидарность на стадии возбуждения от наблюдения драки эфемерна. Опыт наблюдения за дракой, полученный посреди такой толпы, может усилить связанность всех присутствующих, поскольку у них появляются общий «движ» и общая тема для разговора. Именно так выглядят отдельные механизмы, благодаря которым на вечеринках обычно случается одна драка за все время мероприятия даже при значительной смене состава его участников. Эту гипотезу еще необходимо проверить при помощи более точных данных наблюдений. Не исключено, что при более высоком уровне смены участников вечеринки появляется возможность для двух драк, хотя у меня нет подобных примеров (то есть именно двух отдельных драк на одной вечеринке, а не взаимосвязанных эпизодов, которые были только что рассмотрены). Для драк в ночных клубах и других развлекательных заведениях, похоже, характерно аналогичное распределение[32].

Принцип «одна точка – одна драка» применим и к другим разновидностям поединков за рамками ситуаций разгула. Этому же принципу, вероятно, соответствуют и драки среди чернокожих старшеклассниц (личное сообщение Никки Джоунс, ноябрь 2003 года, см. также [Jones 2004]). В школе одна драка в день (без разницы, между двумя девочками или двумя группами) представляется максимумом. Поскольку школа представляет собой относительно закрытое репутационное сообщество, известия о драках широко распространяются; эта сеть циркуляции новостей, а также активность аудитории в тот момент, когда собираются зрители (и в дальнейшем), способствуют заполнению пространства внимания одной дракой за один промежуток времени, то есть одним драматическим эпизодом. Стоило бы разобраться в том, занимают ли драки в подобных условиях еще и более длительный период внимания, продолжающийся несколько дней или неделю. Одна цепочка драк – или просто цепочка драмы, окружающая драку, – может вытеснять другие возможные поединки, в особенности в тех случаях, когда присутствуют взаимные упреки и угрозы или ответные действия.

Более детальный анализ позволяет рассмотреть, как одна драка предвосхищает другую. Одна потасовка в средней школе Лос-Анджелеса между чернокожими и испаноязычными учениками, в которой участвовали 100 из 2400 учащихся, началась с того, что две чернокожие девочки подрались в столовой, а группа испаноязычных учеников швыряла в них разные предметы и обзывала их (см.: Los Angeles Times, 15 апреля 2005 года). В результате драка, начавшаяся между представителями одной этнической группы, прекращается, а на смену ей приходит более масштабная драка с разделением сторон по этническому признаку. Этот случай также демонстрирует, что происходит, когда постановочный и ограниченный поединок перед публикой (две чернокожие девушки разыгрывают собственную драму для сообщества, в котором формируется их репутация) прерывается посторонними. Сообщество чернокожих старшеклассников (или по меньшей мере его склонная к насилию часть) встречается лицом к лицу с массой противника, поскольку его собственные ритуальные границы нарушены. Кроме того, вполне вероятно, что группа испаноязычных учеников, которые первыми вмешались в ситуацию (следует добавить, что эта группа составляет 80-процентное большинство в школе, где происходят события), стала издеваться над устроившими драку чернокожими девочками, осмеивая их, а возможно, и забавы ради с целью заранее обеспечить собственное пространство внимания[33]. В результате начинается борьба за то, кто будет контролировать драматическое пространство внимания в столовой.

В одном из студенческих отчетов присутствует этнографическая деталь, которая демонстрирует обратный случай, когда одна из двух сторон более масштабного противостояния способна упредить поединок между ними, сама расколовшись на группы, которые начинают драться друг с другом. Дело происходит во время подростковой вечеринки, которая подходит к концу поздно вечером. Группа более старших учеников пытается попасть на вечеринку без приглашения, но на лужайке перед домом они сталкиваются с небольшим скоплением ребят помладше (пять человек), позади которых стоят настороженные девочки. Эта защищающаяся группа концентрируется; принимается решение использовать карманный нож, который есть у одного из мальчиков, но он не хочет отдавать его другим. С ним рассерженно спорит самый крупный мальчик из этой группы, который затем начинает душить обладателя ножа, пока тот временно не теряет сознание. После этого обе группы противников расходятся: старшие покидают место происшествия, а младшие без ножа отправляются на задний двор. Мини-стычка внутри обороняющейся группы занимает все пространство внимания, разряжая более масштабную конфронтацию.

Если подвести итог, то моя гипотеза заключается в том, что драки в ситуациях разгула (а возможно, и в насильственных ситуациях в целом) подчинены закону малых чисел. Это напоминает закон малых чисел в пространстве интеллектуального внимания, ограничивающий количество выдающихся позиций диапазоном от трех до шести (иными словами, темы интеллектуальных разногласий разделяют ключевые сети именно на такое количество признанных позиций, или фракций, см.: [Коллинз 2002]). Общая теория пространств внимания еще практически не разработана. Сравнение пространств интеллектуального внимания и пространств внимания разгульных драк ясно демонстрирует, что значительное отличие между ними заключается именно в той форме, которую принимает закон малых чисел: среди интеллектуалов той или иной специализации возникает от трех до шести фракций, тогда как в зоне поединка возникает всего одна драка (то есть две фракции). Более подробно мы обратимся к этой аналогии в главе 11, а пока достаточно подчеркнуть, что структура поля ограничивает объем эмоциональной энергии, которую ощущают находящиеся в нем люди. Самому поединку идет на пользу (если это уместная формулировка) ограниченный, но при этом сконцентрированный фокус внимания публики – однако тот же фокус лишает энергии другие возможные поединки.

Кроме того, все это происходит независимо от того, насколько пьяны присутствующие. Исходя из абстрактных допущений, можно было бы ожидать, что если алкоголь повышает вероятность насилия, то скопление большого количества пьяных в каком-то одном месте приведет к множеству драк, происходящих одновременно или друг за другом. Однако в реальной жизни мы практически не сталкиваемся с такими сражениями всех против всех, с побоищем в классическом представлении, о чем уже говорилось в главе 1. Во втором томе этой книги будет выдвинут следующий тезис: принцип «один поединок за один раз» является типичным в рамках большинства масштабов насилия вплоть до войн, и это ограничивает возможности его возникновения. Сильное опьянение не меняет закон малых чисел: в самом деле, если пьяные чрезвычайно восприимчивы к простым эмоциональным состояниям, то следует ожидать, что они будут особенно сильно соответствовать указанной закономерности[34].

Именно здесь обнаруживается ключ к объяснению того парадокса, что опьянение редко приводит к насилию. Это происходит даже там, где наиболее силен культ возбуждения от нарушения норм в насильственной форме. Даже целенаправленные усилия, направленные на то, чтобы превратить места разгула в потенциальные арены поединков (сигналы, посылаемые при помощи особенностей поведения, вспыльчивость по отношению к малейшей непочтительности, культ обильной выпивки, нарративная культура разговоров о драках), и близко не приводят к тому, что драки возникают столь же часто, как можно было бы предположить, ориентируясь на культурный фасад. Культура разгула, включая ее версию с употреблением алкоголя, в большей степени занимается инсценировкой атмосферы возбуждающего насилия, нежели самим насилием. А когда насилие действительно происходит, одной драки в одной точке оказывается достаточно для того, чтобы драматизм ситуации доставил удовольствие.

Поединки как «движуха» и веселье

Из предыдущего изложения мы убедились, что публика иногда считает драки весельем, – а в каких случаях то же самое можно сказать об их непосредственных участниках? К таким ситуациям относятся далеко не все случаи в местах, где происходит разгул; представляется, что мотивом для многих драк в большей степени выступает недостаток веселья, разочарование или исключение.

Необычное этнографическое исследование, дающее возможность взглянуть изнутри на группы, которые действительно нацелены на то, чтобы устраивать драки, выполнил Кертис Джексон-Джейкобс [Jackson-Jacobs 2003; Jackson-Jacobs, Garot 2003]. Его объектом стала сплоченная группа из примерно 85 молодых людей (а также нескольких женщин) в старшем подростковом возрасте и старше двадцати лет, которые по выходным посещали вечеринки и бары в одном из крупных городов Аризоны. Многие из них были выходцами из пригородов, принадлежавшими к высшему среднему классу, некоторые получили образование в университетах и профессиональных школах, хотя многие бросили учебу или имели нестабильную образовательную траекторию. Участники этой группы в целом сторонились респектабельности среднего класса и стыдились своего происхождения из состоятельных белых слоев, которое они считали «некозырным и некрутым»; опыт, полученный в нереспектабельном мире тюрем, реабилитационных центров и бюро трудоустройства, наделял их чувством гордости – это было нечто вроде социального восхождения наоборот. Они предпочитали жить в бедных этнических кварталах, избегая обычных студенческих мест. Именно эти дома – маленькие одноэтажные жилища с неухоженными дворами, обнесенными сетчатыми заборами, – и становятся для них местом проведения вечеринок по выходным и поиска возможности подраться.

Эти вечеринки относительно анонимны, поскольку большинство людей приходят туда, узнав о мероприятии через несколько звеньев сетевых связей через знакомых; в кульминационные моменты на них присутствует от тридцати до ста и более человек, и группа, нацеленная на то, чтобы подраться, использовала эту обстановку, чтобы спровоцировать поединок:

Знаете, бывает, что иногда в баре сталкиваешься с кем-то типа сильно, но пытаешься сделать вид, чтобы было непонятно, хотел ты его пнуть или просто пытался пройти мимо. Я так и поступил с этим чуваком. А через пару шагов я обернулся, а он оглянулся на меня. Тогда я улыбнулся ему так, чтобы он понял намек «давай выйдем». Но он так и не вышел [Jackson-Jacobs, Garot 2003].

Другими способами разжигания ситуации выступали пристальное разглядывание, неприязненные шутки и провоцирование ссор. Драки могли происходить один на один, но чаще в них вступали целые группы. Необычный момент заключался в том, что отдельные участники этой группы, стремившейся к драке, искали более массивных противников или провоцировали драку с более крупной группой. В одном из эпизодов мужчина с двумя спутниками устроили драку с группой из двенадцати человек, которые набросились на него и на его друзей, присоединившихся к нему в дальнейшем. Участники этой группы дрались не ради победы, а ради самого поединка; почетное поражение становилось поводом для серьезной похвальбы. Они искали противников, соответствовавших категориям, которые внушали им страх и производили на них впечатление: «крупные чуваки», «черные парни», «гангстеры», «байкеры», «скинхеды» и «спортсмены» [Jackson-Jacobs 2003].

Здесь мы наблюдаем совершенно иной паттерн в сравнении с драками уличных банд или уличным кодексом чернокожих представителей низшего класса. Люди, о которых идет речь в исследовании Джексона-Джейкобса, дерутся ради поддержания репутации и запугивания других; как будет показано в главе 9, перформансы в соответствии с уличным кодексом в основном представляют собой бахвальство, призванное отклонить вызовы на поединок, а когда драки все же происходят, по возможности выбираются более слабые или по меньшей мере сопоставимые противники, причем участник драки заинтересован в том, чтобы победить. В случае же с этой группой из Аризоны, которая сама стремилась к дракам, при всей ее позиции, ориентированной на нисходящую мобильность, сохранялось нечто вроде рефлексивности и духовной стороны ценностей высшего среднего класса при помощи создания драматических ситуаций, участники которых проигрывают физически, но претендуют на моральную победу. Во всех своих действиях они делают акцент на теме аутсайдерства – в отличие от участников уличных банд, которые выставляют себя в качестве непобедимой элиты (в чем, разумеется, есть значительный элемент притворства). Стремящиеся ввязаться в драку представители высшего среднего класса, хвастающиеся своими поражениями и телесными повреждениями, напоминают участников немецких дуэльных братств, для которых смысл поединка заключался не в победе, а в том, чтобы получить почетные шрамы от холодного оружия противника.

Основную поддержку боевитой культуре этой группы оказывал феномен, который Джейсон-Джейкобс именует понятием «удовольствия от рассказывания историй» (narrative gratifications). Ее участники много говорят о драках, рассуждая о том, состоятся ли поединки на предстоящих вечеринках, а после того, как драка действительно случается, они тратят огромное количество времени на воспоминания о ней. Однажды эта компания собралась на следующий день после драки, в ходе которой по ее главному участнику потопталась группа противников, в результате чего он оказался весь в крови, и обсуждала этот инцидент на протяжении целых 36 часов. Рассказывание историй выступает основной характеристикой и для самих сцен вечеринок. В разгар шумной вечеринки под раскатистые звуки рэпа или панк-музыки участники громко смеются, излагая в преувеличенных подробностях истории о своих драках, а иногда разыгрывая их в виде пантомимы, изображая удары и гримасы. Можно утверждать, что они дерутся ради того рассказа, который позволяет им устраивать перформанс, – и действительно, рассказы о драках случаются гораздо чаще, чем сами драки[35].

Кроме того, рассказ выступает одной из составляющих микропоследовательности, которая приводит к дракам. Места, где рассказываются истории о драках, зачастую выступают теми же самыми сценами, где они происходят. «Движуха» (action), формирующая «сцену», представляет собой сочетание полуанонимной толпы, пришедшей на вечеринку, выпивки и рассказов, а также напряженность/возбуждение от пристального наблюдения за незнакомцами, которое иногда завершается провокационным поведением в их отношении и дракой. Громкая рэп- и панк-музыка выступает еще одним элементом общего набора декораций; рассказывание историй, ритмы, положение тел и акцент на драках – все это составляющие одного и того же постановочного события.

Однако в смысле шоу и притворства все это оказывается выстраиванием мизансцен (stage-setting) в духе Гоффмана. Но даже в таких декорациях (settings) начать драку нелегко – на деле, вероятно, потому что театрализованное повествование и сцена вездесущего обезличенного бахвальства занимают центр внимания, устанавливая точку равновесия в самих себе. Для начала драки используются стандартные и простые в исполнении приемы: столкновение, агрессивный зрительный контакт, словесные вызовы, – при этом в скученных условиях столкнуться с другим человеком можно где угодно. Тем не менее поединки случаются не всякий раз, когда участники рассматриваемой группы отправляются на поиски возможности подраться; с течением времени из‑за этого у них появляется разочарование – как следствие, усиливается эйфория, когда им удается все устроить. Почему же драки происходят редко, несмотря на то что во время вечеринок все способствующие им условия явно сходятся? Одна из причин заключается в том, что поединки случаются только по взаимному согласию: другая сторона должна заметить вызывающий жест и отреагировать на него соответствующим образом. Порой такие жесты бывают едва заметными – нужно предпринять усилие, чтобы они не приобрели неприкрытый характер; чаще всего эти жесты остаются незамеченными, а возможно, и намеренно игнорируются. Но одних жестов недостаточно – необходима еще и эмоциональная динамика, которая побуждает отдельных лиц идти дальше. И даже несмотря на появление поля избыточных возможностей, результат чаще всего оказывается нулевым.

Существует и еще один паттерн, довольно типичный для любых групп, совершающих насилие: группа, стремящаяся ввязаться в драку, является стратифицированной. Одни ее участники особенно агрессивны, другие следуют за ними и присоединяются к ним, тогда как третьи остаются на заднем плане. Последние «падают на хвост» своим друзьям, чтобы побывать на вечеринках, где может произойти насилие, однако эти лица сами редко участвуют в драках – возможно, в их жизни был лишь один или два таких инцидента; обычно они включаются в ситуацию, просто оставаясь на месте, когда начинается драка, поскольку в таких условиях любой, кто не убежал, может рассматриваться как оправданная цель для нападения. Вся группа в целом, включая самых жестких бойцов, не привлекает их к делу и не предъявляет им никаких требований участия в поединке (именно эту роль наблюдателя и взял на себя Джексон-Джейкобс). Как же им удается и дальше оставаться приемлемыми лицами для других участников группы? По-видимому, это объясняется тем, что они выступают одной из составляющих нарративного компонента, оказываясь заинтересованной аудиторией для рассказов о драках; кроме того, они осуществляют оборот культурного капитала группы, распространяя репутации ее ведущих участников и поддерживая дух нарушающего принятые нормы морали действия, которое является визитной карточкой группы. Ведущим ритуалом группы выступает рассказ о драке – для того чтобы пополнять этот нарративный ритуал новыми материалами, нужно время от времени драться, но необходимость в постоянных поединках отсутствует. Слишком большое количество драк может с легкостью перегрузить нарративное сознание группы – вероятно, что в этом пространстве внимания также действует «закон малых чисел»[36].

Поединки ради развлечения существовали и в Ирландии XIX века [Conley 1999], где масштабные драки – как правило, между большими семейными группами – часто вспыхивали на таких веселых мероприятиях, как ярмарки и рынки. Существовал общепризнанный ритуал вызова на поединок: какой-нибудь человек обычно кружил в толпе, время от времени упоминая присутствующих поименно: «Вот Коннорс и Делаханти. А есть ли среди Мэдденов кто-то готовый выступить перед нами?» Следующим признаком готовности к драке было снятие верхней одежды. Если подобающие ритуалы соблюдались, то сообщество относилось к дракам терпимо и даже поддерживало их. Выбор оружия требовалось ограничить кулаками, палками и камнями; ножи считались нечестным оружием, а их использование строго наказывалось властями. Однако наказание за убийство в драке следовало редко, если жертва использовала агрессивные жесты или слова; даже смерть и травмы посторонних лиц (в том числе детей) наказывались или оправдывались с легкостью, поскольку преобладало мнение, что присутствие в момент драки подразумевает неизбежный риск; дети также нередко участвовали в драках, причем никакой четкой границы между старшим и младшим возрастом не проводилось. Ирландские развлекательные потасовки представляют собой зачаточную форму спортивных состязаний, возникавшую там, где еще не было формальной организации соревнований в командных видах спорта. Это был способ инсценировать возбуждение с использованием некоторых из тех же самых драматических ресурсов, которые в иных контекстах получат развитие в качестве организованного спорта и различных форм постановочных поединков между его фанатами.

Потешные бои и слэмы

Чистейший случай драк ради забавы – это потешные поединки, имеющие неприкрыто игровой характер (например, шумные потасовки между детьми, удары кулаками понарошку или имитация боксерского спарринга, которой молодые люди занимаются в моменты прилива бодрости). Эти потешные поединки часто сопровождаются смехом, шутками или восторженными воплями, хотя все это может в большей степени происходить на какой-то одной стороне, которая способна получать гораздо больше удовольствия от происходящего. Как правило, существует более или менее четкая граница между весельем и тем моментом, когда схватка становится серьезной, то есть когда она перестает быть удовольствием. Это наводит на мысль, что у «настоящих» поединков имеется некое отличительное качество, которое легко распознать – несомненно, это возникновение конфронтационной напряженности/страха, ставящее нас перед вызовом преодолеть это состояние и требующее для этого иной эмоциональной ориентации.

Иногда игровая драка выдает себя за нечто серьезное. Это происходит главным образом в таких декорациях, где демонстрация нарушающего нормы поведения обладает престижем, за дракой сложилась репутация развлечения, а одновременно действуют механизмы, сдерживающие увлечение всеобъемлющим насилием. Хорошим примером из этой серии является слэм (mosh pit)[37].

Во время концертов публика, стоящая напротив группы, освобождает определенную зону разного размера для небольшого количества слэм-танцоров, или мошеров[38], – обычно это порядка двадцати присутствующих среди публики из трехсот человек, хотя это соотношение может варьироваться в большую или меньшую сторону. Слэм-дансинг (в нем почти всегда участвуют мужчины) предполагает столкновение с другими танцорами, толчки и размахивание руками, отскакивание друг от друга и от человеческой стены зрителей, подобно машинам, которые столкнулись бамперами. Пит – «яма» для слэма – образуется спонтанно, когда два или три человека начинают врезаться друг в друга в такт музыке; остальные освобождают для них пространство и становятся кругом. Это притворная схватка, участники которой выглядят жестко и сердито, а не смешливо и шутливо. Тем не менее существуют негласные договоренности: не бить соперника слишком сильно, не пускать в ход кулаки и ноги; если кто-то падает, остальные быстро его поднимают. Передний край окружающей толпы участвует в том же действе, беззлобно поглощая удары человеческих тел и направляя утративших контроль танцоров обратно в «яму». Люди, окружающие слэм, являются его неотъемлемой частью, концентрируя внимание, подбадривая танцоров и двигаясь в ритм музыке. Как отметил один из наблюдателей, слэм зависит от круга, и если одна сторона «ямы» остается открытой, он распадается; в одном из случаев группа зрителей слэма отошла за пивом, и танцы прекратились[39].

Главная особенность слэм-дансинга – согласованность псевдонасилия с музыкальным ритмом, поэтому в перерывах между песнями слэм прекращается. Танцы обычно происходят во время той части песни, которая называется «мош», с особенно резкой, громкой и агрессивно звучащей музыкой. Но если мошеры не держат ритм, слэм превращается в серьезную схватку. «Яма» предоставляет коллективную самозащиту от такого поворота событий. Один наблюдатель вспомнил случай, когда никому не известный «мажор» (на нем была одежда, которая ассоциируется именно с этой статусной группой старшеклассников) на концерте вошел в «яму» и сразу же запомнился другим тем, что не слэмился в такт и как будто пытался задеть других. Остальные участники слэма держали ритм, поэтому их лидер подошел к нарушителю и выставил его из «ямы». В небольших слэмах, как правило, спонтанно появляется лидер или блюститель правил – он не входит в число тех, кто начинает формировать «яму», и не является самым агрессивным из танцующих. Как правило, это самый крупный мужчина, который обычно танцует медленнее остальных (хотя и сохраняет ритм), но берет на себя наблюдение за тем, чтобы более мелких слэмеров не затоптали, помогает упавшим встать на ноги или выводит их из «ямы»[40].

Условия, поддерживающие «яму», становятся заметны, когда она распадается. «Яму» легче сохранять, когда она имеет относительно небольшой размер (около восьми футов [2,4 метра] в диаметре); в больших толпах она может увеличиваться до 15 футов [6 метров] в диаметре и более, однако здесь больше вероятность того, что ситуация сорвется в серьезное насилие. Возможно, это результат того, что большие «ямы» возникают на очень крупных концертах, – но если самой непосредственной особенностью, поддерживающей зону слэма, является ее тесная интеграция с окружающей публикой, то отсюда следует, что в круге присутствует наиболее сильное ощущение собственного единства и собственной роли в поддержании слэма, когда он еще достаточно компактен, чтобы участники могли видеть друг друга и двигаться в одном ритме. К другим способам разрушения зоны слэма относится вмешательство посторонних – от полиции до внешних групп с уже сложившейся (и, как следствие, конкурирующей) социальной идентичностью наподобие банд скинхедов. Это соответствует описанному выше паттерну в виде насилия, которое происходит по краям зоны разгула и связано с границами, препятствующими попаданию на эту территорию. Между тем охранники концертов в целом не трогают зону слэма, хотя могут задерживать нарушителей порядка в толпе. Лучше всего зона слэма функционирует в те моменты, когда она саморегулируется – по сути, только тогда она и существует.

Слэм-дансинг представляет собой редкий случай неразберихи, когда каждый участник действа наносит удары во всех направлениях, – и это само по себе выступает свидетельством того, что перед нами всего лишь игра наподобие обливания водой или бросания снежками. Когда слэм перерастает в настоящую драку, она переходит в стандартный двухсторонний режим. Участники слэма четко осознают соответствующие границы. Время от времени вокруг зон слэма действительно происходят настоящие драки – несколько таких случаев описано в имеющихся в распоряжении автора отчетах студентов. В одном из них на панк-концерте присутствовали две большие «бригады» скинхедов, которые собрались на противоположных сторонах зоны слэма и в конце концов вторглись в нее, повстречавшись в центре, чтобы затеять драку между собой; участники слэма, напуганные этой угрозой, прекратили свои танцы и удрали с территории. В другом случае на панк-концерт явился небольшой отряд настроенных подраться молодчиков – они присоединились к танцам в слэме, но более грубо, используя кулаки. Однако участники слэма отказывались драться с ними, что разочаровало двоих из этой группы – они стали драться друг с другом на кулаках. Такие драки явно стоят особняком от танцев в слэме, а в некоторых случаях выступающая на сцене группа прекращает играть, если происходит драка.

По сути, слэм представляет собой ритуал солидарности, в котором присутствуют все компоненты ритуала взаимодействия: телесная собранность, ритмическая вовлеченность во взаимный фокус внимания, нагнетание коллективного бурления до высокого уровня. Имеющее упорядоченную структуру насилие, когда одно тело сталкивается в слэме с другим под общим контролем участников, формирует высокий уровень вовлеченности – не только за счет попадания в один и тот же микроритм, как в большинстве интерактивных ритуалов, но и за счет соприкосновения тел; одна женщина-музыкант считает, что это дает «повод для мужчин прикасаться друг к другу». Как правило, вовлеченность в продолжительное соприкосновение тел имеет сексуальный характер, но в слэм-дансинге любые сексуальные коннотации сознательно отрицаются из‑за жесткой тональности действа наподобие столкновений предплечьями, шуточных тычков и пощечин, при помощи которых выражается солидарность среди спортсменов.

Участники слэма действительно получают травмы; многие выходят из «ямы» с синяками, царапинами и порезами, которые они с гордостью демонстрируют, – один из них, например, спросил свою девушку, считает ли она, что так он выглядит круто. Существуют даже сайты, где участники слэмов публикуют снимки своих травм, чтобы сравнить их с другими. Более точно было бы утверждать, что травмы выступают признаками принадлежности к группе. Участники слэмов считают себя элитной группой, некоторые называют своих товарищей по этому занятию «семьей», хотя большинство из тех, кто находится в «яме» в любой конкретный момент времени, незнакомы друг с другом[41]. Мошеры отчетливо отличаются от других типов молодежных субкультур; они не являются спортсменами и не слишком мускулисты, хотя у некоторых может быть крупная комплекция; кроме того, они обычно не принадлежат к таким группировкам, как скинхеды, которые афишируют насилие в качестве общей модели поведения в любой ситуации. Идентичность мошеров обычно выстраивается вокруг музыки как таковой, преимущественно панка, и включает заодно и манеру одеваться: именно эта группа неформалов в конце 1970‑х годов основала модное увлечение пирсингом, а также стала красить волосы в яркие цвета, делать на голове ирокез и другие экстремальные прически, носить кожаные ремни со стальными шипами и подобные предметы. Это было культурное движение разочарованной молодежи из среднего класса, возникшее отчасти как одна из контркультур старшеклассников, мобилизация которых произошла в последние десятилетия ХX века в ответ на доминировавшую в школьной модели коммуникабельности троицу – «качков», «заводил» и «мажоров» [Milner 2004]. Этот бунт оказался успешным хотя бы потому, что он привел к появлению отдельного анклава с собственным альтернативным культурным стандартом престижа и собственными сборищами, участники которых источают собственное коллективное бурление. Этот сегмент молодежной культуры демонстративно отвергает респектабельность среднего класса, но не опускается до уличной культуры в духе банд представителей из низших слоев. Поэтому ее основным ритуалом является тщательно контролируемое псевдонасилие, отличающее эту субкультуру как от респектабельных, так и от ориентированных на насилие групп.

В заключение рассмотрим это явление в историческом контексте. Окружающая публика фокусирует свое внимание на участниках слэмов, которые становятся дюркгеймовским сакральным объектом в центре пространства внимания группы. Это один из ряда сдвигов в центре внимания во время публичных развлекательных мероприятий. До 1950‑х или 1960‑х годов основной смысл существования музыкальных групп заключался в том, чтобы под них могли происходить парные танцы мужчин и женщин. Танцоры уделяли больше внимания не группе, а друг другу, а во-вторых, другим людям, одновременно находившимся на танцплощадке. В танцевальном этикете, который преобладал до рок-н-ролльной революции 1950‑х годов, существовала статусная иерархия, где различались те, кто танцует и кто не танцует (низкостатусные «цветки у стены» – девушки, не пользующиеся вниманием), и определялось, кому с кем положено танцевать (тем самым выделялись наиболее популярные партнеры по танцам). Даже к довольно известным группам эпохи свинг-бэндов относились просто как к наемным помощникам, благодаря которым можно было потанцевать, а внимание, которое они получали, выражалось в основном в виде вежливых аплодисментов по окончании каждой танцевальной мелодии[42].

По мере повышения статуса музыкальных групп в 1960‑х годах парные танцы приказали долго жить. Зрители кучковались вокруг сцены, чтобы оказаться как можно ближе к знаменитым группам, либо посещали огромные концерты на открытом воздухе, где большинство сидело на земле или на отдаленных местах. В лучшем случае меньшинство людей могли стоять и танцевать в одиночестве на своем месте, а сами их танцы почти полностью состояли из покачиваний телом и движений руками, но без перемещения с места на место (что обязательно заставляет танцоров обращать внимание друг на друга во избежание столкновений). Эти танцоры в одиночку не попадали в центр внимания публики, к тому же они всегда танцевали лицом к группе на сцене (напротив, во времена джиттербага в 1940‑х годах парам, которые танцевали особенно хорошо, предоставлялась вся площадка, а публика собиралась вокруг них и аплодировала). Хотя записи популярных групп продавались начиная с 1920‑х годов, именно в 1960‑х и в последующие десятилетия рок-группы и их звездные участники стали известны прежде всего как медийные фигуры, которые доминировали над своей аудиторией в плане денег и почестей, а также в пространстве ситуационного внимания.

Благодаря слэм-танцорам и «ямам» для моша, появившимся около 1980 года, танцы вновь стали основным центром внимания во время концертов. Видимость насилия они использовали в качестве беспроигрышного способа привлечения внимания, превосходившего восхождение групп к центральной позиции в этом пространстве. Как мы уже успели много раз убедиться, насилие – это самый мощный способ привлечения внимания людей; вне зависимости от того, нравится вам насилие или вы против него, насилие невозможно игнорировать, если оно происходит в непосредственной близости от вас. То обстоятельство, что слэм-дансинг представляет собой лишь псевдонасилие, не меняет данный факт; насилие в целом действительно представляет собой главным образом драматическое шоу, а бахвальство является значимой составляющей любых насильственных конфронтаций. Слэм является блестящим тактическим изобретением, поскольку в нем прекрасно рассчитан масштаб насилия для оптимального эффекта в создании групповой солидарности, расширения ее на ближайший круг зрителей и использования ее для того, чтобы отобрать у группы на сцене центр внимания.

Кроме того, слэм выступает одним из аспектов еще одного статусного бунта, происходящего в границах школьных статусных рейтингов (описанного в работе [Milner 2004] и рассмотренного в главе 5 в контексте травли). Одним из побочных эффектов превращения популярных музыкантов в медийных звезд и вытеснения парных танцев созерцанием музыкальных перформансов стала трансформация музыкальных концертов в место сборищ, альтернативное школьным спортивным соревнованиям, а также школьным танцам и вечеринкам. Именно на этих последних сценах доминировали традиционные школьные элиты – «качки», популярные тусовщики и звезды рынка знакомств. По мере того как потребление популярной музыки становилось центральным моментом идентичности в рамках молодежных культур, оно заодно стало поддерживать более существенный плюрализм в иерархии студенческих статусов. Панки и другие группы альтернативной культуры обзавелись собственными площадками, где могли предаваться собственному коллективному буйству, доминируя в своих пространствах эмоционального внимания. Мошеры стали передним краем панк-культуры, привлекая внимание в рамках своих главных культурных ритуалов и мест сборищ. Не вызывает удивления сильный антагонизм между мошерами и «качками» – их главными оппонентами в деле использования контролируемого насилия в конвенциональной молодежной культуре[43].

Все эти замысловатые явления можно назвать бунтом аудитории в эпоху господства шоу-бизнеса. Этот процесс представляет собой дифференциацию сложных групп с общими интересами, претендующих на элитный статус в рамках как молодежной культуры, так и популярной развлекательной культуры в целом. В следующей главе мы проследим аналогичные тенденции в мире спорта.

Глава 8

Насилие в спорте

Во время одного из матчей НБА в 1997 году баскетболист Деннис Родман намеренно ударил телеоператора ногой в пах при падении за пределы игровой площадки в борьбе на подборе мяча под кольцом. Этот инцидент произошел в напряженный момент игры между чемпионом НБА «Чикаго Буллз» и «Миннесотой Тимбервулвз», когда «Миннесота» (хозяин поля) только что отыграла отставание в 11 очков и счет был равным (71:71). Пока оператора увозили на носилках-каталке, игра была остановлена на семь минут, и эта задержка стоила «Миннесоте» инициативы – «Чикаго Буллз» снова вышли вперед и одержали восьмую победу подряд со счетом 112:102. Родман входил в число лучших оборонительных игроков НБА, и описанная сцена насилия вспыхнула в тот момент, когда он предпринял отчаянную попытку прервать голевую серию команды соперника. Действия Родмана нашли поддержку в высказываниях игроков и тренеров «Чикаго», прозвучавших после игры: несмотря на то что удар по беспомощному постороннему человеку был вопиющим нарушением правил спортивного поведения, товарищи Родмана по команде обвинили оператора в симуляции травмы. «Когда ты находишься так близко к игре, нужно быть готовым уйти с дороги. Это наша площадка», – заявил, к примеру, еще один звездный игрок «Буллз» Скотти Пиппен (см.: San Diego Union, 16 января 1997 года). В определенном смысле эта стычка была чужеродным элементом для матча, поскольку она не представляла собой противостояние между игроками соперничающих команд. Однако, как и в тех случаях, когда насилие происходит между самими спортсменами, этот инцидент случился в тот момент игры, когда насилие было наиболее вероятным, и стал переломным моментом для всего матча.

Существует как минимум три разновидности насилия в спорте. Во-первых, давайте задумаемся: что заставляет спортсменов вступать в стычки друг с другом во время игры? Лучший ответ на этот вопрос мы получим, если рассмотрим другой вопрос: когда в игре вспыхивают драки? Ответив на него, мы обнаружим, что насилие, которое совершают спортсмены, порождается тем же самым, что создает максимальный драматизм в игре. Во-вторых, чем объясняется насилие со стороны зрителей? Зрители поглощены тем же драматичным потоком событий – именно поэтому существует тесная связь между насилием зрителей против игроков и насилием игроков против игроков. В-третьих, насилие, которое совершают зрители или болельщики за пределами мест проведения соревнований: когда они устраивают драки друг с другом, занимаются вандализмом или сталкиваются с полицией? Крайним проявлением насилия за пределами стадионов выступает насилие спортивных хулиганов, которое оказывается полностью оторванным от ритмов игры, – но даже здесь драматическая структура происходящего на спортивной арене объясняет насилие за ее пределами.

В этой главе везде, где только возможно, будет использоваться метод непосредственного наблюдения за деталями действа. Акцент будет делаться не на характеристиках, связанных с происхождением игроков или болельщиков, а на реальном течении событий в эмоциях проживаемого времени. Я опираюсь на собственные наблюдения за соревнованиями, в основном по телевидению, и на интервью с бывалыми фанатами тех или иных видов спорта. Кроме того, мои общие выводы основаны на выдержках из новостей, содержащих данные об эпизодах спортивного насилия за 1997–2004 годы, и фотоснимках этих инцидентов. Из всех разновидностей действ именно спорт в последние годы стал лучше всего фиксироваться на фото- и видео, что позволяет увидеть временну́ю последовательность конфликта лучше, чем в случае большинства других видов насилия.

Спортивные состязания как драматически выстроенные конфликты

Спортивные состязания намеренно затеваются ради создания захватывающего и зрелищного соперничества. Происходящее во время игры спонтанно и непредсказуемо в деталях. Однако репертуар возможных событий структурирован заранее выбранными процедурами. Из всех конфликтов именно спортивные игры обладают наибольшей степенью постановочности, а сама форма конфликта была выбрана благодаря драме, которую она производит. Правила спортивных игр формулировались и переформулировались таким образом, чтобы направлять действие по определенным траекториям; эти сознательные решения обычно выбираются для того, чтобы способствовать более драматичному действию в игре. Например, в бейсболе высота горки, на которой находится питчер, была уменьшена, а страйковая зона* сокращена, поскольку так можно наносить больше ударов; в американском футболе появились передачи вперед; в баскетболе добавились трехочковые броски и была сужена зона, в которой могут стоять защитники, блокируя корзину[1]. Спорт – это реальная жизнь, что и делает его увлекательным; однако эта реальная жизнь предстает в ее наиболее намеренно и искусственно организованном и контролируемом виде. Спорт оказывается чем-то большим, чем жизнь – конфликтом в его чистейших формах, лучше сфокусированных и поэтому приносящих больше драматического удовольствия, чем обыденные события.

Ключевой составляющей спорта является его эмоциональная привлекательность. Зрители следят за ходом действа прежде всего ради переживания драматических моментов: одна из сторон состязания вырывается вперед в счете; оборонительные маневры приводят к отражению атаки соперника; преодоление первоначального отставания приобретает характер драмы; на последней минуте игры одерживается триумфальная победа. Разумеется, выигрыш не всегда достанется вашему фавориту – в среднем он проиграет половину матчей. Но даже поражение может принести драматическое удовлетворение, достаточное для того, чтобы зрители снова пришли на игру, если в ней будет достаточно зрелищных моментов. Основные элементы драматургии спорта просты и имеют повторяющийся характер, однако их можно варьировать множеством способов. В тех или иных видах спорта имеются собственные паттерны временны́х рамок драматических моментов. Например, игра в бейсбол представляет собой длительные розыгрыши, в ходе которых целая череда игроков пытается добраться до базы, – появляющаяся при этом напряженность может как привести к изменению счета, так и не дать никакого результата. В европейском футболе (soccer) происходит длительное непрерывное давление, которое в редкие моменты получает разрядку в виде гола. В американском футболе, где у команд имеется четыре дауна* (попытки) продвинуться на десять ярдов в сторону противника и получить еще один шанс на то, чтобы продолжить движение мяча к голевой линии, драматизм связан с достижением промежуточных целей. В баскетболе, когда команды идут очко в очко, драматические моменты возникают в серии выматывающих нервы тайм-аутов под конец матча, когда соперники ведут борьбу за решающий бросок, блок или перехват мяча.

Литературное повествование зависит от напряженности сюжета; в архетипической ситуации главный герой, столкнувшийся с той или иной проблемой, отправляется на поиски ее решения, сталкивается с затруднениями, получает помощь, преодолевает неудачи и обман и, наконец, встречается с главным препятствием лицом к лицу (классическое описание этой схемы представлено в работе Владимира Проппа [Пропп 2021]; ср. [Elias, Dunning 1986]). В произведениях приключенческого жанра, рыцарских романах и комедиях герой в конце концов побеждает; в более сложных драматических сюжетах герой может потерпеть трагическое поражение, когда он теряет внешнюю цель, но одерживает моральную победу, хорошо сражаясь, совершая героическое самопожертвование или обретая внутреннее прозрение. В спорте редко встречаются наиболее сложные из этих драматических решений, однако его движущей силой выступает основная форма драматического повествования.

Чтобы в полной мере насладиться игрой, нужно пережить эти напряженные моменты в реальном времени; если же вы просто посмотрите игру в записи или узнаете о ее исходе в новостях, вы пропустите основную часть эмоционального переживания. Радость триумфа вряд ли нахлынет без нарастания напряжения, а несбывшиеся ожидания при неудаче оказываются той ценой, которую люди готовы заплатить за возможность пережить эти моменты. Кроме того, эмоциональный опыт имеет коллективную природу. Смотреть за выступлением своей команды с трибуны – даже если оно в итоге окажется неудачным – становится удовольствием благодаря гулким звукам, издаваемым толпой, и жестам, которые подхватывают друг у друга находящиеся в ней люди; эти же вещи превращают моменты триумфа в опыт, который запоминается на всю жизнь. Именно поэтому во время долгожданной игры стадион будет битком набит зрителями, несмотря на то что им могут достаться неудобные места, да и в целом было бы лучше посмотреть матч по телевизору. Болельщик переживает не столько наблюдение за самой игрой, сколько драматическую последовательность эмоций, усиленных присутствием толпы единомышленников.

Помимо кратковременных напряженных моментов по ходу игры, существуют дополнительные источники возбуждения. Предвкушение и напряженность могут нарастать в рамках серии игр или матчей, в зависимости от положения команд в таблице регулярного чемпионата или их позиции в турнирной сетке. В некоторых видах спорта (преимущественно американских) существуют цели второго порядка, которые появляются благодаря ведению игровой статистики. В результате в личном зачете игроки могут становиться чемпионами по количеству отбитых подач или набранных очков, различными способами попадая в реестры рекордов вне зависимости от того, выигрывает или проигрывает их команда[2]. Кроме того, в игре могут присутствовать экстраординарные моменты демонстрации мастерства (например, когда бейсболист на шорт-стопе* демонстрирует зрелищную игру в поле, а баскетболист забрасывает мяч в корзину сверху в полете), однако такие моменты непредсказуемы, им не предшествует нагнетание напряженности, и хотя они доставляют удовольствие массе зрителей, они стоят в стороне от основной драмы конфликта. Существуют также драматические аспекты биографий отдельных игроков: одни из них новички, другие – стареющие ветераны; спортсмены получают травмы и восстанавливаются после них; игроки переходят из команды в команду (и старое соперничество приобретает новую форму) и ссорятся с товарищами по команде, тренерами и функционерами. Осведомленные обо всем этом болельщики оказываются участниками непрерывной многосерийной мелодрамы, мыльной оперы в реальной жизни; этот материал формирует как непрерывный поток новостей, так и разговорный капитал, позволяющий налаживать коммуникативные связи между фанатами. Именно благодаря длительному знакомству с личными историями игроков переживание спортивного события становится для фаната гораздо более насыщенным смыслами, нежели для постороннего человека, которому те же события, скорее всего, покажутся неинтересными. Именно по этой причине фанаты считают скучными те виды спорта, которые популярны в других странах.

Зрители приходят на матч ради коллективного бурления, потока драматических эмоций, благодаря которым происходит возгонка напряженности в групповую энергию и солидарность. Спортсмены разыгрывают эти эмоциональные всплески более сложным способом. В командных видах спорта они совместно переживают коллективные эмоции со своими одноклубниками, и успех выступления зависит от эмоциональных резонансов, которые поддерживают как координацию, так и энергичность команды; в обыденном языке две эти характеристики совместно именуются «импульсом» или «химией» [Adler 1984]. Кроме того, игроки – как в индивидуальных, так и в командных соревнованиях – вовлечены в эмоциональное взаимодействие со своими соперниками. Игра состоит из состязаний в мастерстве и упорстве, но самое главное заключается в том, что каждый ее момент представляет собой вызов: кто станет эмоционально доминировать? Это борьба за эмоциональную энергию в формальном смысле теории ритуалов взаимодействия; игрок или команда, которые ее приобретают, выигрывают в тот момент, когда соперник ее теряет. Именно так выглядят эмоциональные поворотные точки игры.

Три рассмотренных разновидности эмоциональной динамики – коллективное бурление при нарастании драматической напряженности у зрителей; уровень эмоционального резонанса внутри команды; борьба за эмоциональную энергию между соперниками – составляют фон, на котором происходят вспышки спортивного насилия[3].

Динамика игры и насилие, осуществляемое спортсменами

Когда происходит насилие? Ниже мы попробуем зафиксировать те моменты во время спортивных матчей, когда оно наиболее вероятно. Рассмотрим более масштабное сравнение: благодаря каким особенностям спорта насилие становится более частым и более жестоким (хотя эти два момента не обязательно коррелируют)?

Определенная доля насилия присутствует в самой спортивной игре. Боксеры наносят друг другу удары; в американском футболе игроки ставят блоки и отбирают мяч, прилагая максимально возможные усилия; хоккеисты используют силовые приемы. Даже при соблюдении правил игры часто случаются травмы. Однако в дальнейшем термин «спортивное насилие» будет применяться к насилию, которое происходит за рамками правил и, как правило, приводит к остановке игры. Два эти типа насилия пересекаются: то или иное насилие на игровом поле как бы признается правилами, но при этом существуют наказания за фолы, неуместную грубость и удары не по правилам. Так формируется континуум, простирающийся от правомерного использования силы игроком до фолов и драк, ведущих к прерыванию игры; этот континуум характеризуется нарастанием эмоциональной эскалации.

Спортивные состязания можно разделить на три основных типа: 1) постановочные бои, в которых присутствуют ситуации как нападения, так и защиты; 2) параллельные состязания, в которых участники стремятся превзойти друг друга в достижении какой-либо цели; 3) демонстрация мастерства, где победа зависит от того, удастся ли участникам произвести впечатление на группу арбитров. Спортивное насилие чаще всего встречается в постановочных боях – точнее, в их различных подвидах. Рассмотрение причин этого продемонстрирует, что структура поединка гораздо важнее диспозиционных и фоновых объяснений, на которые часто ссылаются для объяснения спортивного насилия.

В качестве объяснения насилия зачастую выдвигается такой фактор, как маскулинность, будь то в виде культурного кода агрессии и доминирования либо в виде физиологической версии – тестостерон и накачанные мышцы. Между тем к наиболее мускулистым и мужественно выглядящим спортсменам относятся легкоатлеты, которые выступают в таких дисциплинах, как толкание ядра, метание диска и молота, – однако в ходе соответствующих соревнований почти не встречаются драки. То же самое происходит и в тяжелой атлетике – виде спорта, в котором наибольшее внимание уделяется огромной мускулатуре. Все это параллельные состязания, в которых отсутствует прямая конфронтация в нападении и защите; формат встречи соперников, какой бы напряженной и конкурентной она ни была, здесь не способствует появлению драматической разновидности насильственного противостояния[4]. Еще дальше от таких состязаний находятся соревнования по демонстрации мастерства наподобие гимнастики – мужчины-гимнасты очень мускулисты, но в структуре их соревнований отсутствует конфронтация. Именно по этой причине мужчины, участвующие в подобных соревнованиях (вне зависимости от того, принимают ли они вид спортивных состязаний наподобие фигурного катания или музыкального развлечения, такого как балет), обычно считаются не слишком маскулинными, даже если они демонстрируют очень высокий уровень силы и координации тела.

Те виды спорта, в которых присутствуют ситуации как нападения, так и защиты, особенно драматичны, поскольку в них напряжение, как правило, нагнетается на протяжении серии эпизодов и допускается как внезапная, так и постепенная смена доминирующей стороны. Спортсмены пытаются как нападать сами, так и блокировать действия соперников. В отражении угроз и препятствии сокрушительной силе присутствуют напряженность и драматизм, а когда крепкую защиту наконец удается прорвать, наступает эмоциональный триумф; в то же время возможны и неприятные эмоции от того, что противник не позволил продемонстрировать мастерство, а командные действия были сломлены. При столкновении нападения и защиты в серии таких эпизодов, скорее всего, будут появляться моменты эмоционального перелома.

Насилие чаще всего встречается в тех видах спорта, которые имеют форму постановочных боев, однако самого по себе этого недостаточно. Наиболее близки к настоящим поединкам бокс и спортивная борьба, однако в рамках этих дисциплин дело редко доходит до драк, не предусмотренных регламентом. Как мы уже видели в главе 6 на примере инцидента с Майком Тайсоном, откусившим кусок уха Эвандера Холифилда, серьезная эскалация насилия, выходящая за рамки правил, как правило, полностью нарушает поединок. Схватка является столь всеобъемлющей составляющей спорта как такового, что не может быть и речи о том, чтобы произвести драматический эффект путем ее эскалации. В других видах спорта стычки игроков выступают способом продемонстрировать, что бой понарошку, которым является состязание, уже перерос в настоящее сражение. Но это исключено в случае с боксом, драматическая форма которого притязает на то, чтобы быть настоящей дракой, – либо во всяком случае здесь остается мало драматических ресурсов для того, чтобы чьи-то распри и гнев представали как выходящие далеко за рамки нормы[5].

В спортивной борьбе избегать насилия за рамками правил удается еще строже[6]. Опытные борцы ведут бой на близком расстоянии от противника, когда более жесткие приемы наподобие ударов ногами и кулаками практически невозможно применить, задействовав какую-либо силу; стандартный борцовский прием заключается в том, чтобы повалить соперника на землю, а затем силой перевести его в беззащитное положение на лопатках. Даже относительно неопытные борцы обычно знают, как заблокировать и затормозить противника, поэтому такие поединки обычно превращаются в соревнование по мускульной выносливости. Драматическая форма здесь довольно проста, и вместо нарастания до пиковых моментов напряжения она, как правило, под конец приходит к постепенному установлению доминирования или к почти патовой ситуации. Очень опытные борцы могут совершать внезапные нападения и уходы от соперника, но сиюминутный результат любого такого движения, как правило, заключается в том, чтобы еще больше обезвредить противника. Таким образом, сама форма борьбы как спортивного поединка, предполагающего максимально прямое и затяжное противостояние двух мышечных масс, ограничивает ход поединка несколькими основными сюжетными линиями.

Насилие, которое происходит между самими спортсменами, наиболее часто случается в наступательных/оборонительных поединках, организованных в виде командных, а не одиночных состязаний, хотя сами драки, как правило, происходят между отдельными игроками. Это соответствует общей закономерности, согласно которой насилие зависит от групповой поддержки. Вот две основные характеристики, предопределяющие насилие: 1) в какой степени насильственные действия, попытки или угрозы насилия интегрированы в само игровое действо и 2) в какой степени спортсмены защищены от получения травм.

Систематических данных о насилии, которое спортсмены совершают друг против друга, сравнительно немного[7]. Из-за отсутствия иных основанных на непосредственных наблюдениях количественных подсчетов случаев насилия во время спортивных матчей можно использовать следующие данные, полученные в результате собственных подсчетов автора, источником которых были новостные сообщения и телетрансляции, а также опросы болельщиков со стажем. В профессиональном хоккее драки происходят примерно один раз за матч. В американском футболе игроки дерутся один или два раза за один тур профессионального чемпионата, проходящий по выходным дням (в общей сложности около 15 игр), однако в напряженных встречах ближе к концу сезона драки случаются чаще[8]. У бейсболистов драки случаются примерно раз в неделю, за которую происходит 90 матчей профессиональных команд. В баскетболе драки бывают редко (менее 1% игр)[9]. В европейском футболе драки, по-видимому, происходят очень редко.

Чем можно объяснить такую частоту драк в разных видах спорта?

В некоторых спортивных играх прямое телесное сопротивление действиям противника вообще является основной формой действия. Например, в американском футболе насилие является нормальной формой игрового поведения, поскольку этот вид спорта предполагает телесные столкновения во время захватов, блокировок и пробежек сквозь ряд игроков, ведущих борьбу за мяч. В хоккее используются силовые приемы, игроки на скорости врезаются в борта площадки. В баскетболе присутствует определенный набор ситуаций, когда спортсмены толкают и захватывают друг друга в борьбе за позицию на поле, а в те моменты, когда игрок ведет мяч к корзине, или при схватке за мяч также присутствует возможность силового контакта или блокирующих действий. В бейсболе правилами предусмотрено несколько видов набегающих столкновений или блокировок соперника, в особенности при контактной игре у домашней базы между кетчером*, который проводит осаливание*, и бегущим ему навстречу соперником. То, что нормальное для игры насилие перерастает в разъяренные драки, из‑за которых приходится останавливать матч, или то, что ощущения напряжения и опустошенности, порождаемые этим нормальным игровым насилием, выливаются в насилие, не предусмотренное правилами, выглядит очевидным. Тем не менее, несмотря на то что именно в подобных видах спорта, предполагающих телесный контакт, и сосредоточены основные случаи насилия, совершаемого спортсменами в отношении друг друга, этого недостаточно для объяснения как частоты насилия в различных видах спорта, так и того, в какие именно моменты насилие выплескивается наружу.

В играх, где одна из сторон должна препятствовать усилиям соперника изменить счет, возможность возникновения драк предусмотрена самой их структурой. Поэтому в тех видах спорта, где такие препятствия отсутствуют, драки почти никогда не возникают. Однако препятствия могут возникать окольным путем именно там, где они формально отсутствуют. Возьмем, к примеру, гольф – вид спорта, представляющий собой параллельные состязания, между участниками которых отсутствуют физический барьер, однако они ведут себя очень спокойно, а при игре на одной лунке не бывает много соперников. Тем не менее на полях для гольфа действительно порой случаются драки. Правда, лично мне доводилось быть свидетелем, слышать и читать только о таких драках, которые происходили не между непосредственными соперниками по игре, а в ситуациях за пределами регламента турнира, когда одни гольфисты злились на других, находившихся впереди них, за нерасторопность в игре – таких медлительных игроков иногда пытаются ударить мячом или применить к ним меры физического противодействия. В этом примере препятствия возникают в контексте игры, однако не подразумеваются правилами самого соревнования. Можно согласиться с тем, что гольфисты в целом ведут себя мирно, но так происходит не потому, что они более вежливы и в большей степени, чем другие спортсмены, принадлежат к высшему среднему классу, а потому, что драматическая структура напряженности в игре в гольф не организована таким образом, чтобы порождать конфронтации с соперниками.

То же самое касается и теннисистов: несмотря на то что их вид спорта традиционно связан с благовоспитанными представителями высших классов, он не исключает вспышек гнева – причем не только среди мужчин, но и среди женщин. Теннис представляет собой разновидность наступательно-оборонительной схватки, в которой игроки непосредственно препятствуют попыткам соперника нанести результативный удар. Однако между ними присутствует физический барьер в виде сетки, поэтому игровое действие принимает специфическую форму: теннисист должен отражать мяч, направленный соперником или соперницей, а не наносить по нему или по ней сильные удары. Напряженность, которую вызывают резкие усилия и чередующиеся удары, а также драматичные неудачные моменты при потере очка, могут приводить к эмоциональным всплескам, хотя их объектом оказываются судьи, а не противники [Baltzell 1995]. Одного лишь гнева оказывается недостаточно для начала драки[10].

Манипуляции правилами спортивных игр были направлены на то, чтобы принять в расчет насилие, выходящее из-под контроля. Например, в американском футболе существуют штрафы за неоправданно грубую игру, за подсечку или удар игрока сзади либо в уязвимые места наподобие коленей, за нанесение ударов игрокам, которые занимают особенно уязвимую позицию или не выполняют силовых приемов (например, квотербек), за помехи игроку, получающему пас, или защитнику, который еще не поймал мяч, и т. д. Эти штрафы в той или иной степени влияют на возможность победы в игре, но при этом, поскольку обе команды, как правило, совершают действия, за которые предполагается штраф (а штрафы за жесткую игру учитываются точно так же, как и штрафы за другие нарушения, такие как офсайды), существует тенденция к равновесию штрафов между обеими командами, так что у игроков нет всеобъемлющего стимула избегать штрафов за жесткие действия. Аналогичным образом целый ряд наказаний существует в хоккее, включая штрафы за те проявления насилия, которые выходят за рамки правил: удар и зацеп соперника клюшкой, а также особо жесткие силовые приемы. Более серьезные столкновения сами по себе наказываются как обычные и предсказуемые нарушения, которые часто происходят в ходе игры. Штрафы в виде удаления с площадки на определенное количество минут влияют на шансы на победу, но учитываются как в атакующей, так и в оборонительной стратегии (например, при игре в большинстве, когда соперник остается в меньшинстве из‑за удалений, но существует также и тактика противостояния игре в большинстве)[11]. В баскетболе за грубую игру назначаются штрафные броски, которые обычно не приносят достаточно очков в каждом отдельном случае, чтобы существенно повлиять на победу в игре, где итоговый результат иногда выражается трехзначными числами, – однако в совокупности или в решающие моменты матча штрафные броски могут решить его исход. Штрафные броски в баскетболе назначаются настолько часто в обе стороны, что считаются нормальным элементом игры и учитываются в ее ходе и тактике; игра включает в себя ряд действий, которые, строго говоря, не соответствуют правилам, но ожидаемы и представляют собой еще одну сферу риска и конкуренции, в которой должны быть искушены грамотные игроки и команды. Основной ход игры окружен полутенью контролируемого насилия. Штрафные санкции позволяют использовать определенную форму контролируемого насилия, удерживаемую в рамках, которые по умолчанию понимаются всеми участниками игры и выступают способом сделать насилие возможным, преодолев конфронтационную напряженность/страх при помощи социальной организации насилия в ограниченной форме.

Влияние штрафных регламентов на ход поединка становится заметным при сравнении игровых видов спорта, в которых применяются довольно жесткие наказания. Например, в европейском футболе обычно забивается мало голов, поскольку у каждой команды есть вратарь (в отличие от игр с открытыми воротами и запретом на защиту ворот[12]), а также защите помогают правила, определяющие положение вне игры. Нередко исход игры решает одиннадцатиметровый штрафной удар, который пробивается без «стенки», – условия для его назначения появляются благодаря довольно драконовским правилам, запрещающим перехват мяча с помощью контактных приемов. Кроме того, вместо футболистов, удаленных с поля за нарушение правил, нельзя выпускать других игроков, поэтому оштрафованная команда оказывается в очень невыгодном положении, играя в меньшинстве. Подобные жесткие наказания сдерживают выход насилия за некую грань, в результате чего возникает атмосфера, в которой редко происходят стычки, нарушающие распорядок игры.

Тем не менее сама по себе институционализация частых мягких наказаний не очень хорошо позволяет предсказать, каким будет реальный масштаб насилия между участниками игры. И в хоккее, и в американском футболе, и в баскетболе структура наказаний нормализует насилие, выходящее за рамки правил, однако в хоккее драки случаются очень часто, в американском футболе – достаточно часто, а в баскетболе – очень редко. Кроме того, драки определенного типа довольно часто происходят в бейсболе, где отсутствует нормализующая ход игры структура наказаний за грубые приемы (вместо этого действует сравнительно суровое правило на случай драк: удаление с поля, иногда дополняемое штрафами и отстранением от последующих матчей – в этом отношении бейсбол напоминает европейский футбол). Поэтому требуется дополнить список условий, при которых возникают драки, еще одним пунктом.

Им выступает масштаб защиты игроков от травм в случае, если драка все-таки началась.

Например, хоккеисты надевают на игру прочную экипировку, включающую шлемы и перчатки; в качестве оружия в драке могут использоваться клюшки, однако на практике этого почти никогда не происходит, хотя поводом для стычки могут выступить зацепы противника клюшкой или игра высоко поднятой клюшкой. Как правило, во время хоккейных драк игроки бросают клюшки и дерутся кулаками в перчатках. Экипировка служит хоккеистам как для защиты от ударов, так и для ограничения урона, который они могут нанести друг другу во время драки[13]. Кроме того, вскоре после начала драки ее участников обычно окружают другие игроки, которые спорят и толкаются друг с другом, но в целом из‑за этого пространство, в котором могут перемещаться участники драки, становится ограниченным, а вслед за этим сужаются возможности для нанесения приличных ударов. К тому же хоккеисты находятся не в тех условиях, чтобы устроить настоящий боксерский поединок, поскольку на ногах у них надеты коньки, не позволяющие им надежно стоять на ногах.

В американском футболе игроки также имеют прочную экипировку и носят шлемы, защищающие лицо. Они довольно часто вступают в кулачные драки, которые не причиняют их участникам особого вреда, поскольку кулаками можно мало что сделать против такой защиты; в результате драки наносят меньше ущерба в сравнении с обычными игровыми ситуациями, во время которых в американском футболе и происходит большинство травм[14]. Самым опасным предметом, который имеет при себе игрок, выступает его шлем, используемый в качестве эффективного наступательного оружия для таранного удара противника с помощью резкого броска всем телом. Однако такой прием можно выполнить только во время игры. Кроме того, вне поля зрения судей и зрителей остается определенное количество ударов, а то и укусов и попыток выдавливания глаз, когда игроки устраивают «замес»[15]. Некоторые игроки имеют репутацию специалистов по грязной игре исподтишка, однако такие приемы представляются некой замкнутой сферой, которая не перерастает в другие виды более открытого для всеобщего обозрения, а следовательно, и более драматичного насилия – по сравнению с обычным насилием в игре это незначительные эпизоды.

В баскетбол играют без защитной экипировки, а если между игроками и вспыхивают редкие стычки, то они обычно происходят в форме угрожающих поз и жестов – серьезные удары наносятся редко. Таким образом, больше всего драк случается в хоккее – одной из двух игр, где у спортсменов имеется максимальная защита, а в наименьшей степени драки характерны для баскетбола – из всех видов спорта с единоборствами игроки здесь наименее защищены от травм. Другие игры, участники которых выходят на поле без защиты, например европейский футбол, также отличаются низким уровнем насилия, хотя, как мы уже видели, имеется множество причин того, почему насилие между игроками остается на низком уровне[16].

В американском футболе, согласно моим оценкам, драк происходит несколько меньше, чем в хоккее, но в любом случае этот вид спорта находится в средне-высокой части рассматриваемого диапазона. И в американском футболе, и в хоккее игроки примерно одинаково защищены от физических травм экипировкой, а нарушения правил, связанные с насилием, регламентируются штрафными санкциями (хотя можно утверждать, что в хоккее драки имеют более зарегулированный характер). В то же время в американском футболе у игроков есть больше возможностей драться в рамках правил в ходе самого матча, и если в хоккее силовые приемы являются лишь одной из составляющих игры, то в американском футболе блокировки, захваты или прорывы сквозь защитные ряды выполняют почти все игроки во время каждой встречи. Подавляющее большинство травм здесь случается во время самой игры, а не в драках, и если игрок настолько разозлен, что хочет нанести травму сопернику, то самый эффективный способ это сделать – продолжить матч. Именно в американском футболе присутствует больше всего возможностей для демонстративного насилия в рамках правил во время игры. Пожалуй, в этом виде спорта имеется больше всего игровых ситуаций, которые могут спровоцировать выплеск насилия, однако решением, более соответствующим драматургии действа, выступает применение максимального насилия в рамках правил.

Таким образом, перед нами следующая закономерность: чем более защищены участники игры, тем чаще происходят драки. Хоккеисты, равно как и игроки в американский футбол, участвующие в потасовке, не предусмотренной регламентом матча, напоминают детей, устраивающих ссоры друг с другом неподалеку от взрослых, которые могут их разнять, – правда, спортсмены крупнее и сильнее, чем дети, но ущерб, который они могут нанести друг другу, ограничен как их экипировкой, так и их социальным окружением. Та же самая модель проявляется в контрасте между немецкими и французскими дуэлями. Немецкие студенты-дуэлянты во время своих «мензуров» [мера, нем.] в буквальном смысле измеряли взаимную стойкость в поединке, обеспечив защитную экипировку от пояса до шеи, надев защитные очки и используя легкие незаточенные шпаги. Напротив, французские дуэлянты гораздо меньше защищали тело, но держали дистанцию в поединках на шпагах и пистолетах. Немецкие студенты рубились энергично и долго, чтобы получить несколько почетных шрамов, – французы устраивали свои поединки с демонстративным бахвальством, но статистика показывает, что в большинстве случаев травм удавалось избежать. Хоккеисты и американские футболисты очень напоминают сцепившихся друг с другом немецких студентов, для которых дуэль становилась затяжной игрой с мягкими последствиями, тогда как большинство участников других спортивных игр, основанных на конфронтации сторон, похожи на французских дуэлянтов.

Если взять для сравнения бейсбол, то можно увидеть, что защитные меры могут иметь социальный, а не физический характер[17]. Бейсбол (за исключениями некоторых игровых ситуаций) не является контактным видом спорта, поэтому можно ожидать, что здесь будет происходить мало драк, связанных с соприкосновением игроков. При этом бейсболисты, как правило, не имеют прикрывающей их экипировки; играя в защите, они надевают перчатки, но во время драк обычно их снимают. Бэттеры носят шлемы, хотя они не защищают лицо, а иногда надевают щитки на локти и голени, однако эти приспособления не слишком подходят для драк. Мощную защиту на груди и голенях плюс маску на лице имеет только кетчер, причем эта экипировка защищает преимущественно от подачи питчера собственной команды[18].

Почти все драки в бейсболе начинаются после того, как питчер попадает мячом по бэттеру. Обычно при следующем переходе подачи питчер второй команды наносит ответный удар мячом по бэттеру соперника, который затем принимается гневно кричать, оскорблять питчера или нападать на него с кулаками. Затем на поле выбегают остальные участники обеих команд, включая запасных игроков. Особого насилия, как правило, не происходит: другие игроки обеих команд хватают друг друга и могут повалить наиболее возбужденных противников на землю, где колотить соперника кулаками не получится слишком эффективно.

В бейсбольных драках чаще, чем в других видах спорта, происходит свалка. Для сравнения, в баскетболе драки больше случаются один на один, куча-мала бывает редко[19]; в американском футболе и хоккее состав участников драк в целом ограничен только теми игроками, которые уже находятся на поле, причем обычно в них ввязываются лишь спортсмены, находящиеся ближе всего к месту действия. Такая разница в подключении к драке всей команды объясняется тем, что в бейсболе драки, начинающиеся после того, как питчер попадает мячом в бэттера в отместку за аналогичный эпизод, явно представляют собой некий кодекс поведения (хотя и запрещенный официальными правилами игры, что очень напоминает отношения между дуэлями и писаным законом). В таких ситуациях ожидается, что все члены команды хотя бы символически проявят солидарность с товарищами[20]. Выбегая на поле, игроки, сидящие на скамейке, демонстрируют, что поступают так, поскольку это сделали все остальные, и они почувствовали себя обязанными к ним присоединиться. Когда эти бейсболисты оказываются на поле, их действия в основном заключаются в хватании игроков противника (это не только враждебный жест, но и защитный прием, препятствующий тому, чтобы соперники хватали и сбивали с ног игроков их команды), а заодно и собственных одноклубников, чтобы удержать их от продолжения драки – явно с целью избежать санкций за неспортивное поведение.

Если оставить в стороне очевидные мотивации и обоснования, то микросоциология процесса драки между бейсболистами заключается в том, что несколько разгневанных главных участников инцидента осуществляют ритуальную акцию возмездия и защиты чести. Другие игроки, тесно с ними связанные, присоединяются к товарищам, в той или иной степени испытывая гнев, но в то же время стремясь сдержать своих одноклубников. У этих остальных игроков происходит сплочение, как будто в одном громадном ритуале телесного контакта, в котором смешиваются солидарность и враждебность. Во время свалки игроки редко получают травмы, а самое опасное оружие – бита – в таких драках практически никогда не используется: бейсболисты всегда отбрасывают ее в сторону перед самым началом стычки[21]. Среди других спортивных игр бейсбол в целом находится в аномальном положении по степени опасности. Бывают случаи, что при подаче от полученного удара мячом игрок может умереть или стать инвалидом; кроме того, существуют некоторые другие грубые приемы во время бега по базам (в особенности когда кетчер блокирует раннера у домашней базы, а также когда раннер прерывает двойной аут* на второй базе, опрокидывая полевого игрока соперника), но телесных столкновений гораздо меньше, чем в американском футболе или хоккее. Грубые приемы при беге по базам редко приводят к дракам в сравнении с ситуациями, когда мяч при подаче попадает в бэттера, и на них не отвечают намеренной подачей в соперника. Отчасти это объясняется тем, что контактные ситуации во время бега по базам случаются лишь изредка и в непредсказуемые моменты, тогда как питчер может в любой момент намеренно запустить мяч в бэттера – точно так же как и дуэль может быть назначена по усмотрению одной из сторон. Насилие с высокой мотивацией должно иметь драматический характер, а драматическая постановка требует нагнетания напряженности до подобающего и вполне ожидаемого момента.

Подтвердить правило нам и здесь поможет исключение или историческая вариация. Бег по базам был гораздо более жестоким элементом бейсбола до 1920 года, после чего основное внимание стало уделяться такой игровой ситуации, как хоумран, а следовательно, противостоянию бэтера и питчера. До изменения правил в 1897 году к украденным базам относились дополнительные базы, полученные после удара товарища по команде. В последующие два года был установлен новый рекорд по количеству украденных баз – 77 за сезон. В семилетний период с 1909 по 1915 год между полудюжиной игроков, приблизившихся к превышению этого рекорда, развернулась острая борьба, и несколько бейсболистов последовательно увеличили его до 81 (Эдди Коллинз), 83 (Тай Кобб), 88 (Клайд Майлан) и, наконец, 96 баз (снова Кобб) [Thorn et al. 2001: 543, 547]. Именно в это время Кобб стал известен тем, что заточенные шипы на его подошвах наносили защитникам кровавые раны, когда он совершал свои опасные коронные слайды*. Отчасти эта репутация представляла собой бахвальство, формировала имидж Кобба и выступала стратегией запугивания соперников. Кроме того, Кобб доводил до совершенства коварные приемы и умение действовать в нужное время, внимательно наблюдая за движениями питчеров противника. Аналогичные стратегии и приемы вырабатывали и его соперники в борьбе за рекорд по количеству украденных баз. После этого периода конкуренции рекорд оставался неизменным до 1962 года, однако кража баз перестала быть объектом пристального внимания игроков. Ежегодные результаты, которые Кобб и другие претенденты на рекорд показывали по этому показателю, значительно снизились, а драки, основной причиной которых становились попытки украсть базу, практически прекратились[22].

Этот теоретический тезис можно проиллюстрировать с помощью следующего мысленного эксперимента. Европейский футбол представляет собой игру с очень незначительным количеством не предусмотренных правилами стычек вне регламента, поскольку в этом виде спорта происходит непосредственное взаимное сопротивление между атакующей и обороняющейся командами. Однако европейский футбол можно превратить в игру с большим количеством драк наподобие хоккея или американского футбола, предприняв всего два изменения правил: во-первых, форма игроков может содержать больше защитных элементов (например, легкие синтетические защитные жилеты), чтобы футболисты были менее уязвимы к травмам, а во-вторых, можно изменить структуру штрафных санкций, чтобы грубая игра не оказывала столь значительное влияние на драматическое действо победы или поражения в игре. Такого результата можно добиться, приняв штрафные правила наподобие футбольных или хоккейных, когда игроки удаляются за грубость лишь на короткое время (тем самым уменьшив промежуток времени, которое команде придется играть в меньшинстве), или разрешив выставлять замену вместо игрока, удаленного с поля[23]. Это мысленное упражнение должно продемонстрировать, что насилие, которое игроки совершают на поле, определяют именно структурные характеристики подобного рода, а не какие-то неотъемлемые особенности ауры конкретных игр.

Победа при помощи практических навыков, порождающая доминирование в эмоциональной энергии

Спортивные соревнования как разновидность постановочных боев представляют собой поединки лицом к лицу, необычайно продолжительные по сравнению с реальными схватками, которые, как правило, длятся короткое время. В каждой спортивной игре используются приемы, позволяющие добиться победы, которые заключаются в том, чтобы установить доминирование над соперником, находящимся прямо перед вами, – доминирование физическое в моменте и эмоциональное на протяжении более длительного периода времени. Например, в американском футболе нападающие рвутся вперед, а защитники отходят назад, и победа в этом состязании достигается в тот момент, когда одна команда навязывает свою волю другой. Борьба идет за доминирование в сфере эмоциональной энергии – точно так же как это происходит в кульминации военных сражений, когда побеждающая сторона энергично переходит в бешеную атаку, тогда как другая сторона оказывается в замешательстве и охваченной парализующей пассивностью, или во время вооруженных ограблений, когда грабитель пытается наброситься на ничего не подозревающую жертву. В случае спорта разница, помимо ограничений на насильственные действия, заключается в том, что борьба за доминирование обычно растягивается и наглядно демонстрируется на публику. Если мастера ограблений используют возможность для нападения внезапно, а у солдат прорыв наступательной паники происходит после того или иного периода в напряженном состоянии, то спортсменам зачастую приходится предпринимать продолжительные усилия, приносящие в лучшем случае вре́менное и частичное доминирование, хотя иногда оно перерастает в эффектные и решающие колебания инициативы.

Эмоциональная энергия имеет коллективную природу, проявляющуюся в нескольких аспектах. Эта энергия распространяется через команду, которая обретает ее высокий или низкий уровень как единое целое. Точнее, в некоторых сегментах команды может присутствовать больше общих коллективных эмоций, чем у других игроков; команды различаются по эмоциональной сплоченности – как высокой, так и низкой, – причем она варьируется с течением времени. Внутренним сюжетом каждой состоявшейся игры выступают последовательность и масштаб эмоциональной координации. Коллективные эмоции могут быть как позитивными (коллективная уверенность и инициатива), так и негативными (коллективный упадок духа или разочарование) – в нижней части этого континуума могут вспыхивать ссоры между товарищами по команде[24].

Одновременно происходит встречное взаимодействие с соперниками, в результате которого одна сторона приобретает эмоциональную энергию за счет того, что другая ее теряет. В такие моменты часто отмечается, что защита устает – предположительно, от долгого нахождения на поле; однако дело здесь не может быть только в физической усталости, ведь нападающие соперника находятся на поле столько же времени. Физическая усталость выступает проявлением потери эмоциональной энергии: тела уступающих позиции защитников теряют эмоциональный заряд. Эту мысль можно сформулировать иначе: защитники терпят эмоциональное поражение в игре, причем данный момент усиливает то обстоятельство, что насилие в спортивном поединке ограничено правилами, а не носит тотальный характер. Спортивные приемы направлены именно на то, чтобы уничтожить соперника эмоционально, а не физически.

Победить как по итогам матча, так и в его отдельных небольших эпизодах игрокам помогают приемы, с помощью которых они блокируют действия соперника и преодолевают его блоки, сбивают другого игрока с ног, заставляют его пропустить мяч или бегущего человека. Приемы жестокой борьбы преследуют двоякую цель. Во-первых, они направлены на то, чтобы контролировать соперника физически, что позволяет реализовать свою линию игры и воспрепятствовать чужой, а во-вторых, такие приемы устанавливают доминирование в эмоциональной энергии, придавая еще больший ее заряд одной стороне и отнимая ее у другой[25].

Такие конфликты способны вполне естественным образом перетекать из насилия в рамках правил в насилие, не предусмотренное регламентом соревнований, или стычки между игроками наподобие тех, что были рассмотрены выше. В американском футболе наиболее эффективное насилие происходит в рамках обычного хода игры, поэтому драки в основном выступают выражением эмоционального доминирования, которое уже установлено одной из сторон. В других видах спорта, в особенности в бейсболе, драки могут представлять собой драматические кульминационные моменты и поворотные точки в игре.

В бейсболе основной поединок лицом к лицу разворачивается между игроком, подающим мяч (питчером), и отбивающим (бэттером). Отчасти эта борьба представляет собой игру в угадайку: бэттер пытается представить, какой будет подача, с какой скоростью и куда полетит мяч, а питчер варьирует репертуар подач, пытаясь заставить бэттера ошибиться в своих догадках[26]. Здесь также присутствует определенный аспект чисто физического контроля над бэттером: неудержимая скорость подачи может заставить его оцепенеть или поставить его в нелепое положение в попытке угнаться за мячом. Скорость подачи становится неудержимой не только благодаря ее чисто физическим особенностям (свыше 90 миль [145 километров] в час) – нередко все еще зависит от ритмов, нагнетаемых в ходе серии подач; ситуация, когда питчер заставляет бэттера подчиниться его доминирующему ритму, особенно характерна при страйкаутах.

Когда питчер выполняет эффективную серию подач, которая завершается страйкаутом, а также обыгрывает одного бэттера за другим в серии аутов, спортивные комментаторы традиционно используют выражения наподобие «питчер в своем ритме». В связи с этим возникает вопрос: если питчер устанавливает ритм, то почему бэттер не знает, какая именно подача последует, и не подстроится под нее? Тем не менее бэттер находится в пассивной роли, и у подобной ситуации имеются аналоги и в других сферах (они рассмотрены в работе [Collins 2004: 122–124]). Например, в плавании и других видах спорта, где участники соревнований гонятся друг за другом, темп обычно задают побеждающие спортсмены, а остальные должны под него подстраиваться. Если рассматривать гонку с точки зрения технических деталей теории ритуалов взаимодействия, то доминирующим выступает тот ее участник (участница), который ставит себя в центр внимания: побеждающий фокусируется на цели, а проигрывающий фокусируется на победителе. Дэниел Чемблисс [Chambliss 1989] делает особый акцент на тех когнитивных интерпретациях событий, которые совершают победитель и проигравшие. Кроме того, присутствует эмоциональный аспект, который Чемблисс называет «рутиной превосходства»: победитель более спокоен и отрешен, сосредоточен на выполнении отточенных до мелочей приемов, которые, по его или ее убеждению, принесут победу. Тем временем проигравший испытывает большее беспокойство, ощущая присутствие у лучших спортсменов некой таинственной силы, которой он (она) не обладает. Среди приемов, используемых победителем, главными, вероятно, являются методы, которые задают ритм и заставляют других спортсменов под него подстраиваться.

Дальнейшие свидетельства этого обнаруживаются в другой области микросоциологии – в подробнейших описаниях ритмов разговорной речи. При взаимодействии с высокой степенью солидарности собеседники попадают в один и тот же темпоральный ритм. В некоторых речевых взаимодействиях присутствует борьба за то, кто именно устанавливает ритм разговора; записанные на пленку данные демонстрируют, что в эти моменты идет борьба, а один из говорящих начинает доминировать над другим, который уступает и позволяет своему собеседнику задавать ритм [Collins 2004]. Именно таким способом питчер в бейсболе добивается ритмического доминирования над бэттером.

Существуют также более сложные, инстинктивные способы подачи, которые не позволяют бэттеру нанести удар по мячу, с помощью приема, который называется чейндж-ап, когда реальная скорость подачи ниже, чем кажущаяся, а мяч, пересекающий «дом», где стоит бэттер, имеет кривую траекторию, отклоняясь в разных направлениях. Подача мяча в бейсболе отчасти является обманом, отчасти – чистейшим физическим превосходством за счет скорости, а отчасти – разновидностью явного запугивания. Такой прием питчеров, как внутренняя подача, преследует две цели: захватить внутренний угол домашней базы (в особенности если бэттер проявляет слабость) и заставить бэттера попятиться, чтобы ему было сложнее отбить следующую подачу – уже наружную. Стандартным приемом для достижения всех этих целей является подача в технике брашбэк, когда мяч направляется прямо в бэттера, которому приходится отскакивать или падать, чтобы избежать удара мячом. Наконец, такая подача может оказывать устрашающее воздействие, приводя к тому, что доминирование в сфере эмоциональной энергии переходит от бэттера к питчеру[27].

Поединок бэттеров и питчера представляет собой состязание характеров в духе Гоффмана; если бэттер позволит себе выглядеть запуганным, он даст преимущество питчеру, а контроль над собственными внешними проявлениями может выступать попыткой контролировать и внутренние эмоции. Бэттер, который принял брашбэк, был сбит с ног или получил мячом при подаче, может разозлиться именно потому, что испытывает страх, который не способен контролировать; лучше замаскировать этот страх гневом, сохранить драматический фасад, совершив какой-нибудь жест (обычно неэффективный) с целью запугать питчера в ответ[28].

Агрессивная подача в большей степени представляет собой форму бравады, а не реального насилия, хотя порой бэттеры действительно получают травмы от попадания мяча. Тем не менее это скорее угроза насилием, чем его настоящее проявление; успешной она становится в том случае, когда приносит доминирование в эмоциональной энергии, а если бэттер плохо справляется со своей задачей, то за ним наступает и физическое доминирование. Драки в бейсболе почти всегда начинаются в тот момент, когда бэттер обостряет ситуацию в ответ на бахвальство питчера. Но в действительности питчер обычно разозлен так же, как и бэттер, а порой и больше, в чем можно убедиться по соответствующим фотоснимкам – это обстоятельство демонстрирует, что страх получить травму не имеет принципиального значения для гнева.

Эскалация происходит не всегда. Как обычно, с толку сбивает выборка по зависимой переменной. Большинство бейсбольных драк действительно начинаются из‑за конфликтов между питчерами и бэттерами, но подсчет случаев, когда мяч намеренно направляется в игрока, чтобы его ударить (так называемый бинбол), демонстрирует, что такие ситуации происходят гораздо чаще, чем драки. Например, в 105 играх на протяжении одного восьмидневного периода было зафиксировано 64 случая, когда мяч попадал в игрока, но драки случились только два раза (в 42 играх было как минимум одно попадание мячом по игроку, а в 22 играх – несколько), то есть подобные инциденты имели место в 40% матчей, но только 3% из них привели к дракам (подсчитано по данным San Diego Union-Tribune и Los Angeles Times, 25 августа – 3 сентября 2004 года). Чтобы превратить подобный инцидент в драку, требуются дополнительные драматические элементы.

Теперь обратимся к хоккею, где основная часть игровых действий приходится на передачи и прерывание передач, а также на борьбу за шайбу, которую не контролирует ни одна из команд. Такие поединки принимают особенно ожесточенный характер в углах за воротами; защитники считают эту зону площадки своей особой территорией, поэтому вторжения нападающих должны быть особенно агрессивными как для того, чтобы получить шанс выиграть конкретную схватку за шайбу, так и для соответствия высокому уровню эмоционального противостояния. Как пояснял один хоккеист,

я знаю много случаев, когда соперник появлялся в углу. Там-то и становится понятно, будет ли этот чувак еще раз с вами пересекаться, бросит вам вызов или сделает что-то другое. Там вы увидите, на что он способен. [Вопрос интервьюера: Значит, углы – это важно?] Конечно. Вы оказываетесь в углу и реально бьете его локтем, а может быть, и даете ему по голове, и в следующий раз у вас не будет проблем с этим чуваком. Может быть, он снова войдет в угол, но не так жестко, как в первый раз, потому что у него есть шанс еще раз получить локтем по зубам. Может быть, вас за это удалят, но его удастся выбить из игры – что плохого в таком удалении?.. Да, я буду работать локтем и вообще буду наносить запрещенные удары. Конечно, я бы не стал никого бить клюшкой по голове, но вы можете устроить сопернику полноценную проверку. Это твоя задача, и надо следить, чтобы он не вернулся в угол слишком быстро.

А вот кого стоит опасаться – это чувак, который разворачивается и реально бьет тебя в ответ, бах, прямо в нос, и если чувак продолжает нестись в угол со всех ног. В следующий раз ты задумаешься, а он уже с тобой справился. Таких приходится уважать, потому что про них знаешь, что они что возьмут, то и вернут. Такие не отступают [Faulkner 1976: 98–99].

Граница между нормальной игрой и фолами сама по себе выступает одним из аспектов того, как игроки осознают игру. Игроки делают различие между «хорошими» и «глупыми» фолами: первые не только помогают достижению цели в игре – именно такие фолы совершаются наиболее агрессивно и служат сигналом о доминировании. В то же время «дешевые трюки» вызывают презрение, поскольку в них недостает насилия. Тот же самый хоккеист развивает свою мысль:

Чтобы запугать соперника, нужно его поколотить, а отделаться легким штрафом – это никуда не годится: наказание за задержку клюшкой – это фигня, подножка, удержание – это фигня. Хороший штраф – это когда ты его ударил, и он знает, что его ударили. Если поставить подножку, ему это не навредит, даже не побеспокоит, ему будет все равно. Ставить подножки реально глупо, кроме единственного случая, когда соперник оказывается у вас за спиной или когда вы пропускаете шайбу и бьете ему по ногам. Но это все глупо, потому что ты реально не выполнил свою задачу. Это значит, что тот чувак тебя обыграл и тебе нужно притормозить его, поэтому можно зацепить его клюшкой или задержать. Но если вам удастся его запугать, он изначально не сможет оказаться в таком положении [Faulkner 1976: 99].

Как ход отдельно взятого матча, так и более продолжительные отрезки карьеры игроков зависят от кумулятивного эффекта подобных состязаний за эмоциональное доминирование. Как сказал тот же самый хоккеист,

все знают, что в конкретных командах есть конкретные чуваки, которые, если их прижать раз или два, если показать им, что ты собираешься взять на себя инициативу, ну, они не смогут выдержать ударов, и поэтому им придется уважать тебя. Они будут озираться, поэтому вы сможете сломать им игру [Faulkner 1976: 99].

Здесь перед нами не просто вопрос маскулинной идентичности, поскольку в хоккее проверка агрессивности соперника является ключевым аспектом игры. Недостаток агрессивности ведет к тому, что хоккеист начинает играть неэффективно, и это дает преимущество соперникам в игре в рамках правил. Вновь дадим слово тому же хоккеисту:

Я знаю, что у нас в команде есть пара чуваков, ну таких, знаете, которые боятся. Боится – и все тут. Вы можете сказать ему, чтобы он не волновался, что если что-то случится, не переживай, ребята тебя подстрахуют. Но этот чувак просто боится. Отдаешь ему пас, а у него шайба сваливается с клюшки, глупо играет, сторонится опасных моментов. На прошлой неделе мы дали такому пас через синюю линию, а когда появились защитники с той стороны, чтобы не пустить его к воротам, этот наш чувак просто упустил шайбу. В результате ее подхватил чувак из той команды и бросился к нашим воротам. Что за черт, это совсем никуда не годится. Когда мы с моим товарищем по защите сидели на скамейке запасных, он сказал: «Глянь на эту чертову курицу». Смотришь на такие вещи, и тебя они просто бесят. Этому чуваку лучше поменять свое отношение, иначе ему все выскажут [Faulkner 1976: 101].

Как отмечает Фолкнер, наличие опыта обращения за защитой со стороны других людей, похоже, повышает чувство уверенности игрока в своем мастерстве. Ритуальные поединки придают эмоциональную энергию всему спортивному действу. Борьба не является просто отдельным изолированным действием или выражением маскулинности, оторванным от процесса победы в игре:

Когда другая команда знает, что если какой-то из ваших игроков попадает в неприятную ситуацию, то вся команда его поддержит, в таком случае у всех есть уверенность. Именно поэтому некоторых команд боятся – вот, скажем, в команде С… всех боятся. Кто-то подставит клюшку, чтобы остановить удар, если какой-то чувак пытается нанести удар сзади исподтишка. Как команда они круче, потому что поддерживают друг друга до конца. Никогда нельзя допускать, чтобы ваших товарищей по команде побили, потому что это может перевернуть всю игру. Если какого-то вашего товарища сильно обрабатывают, это подстегивает остальных, и если мы не выйдем, не бросим им вызов и не поможем ему, то нам конец [Faulkner 1976: 105].

Насилие в хоккее выступает в качестве ритуала высокоинтенсивного взаимодействия, который приковывает коллективное внимание и вызывает эмоциональное вовлечение. Часто приходится слышать шаблонную жалобу, что драки в хоккее важнее игры. Это не совсем так (ведь кульминационными моментами игры являются забитые голы и спасения ворот), но именно драки зачастую оказываются наиболее успешными моментами в плане возбуждения коллективной энергии. Это может быть результатом вовлеченности как среди одноклубников, так и между ними и болельщиками.

Вот высказывание еще одного хоккеиста:

Первое, что приходит мне в голову, – это аплодисменты всякий раз, когда кого-то впечатывают в борт и начинается драка; тогда все встают и аплодируют по этому поводу, а еще когда видят кровь. Многие болельщики приходили увидеть именно это, и если какого-то насилия не происходило, им становилось скучно. Я разговаривал с ними лично, видел, как они реагируют на игру, и мне этого хватило для понимания того, что они хотят видеть это насилие, и оно действительно способствует игре. Что я имею в виду? Когда толпа стоит за тобой и подбадривает, пока ты впечатываешь кого-то в борт, то чего уж тут врать, это заводит, и вам хочется снова впечатывать кого-то в борта, причем делать это много раз. Если это нужно для того, чтобы команда зажглась, – тогда именно это и надо делать. Когда за тобой стоят болельщики, это всегда помогает; они, безусловно, играют свою роль в распространении насилия в спорте [Pappas, McHenry, Catlett 2004: 302].

Насильственные приемы являются лишь частью технического репертуара хоккейной команды; некоторые игроки специализируются на забивании голов, и они (наряду с вратарями), похоже, редко участвуют в драках или даже демонстрируют грубую игру[29]. Другие хоккеисты имеют репутацию «тяжеловесов», среди которых также имеются отдельные подтипы. Некоторые из них воспринимаются как «полицейские», которые запугивают противников, отвечают на их агрессию и охотно вступают в драки, чтобы поддержать товарищей по команде, на которых напал соперник. Кое-кто из них видит свою задачу в том, чтобы защищать быстро бегающих на коньках и ловко орудующих клюшкой бомбардиров. «Хороший полицейский» ориентируется в игре и избегает штрафов в принципиальных ситуациях. Другие же дерутся слишком отвязно и зарабатывают репутацию «костоломов» – таких не любят не только соперники (за удары, выходящие за рамки обычных масштабов запугивания), но и товарищи по команде, которых они вовлекают в большее количество групповых столкновений, чем необходимо. Такое разделение труда еще раз демонстрирует, что насилие в хоккее проистекает не просто из общей приверженности маскулинности или хотя бы целенаправленного насилия на потребу публике, а скорее из конкретных приемов, которые концентрируются в определенных эпизодах игры [Pappas et al. 2004; Weinstein, Smith, Wiesenthal 1995; Smith 1979]. Каждой команде нужны один или два «полицейских», но не обязательно, чтобы в этой роли выступал любой хоккеист[30]. Бомбардиров, а в еще большей степени вратарей воспринимают в качестве высококвалифицированных профессионалов, от которых не ожидают участия в драках. Если вратарю наносят удар прорвавшиеся к нему соперники, то защитники собираются вокруг вратаря и могут драться вместо него. В редких случаях, когда между командами происходит полномасштабный замес, два вратаря сходятся в центре площадки друг против друга и обмениваются символическими ударами. Таким образом, даже в том случае, если в драке участвуют все, специализированная организация команд в плане насилия сохраняется.

В какие моменты происходит насилие между спортсменами: драки из‑за разочарования в поражении и драки в переломные моменты игры

Теперь давайте перейдем от обычных жестоких или запугивающих действий во время игры к тем моментам, когда они превращаются в драки, которые становятся особыми инцидентами. В какой момент во время игры они происходят?

Основанием для одной из разновидностей драк между спортсменами выступает разочарование. Такие драки происходят в завершающей части игры. Наиболее явным примером служит американский футбол, где драки случаются примерно в тот момент, когда одна из команд осознает, что потеряла возможность выиграть матч. Драка в данном случае выступает способом непризнания доминирующей позиции победителя – это последняя попытка сопротивления, предпринимаемая в тот последний момент, когда игроки еще борются изо всех сил. В таких порождаемых разочарованием драках обычно отсутствует умелое насилие (хотя в американском футболе оно, как правило, результативно), причем они, похоже, совершенно неспособны переломить игровую ситуацию[31].

Второй тип насилия между игроками меняет эмоциональную ситуацию настолько драматичным образом, что это предопределяет исход игры. Драки в переломные моменты матча происходят после того, как поединок носил напряженный характер в течение некоторого времени, то есть обычно они случаются в последней трети или четверти игры. Вот один из подобных примеров.

10 августа 2001 года. Большая драка во время бейсбольного матча с участием игроков со скамейки. Необычность инцидента заключается в том, что зачинщиком драки выступил бэттер, который был по-настоящему разозлен: он бросил свой шлем в питчера, повалил его навзничь и бил, пока тот лежал на земле. Поскольку на поле ворвались игроки с обеих скамеек запасных, другие игроки тоже вступили в драку, а зачинщик продолжал преследовать питчера – теперь он сделал захват сзади около домашней базы, когда тот пытался убежать, и продолжал его избивать, пока питчер лежал на земле. По словам менеджера потерпевшей команды, это была «самая грязная история, которую я когда-либо видел». Из-за драки матч был остановлен на 12 минут, а зачинщика и по одному тренеру с каждой стороны удалили с поля. Драка была необычна и по количеству нанесенных ударов, хотя в ней также присутствовало нормальное для таких инцидентов столпотворение, игроки толкали друг друга вытянутыми руками и гневно кричали (см.: Los Angeles Times, 11 августа 2001 года).

Непосредственным поводом для драки стали жалобы Майка Суини, первого бейсмена* и «зачистного» хиттера* команды «Канзас-Сити Ройялз», на то, что питчер команды «Детройт Тайгер» Джефф Уивер оставляет на горке белый пластиковый пакет, который отвлекает его внимание. После второй такой жалобы судье Уивер произносит какие-то слова, которые затем Суини процитировал в интервью: «Он сказал: „Ты – … (нецензурные выражения), и я тебя… (нецензурные выражения) [то есть нечто вроде «Да пошел ты, гребаный мудак»]“. Не хотел бы я, чтобы такое вообще когда-нибудь случилось, но этими словами он мгновенно бросил мне вызов». Уивер – крупный мачо ростом 6 футов 5 дюймов [196 сантиметров]. Суини, «зачистной» хиттер, тоже довольно крупный мускулистый парень (рост 6 футов 1 дюйм, вес более 200 фунтов [185 сантиметров, 91 килограмм]). Судя по сообщениям СМИ, Суини считался человеком спокойного нрава, так что дело тут было не в особенностях его личности. Вместо этого происходило нарастание напряженности по нескольким разным цепочкам ритуалов взаимодействия.

Во-первых, учтем продолжительный период обманутых ожиданий. Обе команды прежде считались фаворитами, но текущий сезон проходил для них крайне неудачно, и в середине августа стало понятно, что они просто ведут борьбу за то, чтобы не вылететь в низшую лигу. «Канзас-Сити» занимает последнее место в центральном дивизионе Американской бейсбольной лиги, отставая на 19,5 очка от лидера; «Детройт» находится чуть выше (на четыре позиции) с отставанием на 15,5 очка. Но игра у «Детройта» не клеится, а «Канзас» получает преимущество перед соперником, видя шанс наверстать упущенное в этом первом матче серии личных игр. Кроме того, «Канзас» играет на домашней арене в присутствии 22 тысяч зрителей.

Во-вторых, по ходу игры нарастает напряженность. Матч начался для «Канзас-Сити» неудачно: «Детройт» вырвался вперед в начале первого иннинга, когда все четыре первых бэттера смогли отбить мяч и заработать два очка. В конце первого иннинга «Канзасу» удается получить очко после того, как Суини совершил жертвенный бант*, однако после этого питчеры «Детройта» успокаиваются и в течение следующих четырех и двух третей иннинга ни разу не дают сопернику отбивать мячи и набирать очки. Подачи «Канзаса» тоже стабилизируются – соперник больше не смог получить ни одного очка. Когда Суини выходит на поле в конце шестого иннинга, игра носит напряженный характер: на протяжении пяти иннингов (более часа) его команда отстает на одно очко. Наконец, после того как «Ройялз» получают два аута*, одному из их раннеров достается дабл* и он оказывается в шаге от того, чтобы заработать очередное очко[32]. Суини ощущает постоянное давление, ведь от него зависит возможность сравнять счет, плюс он рассчитывает на то, что сделает это – именно так работает эмоциональная энергия. Кроме того, эмоциональная энергия выступает его долгосрочной мотивацией, ведь он лидирует в своей команде по показателю RBI* (82) и по среднему показателю отбитых мячей (0,311). При этом он идет вверх по краткосрочной цепочке ритуалов взаимодействия, ведь именно благодаря тому, что Суини совершил жертвенный бант при первом же выходе на биту, его команда смогла получить единственное очко. Тем не менее он пока не сделал ни одного хита за всю игру. Уивер, со своей стороны, является лучшим питчером «Детройта» (на этот момент его соотношение по показателям W и L* составляет 10:10); начиная с первого иннинга он играл без напряжения, пока не уступил дабл после двух аутов. Для него тоже наступает решающий момент матча. Уивер явно пытается поиграть на нервах бэттера, выходя на горку с пластиковым пакетом, и намеренно издевается над ним, когда Суини жалуется на это судье.

Затем начинается драка: бэттер необычайно долго пребывает в гневе, устраивает продолжительную погоню за питчером и избивает его (хотя избиение в ситуации, когда оба противника находятся на земле в борцовской позиции, не слишком опасно). Обратим внимание, что питчер, несмотря на то что именно он спровоцировал драку своими издевательствами и обладает более крупной комплекцией, а также больше известен как мачо, ведет себя пассивно: он пытается убежать, Суини несколько раз валит его на землю, к тому же Уивер не наносит ответных ударов.

В-третьих, происходит смена доминирования в эмоциональной энергии. После драки Суини удаляется с поля, а его соперник остается в игре. Однако именно Суини выиграл поединок, отдубасив питчера и заставив его отступить; кроме того, во время драки Суини продемонстрировал эмоциональное доминирование над противником. Победу в схватке одерживает более разъяренный участник, заряженный эмоциональной энергией, после чего игра питчера ломается. Уивер позволяет следующему бэттеру переместиться на первую базу (хотя до этого момента по ходу игры он не давал такой возможности никому), затем проигрывает сингл*, позволяя сопернику заработать очко, в результате чего счет становится ничейным (тем самым Уивер упускает потенциальную победу). После этого Уивер совершает бестолковую подачу на следующего бэттера, которая позволяет раннерам переместиться на вторую и третью базы, и наконец попадает в бэттера мячом – теперь игроки соперника оказываются на каждой базе.

После этого эмоциональная энергия полностью покидает «Детройт». Уивера заменяют другим питчером, который позволяет следующему бэттеру отбить летящий по обычной траектории мяч, однако центральный полевой игрок «Детройта» совершает промах в игре в защите, позволяя сопернику получить три очка. Далее питчер, сменивший Уивера, дает возможность следующему бэттеру переместиться на первую базу, а затем еще один бэттер делает дабл и зарабатывает еще два очка. В результате этого перехода инициативы «Канзас» набирает шесть очков, причем все они заработаны после драки (когда «Детройту» нужно было получить всего один аут, но это не удалось сделать с шестью бэттерами соперника подряд, причем отбить мяч удалось только двоим из них). Вся эта цепочка событий с момента драки сопровождалась ревом толпы болельщиков «Канзаса», чье воодушевление лишь нарастало после дабла, сделанного прямо перед появлением Суини. После того как толпа успокаивается, «Детройту» удается отыграть одно очко в начале седьмого иннинга, но в оставшейся части игры не происходит ничего особенного, и «Канзас» выигрывает со счетом 7:3. В последующие два дня игроки «Канзаса» продолжают набирать обороты и дважды обыгрывают «Детройт», одерживая победу во всей серии.

Победа в драке, состоявшейся в переломный момент этого матча, имеет решающее значение для победы во всей игре; в обоих случаях главным оказывается установление эмоционального доминирования. И наоборот, если драка, вспыхнувшая в тот момент, когда на кону стоит вся игра, завершится патовой ситуацией, переход инициативы не состоится.

Теперь обратимся к примеру из американского футбола. Из четырех матчей первого раунда плей-офф Национальной футбольной лиги, показанных по телевидению 5 января 2003 года, драки во время игры произошли только в одном. Этот матч был самым напряженным – два других закончились легкой победой одной из сторон, а в третьей игре была ситуация перехода инициативы, когда отстающая команда вырвалась вперед и победила.

В матче, о котором пойдет речь, встречались «Сан-Франциско Форти Найнерз» и «Нью-Йорк Джайентс». Первая четверть игры проходила в равной борьбе, команды выполнили по два тачдауна*, счет на табло – 14:14. Во второй четверти и на протяжении почти всей третьей преимуществом завладели «Джайентс», которые довели разрыв до 38:14, забив в четырех последовательных драйвах*, тогда как игроки «Сан-Франциско» не могли ни остановить их в защите, ни продвинуться в нападении. «Джайентс» владеют инициативой на протяжении четырнадцати минут чистого игрового времени, хотя в реальном времени этот промежуток оказывается гораздо дольше, поскольку в него входит и перерыв в середине игры. Затем вновь происходит переход инициативы: «Сан-Франциско» проводят две атаки, сокращая разрыв в счете за счет тачдаунов и двухочковых конверсий*, а «Джайентс» не владеют мячом – в результате счет на табло превращается в 38:30. После этого игроки «Сан-Франциско» снова идут вперед, но им удается лишь забить филд-гол*, поскольку защита соперника становится предельно прочной, и за восемь минут до конца матча на табло горит счет 38:33. Этот промежуток доминирования «Сан-Франциско» продолжался в течение одиннадцати минут, после чего команда остановилась. В ходе состоявшихся за это время трех атак соперника защита «Джайентс» выглядела очень уставшей, запыхавшейся, задыхающейся, тогда как игроки «Сан-Франциско» атаковали без лишних раздумий в стремительном темпе. Разумеется, с обеих сторон на поле присутствовало одинаковое количество спортсменов, которые прилагали практически одинаковые физические усилия – явная усталость «Джайентс» предстает эмоциональной ослабленностью, утратой эмоциональной энергии.

Окончательно переломив преимущество «Сан-Франциско», «Джайентс» владеют мячом в течение пяти минут, но это не приносит результата в виде очков. За три минуты до конца матча игроки «Сан-Франциско» возвращают мяч и начинают очередной драйв. В ходе этой последней атаки решительные действия предпринимает только один игрок «Нью-Йорка» – защитник Шон Уильямс, который какое-то время не дает противнику выполнить тачдаун. Затем «Сан-Франциско» набирают очко после передачи и выходят вперед – 39:38. Звезда «Сан-Франциско» ресивер Террелл Оуэнс, очень высокий доминантный игрок, известный своими демонстративными выходками после удачных тачдаунов, издевается над защитником «Джайентс», который наносит Оуэнсу яростный удар. Оба игрока нарушают правила, что особенно нерационально для «Джайентс», так как они получат мяч обратно на середине поля, а наказание «Сан-Франциско» в виде пятнадцати ярдов приблизило бы нью-йоркскую команду к дистанции, с которой можно забить филд-гол. Однако штрафы компенсируют друг друга, поэтому инцидент не получает последствий.

«Сан-Франциско» пытаются выполнить двухочковую конверсию, которая в случае успеха принесет им преимущество в три очка, так что если «Джайентс» забьют филд-гол, то смогут довольствоваться лишь ничьей[33]. Однако «Джайентс» перехватывают пас и пытаются контролировать мяч спиной к сопернику (что противоречит правилам, так как защита не может продвигаться вперед и попытаться заработать дополнительное очко). Тогда Оуэнс подходит к владеющему мячом игроку «Джайентс» (крайнему защитнику) и бьет его за пределами поля – еще один грубейший фол. Но «Джайентс» дают сдачи, причем дважды: один из их защитников бьет Оуэнса, а Шон Уильямс, совершивший предыдущий фол, – крупного нападающего «Сан-Франциско» (весящего на сто фунтов больше него), который вмешался в первую драку. Эти игроки никак не могут прекратить драться. В итоге нарушения правил вновь компенсируют друг друга: фол со стороны «Сан-Франциско» опять дает сопернику возможность пробить штрафной удар, но извлечь из этого преимущество не получается из‑за ответных действий. Затем «Джайентс» стремительно перемещают мяч по полю в сторону противника, происходит еще одна короткая драка, «Джайентс» пытаются забить филд-гол, но им это не удается, поскольку время матча истекло. Победа остается за «Сан-Франциско».

В этом примере перед нами крайне напряженная игра. Переход инициативы происходит чрезвычайно резко – сначала в пользу «Джайентс», а затем в пользу «Сан-Франциско». Самый эффективный игрок защиты, пытаясь переломить ситуацию, начинает драку в ответ на браваду лидера «Сан-Франциско» после того, как тот наконец набирает очки, позволяющие его команде повести в счете. Затем разгневанная «звезда» «Сан-Франциско» нападает на соперника в тот момент, когда их игра наверняка была сорвана, а лидер защиты «Нью-Йорка» переходит в контратаку. Драку начинают и продолжают, нанося ответные удары, игроки с самым высоким уровнем эмоциональной энергии и персонального доминирования. Участниками драки оказываются те, кто приложил больше всего усилий, чтобы изменить динамику игры[34]. Однако в этих драках не обнаруживается победителя – они не приводят к переходу инициативы, а лишь закрепляют ее за одной из сторон. Команда, переживающая спад эмоциональной энергии, заодно упускает и последнюю отчаянную попытку победить.

Напряженность может нарастать в ходе серии игр, усугубляясь соперничеством между командами, нервозностью турниров на выбывание и все большим количеством случаев, когда игроки прибегают к запугиванию противника на поле[35]. Возникающие в результате драки могут становиться центральным драматическим эпизодом всего действа. Этот момент наиболее заметен в профессиональных бейсбольных и баскетбольных матчах серий плей-офф, где у команд и их болельщиков сохраняются эмоциональные воспоминания о предыдущих противостояниях, а победа или поражение в драке, как правило, предопределяет дальнейшую последовательность действий на поле на протяжении целого ряда встреч[36].

Переломные моменты могут возникать и в бесконтактных видах спорта, где не случается драк, но участники соревнований проходят эмоциональные испытания доминированием. В 2004 году на Уимблдонском турнире по теннису Мария Шарапова в матче с его действующей победительницей Сереной Уильямс выиграла первый сет, но уже в первом гейме второго сета соперницы обменялись двадцать одним ударом на брейк-пойнте. Наконец, когда Шарапова нанесла удар справа далеко в угол, Уильямс поскользнулась и упала. Шарапова обвела Уильямс суровым взглядом и потрясла кулаком, пока ее соперница лежала на земле с выражением агонии на лице. На следующей подаче Шарапова сделала эйс и легко выиграла оставшуюся часть матча (см.: San Diego Union-Tribune, 4 июля 2004 года). В переломный момент проигравший оказывается поверженным как физически, так и эмоционально, тогда как победитель идет от этой точки дальше, демонстративно и осознанно полный уверенности в себе. Битвы за доминирование не имеют гендерной специфики – они формируются драматической последовательностью игры. Все это можно заметить по снимкам женщин-питчеров в игре в софтбол – выполнив принципиальный для хода матча страйк-аут, они делают те же самые жесты, что и питчеры в мужском бейсболе: челюсть выдвинута вперед, а кулак пронзает воздух.

В баскетболе стычки часто случаются на пике разочарования, когда одна из команд упускает преимущество и теряет инициативу. Такие ситуации могут принимать вид особо грубой игры, а не драк, ломающих ход матча. В финальной игре чемпионата Восточной конференции НБА 2004 года игроки «Индианы Пэйсерз» в первой половине игры имели преимущество перед соперником, «Детройт Пистонз», в четырнадцать очков, но «Детройт» постепенно сократил разрыв и сравнял счет чуть менее чем за четыре минуты до конца матча. Тогда лучший защитник «Пэйсерс» Рон Артест ударом предплечья в челюсть сбил с ног лучшего бомбардира «Пистонз» Ричарда Хэмилтона, игрока куда более мелкой комплекции. Хэмилтон взял себя в руки, реализовал два штрафных броска, и его команда больше не уступала, выиграв серию, а затем и весь чемпионат НБА. А «Пэйсерз», выигравшие физическую схватку, не одержали победу в драматическом смысле и были эмоционально выбиты из игры (см.: Los Angeles Times, 2 июня 2004 года).

Узнать нечто новое о механизме стычек между игроками можно, задавшись вопросом о том, когда они не происходят. В конечном итоге насилие, порожденное разочарованием от проигрыша, или насилие в переломный момент присутствуют лишь в небольшом количестве матчей, хотя в большинстве игр имеется точка, когда одна из команд осознает, что проиграла. Выше уже говорилось о структурном принципе: одна драка в одном месте действия или в одной драматической последовательности событий. Та же самая схема заполнения пространства эмоционального внимания позволяет прогнозировать, когда драки не состоятся. После нагнетания драматической кульминации дальнейшие схватки становятся эмоционально избыточными. Основываясь на этом принципе, я успешно предсказал, что после драматичной серии матчей чемпионата Американской бейсбольной лиги между «Янкиз» и «Ред Сокс» в 2004 году, эмоциональной кульминацией которой стало столкновение звезды «Янкиз» Алекса Родрикеса и питчера «Ред Сокс» Бронсона Арройо в шестой игре[37], ни в оставшейся седьмой игре, ни в следующих матчах чемпионата США никаких драк уже не будет.

Насилие со стороны зрителей спортивных матчей

Насилие со стороны зрителей принимает несколько форм: болельщики могут вторгнуться на поле или бросать различные предметы в игроков с определенного расстояния, игроки могут вступать в драку со зрителями (хотя это случается реже), а также болельщики могут драться друг с другом во время игры.

Последней форме насилия между болельщиками исследователи уделяли мало внимания[38]. Некоторые стадионы известны тем, что на них есть участки трибун, где часто происходят драки. Например, все знали, что на дешевых местах на верхнем уровне старого Стадиона ветеранов в Филадельфии, который был снесен в 2004 году, разнузданные молодые люди швырялись различными предметами и устраивали кулачные драки, в особенности с болельщиками команды-соперника, которые попадали в этот сектор. Каким образом подобные драки связаны с ритмом игрового действа, не вполне понятно. В США стадионы, известные благодаря таким буйным фанатам, расположены в крупных городах северо-востока страны – в частности, в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии, а соответствующие инциденты особенно часто происходят во время матчей профессиональных команд в американском футболе и бейсболе. На западном побережье болельщики тех же видов спорта куда менее агрессивны, а также они гораздо реже позволяют себе грубые «кричалки» и насмешки. Закономерность, согласующаяся с моими наблюдениями, заключается в том, что болельщиками на стадионах, известных буйством фанатов, с гораздо большей вероятностью окажутся компании молодых мужчин, тогда как в массовке болельщиков на западном побережье США и Среднем Западе будет больше женщин и семейных компаний. Эта же закономерность была предложена для объяснения разницы в масштабах насилия между североамериканскими зрителями матчей по хоккею и американскому футболу (это преимущественно представители среднего класса, имеющие высшее образование, почти половина из них – женщины) и европейскими футбольными матчами, где основную массу фанатов составляют мужчины из рабочего класса в возрасте от 17 до 20 лет [Roberts, Benjamin 2000]. Кроме того, неясно, когда и как часто зрители вступают в мелкие драки, не связанные с тем, за какую команду они болеют, – возможно, такое происходит очень редко, если стороны, отождествляющие себя с определенными командами, заранее занимают пространство, где насилие будет привлекать внимание.

Основная часть того, что нам известно о насилии, которое совершается болельщиками, касается масштабных беспорядков в толпе. В одном из исследований, где перечислены все эпизоды коллективного насилия на спортивных матчах, о которых сообщалось в газетах Торонто в течение одного года, обнаруживается, что в 74% из 27 случаев насилия со стороны толпы его спровоцировало насилие, совершаемое игроками [Smith 1978]. Например, во время одной игры Юниорской хоккейной ассоциации инцидент с толчком соперника клюшкой вызвал драку, в которой в итоге приняли участие большинство игроков обеих команд, несколько сотен зрителей и двадцать городских полицейских. Во время профессионального хоккейного матча между «Баффало» и «Кливлендом» потасовка игроков привела к пароксизму агрессии болельщиков, которые швырялись стульями, после чего хоккеисты, размахивая клюшками, отправились на трибуны, чтобы подраться уже с фанатами. Во время матча по европейскому футболу, проходившему в Торонто между командой «Югославия» из Загреба и сборной всех звезд Греции, значительная часть из 13 тысяч зрителей выбежала на поле на девятнадцатой минуте второго тайма, когда счет на табло был ничейным (1:1). Вратарь «Югославии» поставил подножку греческому игроку, когда тот мчался к воротам, после чего арбитр назначил пенальти, но вратарь стал протестовать. Началась потасовка, а затем на поле выбежали болельщики. Зрители начали пинать игроков (примечательно, что фанаты повторяли действия футболистов), которые наносили ответные удары. Обрамляющей структурой этого поединка выступали этнические различия как между игроками, так и между болельщиками. В то же время инцидент произошел в переломной точке игры, поскольку пенальти в напряженный момент матча при равном счете и по истечении более чем половины игрового времени вполне мог привести к победе одной команды и поражению другой. Игроки нарушили регламент матча, устроив драку с арбитром, к которой присоединились болельщики. Побоище завершилось только благодаря масштабному вмешательству полиции[39].

Болельщики подвержены тем же ритмам драматической напряженности, что и игроки; более того, именно возможность испытать эту напряженность и совместно выразить свои эмоции, трансформируя их в дополнительное ощущение коллективного бурления и групповой солидарности, и является привлекательным моментом для фанатов, заставляющим их приходить на стадион. Поэтому неудивительно, что болельщики начинают драться примерно в те же моменты, что и игроки[40]. Кроме того, эта закономерность по-разному работает в разных видах спорта: как демонстрируют психологические тесты, воинственный настрой возрастает после (и, предположительно, во время) футбольных и хоккейных матчей, но не после посещения соревнований по гимнастике или плаванию [Goldstein, Arms 1971; Arms, Russell, Sandilands 1979]. Болельщиков подхватывает эмоциональный поток эпизодов, формируемый конкретным видом спорта. Запрос на драматизм удовлетворяет то насилие, которое является продолжением игрового действа; болельщики становятся агрессивными только тогда, когда насилие воспринимается как намеренное [Zillman, Bryant, Sapolsky 1979], а когда полученная игроком травма рассматривается как случайность, фанаты не проявляют агрессию и даже могут переключиться на аплодисменты игроку соперника, получившему повреждение.

Когда игроки и болельщики вступают в прямую схватку друг с другом, та или иная сторона должна вторгнуться в чужое пространство. Иногда масса болельщиков врывается на игровое поле, хотя чаще они стремятся нарушить ход игры и привести к ее прекращению – испытывая либо победные чувства, либо недовольство, – или нападают на сотрудников стадиона. Однако когда на поле врываются лишь один или два отдельных фаната, игроки, скорее всего, отреагируют на это насильственными действиями, которые в целом получают поддержку болельщиков (см. прим. 15 к главе 6 на с. 935).

По сравнению с болельщиками игроки выступают в роли элиты в области насилия, и большинство серьезных случаев насилия в столкновениях между игроками и болельщиками происходит в ситуациях, когда нападающей стороной выступают спортсмены – в наиболее типовом случае они врываются на трибуны в ответ на насмешки. В то же время насмешки представляют собой вполне нормальный случай – по сути дела, это один из аспектов того, почему для людей привлекательно быть фанатом: можно безнаказанно демонстрировать враждебность и даже получить поддержку толпы. Таким образом, моменты, когда игроки реагируют на поведение фанатов насилием, должны пересекаться с некой особой напряженностью, которую испытывают сами спортсмены. В главе 3 уже приводился пример того, как Тай Кобб врывался на трибуны в разгар напряженного сезона, в ходе которого он стремился установить рекорды по количеству хитов и украденных баз. В других случаях напряженность проистекает из особого драматизма командных соревнований[41].

У команд «имеются счеты друг к другу», связанные с драматическими конфликтными инцидентами, которые уже имели место, и эти сюжеты хорошо известны болельщикам – более того, именно такие истории оказываются для них одним из наиболее привлекательных мотивов для того, чтобы отправиться на предстоящую игру. Фанаты хотят увидеть драму, но будет ли эта драма жестокой или обойдется без насилия – это уже в чем-то дело случая. Выше мы уже обращались к одному из ключевых моментов в истории противостояния между баскетбольными командами «Индиана Пэйсерз» и «Детройт Пистонз», когда насилие на площадке стало поворотной точкой в борьбе за чемпионство в Восточной конференции НБА. Когда эти же команды в очередной раз встретились друг с другом в следующем сезоне, «Пэйсерз» компенсировали предыдущее поражение, ведя в счете на протяжении всего матча и оказавшись в шаге от легкой победы. Но затем последовала потасовка, причем ее инициатором опять стал Рон Артест – тот самый игрок «Пэйсерз», который нанес сопернику кульминационный (и не повлиявший на исход матча) удар в предыдущей игре за чемпионский титул. Под занавес игры Артест жестко сфолил на самом крупном игроке «Пистонз» – за 45 секунд до финального свистка и преимуществе в 15 очков у этого нарушения не было иного смысла, кроме как подчеркнуть настрой на расплату. Игрок «Пистонз» явно воспринял это как оскорбление и толкнул Артеста в голову, в результате чего игроки обеих команд устроили на площадке небольшую свалку. Артест, как будто издеваясь над соперниками, лег на стол секретаря матча у боковой линии, вторгшись на территорию официальных лиц, обслуживающих матч, и одновременно пижонски продемонстрировав, что находится в безопасной зоне, пока разъяренного соперника, на которого напал Артест, удерживали от ответных действий его товарищи. Поскольку игра проходила на домашней арене «Детройта», дальше в дело вступили болельщики этой команды в соответствии с типичной схемой фанатских драк, проистекающих из драк между игроками. Посреди этого шумного «кошачьего концерта» один из болельщиков – видимо, соблазнившись как будто пассивным положением лежавшего на столе Артеста, – вылил на него стакан напитка со льдом. Тогда Артест ворвался на трибуны вместе с составившим ему компанию товарищем по команде и обменялся ударами с двумя фанатами. Затем драка снова перекинулась на игровое поле: Артест ударил пристававшего к нему фаната в футболке «Пистонз» (то есть этот болельщик разыгрывал собственную фантазийную идентификацию) и был схвачен другим фанатом, которого, в свою очередь, пнул одноклубник Артеста. Потасовка закончилась тем, что игроки «Пэйсерз» покинули площадку, забрасываемые различными предметами болельщиками, которые оставались в безопасности на трибунах. Оставшийся отрезок игры был отменен (см.: Philadelphia Inquirer, 21 ноября 2004 года).

Эта драка привлекла огромное внимание СМИ и получила всеобщее осуждение как особо шокирующий инцидент, а несколько игроков «Пэйсерз» были дисквалифицированы на длительный срок – им было запрещено участвовать в матчах НБА. На самом же деле каждый элемент этой драки соответствует общим закономерностям спортивного насилия. Именно попытки самых разнузданных фанатов принять как можно более активное участие в этом драматичном конфликте привели к ответному насилию со стороны игрока как в описанном случае, так и во всех других известных мне эпизодах, когда насилие происходило между спортсменами и болельщиками. Тем не менее единодушная реакция официальных лиц и комментаторов подчеркивает некую фундаментальную структуру спортивных драм: они являются спектаклями на потребу публике, которая хочет потешить свой эмоциональный опыт переживания воображаемого конфликта с защитными механизмами. Рамки всего представления задаются границей между территорией зрителей и территорией игроков. Насилие между игроками – как в рамках правил игры, так и за их пределами – должно быть ограничено их взаимоотношениями друг с другом. Насилие со стороны зрителей – по большей части это являющееся плодом фантазии насилие по отношению к игрокам – в определенной степени дозволено. Однако реальное насилие, совершаемое игроками, которые в конечном итоге могут совершать его гораздо эффективнее, чем кто-либо другой, должно оставаться внутри арены и не быть направленным на зрителей.

Для игроков характерна иная структура вовлеченности в ситуацию, чем у зрителей, поэтому неудивительно, что и стиль ведения драк у них совершенно иной. Драки между игроками обычно происходят в форме симметричных поединков по правилам: два игрока вступают в рукопашную схватку или обмениваются ударами, а обе команды тем временем толпятся на поле. Однако насилие со стороны зрителей, как правило, носит крайне односторонний характер, оказываясь нападением на слабых: болельщики команды – хозяина поля забрасывают небольшое количество приезжих фанатов какими-то предметами или колошматят их, либо атакуют команду гостей, либо иногда нападают на силы правопорядка, если последние уступают им в численности.

Драки между игроками очень похожи на постановочные бои по правилам наподобие дуэлей. Поддержание равновесия в поединке между обеими сторонами является частью духа принадлежности к элите. Однако зрители не являются элитой: они ведут себя как толпа, нападая на слабых и значительно превосходя в численности болельщиков соперника в те моменты, когда они истошно кричат, а иногда и совершают физические нападения. Болельщики и игроки и эмоционально, и символически вовлечены в один и тот же конфликт, однако они действуют на двух совершенно разных статусных уровнях: болельщики выступают в роли не имеющих ни стыда, ни совести фанатичных последователей своего «племени»[42], тогда как игроки оказываются героями, вступающими в равные по силам поединки, имеющие свои почетные традиции. Фанаты в моменты порывов энтузиазма преклоняются перед игроками точно так же, как это делают самые примитивные религиозные фанатики в присутствии объектов своего культа. Кроме того, болельщики ведут себя так, как люди, желающие предаться разгулу, неподалеку от входа на широко разрекламированную вечеринку. Игроки реагируют на вторжение фанатов на их территорию точно так же, как элита отражает нарушение своих границ плебеями. Подобно аристократам, которые решают свои споры в соответствии с кодексом чести, но при этом безапелляционно избивают палкой покусившегося на них человека более низкого статуса, у спортсменов уготованы унизительные наказания для тех, кто вторгается на их территорию. Как мы увидим ниже, такое статусное неравенство между игроками и болельщиками имеет определенные последствия в виде появления более изощренных форм насилия со стороны фанатов.

Насилие болельщиков за пределами спортивных арен: беспорядки, связанные с победами и поражениями

Основная часть насилия, происходящего на спортивных аренах, связана с ритмами противостояния на поле. Между тем болельщики совершают еще и такие насильственные действия, которые не зависят от игры и происходят помимо драмы разворачивающихся в ней событий. У такого насилия есть три основных разновидности. Наиболее экстремальным видом насилия болельщиков, отделенного от игры, являются действия футбольных хулиганов, о которых пойдет речь в конце этой главы. Кроме того, присутствует несколько форм насилия со стороны болельщиков, которое начинается на стадионе или в связи с игровыми событиями, но затем перетекает в насилие за пределами арены, развивающееся в самостоятельном независимом русле. Сюда можно отнести насилие на политической почве и беспорядки по случаю побед и поражений.

Мобилизующим фактором для политического насилия во время спортивных соревнований отчасти выступают какие-либо внешние конфликты. Чтобы они проявились, игра предоставляет возможность близкого столкновения на национальной или этнической почве противников, которые за пределами стадиона держатся на расстоянии друг от друга. Политическое соперничество может становиться более сильным и бросающимся в глаза, чем обычно, и в силу нарастания разногласий, связанных с самой игрой.

Рассмотрим для примера футбольный матч между сборными Боснии и Югославии[43], который состоялся в 2002 году в Сараево впервые после начавшейся в 1992 году войны между этими государствами, печально известной жестокими этническими чистками. Игра проходила в боснийской столице, где за хозяев болели около десяти тысяч боснийцев, а группа поддержки сборной Югославии состояла всего из примерно трехсот человек, в основном местных боснийских сербов. Во время исполнения югославского гимна боснийские болельщики топали ногами, а болельщики команды Югославии в ответ показывали им зад при исполнении гимна Боснии. Во избежание столкновения между двумя группами их разделяли несколько сотен полицейских. Затем болельщики двух команд стали соревноваться в «кричалках»: фанаты сборной Югославии скандировали «Это Сербия» и «Караджич, Караджич» – фамилию лидера боснийских сербов, которого в тот момент наиболее активно разыскивали по подозрению в военных преступлениях. Боснийские фанаты в ответ кричали «Аллах-у-акбар» («Бог велик») – традиционный исламский боевой клич. Югославская команда выиграла матч со счетом 2:0. Полиция защищала югославских болельщиков, когда они покидали стадион, но в это же время около двухсот боснийских болельщиков напали на полицейских за пределами стадиона – шестеро фанатов и девятнадцать сотрудников правопорядка были ранены, а восемь болельщиков задержаны (см.: San Diego Union-Tribune, 23 августа 2002 года).

Напоминанием о предшествующей истории политического насилия и пробудившим его фактором в данном случае выступил сам матч, оказавшийся для болельщиков воображаемым сражением между их странами. Спортивные беспорядки с политической и националистической подоплекой также могут быть тесно связаны с происходящим во время игры. Во время чемпионата мира по футболу 2002 года российские фанаты, наблюдавшие за игрой своей команды с Японией на большом экране на одной из центральных площадей Москвы, устроили беспорядки после того, как Япония одержала победу, забив единственный гол в игре. Россия выиграла предыдущий матч в своей группе, а ее шансы на победу над Японией изначально оценивались гораздо выше, поэтому ожидания фанатов были обмануты. После финального свистка около восьми тысяч болельщиков – в основном подростки и молодые люди – бегали по улицам, скандируя «Вперед, Россия!», некоторые из них обернули себя национальным трехцветным флагом. Они разбивали витрины магазинов на милю в округе, запрыгивали на автомобили, разбивая их стекла и перевернув примерно десяток машин; семь автомобилей были подожжены. Также фанаты напали на пятерых японских студентов, изучавших классическую музыку, которые участвовали в проходившем неподалеку музыкальном конкурсе. Участники беспорядков бросали бутылки и дрались не только с сотрудниками правопорядка, но и между собой; один человек погиб, а около полусотни человек, включая двадцать полицейских, были госпитализированы (см.: San Diego Union-Tribune, 10 июня 2002 года). В данном случае спусковым крючком для насилия выступил момент удачи соперника, а территория распространения насилия оказалась довольно обширной, причем под руку болельщиков попадались как имевшие отношение к Японии цели, так и любые другие.

Футбольные беспорядки в Москве в 2002 году, с одной стороны, имели политический характер, а с другой, были связаны с поражением – так выглядит пример, противоположный беспорядкам, происходящим во время празднования победы. Последние, как мы еще увидим, могут быть столь же разрушительными, как и беспорядки, связанные с поражением, причем происходят они гораздо чаще. Проигрыш в игре, как правило, приводит к эмоциональному опустошению, поэтому в толпе отсутствуют бурление и выполнение традиционных ритуалов (наподобие сноса стоек ворот), которые могут сопровождать плавный переход от празднования победы к разрушительным беспорядкам. Для беспорядков при поражении требуется некий дополнительный механизм. Один из намеков на то, в чем он может заключаться, таков: беспорядки, связанные с поражением, по-видимому, чаще происходят в контексте международных, а не внутренних соревнований, а также в тех случаях, где спортивное соперничество сильно политизировано. Беспорядки, связанные с поражением, в большей степени зависят от внешних по отношению к игре факторов, поскольку эмоциональный поток самой игры, как правило, лишает энергии побежденных и заряжает энергией победителей.

Насилие, связанное с отмечанием победы, представляет собой одну из разновидностей разгула[44]. Празднование, устраиваемое болельщиками, выступает продолжением празднования, которое устраивают сами игроки после эмоциональной победы. В своем поведении и игроки, и болельщики демонстрируют солидарность: они вместе громко кричат, обнимаются, скачут, чтобы выпустить адреналин, – а также и те и другие совершают нарушающие приличия ритуалы, которые сигнализируют об особом характере происходящего. Например, в американском футболе команда-победитель празднует свой успех, обливая тренера водой – предполагается, что эту разновидность насилия как игры и переворачивания роли авторитета тренер воспримет с юмором. В американском профессиональном спорте игроки команды-чемпиона обычно открывают в раздевалке бутылки шампанского, но не пьют его, а выливают друг на друга. Такое действо напоминает буйные вечеринки, хотя ущерб здесь имеет довольно ограниченный масштаб.

В распоряжении болельщиков имеется иной набор возможностей: они редко могут подобраться близко к игрокам, чтобы выразить им солидарность своим непосредственным присутствием – вместо этого фанаты, например, штурмуют баскетбольную площадку или вторгаются на игровое поле. В американском футболе традиционный ритуал празднования победы заключался в том, что болельщики сносили стойки ворот в конце игры. Так повелось со времен университетских соревнований на рубеже ХX века, когда стойки ворот делались из дерева; в последние десятилетия это более сложная задача, поскольку теперь используются металлические стойки, хотя отдельные попытки предпринимаются. Болельщиков манит центр ритуала взаимодействия, где они вступают в контакт с физическими объектами, пропитанными магической значимостью. Отодрать кусок газона, часть покрытия баскетбольной площадки или кресло, чтобы унести все это домой в качестве сувенира, – это способ завладеть сакральным объектом и присвоить его ману. Насилие в момент празднования победы представляет собой сочетание потлача, как во время запоминающейся буйной вечеринки, и попытки оказаться в центре действа.

Однако болельщики не относятся к элите, расположенной в этом центре, и зачастую им не дают получить даже эти знаковые элементы символического контакта. В последние годы руководство стадионов привлекает большое количество охранников и полицейских, пытаясь вообще не допускать болельщиков на поле ни при каких условиях. В этом и заключается одна из причин того, почему празднования победы выходят за рамки напоминающих потлач традиционных ограниченных разрушений на спортивной арене и перерастают в полномасштабные беспорядки за ее пределами. Этот момент подразумевает, что такие беспорядки оказываются тем сильнее, чем выше уровень безопасности на поле, – данную гипотезу можно проверить как на разных временны́х отрезках, так и при помощи сравнения мероприятий с разным уровнем обеспечения безопасности.

Обратимся к еще одному примеру, где команда (хоккейная сборная Университета Миннесоты) одержала победу на чужом поле, а беспорядки по этому случаю происходили на ее «домашней» территории – в стенах кампуса. Особую ценность в данном случае имеет детализация хронологии насилия и мер по обеспечению социального контроля.

Итак, в апреле 2003 года хоккейная команда Университета Миннесоты играла в Баффало (штат Нью-Йорк) за чемпионский титул во втором сезоне подряд. Тем временем в Миннеаполисе на лужайках, где собираются студенты, в предвкушении празднования в общественном пространстве были расставлены кеги с пивом. Когда в 20:30 пришло известие о победе, люди начали выходить на улицу из мужских и женских общежитий и апартаментов – в результате толпа достигла размеров примерно тысячи человек. В течение двадцати минут на перекрестке (то есть в безопасном месте, вдали от строений) был устроен костер, в который отправились матрас, парковая скамейка и мусорный бак. Однако пламя быстро погасили пожарные – иными словами, они потушили весь праздник. Затем болельщики устроили костры еще в четырех местах, поджигая мусор в баках и корзинах. На перекрестке, где появился первый костер, был сорван светофор, а один человек уцепился за поперечную балку над улицей, раскачивая ее и пытаясь повалить. По утверждению видевшего эту сцену полицейского, толпа «подбадривала этих людей, как будто перед ней было какое-то спортивное состязание», – иными словами, у публики продолжалось переживание игры.

В этот момент полиция была в меньшинстве – два сотрудника на тысячную толпу, которая забрасывала их пивными бутылками, и правоохранители отступили к своим патрульным машинам. После этого было вызвано почти двести полицейских, но обе стороны пошли на обострение. Толпа колотила по автомобилям, пытавшимся проехать через место событий, а пожарные машины теперь с трудом добирались до костров, которые разжигались почти на каждом перекрестке.

Два ряда по пятнадцать полицейских, стоявших плечом к плечу от одного тротуара к другому, прошли по улице и заняли позицию напротив толпы. Один из полицейских через громкоговоритель приказал толпе разойтись, но студенты не торопились реагировать. Как сказала одна второкурсница, общаясь с репортером, «выйти на середину улицы случается не так уж часто – что же тут плохого?» Толпа оставалась неуправляемой: люди бросались бутылками, а кое-кто кидал в полицию зажженные горючие субстанции. Тогда полицейские стали распылять по собравшимся слезоточивый газ, после чего публика сдала назад, раскололась и пошла в трех направлениях. Полиции потребовалось около пятнадцати минут, чтобы очистить перекресток, после чего на него въехали пожарные машины для тушения огня, а полицейские остались удерживать перекресток.

Тем временем на других перекрестках более мелкие группы людей разжигали новые костры. Прибывавшие дополнительные отряды полиции очищали от собравшихся один перекресток за другим. Около 22:30 полиция перешла в наступление против толпы численностью около трехсот-четырехсот человек. Эта группа сокращалась, хотя и была полна энтузиазма. По словам одного из очевидцев, люди скандировали «С-Ш-А! С-Ш-А!», а кто-то пронзительно кричал: «Прямо как в Багдаде!» В данном случае речовки заимствовались из международных спортивных событий – прежде всего из памятной победы США над СССР в олимпийском хоккейном турнире в 1980 году и случившейся незадолго до этого победы американских войск в Ираке в марте 2003 года. Ниже мы еще обратимся к тому, что всевозможные эмоционально запоминающиеся символы идут в ход в непосредственный момент событий.

Толпа молодых людей ликовала от того, что им удалось перевернуть какой-то автомобиль, стоявший на парковке. Кто-то поджег несколько стеллажей с газетами и мусорную корзину, а затем огнем была охвачена и перевернутая машина. Многие в толпе разговаривали по мобильным телефонам, обсуждая увиденное. Один из очевидцев слышал, как кто-то сказал: «Чувак, ты должен это увидеть, это невероятно!» – удовольствие от рассказа здесь сливается с самим действом.

В еще одном месте горела будка на парковке, и кто-то открыл пожарный гидрант, залив улицу водой. Полиция распыляла по толпе слезоточивый газ из специальных установок, в результате чего значительная часть людей была вынуждена бежать с этой территории.

Около 11 часов вечера часть толпы попыталась выбить двери университетского спортзала. В мусорном баке развели огонь, а некоторые фанаты даже пытались поджечь кустарник. Полиция снова применила слезоточивый газ, и толпа разбежалась.

Незадолго до полуночи толпа забросала бутылками пожарную машину, разбив ее лобовое стекло. Последние костры были потушены около часа ночи, когда беспорядки продолжались уже пять часов. В общей сложности в университетском квартале было совершено 65 поджогов, были перевернуты и сожжены автомобили, разграблен один магазин, разбиты витрины, сорваны уличные знаки. В духе праздничного настроения состоялся грабеж в алкогольном магазине. К тому времени, когда туда прибыла полиция, его окна были разбиты, а мародеры исчезли; кто-то бросил в окно велосипедный багажник. По словам очевидцев, разграбившие магазин люди выходили оттуда с ящиками пива на головах. Владелец магазина утверждал, что «они вынесли практически всю водку. Дешевый товар, дорогой товар – какая им разница» (см.: Minneapolis Star-Tribune, 20 апреля 2003 года).

Беспорядки прекратились в тот момент, когда были ликвидированы поджоги. Длинная череда поджогов, последовавшая за несколькими исходными случаями, распространялась по более обширной территории по мере того, как полицейские силы действовали все мощнее и агрессивнее. Участники беспорядков, помимо энергичных выкриков из толпы (кульминация которых, похоже, пришлась на первые два часа), занимались главным образом тем, что искали новые места для поджогов. В большинстве случаев они действовали по одной и той же схеме – сжигали мусор и строительный хлам. Попыток поджога построек не было – хотя некоторые здания оказались под угрозой огня в более поздний момент, когда полиция вытеснила фанатов с открытых пространств на перекрестках. Поджоги оказались главной движущей силой «моральных каникул». Здесь обнаруживается привычный паттерн с относительно небольшой долей активных участников действа: в кульминационный его момент толпа достигала примерно тысячи человек из 39 тысяч студентов университетского кампуса, при этом некоторые из присутствующих были зрителями, а не участниками беспорядков.

В значительной степени беспорядки с нападениями на представителей власти по случаю спортивных побед происходят из‑за отсутствия напоминающих потлач традиционных праздничных разрушений наподобие сноса стоек ворот и разжигания костров в прежние времена. Отсутствие некой институционализированной площадки для умеренно разрушительных «моральных каникул» выступает одним из ингредиентов таких беспорядков, сочетающимся с повышенным вниманием СМИ к тому, как празднует победу сама команда. Такие беспорядки напоминают драки на вечеринках, спровоцированные тем, что на них кого-то не пускают. Препятствия для энтузиастов, стремящихся попасть на престижную сцену для разгула, порождают гнев в сочетании с радостным возбуждением – готовая формула для энергичной потасовки.

Насилие на выездных матчах как изощренный набор приемов: футбольные хулиганы

Особый случай представляет собой насилие, которому предаются футбольные хулиганы из Англии и континентальной Европы на выездных матчах, – именно здесь спортивное насилие предстает в своей наиболее изощренной форме[45]. «Изощренным» оно является потому, что насилие намеренно измышляется ради приятного времяпрепровождения на эмоциональном подъеме, сопровождающем драки. Организация насилия футбольных хулиганов обычно привязана к тому или иному матчу, в особенности когда фанаты едут на выездную игру в другой город, а еще лучше – в другую страну. Однако от событий по ходу матча это насилие никоим образом не зависит – оно может произойти за день до игры либо в любое время, когда фанаты собираются вместе; сама игра служит лишь поводом для того, чтобы они мобилизовались и сошлись. Футбольные хулиганы сознательно стремятся к острым эмоциональным ощущениям от драк со всеми дополнительными легитимирующими смыслами и символическим резонансом, которые предоставляют спортивные состязания, однако поведение хулиганов не зависит от результатов команды, за которую они болеют. Они избегают негативных переживаний, связанных с проигрышем какого-нибудь важного матча, или неопределенности при праздновании крупной победы. Вместо этого хулиганы целенаправленно и регулярно планируют подконтрольные им насильственные акции и накапливают организационные тактические приемы, при помощи которых можно устраивать вполне сносные драки. Как уже отмечалось, болельщики и игроки находятся в неравном положении: спортсмены выступают в роли элиты, а зрители оказываются лишь их эмоциональными последователями; болельщики получают свою порцию коллективного бурления по мере того, как игроки разворачивают драматический конфликт игры. Когда игроки устраивают собственные поединки чести и вендетты, болельщики следуют за ними, испытывая компенсаторное возбуждение, либо пытаются сами присоединиться к насилию, однако это происходит в гораздо менее благородной манере – в виде нападения на слабых. Спортивные состязания задуманы для того, чтобы создавать моменты эмоциональной вовлеченности и коллективной солидарности среди болельщиков, однако замысел насилия, которым занимаются спортивные хулиганы, заключается в том, чтобы обеспечить вовлеченность и солидарность вне зависимости от игроков. Это насилие имитирует боевую структуру игры, а хулиганы превращаются в самостоятельных героев, узурпирующих место спортсменов.

Феномен футбольных хулиганов часто объясняется в качестве манифестации классовой сознательности и классовой враждебности в британском обществе, для которого характерен высокий уровень классовой стратификации. Однако по своему происхождению хулиганы не относятся к беднейшей части рабочего класса – зачастую они являются выходцами из его элиты[46], а некоторые участники футбольных «фирм» принадлежат к «белым воротничкам» или владельцам малого бизнеса, которых привлекают энергия и азарт [Buford 1993: 31, 118, 216; Dunning et al. 1988]; временный статус элиты в мире фанатов им представляется более предпочтительным, чем скучные удовольствия жизни среднего класса. Насилие спортивных хулиганов не относится к случаям, когда насилие проистекает из депривации, – необходимое объяснение следует искать в позитивных привлекательных моментах насилия, а они, в свою очередь, зависят от ситуационных условий, которыми могут манипулировать те, кто накопил необходимый инструментарий приемов.

Что же это за приемы? Во-первых, это умение перемещаться по улицам и общественным пространствам таким образом, чтобы не наткнуться на полицию и встретиться с противником в подходящем месте и при благоприятных обстоятельствах. Эта группа приемов напоминает маневрирование военных подразделений масштаба роты (двести человек) или даже батальона (тысяча человек) либо полка (в отдельных исключительных случаях толпы футбольных хулиганов достигают четырех тысяч человек). Однако организация хулиганов практически всегда имеет ситуационный характер: у них нет формальной цепочки командования, нет клубных помещений, финансовых органов, выборов или письменных протоколов. Правда, имеются кое-какие неформальные базы наподобие пабов (их владельцы занимают заметное место среди наиболее активных хулиганов); логистические вопросы решаются при помощи нескольких квазинелегальных компаний по организации поездок и перепродаже билетов на матчи, а также имеются определенные руководители[47]. У ключевых «фирм» болельщиков той или иной футбольной команды есть свои неформальные лидеры – это известные всем фанатам личности, нередко экстравагантно одетые, которые в момент возникновения или разгара насилия, устраиваемого хулиганами, находятся в гуще действа. Билл Бьюфорд [Buford 1993: 29–30, 81–93, 119–120], в 1980‑х годах на протяжении пяти лет предпринимавший включенное наблюдение за болельщиками клуба «Манчестер Юнайтед» и другими английскими хулиганами, обнаружил, что у каждого лидера было собственное персональное окружение – небольшая «фирма» из трех-четырех десятков человек, в основном подростков в возрасте 15–16 лет или даже младше, жаждущих проявить себя; именно они начинали многие драки, выступая в роли младших помощников лидера. Один из описанных у Бьюфорда случаев произошел на выезде в каком-то итальянском городе. Лидер хулиганов решил пройтись по его улицам, а за ним следовало несколько сот сторонников, избегавших скоплений итальянской полиции, которой было поручено дать отпор агрессивным английским фанатам. Лидер хулиганов перемещался по городу в окружении полудюжины молодых людей, которые передавали остальным распоряжения разделиться или перегруппироваться, пока толпа фанатов наконец не обнаруживала подходящих жертв – испуганных групп итальянских болельщиков (причем это были не такие же бойцы, а семейная публика) в автобусах или небольшие компании молодых итальянцев на какой-нибудь пустынной улице. Время от времени лидер указывал своим последователям, в какой момент нужно или не нужно действовать, «помогая полиции, направляя движение или оттесняя болельщиков, которые блокировали улицы, и заодно и вынося порицания тем, кто бросал бутылки или вел себя неподобающим образом» [Buford 1993: 68].

У опытных хулиганов имеются тактические познания, которые в ходу в этой среде и без таких лидеров. К ним относятся, к примеру, следующие навыки: как набрать скорость быстрой ходьбы с переходом на бег в момент, когда «движ» еще не начался, но все находятся в бдительном ожидании и готовности; когда нужно сгруппироваться и двигаться фалангой, а когда рассредоточиться. В ситуациях, когда организованные в боевой порядок хулиганы сталкивались с полицией, они делали вид, что снова ведут себя как обычные граждане, и просачивались сквозь полицейские ряды, «шагая не слишком быстро, при этом каждый делал вид „иду-сам-по-себе-и-не-собираюсь-устраивать-неприятности“» [Buford 1993: 198, а также 92–93]. Поскольку такие ситуации могли происходить сразу же после беспорядков, полиция не всегда велась на эти уловки, однако собственное стремление сотрудников правопорядка избегать дальнейшей конфронтации обычно мотивировало их соглашаться с этим перформансом в духе Гоффмана. Хулиганы прекрасно понимают, что полицейские тоже испытывают конфронтационную напряженность/страх, и сознательно используют этот момент в своих целях. Они знают, что власти не применят к ним значительной силы, если только не застанут их в разгар беспорядков, и с большой осторожностью включают и выключают «рубильник» насилия.

Вре́менные лидеры хулиганов также могут возникать в конкретных ситуациях. В этом качестве, например, выступают люди, берущие на себя инициативу по распространению информации (уличное шествие состоится в 18 часов, передайте ее дальше) или первыми выходящие на проезжую часть улицы на глазах у застывших рядов полиции, рассчитывая, что за ними последуют и другие (иногда такое происходит, а иногда – нет; в последнем случае кандидат в лидеры нервно оглядывается, а затем возвращается в толпу, стараясь выглядеть незаметным) [Buford 1993: 282–289]. Лидеры помогают толпе маневрировать, но именно ее настроение играет решающую роль в наделении лидеров полномочиями на короткие или более длительные промежутки времени.

Тактические приемы и уловки футбольные хулиганы используют не только против полиции, но и против враждебных группировок. Например, когда фанаты «Манчестер Юнайтед» перед игрой с «Вест Хэмом» узнали, что болельщики этого клуба прибывают на матч на поезде, был разработан такой план: в подходящий момент прорваться на перрон через вход в вокзал и напасть на представителей конкурирующей «фирмы», когда они будут выходить из поезда. Вот описание последующих событий у Бьюфорда:

Там была тысяча человек, которые ошивались вокруг, «как будто ничего не происходит», засунув руки в карманы и глядя в землю. Идея заключалась в том, чтобы выглядеть так, будто ты не из наших, а просто случайно оказался на Хай-стрит одновременно с тысячей других людей, которые там находились. Но всего через минуту болельщики переместились на середину улицы – они по-прежнему делали напускной непринужденный вид, но сохранять его не удавалось. По мере того как кучки людей сходились вместе, образовывалась большая толпа, а поскольку она находилась посреди Хай-стрит, она была заметной и мозолила глаза. Затем эта толпа пришла в движение и направилась в сторону вокзала. Она перемещалась размеренно, без суеты, в темпе прогулки твердым шагом. Я мог убедиться в том, насколько уверенно в этот момент чувствовал себя каждый, не сомневаясь, что теперь-то действительно все удастся провернуть. Темп ускорялся – постепенно, а затем еще немного увеличился. Кто-то начал скандировать: «Убьем, убьем, убьем». Сначала этот лозунг прозвучал шепотом, как будто с неохотой, но затем его подхватили остальные. Темп ускорился до бега трусцой, затем перешел в рысь, а потом все помчались. Пожилую женщину сбили с ног, два пакета с продуктами высыпались на тротуар. Полиции по-прежнему не было. Добравшись до середины перрона, толпа завелась на всю катушку: тысяча человек быстро бежали, громко скандируя: «УБЬЕМ, УБЬЕМ, УБЬЕМ» [Buford 1993: 121–123].

Однако «фирме» «Манчестер Юнайтед» в этой истории не удалось довести свою хитрость до конца. Внутри вокзала уже находились полицейские с собаками, поджидавшие возможность поймать группировку в полном составе, а «фирма» «Вест Хэма», высадившись из поезда как раз в этот момент, не без удовольствия проследовала за правоохранителями сквозь толпу местных фанатов, которые в полном составе дали деру. Это было расценено как унизительное поражение «фирмы» «Манчестера» – утверждалось, что она позволила своим соперникам «взять город».

Но иногда совершаемые «фирмами» маневры приносят успех. Бьюфорд описывает случай, когда фанаты «Манчестер Юнайтед» кружили по улицам Лондона под предводительством одного из своих лидеров и его юных подручных, а их преследовали болельщики «Челси», но затем манчестерцы делают петлю, которая позволяет подобраться к соперникам с тыла [Buford 1993: 201–203]. Иногда организация «махача» происходила при помощи созвона по мобильным телефонам между лидерами противоборствующих группировок, которые договаривались о месте для встречи вне поля зрения полиции, которая уже была поднята по тревоге, чтобы не допустить именно такого развития событий (это в особенности характерно для бельгийских футбольных хулиганов, см.: [van Limbergen et al. 1989]). Главной характеристикой насилия, совершаемого футбольными хулиганами, является масштаб заранее продуманных действий: насилие не только ожидаемо – оно еще и планируется, хотя и с некоторой долей импровизации «на лету». Один из исследователей называет это «насилием по договоренности» [Johnstone 2000].

Еще один набор изощренных приемов предполагает понимание того, что именно может сойти болельщикам с рук. Отправляясь вместе на выездной матч общественным транспортом, болельщики громят вагоны поездов или салоны автобусов, бросают бутылки из окон, глумятся над оказавшимися в ловушке рядом с фанатами любыми респектабельными представителями среднего класса и угрожают им [Buford 1993: 13–15, 62–66]. Полиция обычно озабочена тем, чтобы быстро отделаться от фанатов, вытеснить их с территории своей ответственности, и поэтому не вмешивается в подобные проявления вандализма и бесчинства. «Фирмы» знают о преимуществах, которые дает появление большой толпой, создающей чрезмерную нагрузку на кассиров и официантов. У болельщиков «Манчестер Юнайтед» было специальное выражение «на трёпе» (on the jib) для обозначения подобных поездок без оплаты, когда, например, можно было взять еду в ресторане и затем уйти; некоторые болельщики-ветераны называют себя «междугородними джибберами». Обычно это происходит так. Сотни бойких парней толпятся у продуктовой палатки на железнодорожном вокзале, набивая карманы едой и напитками в дорогу. Дальше они используют сам хаос (с точки зрения ошеломленного наблюдателя) этой сцены. Парни начинают подбрасывать еду в воздух и «под крики „Бросаемся едой! Бросаемся едой!“ разделяются: одни идут налево, другие – направо, в итоге все исчезают» [Buford 1993: 64]. Похоже, что во время таких поездок болельщики не тратят деньги – не потому, что не могут позволить себе расходы (Бьюфорд приводит документальные свидетельства того, что у большинства фанатов есть работа и приличные средства), а из чистейшего удовольствия сделать это «на трёпе»[48]. Перед нами некая малая разновидность насилия толпы, один их вариантов «моральных каникул», причем намеренно подстроенный группой, обладающей соответствующими традицией и приемами.

В описании Норберта Элиаса и Эрика Даннинга [Elias, Dunning 1986] футбольное насилие оказывается мотивированным «стремлением к возбуждению» в скучных мирных обществах, которые за последние несколько столетий претерпели процесс цивилизации[49]. Однако масштаб этого объяснения слишком велик для его задач. Целью практически всех институтов современного спорта является инсценировать возбуждение, однако намеренно организованное насилие за пределами спортивных арен поднимает и этот намеренный характер, и само возбуждение на более высокий уровень.

Лидеры групп проявляют свои соответствующие качества как в приемах, так и в само́м возбуждении. Приведем еще несколько выдержек из работы Бьюфорда:

Затем Сэмми повернулся и побежал назад. Казалось, он оценивает всю группу, определяя ее численность. Энергия, – бросил он на бегу, ни к кому конкретно не обращаясь, – энергии очень много. Сэмми был бдителен и динамичен, постоянно находился в движении и смотрел по сторонам. Он вытягивал руки с растопыренными пальцами. Почувствуйте энергию, – сказал он…

Все решительно перешли улицу, не проронив ни слова, а затем стали скандировать: «Юнайтед, Юнайтед, Юнайтед», – и тогда Сэмми замахал руками вверх-вниз, словно пытаясь сбить языки пламени, и призывал людей к тишине. Чуть позже раздался еще один слоган, состоявший из одного слова – на сей раз это была «Англия». Люди ничего не могли с собой поделать. Слишком уж они хотели вести себя как обычные футбольные болельщики – петь, устраивать грубые выходки и предаваться тем же самым безобразиям, которые они творили весь день напролет, – но им пришлось напомнить, что так поступать нельзя…

В какой-то момент в нашу сторону бросилась группа полицейских, и Сэмми, заметив их, негромко отдал новую команду, прошипев, что мы должны рассеяться, и тогда мы разделились: кто-то перешел улицу, кто-то пошел дальше по ее центральной части, кто-то отстал и в итоге оказался рядом с полицейскими. После этого Сэмми развернулся, снова побежал назад и приказал всем перегруппироваться: и мелкие, как дрессированные собаки, снова собрали группу вместе…

Сэмми, должно быть, вел свою группу вокруг стадиона, рассчитывая обнаружить по дороге итальянских болельщиков. Когда он принимался бежать назад, он, надо полагать, наблюдал за тем, какое впечатление его группа из двухсот переходящих с шага на бег франкенштейнов производила на итальянских парней, которые заметили проносящихся мимо англичан и последовали за ними. Итальянцы испытывали любопытство – их внимание привлекала то ли возможность подраться, то ли просто харизма самой группы, и они не могли удержаться от того, чтобы присоединиться к ней и посмотреть, что может случиться дальше. И тут Сэмми, решив, что настал подходящий момент, внезапно остановился и, отбросив все попытки оставаться невидимым, крикнул: «Стойте!» Все остановились. «Повернитесь!» Все повернулись [Buford 1993: 81–85].

Далее начался замес. В соответствии с привычным паттерном драк в толпе она распалась на небольшие скопления участников с неравными силами. В частности, Бьюфорд наблюдал, как один юный итальянец, оказавшийся отрезанным от товарищей, сначала был повержен на землю, а затем получил множество ударов ногами от группы английских хулиганов, которая выросла с двух до шести-восьми человек, бросившихся на легкую добычу:

Сэмми был в восхищении. Он щелкал пальцами, бегал на месте, заводя толпу движением ног вверх-вниз, и повторял одну фразу: «Погнали, погнали». Все вокруг него были в возбуждении… От него исходила мощная энергия, и невозможно было не почувствовать какую-то часть этих острых ощущений. Кто-то из стоявших рядом со мной сказал, что счастлив. По словам этого человека, он был очень, очень счастлив, настолько, что не мог вспомнить, когда такое счастье случалось с ним раньше [Buford 1993: 87–88].

Через несколько мгновений фанаты настигли итальянскую семью – мужчину с женой и двумя сыновьями, которые пытались забраться в свою машину и скрыться. Английские хулиганы ударили итальянца по лицу тяжелым металлическим прутом, повалив его на землю; другие топтали его, иногда делая паузы в своем наступательном порыве пнуть его.

Источником этого эмоционального «прихода» оказывается мощь толпы, создавшей себе «моральные каникулы» и благодаря этому контролирующей окружающее пространство. Это ощущение мощи не обязательно сопряжено с насилием – оно возникает в общей логике движения в качестве сознательно объединенной группы:

Группа пересекла улицу, большой перекресток. Она уже давно перестала прикидываться незаметной и вернула себе высокомерную идентичность агрессивной толпы, без колебаний вступая прямо в оживленное уличное движение, шагая по капотам машин с уверенностью, что они остановятся [Buford 1993: 89].

А вот еще один случай, на сей раз имевший место в Лондоне, когда болельщики «Манчестера» покидали место сбора:

Болельщики сматываются из паба под звуки бьющегося стекла, потому что бокалы с пивом просто бросаются на пол, и человеческая лавина мгновенно заполняет маленькую улочку возле заведения – невероятное количество людей в невероятной спешке: никто не хочет отстать, – и затем поворачивает на главную Юстон-роуд, заполняя все пространство от обочины до обочины, блокируя движение в обоих направлениях. Каждый чувствует себя частью организованного единства и ощущает мощную энергию и торжествующую власть внезапно возникшей толпы.

Они обходят стороной станцию метро «Юстон» (там слишком много полиции) и движутся маршем к следующей станции «Юстон-сквер», вливаясь в нее единым потоком с плакатами, афишами и скамейками, которые они подобрали по пути и захватили с собой. Их не останавливают никакие препятствия или турникеты – теперь все скандируют, общая эйфория нарастает, никто не покупает билеты, никого не останавливают и не преследуют [Buford 1993: 194].

В этот момент болельщики успешно преодолели переломный момент, ощутив энергию и ликование. Следует отметить, что насилие, которое они совершают, имеет экстатический характер только в тот момент, когда оно происходит в контексте мобилизованной толпы; отдельные драки, в которых они могут участвовать в другие моменты, не имеют ничего общего с этим куражом.

Опыт преодоления барьера, за которым начинаются «моральные каникулы», контролируемые самими хулиганами с их изощренной тактикой, оказывается кульминацией:

Формируется толпа, возникает живой эффект ожидания, что вскоре нечто произойдет. Я вижу, как к толпе присоединяется все больше людей, которых привлекает знакомый мощный магнетизм большого скопления народа, но эти люди не выглядят новоприбывшими: кажется, они появляются не извне, а изнутри самой толпы. Можно ощутить, как она растет. Выражения лиц говорят: «Мы свободны», на них написана уверенность: «Мы оторвались от полиции. Теперь нас не остановить». Темп нарастает. Я чувствую давление, заставляющее идти быстрее, неявный императив, исходящий не от кого-то конкретно, а от всех, общий инстинкт жара и силы ощущений, понимание того, что чем быстрее идет группа, тем более сплоченной она становится, тем мощнее, тем интенсивнее ощущения. Обычный прогулочный шаг превращается в бодрую ходьбу, а затем в бег. Все бегут строем, плотно сжавшись, молча.

Я наслаждаюсь этим ощущением [не будем забывать, что все это сообщает респектабельный наблюдатель из высшего среднего класса]. Меня это возбуждает. Что-то должно произойти: у толпы есть аппетит, и этот аппетит нужно удовлетворить; люди жаждут, чтобы это ощущение нашло выход. Толпа, уже настолько включившаяся в процесс, просто так не разойдется. У нее есть импульс, неудержимый импульс [Buford 1993: 199–200].

Этот опыт похож на нарастающее наркотическое опьянение, в особенности в тот пиковый момент, когда наркотик попадает в кровеносную систему и проникает в сознание:

Да, они говорят об этом именно так, используя такие слова, как «дурь», «кайф» и «доза». Они говорят, что это нужно попробовать, что это невозможно забыть, когда попробуешь, что это не хочется забывать – никогда. Они говорят, что это ощущение их поддерживает, рассказывают и пересказывают, что произошло и каково это было. Они говорят об этом с гордостью людей, облеченных привилегией, тех, кто имел, видел, чувствовал, пережил то, чего не было у других людей. Они говорят об этом так, как в предыдущем поколении говорили о наркотиках или выпивке либо о том и другом сразу, за тем исключением, что они тоже употребляют и наркотики, и алкоголь. Один парень, который держит паб, говорит об этом так, словно речь идет о каком-то химическом веществе, гормональном спрее или о чем-то вроде одурманивающего газа – как только он появляется в воздухе, как только совершается один акт насилия, за ним неизбежно последуют новые. Позже я понял, что был под наркотическим кайфом, в состоянии адреналиновой эйфории. И тогда до меня впервые дошло, почему они описывают это состояние именно такими словами. Это насилие толпы было их наркотиком [Buford 1993: 204–205].

Наркоманы нередко говорят, что находятся на пике удовольствия в момент инъекции героина, вдыхания кокаина или дыма марихуаны [Becker 1953, 1967; Weinberg 1997]. Здесь же хотелось бы подчеркнуть, что самый волнующий момент для толпы футбольных хулиганов наступает тогда, когда она переступает порог и врывается в созданную ими же зону «моральных каникул». Хулиганы сознательно фокусируются на насилии, но значительная его часть происходит позже, уже после появления этой зоны. При ближайшем рассмотрении оказывается, что насилие, которому приписываются эти свойства наркотической интоксикации, встроено в более масштабный социальный процесс. Насилие находится на пике коллективного внимания, но в значительной степени выступает символом более масштабного процесса, нарушающего общепринятые нормы коллективного бурления и особой солидарности группы, овладевшей приемами целенаправленного создания «моральных каникул».

Захватывая какое-нибудь общественное пространство, группа ведет себя развязно и оскорбительно. Это намеренное нарушение норм приличия, направленное на то, чтобы шокировать оказавшихся поблизости людей, включает распитие алкоголя и мочеиспускание в общественных местах, крики и скандирование лозунгов [Buford 1993: 52]. Когда фанаты весь день перед матчем дуют вино бутылками, это, возможно, не столько попытка напиться, потому что опьянение является той ценой, которую они платят за поддержание состояния, в котором могут вести себя на публике бесцеремонно, пока еще не наступил момент для взрыва насилия.

На практике насилие футбольных хулиганов в основном принимает форму нападения на слабых[50]. Во всех соответствующих примерах, приведенных в работе Бьюфорда, прослеживается такой паттерн: большая группа хулиганов долго избивает оставшуюся в одиночестве жертву; иногда их противниками выступают такие же «крутые» парни из другой группировки, а иногда просто люди, символизирующие соперника (как в приведенном выше случае с семьями, болеющими за итальянскую команду). Изощренные маневры «фирм» преследуют цель создания именно такого тактического преимущества. Когда ощутимое количество фанатов из противоборствующих «фирм» сталкиваются друг с другом (такое случается преимущественно в те моменты, когда английские «фирмы» вторгаются в чужой сектор стадиона во время игры), дело обычно ограничивается ритуальными насмешками и бросанием бутылок с определенного расстояния, однако фанаты уклоняются от полномасштабного поединка. Как отмечает еще один наблюдатель,

среди футбольных хулиганов дело почти всегда обстоит так: побеждает та «фирма», которая больше, а другая убегает, причем заметим, что ей позволяют убежать (и тем самым свести к минимуму травмы). Этот факт постоянно признается, но в то же время постоянно замалчивается, чтобы каждая группировка могла по максимуму выйти с честью из каждого случая насилия. Более крупная группа утаивает от себя же факт своего численного превосходства, когда вспоминает о драке, тогда как меньшая группа может сделать акцент именно на неравенстве сил, чтобы обнаружить почетный момент даже в поражении. Таким образом, существует некий идеал, от которого на практике постоянно уклоняются, и одна из причин этого заключается в том, что драка между двумя серьезными, равными по силе «фирмами» может привести к чрезвычайно серьезным травмам. Это не означает, что такие поединки вообще никогда не случаются – бывает и такое, – но чаще исход драк быстро предрешен за счет того, что одна «фирма», имеющая численное преимущество, «нагоняет» другую. Тот грубый факт, что количество приносит результат, признается, но в то же время удобным образом сглаживается в действии. При этом всегда сохраняет привлекательность идеал достойной почестей «фирмы», которая численно уступает сопернику, но побеждает равного противника (Энтони Кинг, личное сообщение, ноябрь 2000 года)[51].

В действительности драки составляют относительно небольшую часть того, чем занимаются футбольные хулиганы, хотя именно драки в значительной степени находятся в центре внимания, пока фанаты совершают свои перемещения в ожидании момента, когда «оно рванет», и затем, когда они обсуждают случившееся постфактум. Кинг приходит к следующему выводу:

Несмотря на то что драка является для хулигана кульминационным экзистенциальным моментом, сами по себе драки занимают пренебрежительно малую часть фанатской жизни. Что бы там ни говорилось о насилии, такие столкновения, как драка на «Велодроме» (короткая потасовка на стадионе в Марселе), почти всегда происходят быстро и нерешительно. А вот разговоры о драках, напротив, ведутся долго. Дисбаланс между временем, действительно затраченным на драки, и временем, которое проводится в разговорах о них, позволяет предположить, что традиционный подход исследователей к футбольному хулиганству можно изменить с точностью до наоборот [King 2001: 570].

Главным ритуалом футбольных хулиганов являются сборища в пабах, где они упражняются в укреплении солидарности и поднимают себе настроение, рассказывая о прошлых драках. Периферийные участники коллектива, которые отсутствовали в момент какой-нибудь драки, становятся носителями коллективной памяти группы; кроме того, рассказ о драках выступает подтверждением стратификации в рядах фанатов, делящихся на лиц, о которых рассказывают истории (часто они же сами этим и занимаются), и слушателей. Особую ценность имеют рассказы о зарубежных выездах, хотя и только в том случае, если там произошел какой-то заметный инцидент. Побывав в таких ситуациях, вы становитесь знаменитостью [Buford 1993: 113–114]. Насилие является ценным товаром для коллектива хулиганов, но лишь потому, что о нем можно рассказывать в контексте группы, что, по сути, вдвойне приятно – во-первых, с точки зрения собственно содержания рассказа как кульминационного момента в истории «фирмы», а во-вторых, в смысле ритуала рассказывания и пересказывания сюжетов о насилии, который объединяет болельщиков как более крупное целое, чем основные активисты. Рассказы о насилии выступают ключевым культурным капиталом, который циркулирует в «фирме». По утверждению Кинга, «фирма» существует в сознании ее участников как непрерывная конструкция коллективной памяти. Ее сюжеты обладают мифическими свойствами; выделяются только кульминационные моменты, причем они искажаются таким образом, чтобы выставить свою сторону в героическом свете, отодвинув на задний план тактические реалии односторонних нападений на легких жертв и совершенные тайком бегства от более сильных соперников. Подобно участникам вечеринок, описанных в уже цитированном выше исследовании Джексона-Джейкобса [Jackson-Jacobs 2003], драки футбольных хулиганов предназначены главным образом для получения удовольствия от рассказа о них.

Незначительное насилие тянет за собой длинный шлейф. Выше уже упоминался небольшой инцидент в Марселе, однако его оказалось достаточно, чтобы весь выезд обрел смысл для английских болельщиков. При этом насилие как драма является ресурсом, к которому можно легко обратиться, поскольку его почти всегда можно произвести в достаточном объеме, а следовательно, к нему имеется более надежный доступ в сравнении с собственно футбольными победами.

Драматическое локальное конструирование антагонистических идентичностей

Выше утверждалось, что ключевым моментом в поведении хулиганских группировок и источником их привлекательности выступают используемые ими ситуационные приемы. Между тем традиционная линия объяснения их действий, напротив, подчеркивает особенности культурного фона: культуру агрессивной маскулинности, основанную на мачизме патриархальных обществ, национализм и регионализм (см., например, [Dunning et al. 2002]). Такие описания подтверждаются множеством свидетельств, а сами футбольные хулиганы – весьма громкоголосая группа – выстраивают свои притязания и оскорбления именно на такой идиоматике. Они распевают и скандируют патриотические песни и оскорбляют представителей других национальностей, а на межличностном уровне их любимое оскорбление – назвать мужчину «пид…м» (см.: [Buford 1993: 281]).

Тем не менее эти оскорбления имеют чрезвычайно ситуационный характер. Приведем в качестве примера случай, когда фанаты, находившиеся в автобусе, который прибыл на матч в Италию, безостановочно скандируют слово «Англия»:

Еще одна, несколько более сложная [песня] была основана на мелодии «Боевого гимна Республики»[52]. Вот ее слова:

Славься, славься, «Мэн Юнайтед»!

Славься, славься, «Мэн Юнайтед»!

Славься, слава, «Мэн Юнайтед»!

Твои солдаты маршируют – вперед! вперед! вперед!

Каждое новое «вперед» (on) вырывалось из глоток фанатов чуть более настойчиво, чем предыдущее, и сопровождалось знакомым жестом: два пальца, поднятых вверх. Была и еще одна совершенно простая песня «К черту папу» (Fuck the Pope) – ее простота заключалась именно в том, что слова ограничивались исключительно этой формулировкой…

[Один человек]… повернулся в своем кресле таким образом, что в открытом окне автобуса оказались видны его внезапно обнажившиеся очень крупные ягодицы – для этого он специально спустил штаны до коленей, крепко схватив руками края ягодиц, чтобы их раздвинуть. Прямо позади него какой-то парень мочился в окно. Фанаты стояли на сиденьях, поигрывая кулаками и выкрикивая ругательства в адрес пешеходов, полицейских, детей – в общем, всевозможных итальянцев [Buford 1993: 43].

Одним словом, здесь мы видим, как из клубных кричалок и патриотических песнопений произрастает целая палитра ритуальных непристойностей, подогнанных под конкретную ситуацию.

Национальные песни и речовки идут в ход, когда англичане выезжают за границу, но во время домашних матчей о них никто не вспоминает[53]. Несмотря на использование сексистских эпитетов для оскорбления неприятных фанатам мужчин, хулиганы 1980‑х годов были ярыми поклонниками Маргарет Тэтчер и королевы – предположительно, потому, что эти фигуры можно было использовать для утверждения английской солидарности и превосходства, а также для того, чтобы осадить респектабельных образованных либералов и левых. Это в Италии фанаты скандируют «К черту папу!», а дома они защищают католическую церковь, поскольку враждебно относятся к англиканскому истеблишменту [Buford 1993: 95]. Такой сценарий во многом схож с тем, который проанализировал Катц [Katz 1999] в своем исследовании «дорожной ярости» на автомагистралях: проклятия срываются с губ, потому что они соответствуют конкретной цели, с которой водитель сталкивается в данный момент; они не обязательно основаны на глубоко укоренившихся убеждениях, а репертуар проклятий может быть непоследовательным и противоречивым от случая к случаю.

Ругательства и оскорбления берутся из более масштабного культурного репертуара, но их проводником в жизнь выступает именно конкретная ситуация. Впечатление от футбольных фанатов как носителей национализма, сексизма или других предрассудков в большей степени представляет собой постановочный эффект, нежели является причиной их действий; именно коллективные приемы конструирования «моральных каникул» делают такие оскорбления полезной частью репертуара и выводят их на передний план.

Здесь можно внести ряд уточнений. Ключевым опытом, для которого драка является необходимым, но в то же время ограниченным ингредиентом, является получение удовольствия от рассказывания историй. При этом рассказ подмешивается к речевому действию наподобие описанного выше (скандирование речовки «К черту папу!» добавляется в рассказывание историй о том, как «мы поимели итальянцев» – сюжет, в значительной степени связанный с речевым действием). Может легко сложиться впечатление, что содержание разговоров фанатов в эти моменты является мотивом того, почему они это говорят, однако при этом происходит смешение речевого акта и его содержания. Чтобы не попасть в эту ловушку (вполне естественную в обыденном дискурсе и в тривиальных разговорах о политике, выступающих его продолжением), необходимо обратиться к микроинтеракционным подробностям подобных речевых действий.

В определенные моменты группа фанатов начинает яростно скандировать свои слоганы – это действие представляет собой ритуал солидарности и вербальную агрессию. Детали наблюдений Бьюфорда подразумевают наличие некой закономерности, когда скандирование и пение происходят, а когда нет. Это случается в ситуациях, когда болельщики сбрасывают личину обычных людей и заявляют о себе как о толпе, взявшейся за дело – но еще до того, как насилие «взорвалось». Однако в тех случаях, когда хулиганы действительно участвуют в драке – например, когда шесть-восемь фанатов пинают оставшегося в одиночестве итальянского мальчика, лежащего на земле, – никто не произносит ни слова: раздаются лишь звуки ударов, слегка приглушенный хруст или резкое скрипение в зависимости от того, по какой части тела наносятся удары [Buford 1993: 84–86]. Это безмолвие вполне может свидетельствовать о возвращении конфронтационной напряженности, демонстрируя, что радостное возбуждение содержится не в самом поединке, а в словесном ритуале, который окружает его до и после.

Энтони Кинг (см.: [King 2003, в особенности главу 11 «Расизм в новой Европе»]) проводит важное различие между органическим и инструментальным расизмом. Первая его разновидность является глубоко укоренившейся и уже присутствующей в конкретном обществе целом. Инструментальный расизм часто возникает в «кричалках» болельщиков на футбольных матчах. Например, итальянские болельщики называют чернокожих игроков иностранных команд африканскими обезьянами и дразнят их, бросая на поле бананы. Испанские болельщики, скандировавшие расистские эпитеты в адрес чернокожих игроков прибывшей на гостевой матч английской команды, отмечает Кинг, не были убежденными расистами, однако оправдывали свои действия тем, что просто шутили и использовали вербальные приемы с целью расстроить своих противников. Расовые оскорбления распространяются даже на обидные высказывания в адрес соперников, которые принадлежат к той же расе, но болеют за команду противника. Североитальянские фанаты оскорбляют белых фанатов с юга, выкрикивая, что Африка начинается в Риме; фанаты «Миллуола» скандируют: «Да лучше я буду паки [пакистанцем], чем скаузом [прозвище фанатов их команды-соперника]»[54]. В этих вербальных тактиках они опираются на фоновую конвенцию расовой иерархии, которую бессознательно усиливает их инструментальное поведение.

Я бы предложил еще более сильную формулировку: опыт и практики футбольных фанатов создают или по меньшей мере наращивают объем расового антагонизма в обществе в целом. Расовые насмешки являются не только тактическим приемом для отвлечения внимания игроков соперника; культура фанатов представляет собой накопленный репертуар приемов для участия в драме спортивной игры и добавления отдельной драмы по собственной инициативе при помощи постановочных конфликтов, которая разыгрывается между глумящимися друг над другом соперниками. Основная привлекательность любого спортивного события заключается в возможности поучаствовать в моментах коллективного эмоционального переживания в конфликтном лейтмотиве, избежав большинства опасностей и издержек реального конфликта. Расовые насмешки выступают одним из таких приемов.

Этот тезис можно сформулировать в виде мысленного эксперимента, предположив, что если бы футбол был запрещен, то расизма стало бы меньше[55]. У расовых/этнических антагонизмов в обществе существуют самостоятельные и давно существующие источники, однако они вполне могут быть незначительными (если судить по маргинальности и слабости правых движений в предшествующие десятилетия). Рост популярности футбола в Европе и репертуар основанных на игре проявлений постановочных конфликтов в исполнении фанатов расширили масштабы расового антагонизма, который еще и выплеснулся за пределы стадионов. Связь между экспрессивными песнопениями на спортивных аренах и насилием за их пределами формируется группами футбольных хулиганов или их подражателей, стремящихся расширить солидарность и драматизм игры до аналогичного опыта, который они могут использовать в других сферах жизни.

В сравнительной социологии спорта до сих пор нет ответа на вопрос, почему растущая популярность европейского футбола способствовала оскорблениям на расовой почве, в то время как в американском спорте для массовой аудитории такое явление практически не встречается. В Америке традиция насмешливого глумления во время матчей и в связи с ними вообще довольно развита, а на некоторых стадионах имеются и традиции драк с болельщиками соперников. Однако оскорбления на расовой почве являются повсеместным табу; предельным краем противостояний выступает солидарность со своей командой (я не могу представить себе американского фаната, даже очень склонного к насилию, который выкрикивает нечто вроде «Лучше уж я буду ниггером, чем болельщиком „Янкиз“»). Объяснение этой разницы может заключаться в том, что в США спортивные состязания находились на переднем крае расовой интеграции – начиная с появления первых чернокожих бейсболистов в белых лигах в 1940‑х годах и далее в период борьбы за гражданские права в 1960‑х годах – и продолжают выполнять эту функцию, причем совершенно сознательно. В американском футболе и баскетболе большинство игроков были чернокожими еще с 1960‑х годов, с тех пор, когда эти виды спорта стали доминировать в СМИ. Издевательские насмешки над чернокожими игроками, которые появлялись в бейсбольных командах, продолжались только в первые несколько лет и получили широкое осуждение. Такие действия воспринимались не как способ высмеивания команды-противника, а следовательно, не как двусмысленная шутливая форма инструментального расизма, а как прямой расовый антагонизм, не связанный с приверженностью болельщиков своему клубу. Таким образом, расхождение между Европой и Америкой можно объяснить, исходя из того, переплетался ли спорт с более масштабными социальными движениями, такими как борьба за гражданские права, – но при этом следует еще принимать во внимание различия в способах организации болельщиков. У американских спортивных команд нет хулиганских «фирм», выступающих тем ключевым звеном, отсутствие которого не позволяет потенциалу фанатских ритуалов осмеивания соперника распространяться на более масштабные социальные конфликты и выплескиваться за пределы спортивных арен, превращаясь в отдельные социальные движения.

Мятеж зрителей в эпоху господства шоу-бизнеса

Историю спортивного хулиганства можно рассматривать в качестве истории приемов создания напоминающих спортивные соревнования эйфории и коллективного бурления, которые постепенно избавлялись от собственно спортивной игры.

Насилие на футбольных матчах появилось в начале XX века, а то и раньше. Оно имело место по всему миру, причем некоторые из самых жестоких беспорядков совершенно не были связаны с действиями британских хулиганов – например, в Советском Союзе в 1982 году на стадионе погибли 69 человек[56], а в Лиме, столице Перу, в 1964 году во время матча со сборной Аргентины погибли около 300 человек, а еще около 500 получили ранения [Dunning 1999: 132]. Настоящая футбольная война разразилась в 1969 году после того, как власти Гондураса изгнали несколько сотен тысяч крестьян из соседнего Сальвадора, которые перебирались в Гондурас на протяжении нескольких предшествующих десятилетий. В качестве спускового крючка выступил футбольный матч между сборными двух этих стран, закончившийся беспорядками, которые переросли в пятидневную войну с двумя тысячами погибших [Kapuscinski 1992]. Однако нашим аналитическим критерием выступает не только количество жертв – эти данные ничего не говорят о том, какой социальный паттерн действовал в конкретной ситуации. Футбольная война между Гондурасом и Сальвадором не была насилием, устроенным хулиганами, а относилась к той разновидности политического насилия, которая рассматривалась в предыдущем разделе, когда беспорядки, связанные с победой или поражением, выступают удобными механизмами для мобилизации конфликтов, внешних по отношению к самой игре. Вполне возможно, что подобные беспорядки – да и войны – в особенности вероятны для авторитарных обществ, где спорт выступает практически единственной доступной для людей мобилизующей сферой. Мы же, напротив, рассматриваем формирование спортивного насилия в демократических обществах посредством социальной организации хулиганских группировок, которые сознательно используют собственные приемы создания «моральных каникул», где кульминацией становятся «беспорядки по первому требованию», не имеющие отношения к собственно игре. Первые случаи спортивного насилия были преимущественно спонтанными и неискушенными действиями фанатов наподобие тех, которые мы уже рассматривали: вторжения на поле и перетекание игровых эмоций за пределы стадиона в виде празднований победы и беспорядков по случаю поражений.

Футбольные лиги появились в Англии в 1860‑х годах и в те времена, как и другие виды спорта, были занятием высшего и среднего классов; однако к концу 1880‑х годов футбол стал более профессиональным и приобрел аудиторию из представителей рабочего класса. Размеры зрительской аудитории росли, а вместе с ними становилось и все больше случаев насилия в толпе. Большинство этих инцидентов происходило на игровых площадках (то есть на стадионах); поскольку между зонами зрителей и игроков тогда были минимальные барьеры, они преимущественно принимали форму массовых вторжений на игровое поле[57].

Ключевую роль в появлении специфической привлекательности энтузиазма толпы и насилия фанатов, возможно, сыграла случайная особенность конструкции британских стадионов. В классический период футбольного насилия зрители, в особенности болельщики-грубияны, толпились на террасах – наклонных стоячих трибунах стадиона. Первые трибуны представляли собой просто земляные насыпи, а позже их стали делать из бетона, на который устанавливали сиденья, похожие на скамейки. Однако на них никто не садился – как потому, что на матчах было принято стоять, так и потому, что с подъемом футбольного хулиганства полиция загоняла на какую-нибудь одну из таких трибун как можно больше людей, окружая их цепочными ограждениями и другими барьерами, в результате чего болельщики оказывались взаперти. Стратегия полиции заключалась в том, чтобы держать хулиганов (а в особенности болельщиков гостевой команды) отрезанными от остальной толпы, заводить их на стадион и выводить их оттуда в удобный момент, когда они не могли столкнуться с местными. Однако эта стратегия имела несколько непредвиденных последствий. Сдерживая ритуальное насилие на стадионе, она способствовала появлению стратегий насилия за его пределами, в отрыве от игры – именно так выглядело техническое новшество английских хулиганов в деле создания «моральных каникул» по требованию.

Еще одним последствием стало усиление солидарности и эмоциональной вовлеченности толп болельщиков на трибунах. Эти запертые клетки в просторечии называли «загонами» и «ямами»; внутри них люди прижимались друг к другу, ощущая, как их тела раскачиваются в ритме ритуала взаимодействия с высокой интенсивностью:

Во время любых спортивных соревнований нередко можно увидеть, как зрители делают то, что несвойственно им в любой другой ситуации: обнимаются, кричат, ругаются, целуются, танцуют в ликовании. В этом и состоят острые ощущения спорта, и выражать их столь же важно, как и наблюдать за ними. При этом не найдется ни одного другого вида спорта, в котором смотреть матч воочию было бы настолько же неизменно физическим процессом, как наблюдение за игрой в футбол на английских трибунах…

Посредством толпы вы можете ощущать каждый важный момент игры – и у вас нет иного выбора, кроме как его ощущать. Удар по воротам – это уже ощущаемый опыт. Во время каждого подхода к воротам было слышно, как толпа задерживает дыхание, а затем, после каждого спасения ворот в атлетическом прыжке вратаря, выдыхает с таким же чрезмерным усилием. Всякий раз люди вокруг меня вспучивались, их грудные клетки заметно раздувались, и мы теснее прижимались друг к другу. Они напрягались – мышцы рук слегка изгибались, тела становились жесткими, либо они вытягивали шеи вперед, пытаясь определить в этом странном, не создающем теней электрическом ночном свете, будет ли очередной удар тем самым, который приведет к голу. Со всех сторон вашего тела предвкушение толпы можно было воспринимать как поток ощущений [Buford 1993: 164–166].

Не все болельщики на террасах английских стадионов были хулиганами – последние составляли элитное меньшинство активистов, которые, скорее всего, формировали основную массовку на гостевой трибуне на выездных матчах, в особенности с континентальными европейскими командами. Однако переживания, полученные на террасах, выступали исторической питательной средой для опыта коллективной солидарности; поднятый на необычайную высоту в сравнении с другими видами опыта зрителей спортивных состязаний, он претерпел дальнейшие трансформации, когда был взят в качестве цели, того опыта, который требовалось создавать за пределами стадионов с помощью изощренных приемов маневрирования, возникших в 1960‑х годах.

Имеется практически экспериментальное подтверждение важности этих локальных конфигураций в формировании опыта толпы, полученное благодаря наблюдению за тем, что происходит при их изменении. В 1990‑х годах на английских стадионах была введена американская манера рассадки зрителей: везде, где это имело экономический смысл, устанавливались отдельные кресла с подлокотниками (которые также препятствовали телесному контакту болельщиков друг с другом). Если прежде классическим приемом полиции было спешно загнать зрителей на трибуны, причем болельщики часто не брали билеты в кассах или платили наличными на входе, не получая билет на конкретное место, то теперь все зрители должны были иметь оплаченный заранее бумажный билет с пронумерованным местом. Кроме того, футбольные матчи все чаще рекламировались как зрелище для респектабельной семейной аудитории (см.: [Buford 1993: 250–252], а также информация из личной беседы с Энтони Кингом, ноябрь 2000 года). Тем не менее более примитивные варианты стадионов с общими местами по-прежнему существуют. Например, в работе Кинга [King 2001] упоминается вполне традиционная для раннего этапа истории футбола похожая на клетку трибуна в Марселе, где места были пронумерованы, однако болельщики не обращали на это внимание и стояли кто где хотел.

Тут и правда есть над чем поломать голову. Благодаря специфике опыта болельщиков на раннем этапе истории футбола на британских стадионах появилась особая разновидность эмоционального возбуждения толпы, которая впоследствии отделилась от стадиона и самой игры. Промежуточный шаг в этом направлении был сделан в 1960‑х годах, когда полиция пыталась ограничивать драки между болельщиками соперничающих команд в пределах стадиона, разделяя их по разным трибунам. Однако эти действия привели к непреднамеренному росту насилия, причем сразу несколькими способами. Во-первых, они способствовали формированию большей однородности и солидарности среди самых оголтелых фанатов на террасах, тем более что во время игры они фактически находились взаперти. Во-вторых, упомянутые действия полиции создавали для фанатов территориальные цели, провоцируя их попытки захватить сектор болельщиков соперника до или во время игры. Фанаты становились все больше похожи на вспомогательную команду «Б» по отношению к команде «А» – игрокам на поле: у них были собственные «ворота», к которым можно было решительно устремиться, не пытаясь забить мяч, а физически вторгаясь на чужую территорию массой тел или бросая в нее файеры. А в-третьих, ужесточение полицейских мер побуждало фанатов переносить свои столкновения за пределы стадиона. Этот сценарий эскалации и контрэскалации в тактике противостояния полиции и фанатов, оборачивающийся появлением более организованных хулиганских «фирм», был отмечен социологами из Англии и других стран (см.: [Dunning et al. 1988; van Limbergen et al. 1989]). Он представляет собой менее радикальный вариант развития событий, который мы отмечали выше: когда американские силы правопорядка, пытаясь воспрепятствовать отмечанию победы там, где она произошла, обычно вытесняли действо наружу, что приводило к празднованию с еще большим объемом насилия.

Еще один источник появления изощренных приемов футбольных хулиганов был связан со сферой перевозок. В самых первых драках, имевших отношение к футбольным матчам на рубеже ХX века, участвовали группы фанатов, которые вместе отправлялись на выездные игры так называемыми фургонными клубами на наемном автотранспорте [Dunning et al. 1988: 115, 140, 167–179]. Первые признаки инцидентов, напоминающих действия современных футбольных хулиганов, появляются в сообщениях СМИ 1950‑х годов о фанатах, крушащих поезда. Главными местами драк между болельщиками стали железнодорожные вокзалы. Уже к концу 1960‑х и в начале 1970‑х годов полный набор их приемов был в наличии: джиббинг (езда на халяву?), скоординированные перемещения с целью избегать встречи с полицией, организация при помощи заблаговременно распространяемых листовок, в которых анонсировались драки во время конкретных матчей. А поскольку полиция обращала на это внимание и стягивала свои силы в соответствующие место и время, хулиганы все больше старались устраивать драки в виде набегов на территории фанатов-соперников. Теперь зона охвата их действий расширилась: хулиганы штурмовали уже не только тот «конец» стадиона, где размещались болельщики гостей, но и «захватывали чужую вотчину», проникая в сам город, куда они прибыли, и «нагоняя» противников везде, где их можно было хитростью заставить оказаться в слабой позиции.

Футбольное хулиганство в английском стиле представляет собой социальную технологию, изобретенную с целью отделить возникающее на стадионе возбуждение от самой игры. Эта технология распространилась и в континентальной Европе (в особенности в Голландии и Германии), а также в других местах. Например, в 1980‑х годах матерые хулиганы из Бельгии сознательно заимствовали приемы английских фанатов – они даже приезжали в Англию, чтобы понаблюдать за наиболее сложными и совершенными техниками, которые можно использовать в своей практике, и брали на вооружение английские песни и лозунги [van Limbergen et al. 1989].

Эти приемы преследовали двоякую цель. Во-первых, что самое очевидное, это получение опыта «кайфа», возбуждения коллективной солидарности, драматического напряжения и разрядки, которые представляют собой техническое достижение современного спорта, но с преобразованием всего этого в воспроизводимые приемы, которые при необходимости можно задействовать вдали от самой игры. А вторая цель заключалась в повышении статуса болельщиков до уровня, равного игрокам, а возможно, по сути, даже превосходящего их: футбольная команда может проиграть или выступить так себе, однако «фирма» может «захватить чужую вотчину» или отразить своих соперников, в любом случае достигая более высокого уровня удовольствия от рассказывания историй, чем сама команда, которая вытесняется из центра ритуального внимания. Как мы уже видели выше, удел болельщиков является довольно бесславным, если смотреть на него хоть сколько-нибудь объективно – хотя, конечно же, все условия фанатского опыта способствуют тому, что у них нет какой-либо внешней точки для наблюдения, позволяющей увидеть, кем они являются на самом деле. Болельщики находятся в подчинении игроков самым подхалимским образом – эмоциональное самочувствие и ритм внимания фанатов зависят от того, как играет команда; в самые напряженные моменты боления, как можно увидеть на различных фотоснимках, тела фанатов контролируются, их увлекает восторг единодушного поклонения своим сакральным объектам.

Изобретение социальных технологий хулиганских группировок освободило фанатов от этого подчиненного положения, не только вернув им автономию во времени и пространстве, но и существенно повысив их честь в сфере конфликта. Болельщики, мучительно переживающие перипетии игры, низведены до наиболее примитивного уровня племенной морали: им не делают чести групповые нападения на слабых, а равно не является чем-то почетным, когда десятки тысяч людей ревут на стадионе и вытягивают свои тела в ходе инсценированной войны против команды гостей, состоящей из примерно дюжины игроков[58]. Сами же игроки, напротив, выступают в качестве героев, которые сражаются с равными по силе командами. Поэтому хулиганы отсекают себя от иерархических отношений между фанатами и игроками, вступая в горизонтальные отношения, в которых одна группа героев противостоит другой. Разумеется, здесь присутствует множество притворства и иллюзий: в действительности фанаты рвутся в драку только в тех случаях, где у них есть большое преимущество в численности, а если шансы другой стороны на победу хоть сколько-нибудь близки к равным, они отступают или отказываются от драки. Однако все эти детали скрываются фанатскими ритуалами повествования: в своей ритуальной субъективности они выступают именно героями[59]. В итоге команда «Б» вытесняет команду «А».

Конечно, сказанное не в точности верно во всех без исключения отношениях. Банды футбольных хулиганов освободили драму конфликта от событий и участников самой игры в том, что касается их субъективного и эмоционального участия в ней. Однако они не освободились от своих команд во всем, что касается организации их драк во времени и пространстве. Хулиганы по-прежнему организуют свои действия в соответствии с расписанием встреч между командами-соперницами – именно матчи становятся поводом для вторжения на территорию соперников или защиты собственной территории. Хулиганы продолжают паразитировать на формальной организации футбольных чемпионатов, и это неизбежно, поскольку в основе хулиганских «фирм» лежит свободная и неформальная организация – именно она позволяет им выстраивать свои главные приемы, смешиваясь с толпами обычных людей и ускользая от сотрудников правопорядка. Хулиганы могут обходиться без формальной структуры, без постоянных штаб-квартир, финансовых органов, должностных лиц и прочих атрибутов, характерных для организации общественной деятельности, которые требуются даже самому рыхлому политическому движению, потому что они могут ориентироваться на расписание матчей, обеспечивающее самую базовую координацию. Расписание футбольных матчей служит удобным способом для того, чтобы собрать группу хулиганов вместе, которая затем сможет применить свои приемы на практике.

Социальные техники создания насилия являются исторически обусловленными – они то появляются, то исчезают, видоизменяясь в процессе. Они представляют собой часть более широкого спектра приемов, формирующих современную популярную культуру. В конечном счете целью является не огульное физическое насилие, а коллективное возбуждение. В современном спорте происходит постоянное развитие ритуальных технологий, позволяющее смешивать солидарность в духе Дюркгейма с драматической напряженностью специально созданных сюжетных линий на игровом поле, причем с достаточной для поддержания эмоционального накала степенью непредсказуемости. А спортивные хулиганы еще больше манипулируют социальным фокусом внимания, чтобы превратить себя в героическую страту этого шоу.

Здесь можно отметить некую параллель между заключительными темами этой главы и темами главы 7. В ней отмечалось, что появление пространства слэма на массовых концертах выступало неким способом отнять центр внимания у музыкальных групп, контрходом публики, совершенным из позиции пассивности и подчинения звездным исполнителям в центр эмоционального пространства внимания. Именно в этом состояла и находка английских футбольных хулиганов с их социальной технологией переноса зрительского переживания игры с трибун в ту сферу, которую они сами могли контролировать, превращая колебания драматических моментов игры в «беспорядки по требованию»[60].

В долгосрочной перспективе на примере участников слэмов и футбольных хулиганов можно наблюдать одну и ту же эволюцию социальных техник. И в том и в другом случае перед нами разновидности бунта зрителей в эпоху массовых коммерческих развлечений. Это не подразумевает, что оба указанных феномена сохранятся, тем более в их нынешних формах. Тем не менее они имеют некоторое сходство с футуристическими антиутопиями, возникавшими в воображении писателей и кинематографистов середины XX века: бродячие банды жестоких искателей острых ощущений наподобие тех, что населяют художественные миры таких фильмов, как «Бегущий по лезвию», «Заводной апельсин» и «Барбарелла», наследники футуристических страхов Олдоса Хаксли и других авторов. Все это свидетельствует о том, что простой материальный комфорт не приводит к умиротворению общества; развитие технологий потребления разных форм досуга привело к доминированию экономики развлечений, а вместе с ней и ко все большему осознанию искусством способов, позволяющих фабриковать впечатления ради самих впечатлений.

Сегодня мы стали более искушенными, более рефлексивными и можем по меньшей мере по умолчанию распознавать моменты, когда какая-то одна форма поведения встроена в другую как особая сфера художественной реальности. Социальные центры внимания всегда представляют собой самостоятельную форму стратификации, а за последние полвека они все в большей степени приобретали характер ситуационной стратификации, оторванной от других форм экономической и политической стратификации, а также от давно сложившихся иерархий социальной респектабельности, – они выступают в качестве совершенно ситуационного статуса, отделенного от класса и власти. В то же время они не оторваны от своей непосредственной социальной базы – организационных условий микровзаимодействия, средств доминирования в пространстве непосредственного внимания. Музыкальные шоу, в особенности шумные и имеющие жесткий ритм, наряду с драматизмом спортивных состязаний превратились в главные организованные технологии принуждения к социальному вниманию. Звезды развлечений (включая спорт как одну из его разновидностей), находясь в центре всеобщего внимания, транслируемого этими технологиями, превратились в ситуационные доминантные фигуры: где бы они ни появлялись, они приковывают к себе внимание всех, кому попадаются на глаза. В то же время примечательно, что даже несмотря на появление этой новой формы статусной стратификации, в ее периферийной зоне возникли новые социальные технологии – те самые фанаты, которые наиболее подчинены этим технологиям, поскольку наиболее поглощены ими, создали средства для статусного бунта, возвращая себе центр внимания. Сколь бы исторически эфемерными ни выглядели эти соображения, они указывают на некую более масштабную тенденцию.

Создание драмы в играх ведет к дальнейшим изобретениям, создающим драму уже в насилии, происходящем за пределами основной сцены. Точно так же приемы громкого ритмичного музыкального вовлечения привели к побочным изобретениям действий, которые оказываются более выразительными, чем музыка, в псевдонасилии пространства слэма. В связи с этим можно предположить, что в будущем могут быть изобретены новые социальные технологии воодушевления – как с примесью насилия, так и без него.

В этом можно разглядеть как хорошие, так и плохие стороны. Хорошая новость заключается в том, что в вещах, ради которых люди устраивают поединки, нет ничего первозданного. Они не представляют собой устойчивые или глубоко укоренившиеся социальные идентичности и антагонизмы; сила таких идентичностей является просто результатом того, насколько интенсивны ритуальные технологии, которые их ситуационно порождают. Плохая же новость состоит в том, что мы способны создавать новые поводы для насилия, сколь бы эфемерными они ни были. Возможно, проблеском надежды здесь выступает тот факт, который мы неоднократно наблюдали выше: большинство случаев насилия представляют собой шумиху и блеф – много шоу и показухи по сравнению с реальными делами. Как бы сильно ни пугали нас социальные технологии инсценировки событий, они по-прежнему способны нас сберечь.

Часть III

Динамика и структура насильственных ситуаций

Глава 9

Как начинаются – или не начинаются – поединки

До этого момента предметом нашего рассмотрения было то, каким образом люди участвуют в поединках, однако у нас по-прежнему нет ответа на вопрос, почему они это делают. Выше этому вопросу намеренно не придавались особое значение или приоритет. Как правило, в качестве ответов на него предлагаются теоретические построения о первоочередных мотивах, где постулируются тот или иной базовый интерес либо некое всеобъемлющее соображение: люди участвуют в поединках ради чести, материальной выгоды, коллектива, власти, маскулинной идентичности, распространения собственных генов, удовлетворения культурных императивов. Мне представляется, что данная исследовательская стратегия уводит с верного пути объяснения того, кто именно участвует в поединках, с кем, когда и как.

Во-первых, какими бы ни были мотивы или интересы для участия в поединках, которые могут присутствовать у отдельных лиц или групп, перевешивающая все эти обстоятельства эмпирическая реальность заключается в том, что в большинстве случаев они не вступают в бой. Они делают вид, что хотят поладить друг с другом, идут на компромисс, вывешивают мирные декларации на фасаде, но ведут хитрые маневры за кулисами, блефуют, разражаются угрозами и оскорблениями и сплетничают, причем чаще это происходит за глаза, чем лицом к лицу с противником. А когда дело действительно доходит до насилия, определяющие условия для него преимущественно возникают в краткосрочном взаимодействии соперников. Теория мотивов для поединка здесь мало что объясняет, потому что между наличием мотивов и реальным совершением насилия на их основании пролегает большое расстояние.

Во-вторых, выносить суждения о мотивах – дело зачастую сомнительное. Фрейдистские, марксистские и прочие подобные теории печально известны своими интерпретациями каких угодно событий с точки зрения своего предпочтительного мотива. Поэтому попробуем перевернуть гештальт и начать с ситуационного процесса. Мотивы, как правило, возникают по мере того, как конфликт накаляется; когда происходит эскалация ситуации, у вовлеченных в нее лиц начинает появляться представление о том, ради чего они готовы драться. В тех случаях, когда насилие зашло слишком далеко, у тех, кто его творит, зачастую нет отчетливого представления о том, почему они продолжают делать то, что делают. Поединок и мотив приобретают структуру и артикулируются одновременно, как часть одного и того же процесса. Если наблюдать за его участниками на протяжении длительного времени, то их высказывания, как правило, отличаются непоследовательностью и смещаются в разные стороны. Мотивы представляют собой категорию «народного» (folk) осмысления происходящего, которая используется участниками событий (для их объяснения самим себе), а также различными внешними фигурами, такими как журналисты, юристы и официальные лица, которым необходимо представить публичное объяснение того, почему инцидент насилия имел место, – здесь перед нами один из аспектов процесса закрывания ситуации, когда происходит социальное определение уже случившихся реалий, с тем чтобы объявить их завершенными. Многочисленные неустойчивые объяснения содержания конфликта выступают одной из составляющих текстуры самого действия, а не чем-то стоящим за ним и направляющим его, подобно кукловоду, дергающему за ниточки (см. общую формулировку в работе [Fuchs 2001]).

При описании различных конфликтов в предшествующих главах мы включались в ситуацию в тот момент, когда конфликт уже заходил довольно далеко, вплоть до грани насилия, а затем наблюдали за тем, как оно разворачивается. А в этой главе мы сделаем шаг назад, вплотную обратившись к начальным стадиям конфликта, чтобы понять как то, за счет чего конфликтное взаимодействие «залипает» на этом этапе, так и то, что заставляет его – в исключительных случаях – срываться в туннель насилия.

Пререкания, не выходящие за пределы нормы: сетования, нытье, перепалки, ссоры

Для начала обратимся к регулярным ситуациям пререканий (acrimony) – мелким сетованиям и ссорам в повседневной жизни. Существует расхожее представление, согласно которому мелкие ссоры нагромождаются друг на друга, усугубляют друг друга и накапливаются, пока в конце концов не происходит взрыв[1]. Однако данное простое объяснение чрезвычайно нерепрезентативно по отношению к тому, что происходит в обычных случаях. После того как насилие случилось, зачастую можно выстроить некий сюжет, где оно получит ретроспективную связь с постепенным нагнетанием давления/напряженности, которые усугубляются, закипают и подогреваются, – однако в большинстве случаев ссоры имеют нормальный, упорядоченный и ограниченный характер. Чаще всего насилие остается по ту сторону невидимой стены – того барьера напряженности/страха, из‑за которого осуществить его сложно. В расхожем представлении, напротив, считается, что совершить насилие просто – для этого нужно лишь накопить достаточно пара, чтобы он сорвал крышку. Но, как мы уже убедились, насилие является сложным социальным действием, а гораздо чаще все ограничивается совершением социальных ритуалов, когда стороны конфликта лишь делают вид, что дерутся, но сводят этот поединок к набору условных жестов.

Эти жесты проявляются в двух формах – во-первых, словесные пререкания, а во-вторых, пустые угрозы и бахвальство. Словесные пререкания представляют собой мягкую форму конфликта лицом к лицу, характерную для представителей среднего класса; их диапазон варьируется от спокойного до раздражительного и саркастического (то есть посылания недружественных сигналов по паралингвистическому каналу) тона и далее вплоть до яростных эмоциональных вспышек. Но даже эти вспышки – громкие крики друг на друга, топанье ногами, заявления о разрыве отношений – сами по себе не являются насилием. У нас нет данных о том, как часто происходят различные виды ссор, но представляется справедливым предположение, что, во-первых, лишь в меньшинстве случаев их участники доходят до высокой степени гнева, а во-вторых, лишь меньшинство ссор, вызванных гневом, приводит к последующему насилию. Далее мы проследим, благодаря каким видам механизмов взаимодействия ссоры в большинстве случаев обычно остаются в нормальных рамках и каковы те особые обстоятельства, которые способствуют тому, что отдельные ссоры выходят за крайние пределы этих рамок и оборачиваются реальным насилием[2].

Еще одной разновидностью жестов, служащих заменителем насилия, выступают пустые угрозы и бахвальство. Опять же, если подходить очень схематично, то здесь перед нами нечто противоположное ссорам в границах вежливости, характерным для среднего класса; архетипом в этом случае выступают маскулинные – по сути, мачо – молодые люди из рабочего класса/низших слоев, а исторически это сфера воинов, профессионалов в бою. Может показаться очевидной вещью, что бахвальство ведет к насилию, поскольку оно является одной из составляющих культуры тех, кто привык драться. Но при этом игнорируется один маленький грязный секрет насилия – а именно тот самый барьер напряженности/страха, благодаря которому участники драк (когда они действительно происходят) ведут себя неумело и гораздо больше машут руками, чем действительно дерутся. Таким образом, вместо определения мачистской культуры в качестве культуры насилия более точным и более раскрывающим ее суть было бы считать ее культурой бахвальства и заявлений c угрозой совершить насилие. Культура мачизма, крутых парней и экшен-сцен в основном сводится к созданию инсценированных впечатлений о насилии, а не является насилием как таковым.

Здесь перед нами возникает аналитическая проблема. Мир показных угроз и бахвальства представляет собой повторяющийся набор ситуаций. По большей части они находятся в равновесии, не выходя за собственные пределы, но иногда это действительно происходит. Крутые парни преимущественно выполняют свои ритуалы, рассказывая истории о насилии, похваляясь собой в агрессивной манере, вступая друг с другом в агрессивные вербальные и невербальные игры. Но порой происходит эскалация этого мнимого насилия, оно выплескивается через край и становится настоящим. При каких условиях это происходит? Промежуточным шагом выступает зона бахвальства, где совершаются угрожающие жесты, в особенности когда происходит сочетание вербальной и паралингвистической жестикуляции в ругательствах и оскорблениях. Может показаться, что именно здесь возникает неминуемая грань насилия, и действительно, все перечисленное может выступать фактическим сопровождением насилия. В то же время бахвальство заодно выступает обычным способом оставаться на грани насилия или же просто отступить от нее: многие потенциальные драки сходят на нет именно потому, что в ритуале взаимного бахвальства происходит установление равновесия.

Ритуальная инсценировка воинственности представляет собой авансцену в духе Гоффмана, а закулисьем этой сцены выступает ощущение использования перформанса в качестве заместителя насилия. В процессе инсценировки устанавливается различие между осведомленными фигурами и аутсайдерами – между теми, кто понимает постановочный характер происходящего, и теми, кто ведется на эту инсценировку. В качестве простейшей разновидности этого различия можно привести такой пример стратификации: крутые парни с их бахвальством, с одной стороны, и те, кого оно запугивает, с другой. Именно эту инсценировку Элайджа Андерсон называет термином «уличный кодекс».

Ирвинг Гоффман [Гофман 2009] описывал базовые параметры нормальных ограниченных пререканий, происходящих в повседневном взаимодействии, термином «работа лица», которая представляет собой ритуальный процесс упорядоченного приспособления людей друг к другу[3]. Люди стараются сохранять свое лицо, свои притязания на то, чтобы быть теми, кем они сами себя выставляют (по меньшей мере в конкретной ситуации), и помогают другим делать то же самое. Диалогическое взаимодействие и другие аспекты встреч лицом к лицу представляют собой кооперативную игру, в которой каждый позволяет другому сохранять иллюзорное представление о собственной идеализированной личности, которое обе стороны демонстрируют по этому случаю. Участники игры претендуют на то, чтобы показать себя с разных сторон: в качестве обладателя относительно высокого социального статуса, носителя подобающей морали, искушенного знатока «внутренней кухни» в какой-нибудь сфере, – все это делается на дружественной волне с собеседником, с добродушием и непринужденностью в конкретной ситуации. Либо же участники игры просто стремятся продемонстрировать друг другу, что умеют вести социальное взаимодействие. Но на что бы они ни претендовали, они стремятся избегать способов разрушить эти притязания как собственными действиями, так и со стороны другого. Поэтому собеседники используют и допускают другому расплывчатые утверждения и полуправду, не обращают внимания на чужие промахи и ведут себя тактично, чтобы вопиющие противоречия и обманы были затушеваны как можно более гладко. Если же какой-то неприкрытый провал всплывает на поверхность и явно признается, то обычно начинается ритуальная работа по исправлению ситуации, с тем чтобы можно было принести и принять извинения; вместо затягивания этих неловких моментов все обычно стараются как можно быстрее оставить их в прошлом, дабы вернуть гладкую поверхность внешних впечатлений.

Источником для анализа Гоффмана выступали учтивые представители среднего и высшего классов британского и американского общества середины XX века, поэтому не вполне понятно, в какой степени его можно применять к другим историческим периодам, другим культурам, а также разным возрастным, социально-классовым и этническим группам. Тем не менее можно утверждать, что именно так выглядит стандарт «хорошего поведения» для перечисленных прочих групп в современных западных обществах, а также определенно и за его пределами[4]. Этот стандарт можно взять за отправную точку для постановки следующего вопроса: если принимать во внимание ритуальные сдержки, которые резко ограничивают пререкания, то каким образом возникают и становятся выраженными конфликты в ситуациях, подчиненных подобным адаптивным требованиям? У самого Гоффмана здесь предлагаются два пути.

Во-первых, действуя в рамках правил учтивой игры, вы можете заняться «агрессивными приемами работы лица». Признавая склонность других людей принимать извинения, вы можете посмотреть, какие обиды могут сойти с рук, а учитывая стремление других не задевать чужие чувства, можно хитроумно разыгрывать уязвленность и провоцировать попытки исправить положение (когда это делается на протяжении длительного времени, иногда используется формулировка «запуск чувства вины»). Критику в адрес других людей, в особенности их ситуационных претензий быть чем-то большим, чем то, на что они способны, можно предпринять исподтишка при помощи косвенных намеков, сохраняя при этом невербальную ауру вежливости и дружелюбия. «Когда очки набирают за счет намеков на социальное положение, такое поведение иногда называют снобизмом; если в ход идут намеки на моральную нечистоплотность, это обычно называют „вставлять шпильки“; в обоих случаях приходится иметь дело с качеством, известным как „стервозность“» [Гофман 2009: 40–41]. Агрессивная игра может приобрести двусторонний характер, когда жертве уничижения удается ловкий и уместный ответ, который обладает дополнительным эффектом демонстрации того, что вербальный агрессор был не так уж хорош в игре взаимодействия, как стремился продемонстрировать. Тем самым в ситуационной самопрезентации этого лица образуется брешь, и игра не только возвращается в равное положение, но и награждает контратакующего дополнительными очками. Как отмечает Гоффман, такие игры обладают наибольшей действенностью при наличии аудитории, которая фактически выступает в роли рефери и судьи, протоколирующего счет, причем все это происходит скрытно, за фасадом позы учтивой цивильности.

Второй путь к конфликту появляется там, где ритуальные исправления ситуации выполняются неграмотно или не принимаются. Игра в основе своей имеет кооперативный характер, и это требует от каждого готовности принять тактичные средства защиты от обид. Поверхностные извинения и оправдания обычно признаются за чистую монету, но если лицо, чувствующее себя оскорбленным, их не принимает, единственная альтернатива – «устроить сцену». Это значит прямо заявить о нанесенной обиде и потребовать немедленных действий, которые окажутся более унизительными, нежели в том случае, если бы уладить конфликт можно было без лишних слов. Но этими действиями оскорбленный нарушает конвенциональные внешние вежливость и такт, демонстрируя себя не слишком выдающимся мастером взаимодействия. В результате, сколь бы справедливыми ни считались действия по отношению к исходному оскорблению, ситуационно этот изобличитель нарушений взаимодействия занимает неверную позицию относительно средств, как поправить дело. Баланс сил несколько смещается в сторону обидчика, который может почувствовать себя смелее, чтобы сопротивляться дальнейшему ритуальному унижению; теперь у того, кто оскорблен, мало альтернатив, кроме гнева, а возможно и вспышки насилия, либо отказа от столкновения в состоянии «вне себя». В столкновениях между взрослыми представителями среднего класса, сохраняющими учтивость, эскалация до физического насилия может привести к серьезной потере лица[5], поэтому основными ответными мерами, на которые готово пойти большинство людей, являются уход в гневе и разрыв отношений. Опытный специалист по агрессивной игре лица (во времена Гоффмана таких людей называли «язвами»[6]) может сыграть на ощущаемой у своих собеседников эмоциональной переломной точке, подталкивая их к вспышке, которая уничтожает их репутацию.

В контекстах, где господствует учтивый ритуальный порядок по Гоффману, выражение гнева в целом отстоит довольно далеко от реальных поединков, а иногда выступает и их противоположностью. В рамках административной политики внешне дружелюбные и обходительные манеры поведения являются de rigueur [обязательным атрибутом, фр.] в любых ситуациях, прежде всего в конфликтных. Стандартная тактика юристов и участников дебатов заключается в том, чтобы попытаться разгневать оппонента, а затем использовать сам факт гнева как доказательство того, что аргументы противника эмоциональны, а не рациональны, и не стоят того, чтобы к ним прислушиваться. Люди, попавшиеся на этот прием, как правило, еще больше злятся, потому что их убежденность в чем-то, во что они твердо верят, берется и превращается в оружие, направленное против них самих. Уловка юриста заключается в том, чтобы вызвать срыв в ситуационной самопрезентации человека в качестве грамотного участника взаимодействия и использовать это для того, чтобы отвлечь внимание от сути излагаемой позиции. Разумеется, такие мероприятия с правовой тематикой или проходящие в каких-то других организациях представляют собой сверхучтивые, находящиеся на переднем крае сцены ситуации, в которых вся очередность высказываний строго контролируется формальным протоколом, а если насилие происходит, то оно оказывается скандальным разрывом регламента, который требует сурового наказания и означает, что позиция стороны, которая прибегла к насилию, так или иначе фактически окажется проигранной. Это ограничение на применение насилия является крайней, но в остальном типичной особенностью взаимодействия в той части общества, которая притязает на «приличный» или учтивый статус.

Базовый уровень социального взаимодействия подразумевает, что его участники приспосабливаются друг к другу. Исследователи в области конверсационного анализа, которые занимаются детальным изучением разговоров, записанных в естественной обстановке, приходят к выводу, что их участники отдают предпочтение согласию друг с другом [Heritage 1984; Boden 1990], а для публики, очевидно, легче выражать приятие, чем неодобрение [Clayman 1993]. Как же в таком случае происходят обычные пререкания? Рассмотрим четыре их вида, расположив их в примерном порядке возрастания интенсивности.

1. Сетования (griping) представляют собой разновидность разговоров в негативной тональности, которые ведутся о третьих лицах, не присутствующих в момент беседы. Эта практика включает высказывание недовольства в чей-то адрес, «страшилки» о других людях или сардонические комментарии по поводу их действий. В этом случае вербальная агрессия не обязательно и не в большинстве случаев приводит к конфликту, не говоря уже о насилии.

Сетования могут выступать некой формой развлечения, когда беседа заполняется какими-то темами для обсуждения, представляющими определенный драматический интерес. Это можно наблюдать в последовательности тем для разговоров во время публичных мероприятий представителей среднего класса наподобие званых ужинов. Обычно в начале разговора присутствующие обходительно и добродушно проявляют интерес к другим участникам мероприятия – тем самым задается его тональность как праздничного события. Затем на первый план, как правило, выходят разговоры о шопинге, в которые иногда вторгается осознание того, что в данной теме отсутствуют люди, поэтому они перемежаются такими общими предметами для беседы всех участников, как еда, рестораны, путешествия и развлечения. Далее в последовательности тем обычно идет политика (если присутствующие относятся к одной и той же части политического спектра) – разговоры о ней преимущественно принимают форму стереотипных сетований на глупость и возмутительное поведение политиков из противоположного лагеря. Политические разговоры обычно замедляют ход вечера, поскольку ими легко заполнять время, ведь они основаны на разделяемых всеми эмоциях и не требуют особых размышлений: их участники с удовлетворением повторяют хорошо им известные обидные формулировки в адрес политических оппонентов, применяя их к подробностям последних новостей. Сетования политического характера представляют собой легкий способ поддержания разговорного ритуала, в особенности когда участники сборища в действительности недолюбливают друг друга либо у них не так уж много уместных для праздничного случая или просто забавных ресурсов для беседы, которыми можно было бы поделиться. (Можно проверить такую гипотезу: чем приятнее вечеринка, тем меньше времени люди тратят на разговоры о политике или прочие разновидности сетований.) Подобные сетования, предметом которых становятся темы общего характера, не порождают серьезной личной солидарности, поскольку они остаются на переднем плане сцены и не подразумевают тесных связей между людьми, которые участвуют в таких разговорах. Напротив, сплетни, в особенности злонамеренные, могут быть чрезвычайно занимательными, поскольку тот, кто их распускает, может предстать в качестве лица, причастного к некой «внутренней кухне», и острослова, а слушатели могут оказаться в роли привилегированной аудитории. Особенно часто так происходит, когда сплетни распускаются внутри и вокруг какой-либо элитной группы наподобие высшего общества или литературных кругов [Капоте 2019; Arthur 2002: 159–185].

Сетования на отсутствующих лиц, связанные с личными целями участников разговора, – на чьего-то начальника или чьих-то коллег, чью-то работу, чьих-то знакомых и друзей, – неявно находятся в глубине сцены. Тот факт, что подобные сетования не предназначены для ушей тех, кто является их фигурантом, подразумевает ощущение близости между участниками разговора. Так выглядит один из вариантов принципа, согласно которому конфликт с посторонними порождает солидарность во всей группе. Следовательно, для повышения локальной солидарности с нашей позицией мы можем педалировать конфликты или даже фабриковать их; такие действия могут выступать одним из ситуационно возникающих мотивов для создания злонамеренных сплетен. В данном случае конфликт вновь выступает не столько мотивационной силой, существующей изначально, сколько некой социальной конструкцией.

2. Нытье. Этим понятием обозначаются жалобы, адресованные собеседнику в рамках непосредственного взаимодействия. Такие жалобы едва заметны; предполагается, что они будут оставаться в рамках, не угрожающих взаимодействию. В то же время они запросто переходят в хронические конфликты слабой интенсивности – острые конфликты в таких случаях встречаются реже. Нытью присуща эмоциональная тональность несильной, скулящей боли, оно представляет собой выражение – а по сути, инсценировку – слабости. От нытика не исходит угроза эскалации к гневу или насильственной атаке – он оставляет все это на усмотрение собеседника, и действительно, нытье, как правило, провоцирует ту или иную атаку, поскольку, как мы уже убеждались выше, нападение на слабого является наиболее распространенным механизмом насильственных столкновений. Нытье имеет повторяющийся характер, а следовательно, оно опустошает и раздражает того, к кому оно обращено, и этот момент выступает одним из объяснений того, почему последний в итоге может перейти к контратаке.

Подобные ответные атаки обычно не отличаются жесткостью, и это способствует сохранению цикла, поддерживающего продолжение нытья. Нытик может рассчитывать на то, что на него будет совершена атака, поэтому нытье – сознательно, а скорее всего бессознательно – представляет собой попытку взломать ситуацию и превратить себя в центр внимания. Это один из вариантов закулисной уловки по Гоффману, направленной на то, чтобы заставить другого выйти из нормального потока инсценированного взаимодействия, «достать» другого, повторяя небольшие и относительно ненавязчивые действия, пока другой не ответит взрывом гнева, и тем самым возлагая на него бремя ответственности за разрушение ситуации. Именно такие сцены часто разыгрывают со своими родителями маленькие дети[7].

3. Более напряженной стадией обычных пререканий являются перепалки – открытый вербальный конфликт. Перепалки могут быть четко ограничены конкретной темой, что определяет относительно благонамеренный характер их ведения, когда люди «соглашаются на несогласие». Некоторые перепалки намеренно инсценируются в качестве стандартной формы развлечения; у мужчин случайные или компанейские встречи часто сопровождаются спорами о достоинствах спортивных команд, о том, кто из спортсменов сильнее, и т. п.

4. Перепалки могут перерастать в серьезную ссору: вербальная дискуссия, имеющая большую значимость, обычно касается отношений между самими спорщиками. Словесные маркеры наподобие формулировок «Ты всегда…» или «Почему ты всегда…» претендуют на уровень обобщений, и это явно исключает возможность удержать спор в ограниченных ситуационных рамках. Ссоры, как правило, повторяются – обычно они представляют собой разновидность обставленного защитными механизмами ограниченного поединка с негласными договоренностями о том, какие приемы могут быть использованы. В типичных случаях такими приемами выступают различные виды гоффмановской агрессивной работы лица, иногда заканчивающиеся взрывами гнева, а поскольку цикл воспроизводится, каждый такой взрыв рано или поздно завершается гоффмановским же ритуалом исправления ситуации – извинениями, примирениями или просто молчаливым согласием игнорировать случившееся и вернуться к обычному инсценированному взаимодействию[8]. Повторяющиеся ссоры оказываются чем-то вроде семейной версии хоккейных матчей, в которых нарушения и наказания стали неотъемлемой частью ожидаемого хода игры.

Типичная модель поведения в разговорах заключается в том, что люди более любезны с незнакомцами, чем с членами своей семьи. В работе Гэри Бёрклера и его коллег [Burchler, Weiss, Vincent 1975] это демонстрируется на примере сравнения разговоров в приемной у врача. Возможность для регулярного и многократного повторения мелких ссор обеспечивают сила приверженности социальным узам или безопасность институционализированных отношений [Козер 2000]. Ссоры не обязательно связаны с нагнетанием обид; повторяющиеся ссоры не столько «откладываются в долгий ящик», сколько возникают в довольно свободном режиме – просто потому, что это не требует особых затрат. Ссоры не обязательно предполагают глубокие разногласия или ревность – они могут выступать одной из составляющих предсказуемого, рутинизированного потока, способом поддержания разговора и избегания скучных моментов[9]. В тех отношениях, где существует стабильный баланс сил, домашние ссоры выступают эквивалентом герметичных споров на тему спорта, но с более высоким уровнем эмоций и с более высокими ставками, что делает их более захватывающей игрой. Таким образом, именно ссоры выступают основным занятием – да-да, именно основным занятием – в отношениях «любви/ненависти», которые обычно предстают в самоосознаваемом образе особенно драматичных и «бурных».

Анализируя видеозаписи сеансов семейной психотерапии и других разговоров среди пар, Томас Шефф и Сьюзан Ретцингер [Scheff, Retzinger 1991; Retzinger 1991] детально демонстрируют, что в повторяющихся ссорах между семейными партнерами имеется определенная последовательность действий, обнаруживая микроинтеракционные паттерны, которые нарушают нормальный порядок и координацию солидарности при взаимодействии. В одной из работ Шеффа [Scheff 1990] этот сохраняющийся уровень напряженности предстает как тревожное ощущение стыда – негативное чувство по отношению к самому себе, возникающее из‑за того, что наше представление о себе не подтверждает свою истинность во взаимодействии. В рамках теории ритуала взаимодействия то, что Шефф именует стыдом, можно рассматривать как нарушенную настройку, пример неудачного ритуала взаимодействия. Стыд, который не признается, попадает в открытое социальное сознание, а исправление этой ситуации происходит при помощи восстановления взаимодействия, – такой стыд Шефф называет «игнорируемым стыдом»: он может быть изгнан из сознания посредством внутреннего замкнутого контура переживания стыда за то, что мне стыдно. Однако его проявления никуда не исчезают, о чем свидетельствуют нюансированные характерные признаки напряженности в позах и речи. Накопленная напряженность стыда, в особенности если она усиливается стыдом за то, что стыдно, трансформируется в гнев, когда он в конечном итоге вырывается наружу в вербальном действии. Опозоренные люди продолжают нарушать настройки взаимодействия разными способами – тонкими и не очень, – используя агрессивную работу лица, о которой пишет Гоффман. Это, в свою очередь, порождает еще больший стыд со стороны другого. Ссора продолжается в виде ответного цикла пристыживания друг друга, дополняемая внутренними циклами каждого ее участника, в рамках которых происходят подавление или игнорирование признания стыда и разрешение ему перерасти в гнев.

Хотя супружеские разногласия и подобные затяжные ссоры между людьми, связанными тесными отношениями (близкими друзьями либо родителями и детьми), проходят через этот стандартный сценарий повторяющихся раздоров, усиливаемых вспышками гнева, они, как правило, стабилизируются именно на этом уровне. Вспышки гнева оказываются настолько враждебными, насколько это возможно без дальнейшей эскалации с переходом в насилие, так что после такой вспышки настроение возвращается к привычной рутине частичной настройки на взаимодействие и ее разрушительной дезорганизации. Однако хотелось бы подчеркнуть, что механизмы объяснения повторяющихся ссор, представленные в теории Шеффа, не объясняют тех случаев, когда происходит насилие. В большинстве случаев насилие не происходит, а для того, чтобы оно случилось, требуются особые характеристики ситуации, – именно их поиск и предпринимается в этой главе.

Одним из способов оказаться на грани насилия выступает эскалация ссор. Но, к разочарованию читателя, здесь придется прервать последовательность предшествующих рассуждений, поскольку нам необходимо вернуться к цепочке уже предпринятых шагов, чтобы учесть еще один путь, который приводит к грани насилия.

Бахвальство и пустые угрозы

Бахвальство (boasting), как правило, находится за рамками учтивого ритуала разговоров представителей среднего класса. В некой завуалированной форме оно все же присутствует и в этом ритуале, однако учтивость манер заключается в том, чтобы не вы сами хвалили себя, а другие люди сделали это за вас, после чего вы сможете благодарно возразить и тем самым продемонстрировать свою скромность[10]. Прямолинейное показное хвастовство и гордость за свои достижения в целом ограничиваются частными, закулисными ситуациями, выступая чем-то вроде постыдной демонстрации эгоизма, которая допускается перед близкими людьми; например, подобную аудиторию обеспечивают родители для гордыни своих детей. Но даже такие ситуации подразумевают, что бахвальство должно ограничиваться гордостью и радостью от реальных достижений, а не общими заявлениями о себе или конкретными оскорблениями соперников как тех, кто вам и в подметки не годится. В этом случае учтивый «гоффмановский» стиль также выступает базовой линией, в соотношении с которой можно увидеть, что именно происходит в той социальной среде, где бахвальство носит неприкрытый характер.

Бахвальство характерно для мужских компаний и молодежи. Сегодня это явление более типично для низших слоев общества, чем для средних и высших, а в прошлом оно было чрезвычайно заметно в воинственных обществах наподобие викингов, где стереотипный ритуал бахвальства был одной из составляющих праздничных развлечений, а также предварял сражения [Bailey, Ivanova 1998; Einarsson 1934; Robinson 1912][11]. Но даже в перечисленных группах бахвальство носит ситуационный характер: оно демонстрируется при наличии подходящих поводов, а не ежеминутно. Хотя порой бахвальство перерастает в насилие, описанная Гоффманом учтивость среднего класса организована таким образом, чтобы избегать любых открытых шагов в направлении насильственных столкновений – вполне возможно, что именно по этой причине бахвальство и превратилось, по сути, в табу для учтивого общества.

Бахвальство выступает в двух разновидностях: как общее заявление о статусе того или иного лица «по жизни» и как похвальба в лицо непосредственному сопернику. Последний случай более очевидным образом оказывается вызовом и провокацией, однако с точки зрения влияния на взаимодействие два указанных вида бахвальства, возможно, мало чем отличаются друг от друга. Достойный исследования вопрос состоит в том, какой из них – обезличенный или персональный – с большей вероятностью может привести к насилию. Утверждение «Я самый великий» не так уж отличается от утверждения «Я более велик, чем ты», поскольку последнее уже подразумевается в первом, хотя оно не настолько прямое, а следовательно, вызов оказывается легче проглядеть. Еще важнее то, что манера бахвальства во многом одна и та же: это ярко выраженная претензия на то, чтобы находиться в центре внимания и тем самым господствовать над вниманием других. Бахвальство в общем виде может вызвать возражение – саркастически косвенное или прямолинейное – кого-то из присутствующих, которое делается просто из ощущения, что хвастун слишком много из себя строит, причем это возражение звучит в порядке развития разговора, а не потому, что слушатель полагает чьи-то хвалебные утверждения не соответствующими действительности.

Между тем бахвальство зачастую происходит в тональности кипучего веселья. Именно так нередко выглядит основная составляющая разгульных ситуаций, праздничных сборищ мужских коллективов, в особенности во время реальных или шуточных состязаний наподобие спортивных мероприятий. Бахвальство здесь оказывается одним из аспектов развлечения. Персональное бахвальство также может восприниматься благодушно – как демонстрация хорошо подвешенного языка, забавных гипербол и экспромтов, – прежде всего, когда в этот момент присутствуют зрители. В данном случае напористое бахвальство имеет ту же самую структуру, что и описанное Гоффманом агрессивное использование работы лица в учтивых беседах представителей среднего класса, в которых умение вставить утонченно задиристую ремарку признается в качестве некой формы словесного мастерства. В то же время имеется существенная разница в последствиях, когда проигравший в хвалебном состязании не принимает поражение с достоинством. Если вежливому участнику разговора приходится смириться с тем, что кто-то превзошел его в словесном поединке, либо же попытаться предпринять дальнейшие словесные «подкопы» – но не более того, – то проигравший в хвалебном состязании может воспринять поражение как серьезный вызов своему достоинству и дать сдачи, приступив к насильственным действиям.

Состязание в бахвальстве постепенно переходит в оскорбления, которые по-прежнему могут восприниматься как некое развлечение и с добродушным юмором, если они остроумно сформулированы[12]. Но за определенной чертой оскорбления и похвальбы превращаются в угрозы. Теперь словесная борьба за доминирование в пространстве внимания уже не имеет обобщенного и гипотетического характера – она грозит перерасти в насильственную схватку. Тот, кто переходит к насилию, всегда одерживает по меньшей мере мгновенную победу: он успешно претендует на внимание других и, как правило, резко снимает с повестки все остальные темы разговора. Эта победа может быть недолгой, а ее цена – как физическая, так и социальная – может оказаться очень высокой, однако для многих этот стимул становится приемлемым, поскольку иначе ситуация будет проиграна.

Пустые угрозы (bluster) являются последним шагом перед насилием – они выступают демонстрацией нацеленной опасности и гнева, направленного непосредственно на противника. Пустые угрозы могут быть первым шагом в схватке, попыткой запугать противника, заставить его дрогнуть, получить перед ним преимущество и возможностью, подходящей для нанесения удара. В то же время пустые угрозы могут быть и ходом, который предотвращает и заменяет насилие. В таком случае они представляют собой попытку напугать противника, чтобы тот отступил и уклонился от схватки, а также инсценированной самопрезентацией, которая позволяет нападающей стороне выглядеть более храброй и компетентной в поединке, чем есть на самом деле.

В наиболее явном виде все это предстает в военных сражениях, где значительная часть боевых ситуаций заключается в демонстрации намерений [Grossman 1995], когда огонь ведется больше ради того, чтобы произвести шум, нежели всерьез нацелен на врага. С. Л. Э. Маршалл [Marshall 1947] делает акцент на том, что солдаты поддерживают боевой дух и солидарность в своем коллективе, громко перекрикиваясь друг с другом, а также истошные крики могут быть направлены в сторону неприятеля, чтобы запугать его. В традиционных обществах существуют собственные традиционные боевые кличи – от визгов и имитации звуков животных в племенных сражениях до улюлюканья или длинных ритмичных трелей, которыми арабские женщины воодушевляют бойцов[13]. Запугивание противника голосом эффективно практиковали японские солдаты во время боевых действий в джунглях во время Второй мировой войны, а в сражениях Гражданской войны в США, в ходе которой войска часто прятались друг от друга в лесах, «клич повстанцев» был приемом армий Конфедерации. Улисс С. Грант [Grant 1885/1990: 55–56] описывает и такой случай, произошедший в Техасе во время войны между США и Мексикой. Пробираясь вместе с несколькими всадниками через массив высокой травы, он был встревожен шумом, который спутники приняли за большую стаю волков, готовых к нападению, – в действительности же оказалось, что там было всего два волка, которые прекратили издавать звуки и пустились наутек, когда всадники приблизились к ним. Таким образом, главная задача угроз заключается в том, чтобы преувеличить масштаб опасности с безопасного расстояния.

Выше уже упоминалось, что драматическое впечатление производит звук разбивающегося стекла, хотя чаще всего он используется в качестве средства запугивания. Как демонстрируют британские опросы жертв насилия, в 10% случаев нападений, сопровождавшихся употреблением алкоголя, кому-то угрожали бутылкой или стаканом – правда, практически ни в одном из подобных инцидентов они не пошли в ход в качестве оружия [Budd 2003: 17].

Агрессивное использование пустых угроз иногда встречается в ситуациях устрашения на расовой или классовой почве. Подобные инциденты можно наблюдать на улицах таких крупных городов, как Филадельфия, на окраинах районов, где живут представители белого среднего класса. Соответствующие примеры анализирует в своей работе Элайджа Андерсон [Anderson 1990], а следующий случай – из собственных наблюдений автора:

Неряшливо одетый чернокожий мужчина беспокойно ходит взад-вперед по тротуару около круглосуточного магазина, громко кричит и ругается, пугая большинство прохожих, которые вынуждены переходить на другую сторону улицы или огибать его на приличном расстоянии. Однако ничего не меняется – описанная ситуация продолжается долгое время без каких-либо дальнейших подвижек в сторону насилия. В полицейских сводках за этот день не упоминалось о каких-либо происшествиях в данном районе.

В еще одном моем личном наблюдении линия конфронтации имеет классовый, а не расовый характер:

Белый бездомный мужчина стоит на тротуаре напротив Риттенхаус-сквер [Филадельфия], потрясает кулаками и произносит ругательства в направлении площади, но не переходит улицу. Сама площадь расположена посреди жилого района, где обитают представители высшего среднего класса, здесь часто встречаются полицейские патрули, а попрошайкам тут находиться строго запрещено, хотя их можно встретить на прилегающих улицах с магазинами. Бродяги, приближаясь к этой запретной зоне, демонстрируют ощутимое беспокойство. Очевидно, что оно не просто связано со страхом перед полицией, если такой человек зайдет дальше на чужую территорию, – здесь перед нами случай, напоминающий племенные войны, когда самые храбрые бойцы лишь ненадолго пересекают черту, за которой находится неприятель, а затем разворачиваются и бегут обратно – все это напоминает растягивание резинового жгута. В качестве спонтанного эксперимента я пересек улицу прямо на том углу, где ругался и жестикулировал бездомный, и медленно подошел к нему – кажется, с ничего не выражающим видом, но и без признаков страха или испуга. (И я, и он имели примерно одинаковую комплекцию – рост где-то около шести футов и вес около 200 фунтов [180 сантиметров, 90 килограммов]; бродяге, вероятно, было около 40 лет – на тот момент он, возможно, был на 10–15 лет младше меня.) Когда я приблизился к нему (вообще не вступая в зрительный контакт), он перестал ругаться и жестикулировать – с его стороны это была именно шумиха, а не реальное приглашение вступить с ним в драку.

Вполне возможно, что этот человек был психически болен, однако этот момент не меняет сути приведенного анализа, поскольку даже у душевнобольных поведение формируется при помощи их взаимодействий в рамках конкретных ситуаций.

Какие факторы предопределяют, приведут ли угрозы к насилию, и когда угрозы воспринимаются как достаточная демонстрация ситуационного присутствия того, от кого они исходят, в результате чего необходимость в насильственной стычке отпадает? Эти вопросы можно в деталях рассмотреть на примере «уличного кодекса» в бедных кварталах чернокожих гетто.

Уличный кодекс: шумиха и угрозы в институционализированном виде

Как утверждается в исследовании Элайджи Андерсона [Anderson 1999], уличный кодекс возникает при отсутствии надежной защиты со стороны полиции, а также вместе с ощущением, что полиция предвзято относится ко всем жителям гетто и с одинаковой вероятностью задержит как преступника, так и того, кто на него пожаловался. Соответственно, каждый пытается сам продемонстрировать способность позаботиться о себе и обеспечить себе защиту, демонстрируя готовность к использованию насилия. Эта склонность подкрепляется такими застарелыми условиями, как бедность и расовая дискриминация, которые способствуют отчужденному и недоверчивому отношению к белому большинству социума.

Тем не менее, как указывает Андерсон, большинство людей в тех районах, где практически отсутствует надзор за соблюдением правопорядка, хотят жить нормальной жизнью, иметь постоянную работу, семейные обязанности и уважение в обществе. Согласно местной идиоматике, большинство людей относятся к «пристойным», и лишь меньшинство – к отъявленным «уличным», отчужденным от базовых ценностей и приверженным образу жизни вопреки. Однако для того, чтобы защитить себя, большинство «пристойных» людей «переходят на сторону улицы», когда им кажется, что этого требует ситуация: «Я тоже могу стать грубияном». На слэнге таких районов выражение «знать, который час» обозначает способ проявления способности к переключению с одного кода на другой – знание, в каких ситуациях целесообразно переключиться с «пристойного» стиля на «уличный». Закоренелые «уличные» также порой могут переключаться обратно на «пристойный» код. Например, так иногда происходит, если какой-нибудь «уличный» оказывается один в окружении большой группы «пристойных», которые пользуются уважением, в том числе и потому, что они также уже демонстрировали способность к переключению кода в противоположном направлении [Anderson 1978].

Уличный код представляет собой инсценированную самопрезентацию в духе Гоффмана, хотя в этой ее версии резко инвертируется один из аспектов гоффмановской работы лица, на котором мы делали акцент прежде, – а именно поддержание цивильного и покладистого внешнего вида. По большей части уличный код располагается на переднем крае сцены, а пристойное «я» – за кулисами. Однако у отдельных людей появляется полная приверженность инсценировке в стиле уличного кодекса, и они оказываются в ее ловушке настолько, что складывается впечатление, будто какого-либо другого «я» у таких людей не существует. Случаи, когда «я» оказывается в ловушке авансцены, встречаются не только среди уличных персонажей, но и во многих других сферах социальной жизни. Например, это характерно для представителей высшего среднего и высшего классов, которые предпочитают свои постановочные публичные персоны, потому что именно в этой ситуации они обретают власть и почтительное отношение к себе. Напротив, представители рабочего класса предпочитают свои закулисные «я», поскольку они получают больше эмоционального удовлетворения от того, чтобы быть свободными от формальных ситуаций, в которых они кому-либо подчинены [Rubin 1976; Collins 2004: 112–115]. В плане аналитического сравнения убежденные «уличные» персонажи напоминают трудоголиков из высшего среднего класса или людей, ведущих светский образ жизни, тех, кого называют «тусовщиками» (social butterflies), – сходство между ними заключается в том, что и те и другие предпочитают свое «я» с авансцены, поскольку именно там они получают наиболее почтительное отношение и максимальную эмоциональную энергию.

Это не означает, что людям, которые крепко отождествляют себя с собственным «я» с авансцены и устраивают практически безостановочный перформанс уличного «я», не нужно участвовать в постановочной работе. Для отдельных лиц уличный кодекс является неким наносным «я», которое разыгрывается лишь время от времени и с разной степенью отвращения и неготовности к этому; для других же этот кодекс стал настолько привлекательным либо отрезал альтернативные варианты социального перформанса, что остается единственным, что есть у таких людей, и поэтому исполняется со значительной прилежностью [Anderson 1999: 105]. Тем не менее вне зависимости от того, в какой точке этого континуума прилежности находится тот или иной человек, в любом случае речь идет о представлении на публику, а следовательно, людям придется иметь дело с теми обычными трудностями и техниками социального перформанса, которые описывал Гоффман. В том случае, когда этот перформанс исполняет лицо, совершающее насилие, одна из подобных трудностей заключается в том, как преодолеть нормальное состояние напряженности/страха при насильственных конфронтациях. Особая театральность и сценичность уличного кодекса связана именно с необходимостью преодолевать это чрезвычайно серьезное затруднение.

Теперь мы можем рассмотреть несколько составляющих инсценировки уличного кодекса.

Во-первых, этот кодекс включает самопрезентацию при помощи специфического внешнего вида с особым стилем одеваться, «наведением марафета» и аксессуарами. У мужчин к типичным признакам уличного стиля 1990‑х годов относились мешковатые брюки или штаны с чрезмерно заниженной посадкой на бедрах, незашнурованные кроссовки и бейсболки, надетые задом наперед[14]. Эти нарушающие привычные нормы элементы самопрезентации приобретают значение потому, что намеренно разворачивают вспять общепринятые стили поведения. Они выступают маркерами принадлежности к группе, попирающей символы устоявшегося коллектива и тем самым сигнализирующей о собственном демонстративно непокорном отношении к ее ценностям. Эти маркеры принадлежности к контркультуре выражают неприятие основной – белой – части социума, а заодно и подразумевают символическое отвержение «пристойного» черного общества за его приверженность белому образу жизни – для такого поведения имеется формулировка «косить под белого»[15].

Впрочем, другая составляющая телесного поведения вовсе не идет вразрез с нормами – речь идет о демонстрации статусных притязаний, выражающихся в ношении дорогих спортивных костюмов и обуви, а также престижных брендовых вещей. В таком поведении заодно присутствует некий искусный сигнал: если в районе, где живут только бедные люди, кто-то носит дорогую одежду – а тем более ювелирные украшения, – это подразумевает, что их обладателю удалось вырваться из нищеты «уличными» способами. Источником демонстративного богатства чаще всего выступает наркобизнес, хотя отдельные предметы одежды, например куртки, могут быть украденными, поэтому «пристойный» человек, обладающий такими вещами, может подвергнуться нападению именно по этой причине. Таким образом, в ношении подобной одежды присутствует элемент визуального бахвальства.

Вторым элементом уличного кодекса является стиль общения. Одной из его составляющих является специализированная лексика и идиоматика по аналогии с любой группой, которая выделяет себя из общего ряда. Не менее важен и паралингвистический стиль – не то, что именно говорится, а то, как это сказано. Как правило, разговор в уличном стиле ведется громко и сопровождается чрезмерной жестикуляцией. Акцент делается на том, чтобы при помощи голоса взять инициативу в свои руки и тем самым овладеть ситуацией. В результате возникает вербальный спарринг, где важно дать быструю отповедь, не позволяющую оставить без ответа чей-то словесный ход. Некоторые речевые действия при этом включают вербальную агрессию: поддразнивание, шутки и бахвальство. Здесь перед нами возникает континуум вызовов – начиная с игривого юмора и заканчивая откровенно враждебными похвальбой и оскорблениями, а в середине этого континуума находится то, что чернокожие спортсмены называют «трэш-ток» (trash talking).

Подобные формы ведения разговора представляют собой постоянную претензию на доминирование в пространстве взаимодействия либо по меньшей мере направлены на то, чтобы соответствовать масштабам встречного вызова и избежать попадания в подчиненное положение. В терминах Гоффмана агрессивный стиль разговора является презентацией себя на авансцене, а в исследовании Андерсона он оказывается попыткой избежать насилия при помощи бахвальства и шумихи, когда кто-то создает образ уверенности в своей способности умело драться.

Обратим внимание на одно дополнительное следствие вербальной инсценировки уличного кодекса. Того или иного проявления насилия удается избежать не за счет сдерживания противника, а за счет демонстрации принадлежности к группе. Демонстрация символов выступает свидетельством того, что совершающее это действие лицо принадлежит к группе – в данном случае к коллективу, который придерживается уличного кодекса. Символы являются знаками солидарности, и этот момент порой сам по себе препятствует насилию. Вот пример, который приводит Андерсон (личная беседа, октябрь 2002 года):

В районе, где проживают представители среднего класса из разных расовых групп, расположенном по соседству с бедными кварталами, группа людей смешанного расового происхождения устроила уличную вечеринку для местных семей, при этом конец улицы был перекрыт для машин. Но в какой-то момент сквозь заграждение прорвался автомобиль, в котором находились два наркодилера со всеми внешними признаками уличного стиля. Они медленно поехали по улице, явно в поисках какого-то адреса, выражая своими жестами презрение и легкую враждебность к тому действу для среднего класса, в которое они проникли. Большинство присутствовавших уклонились от какой-либо конфронтации, но один чернокожий, проживавший в этом квартале, подошел к наркодилерам и заговорил с ними, используя идиоматику уличного кодекса. Этот человек устроил наркодилерам взбучку, заявив, что им не следует нарушать семейную вечеринку, заехав в этот квартал на своей машине; те, в свою очередь, приняли упрек – вместо того чтобы перейти к драке, они с извинениями убрались прочь.

В ситуации, описанной Андерсоном, местный житель оказался в состоянии установить принадлежность к одной и той же группе с наркоторговцами, используя язык уличного кодекса. Однако посыл сказанного был видоизменен таким образом, чтобы содержание его слов привело не к эскалации оскорблений и борьбе за контроль над ситуацией, а к переоценке ситуации: наркодилеры должны были понять, что агрессивные действия здесь неуместны. Вербальная часть уличного кода состоит как из сигналов о солидарности, так и из особых посланий о доминировании и угрозе – когда в ход идут первые, это может снизить вероятность насилия, а обращение ко вторым, наоборот, повысить ее.

В разговоре проверяется и тонкая, негласная форма принадлежности к группе – здесь одной из сторон предлагается пройти тест на понимание того, какая игра ведется в данный момент. Компетентное лицо способно отличить серьезную угрозу от инсценированной игры на публику или блефа, разобраться, когда оскорбления являются развлекательной игрой, а когда – вызовом, требующим доминировать или оказаться в подчиненном положении. В итоге, если всем присутствующим удается хорошо исполнить свои роли в этой игре, происходит подтверждение принадлежности к группе, и насилия удается избежать. В то же время существует риск, что подобное испытание не будет пройдено: игра в развлекательные оскорбления может пойти не так. Так происходит либо потому, что один из участников не справляется с repartée [остроумной словесной перепалкой, фр.] и начинает напоминать легкую добычу, либо оказывается «залетным» элементом, либо и то и другое сразу – все это делает его мишенью для насилия. Кроме того, возможен вариант, когда тот, кто потерпел неудачу в этой речевой игре, откажется принять свое словесное поражение и перейдет к насилию по собственной инициативе[16]. В вербальном ритуале имеется некая точка равновесия, в которой он удерживает от насилия, однако это опасная игра, способная перерасти в насилие, если сохранить это равновесие не удается.

Третьим аспектом уличного кодекса выступает представление себя в качестве человека, открыто готового применить насилие – в своей наиболее сильной форме это исполнение угрозы здесь и сейчас. Такая угроза может быть совершенно прямолинейной: немедленный переход в наступление происходит при первом же признаке вызова. В качестве примера Андерсон [Anderson 1999: 80–84] приводит пятнадцатилетнего подростка по имени Тайри, который перебрался в новый район. Здесь он чужак, поэтому к нему пристает группа местных подростков, которые избивают Тайри (к тому же их два десятка, а он один). Чтобы заново обрести хоть какую-то долю уважения, Тайри в следующий раз, увидев одного из своих обидчиков без сопровождения других, сразу же нападает на него. Обе эти драки снабжены ограничителями и имеют ритуальный характер. Когда компания подростков впервые сталкивается с Тайри, которого они считают незваным гостем в своем районе, они «наезжают» на него, причем при избиении подростки чередуют друг друга, чтобы каждый мог нанести удар. Однако перед нами не та ситуация, когда жертву пытаются «исколбасить», нанося серьезные повреждения, требующие госпитализации. Тайри дает сдачи одному из своих обидчиков аналогичным образом, ударив его несколько раз и разбив ему нос до крови. Драка заканчивается тем, что противники обмениваются словесными признаниями и чем-то вроде бахвальства. На реплику своего противника «Сейчас ты мне врезал, но я за тобой еще приду!» Тайри хвастливо отвечает: «Приходи вместе со своей мамой» [Anderson 1999: 84].

Готовность к применению насилия может проявляться как в более сильной, так и в более мягкой форме. Фактические намерения нанести ущерб могут быть более серьезными, включая применение оружия, либо подобная демонстрация может выражаться просто в том, чтобы показать оппоненту признаки «крутизны»: принять внушительный вид, поиграв мускулами, перейти к угрожающей манере поведения, продемонстрировать оружие, разразиться угрозами и ругательствами, направленными как на кого-то конкретно, так и просто во внешнюю среду. Значительная часть всех этих действий представляет собой гоффмановскую инсценировку: это не столько поиск способа ввязаться в драку, сколько способ добиться доминирования над ситуацией, а следовательно, и ситуационного уважения, не прибегая к поединку. Но те же самые приемы, которые можно использовать, чтобы избежать драки, при неверном применении могут привести к эскалации с последующим реальным насилием.

В таком случае необходимо выяснить, при помощи каких способов демонстрация уличного кодекса контролирует и ограничивает насилие, а когда, наоборот, его провоцирует. То, что инсценировка уличного кодекса будет ограничивать насилие, ожидаемо: как утверждает Андерсон, обычно это лишь притворная готовность совершить насилие и демонстрация способности защитить себя, направленная на его предотвращение. Демонстрация кодекса также сигнализирует о принадлежности к той или иной группе, в связи с чем не возникает оснований устроить драку с чужаком. Еще одно соображение проистекает из общего анализа насилия, к которому мы регулярно возвращались: при враждебных столкновениях люди обычно испытывают напряженность и страх, из‑за чего фактическое осуществление насилия является трудной задачей. Таким образом, можно ожидать, что уличный кодекс как социально институционализированный способ демонстрации зрелища агрессивности, стабилизирует действия именно в той точке, где остается лишь совсем немного до реального насилия. В то же время это означает, что уличный кодекс, представляющий собой градуированный континуум различных уровней агрессивности и угроз, допускает и существенный объем «мягкого» насилия. Это соответствует общей закономерности, согласно которой социально ограниченное и контролируемое насилие обеспечивает более длительное и более хроническое протекание насилия, нежели в тех ситуациях, где насилие не перенаправлено в слабо выраженные и защищенные формы.

Теперь можно обратиться к рассмотрению четырех разновидностей драк в городских гетто, которые варьируются от относительно ограниченных и контролируемых до серьезных и выходящих из-под контроля инцидентов.

Поединки между уличными бандами. Подобные столкновения, в особенности если в них участвуют подростки, имеют хронический, но при этом ограниченный в нескольких аспектах характер. Противниками в таких драках выступают участники других банд либо иные молодые мужчины того же возраста, что и представители уличных группировок, рассматривающие подобных людей как незваных гостей в своем районе или на своей территории. Подростковые уличные банды обычно не нападают на взрослых: как указывает Андерсон [Anderson 1999: 83], пожилые женщины, живущие в таком районе, могут считать его безопасным, поскольку подростковые группировки не проявляют враждебности по отношению к ним и даже их защищают. Точно так же они не нападают на детей, не достигших возраста участников банды, хотя эти дети могут драться друг с другом. Таким образом, происходит разделение драк по возрастным группам, а также, как правило, по гендерному признаку.

Отчасти это объясняется тем, что поединки имеют ритуальное значение, выступая в качестве теста на принадлежность к группе и проверкой ее границ. При вступлении в банду, как правило, нужно пройти ритуал инициации – подраться. Можно вновь обратиться к рассказанной Андерсоном истории подростка Тайри, который преодолевает череду подобных поединков. Сначала происходит грубый ритуал «знакомства», когда на Тайри «наезжает» вся банда, чтобы все формально узнали друг друга; далее случается несколько небольших драк один на один, в которых Тайри пытается добиться уважения; наконец он допускается к полноценному формальному вступительному экзамену, в ходе которого у всех на виду договаривается о драке с одним из участников группировки, а остальные наблюдают за этим поединком [Anderson 1999: 85–87]. В течение двадцати минут Тайри приходится драться с парнем, который старше и крупнее его – на шесть дюймов [15 сантиметров] выше и на сорок фунтов [18 килограммов] тяжелее; как все и ожидали, Тайри уступает в поединке, но завоевывает уважение благодаря тому, что продолжает работать кулаками и наносит определенный урон более сильному противнику. В результате этой драки его принимают в банду.

Драки такого рода имеют ряд ограничивающих параметров. За исключением случаев, когда на чужака «наезжает» вся группа, подобные поединки устраиваются в режиме один на один, а остальные стоят по сторонам. Кроме того, существуют приблизительные принципы или правила относительно того, какие удары разрешены, а какие запрещены. В таких драках можно драться кулаками, но не допускается использование оружия, может быть разрешено царапаться и кусаться, но нельзя выдавливать сопернику глаза или бить его по гениталиям. После того как кто-то становится членом банды, он может продолжать участвовать в драках, в том числе со своими близкими друзьями и союзниками, если для этого имеются такие поводы, как особое недовольство и случаи проявления неуважения; предполагается, что это будут поединки чести с такими правилами, как «не бить в лицо», «использовать только руки» и «не нападать двое на одного» [Anderson 1999: 89–90]. Уже упомянутый поединок с участием Тайри, описанный Андерсоном, длится около двадцати минут – гораздо дольше, чем рьяные и ничем не сдерживаемые драки. Возможно, это связано с тем, что участники поединка ограничивают количество серьезных ударов во время боя: «Движения Малика и Тайри напоминают танцоров и боксеров на тренировке, они пыхтят и отдуваются, уклоняются от ударов и маневрируют. Для зрителя это кажется игрой, поскольку кажется, что соперники едва ли наносят друг другу настоящие удары». За непреднамеренным нарушением оговоренных правил наподобие шлепков по лицу быстро следуют извинения во избежание быстрой эскалации более серьезного насилия. Успешное выполнение подобного ритуала, отмечает Андерсон, укрепляет личные связи тех, кто через него прошел: соперники продемонстрировали, что способны улаживать свои разногласия, показали свою «крутизну» и сохраняли во время драки ритуальное равновесие.

Подобные ритуальные поединки, в которых наносимый соперниками друг другу ущерб ограничивается, по-видимому, наиболее характерны для уличных банд, принявших организационную форму относительно устойчивых коллективов. Однако существуют и ситуативно возникающие группы союзников, мобилизация которых может происходить в определенные моменты для защиты одного из их участников, например когда родственники, соседи и друзья собираются вокруг близкого человека, которому угрожает опасность, в особенности на крыльце или перед своим домом [Anderson 1999: 41–42]. Такие собирающиеся по конкретному случаю группы вполне могут быть более опасны, чем уличные банды, у которых состоялась институционализация способов драк и поводов для них, а также они могут совершать неограниченное насилие, когда до этого доходит дело. В качестве одного из примеров можно привести инцидент в Саутсайде (Чикаго), который произошел летом 2002 года, когда фургон под управлением пьяного водителя случайно врезался в семейную компанию, веселившуюся на пороге своего дома (см.: Los Angeles Times, 2–5 августа 2002 года). В результате под машиной оказалась женщина 26 лет, которая получила тяжелые травмы, а также сильно пострадали еще две женщины. Трое родственников попавшей под автомобиль женщины (мужчины от 40 до 50 лет) в сопровождении четверых более молодых мужчин и подростков вытащили двух человек, находившихся в фургоне, стали методично их топтать и пинать, а также избивать куском бетона, в результате чего обе жертвы нападения скончались. Этот случай привлек большое внимание СМИ, отчасти потому, что в новостях сообщалось о толпе из примерно ста зрителей, которые наблюдали за нападением, но не вмешивались, чтобы остановить его. Однако этот взгляд со стороны не улавливает динамики ситуации: в контексте уличного кодекса повлекший за собой насилие наезд фургона на семейную группу был воспринят как нападение, потребовавшее ответа в виде коллективной контратаки. Родственники и друзья сбитых фургоном женщин в момент отмщения, несомненно, ощущали, что на кону стоит репутация их коллектива, а также жизнь одного из членов их семьи. Кроме того, этой контратаке были присущи черты наступательной паники, поскольку внезапный шок обернулся ситуацией, в которой подавляющее преимущество оказалось у одной из сторон. Участники контратаки явно вошли в ритм собственных повторяющихся движений, применив чрезмерную жестокость, причем, согласно описаниям СМИ, один из них, 44-летний брат жертвы наезда, топтал и пинал обоих людей из фургона, «пока не выдохся». Необузданная жестокость наступательной паники всегда шокирует любого стороннего наблюдателя. Однако для исследователя важен другой момент: насилие без ограничителей более характерно для групп, в которых отсутствуют ритуальные процедуры для осуществления рутинизированного насилия. Это сравнение демонстрирует, что в имеющем хронический характер насилии уличных банд, со всеми его ритуализированными процедурами, в целом присутствует больше сдерживающих моментов, чем в насилии тех ситуационно мобилизующихся групп, которые мы привыкли называть «толпами».

Индивидуальные поединки за репутацию. Драки подобного рода возникают там, где уличный кодекс агрессивных жестов и попытки ситуационного доминирования приводят не к равновесию, а к эскалации. По сути, этот кодекс представляет собой позерство, однако в нем содержится опасность, что поза не будет принята оппонентом – здесь перед нами одна из разновидностей проблемы гоффмановского перформанса, когда его исполнителю не удается обнаружить встречные сигналы от аудитории, что его перформанс засчитан. Отсюда проистекают различные мелкие действия, посредством которых ситуация, когда кому-то не были продемонстрированы «респект» и почтительное отношение, может привести к драке. Во многих таких поединках не обязательно побеждать – достаточно лишь продемонстрировать готовность драться, нанести противнику тот или иной физический ущерб, а при необходимости и принять его самому. Именно в таких ситуациях появляется или восстанавливается членство в сообществе крутых парней. При этом подобные драки часто имеют негласные ограничители, напоминающие ограничения в поединках между уличными бандами – все сводится к восстановлению ритуального равновесия в ходе взаимной хвалебной самопрезентации, которая и формирует уличный кодекс.

Приверженцы этого кодекса могут нападать и на тех, кого они воспринимают в качестве внешних по отношению к своей культуре, «нормальных людей». И в этом случае непосредственным обоснованием действий нападающего, как правило, выступает ощущение неуважения. Если кто-то хорошо учится в школе, одевается в общепринятой манере, отвергая принятый «на районе» стиль, и тем самым отождествляет себя со средним классом, такой человек может подвергнуться нападению. При этом нападающий или нападающие будут оправдывать свои действия как морально уместные: «За кого он себя принимает?» или «Теперь он поймет, что бывает с теми, кто косит под белого» [Anderson 1999: 93–95, 100–103]. Подобным нападениям подвергаются и девочки. Они могут стать жертвой атаки других девочек с аналогичными мотивами, если в их глазах ставят себя выше других по успеваемости в школе или просто потому, что выглядят более миловидно (в этом случае насилие может представлять собой попытку испортить внешний вид – поцарапать или вырвать волосы)[17]. В таких нападениях присутствует скрытая подоплека, которая выходит за рамки явного обоснования – заявления об ощущении неуважения. Как мы уже могли убедиться, мобилизация для драки является непростой задачей, и один из способов формирования уверенности в готовности подраться, заключается в том, чтобы выбрать легкую жертву. Именно поэтому обычные люди, не демонстрирующие жесты и знаки уличного кодекса, воспринимаются в качестве легких целей.

Как уже отмечалось, утверждения, что драки, в которых присутствует фактор бедности, происходят из‑за отсутствия уважения, не стоит воспринимать слишком буквально[18]. Чьи-то заявления о непроявленном «респекте» представляют собой оправдания, ситуационную идеологию. Кое-кто агрессивно ищет повод для обиды из‑за неуважения, однако в других ситуациях тот же самый человек – в полном соответствии с тем, о чем писал Гоффман, – попросту не обратит внимание на тот или иной жест или действие, чтобы оставаться в потоке ситуации. Данное различие зачастую связано со следующими обстоятельствами. В первом случае имеется подходящая мишень – кто-то достаточно слабый для нападения без последствий. А во втором случае присутствует некто, чья компания способствует укреплению репутации, когда вы предпринимаете усилия по укреплению уважения к себе. Уважение не является вопросом обобщенного статуса человека перед лицом абстрактной концепции Общества – уважение появляется в глазах конкретных людей, которые считаются этим человеком значимыми. Тот, кто пытается стать участником уличной банды, обеспокоен неуважением со стороны конкретных людей, но не других лиц, чьи мнения не учитываются. Борьба за уважение в действительности является борьбой за репутацию, но заявление, что на кону в драке стоит уважение, звучит более легитимно, чем утверждение о драке за репутацию.

Те, кто умеет переключаться с одного кода на другой, выставляя на передний план уличный кодекс, оказываются в опасности, когда идут наперекор кому-то, кто гораздо жестче поднаторел в уличных делах. Элайджа Андерсон в личной беседе (ноябрь 2002 года, для контекста см. работу [Anderson 1978]) привел такой пример из исследования, проведенного в Чикаго в 1970‑х годах:

Двое мужчин играют в кости возле алкогольного магазина. Один из них, по кличке Ти Джей, «обычный человек» (в работе [Anderson 1999] он был бы охарактеризован как «пристойный»), другой, по прозвищу Стик, «громила» (в более поздней терминологии Андерсона он бы назывался «закоренелым уличным пацаном»). Когда между ними завязывается спор о том, кто победил, Ти-Джей, который уже вступил на территорию уличного кодекса в силу самого факта, что начал играть в кости с громилой, отвешивает Стику пощечину. Затем, как будто осознав, что натворил, он разворачивается и убегает. Стик, придя в ярость от того, что его ударил «обычный человек», кричит в направлении толпы людей: «Он меня обокрал!» После этого Стик догоняет Ти Джея, наносит ему порезы на лице ножом, а потом, оставаясь в разъяренном состоянии, забирает у Ти Джея бумажник и наконец сжигает его, как будто просто поранить и ограбить противника недостаточно, чтобы избавиться от оскорбления. Стик ведет себя так, как будто Ти Джей поколебал его статус громилы, и теперь он должен совершить ритуал демонстративного уничтожения, чтобы его вернуть. Жертва облегчает эту задачу, позволяя ситуации превратиться в нападение на слабого.

Еще одна разновидность нападения предполагает совершение окольных маневров с целью добиться уважения в местной иерархии. Как уже говорилось, одной из составляющих визуальной демонстрации принадлежности к группе является ношение дорогой и модной в конкретном месте одежды. Тот, кто слишком беден, чтобы позволить себе такие вещи, будет не только ощущать себя человеком, лишенным уважения, но и будет подвергнут соответствующему отношению со стороны равного по статусу непосредственного окружения, которое станет насмехаться над таким человеком из‑за недорогой одежды. В то же время лица, которые носят престижную одежду или спортивную обувь, но ситуационно находятся в слабом положении, поскольку не принадлежат к уличной культуре и ее конгломератам уличных банд, оказываются главной мишенью: эту одежду могут украсть, либо ее обладателя запугивают, заставляя ее отдать (с формулировкой «дай поносить»). Здесь перед нами разворачиваются описанные Гоффманом закулисные действия по сбору всего того, что позволит совершить самопрезентацию на авансцене, – и это также порождает некий ограниченный объем насилия.

Выше были перечислены разновидности поединков, подразумевающих усилия по сохранению членства в группе, которые позволяют быть ее частью наравне с другими. Но кое-кто ставит перед собой более серьезные задачи, стремясь не просто остаться при своих, а еще и доминировать над другими и получить признание в качестве одной из доминантных личностей, одного из настоящих крутых парней. Причины, по которым тот или иной человек выбирает данный путь, могут иметь в большей степени внезапный, нежели предустановленный характер, возникая из цепочки выгодных возможностей, которые открываются в этом направлении. Тот, кто добивается успеха в ситуационном запугивании других при помощи слов и жестов, а также во время от времени случающихся драках, рано или поздно почувствует стремление достичь большего на этом пути. С точки зрения теории ритуала взаимодействия такие лица полагают, что именно в этих ситуациях они получают наибольшую отдачу в части эмоциональной энергии, поэтому своеобразный эмоциональный магнетизм притягивает их к инцидентам, где их эмоциональная энергия продолжает расти. Одним из последствий подобных действий может оказаться сжигание мостов, соединяющих таких людей с «пристойным» миром: все начинается с ситуационной самозащиты посредством исполнения уличного кодекса, но затем она может трансформироваться в более глубокую личную приверженность этой манере поведения. Поскольку эти люди добиваются выдающихся успехов во взаимодействиях с другими при помощи разыгрывания уличного кодекса, они не просто «выходят на улицу», а ощущают, что они и есть улица – их устремление заключается в том, чтобы любая ситуация была уличной, потому что именно здесь они находятся на высоте.

Чтобы этого достичь, требуется формирование репутации. Для этого необходимо идти вверх по иерархической лестнице, начиная со среднего или минимального уровня принадлежности к соответствующей группе и затем продвигаясь к более высоким уровням репутации «крутизны». Амбициозное стремление к формированию репутации обязательно предполагает участие в большем количестве драк, хотя и не означает, что драться нужно постоянно. На низших ступенях иерархии выбираются легкие мишени: лица, не посвященные в уличный кодекс, или какие-то недавно появившиеся «на районе» люди, которых сначала подвергают злым издевкам, а затем принимают в группу. В то же время мишени не должны быть слишком простыми. Мужчины не зарабатывают себе репутацию, нападая на женщин, и хотя драки между мужчинами и женщинами все же случаются, обычно это происходит в приватной обстановке, дома, в рамках отношений, где женщине навязывается требование быть сексуальной собственностью или домашний авторитет. Однако в уличной иерархии такие стычки не обладают совершенно никаким весом. Аналогичным образом своя параллельная иерархия может быть и у женщин, пусть они и не доминируют в уличном коллективе. Одни девочки или взрослые женщины дерутся с другими, а в ситуациях, когда происходят ограбления, пожилые женщины из чернокожего сообщества обычно не подвергаются нападениям со стороны мужчин, но их может ограбить банда девочек-подростков. Таким образом, статусная иерархия «крутизны» ограничивает насилие еще в одном отношении: объектами насилия со стороны конкретных нападающих в типовой ситуации становятся только лица, обладающие определенным статусом.

Для того чтобы забраться на более высокие уровни иерархии, требуется помериться силами с тем, кто сам обладает репутацией исключительной «крутизны» благодаря тому, что такие персонажи особенно готовы к драке, выходят из нее победителями и охотно идут на эскалацию насилия, пуская в ход оружие. Продвигаясь вверх по ступеням иерархии, можно попытаться создать для себя репутацию человека, с кем опасно пересекаться по любым вопросам, который способен перейти к серьезному насилию даже в случае мельчайшей провокации. Именно так у того или иного лица может появляться репутация «психа» – вне зависимости от того, сознательная это стратегия или необратимое сползание в данном направлении[19]. В результате многие будут уступать такому человеку просто из уважения, признавая его победу в обычных для уличного кодекса взаимодействиях с угрозами и запугиванием. Тому, кто имеет репутацию «психа», не обязательно вести себя соответствующим образом часто, если эта репутация устоялась, поскольку большинство людей – в особенности те, кто лишь в малой степени привержен уличному кодексу или встроен в него, – и так будут ему подчиняться.

Иерархия доминирования в уличном мире очевидным образом способствует насилию, причем на более высоком уровне оно случается чаще и более разрушительно, чем на низовом уровне простой принадлежности к этому миру, когда для того, чтобы считаться своим, «прокатит» демонстрация достаточной «крутизны». Однако ситуационное функционирование уличного кодекса сохраняется даже на более высоких ступенях репутационной иерархии. Как демонстрирует следующий пример, который привел Элайджа Андерсон в личной беседе (2001), искусное владение этим кодексом может предотвращать насилие, но при этом все равно обеспечивать репутацию:

Человек, имеющий репутацию убийцы, сидит в ночном заведении за столом с женщиной сексуального вида, с которой у него близкие отношения. Когда он поднимается, чтобы сходить в туалет, еще один человек, также имеющий репутацию убийцы, присаживается за стол и затевает с женщиной разговор. Вернувшись, первый крутой парень угрожающе требует сообщить, что здесь происходит. Второй встает из‑за стола со словами: «Я не думал, что это типа твоя женщина». Первый распахивает куртку, чтобы все увидели рукоятку его «пушки», и говорит: «Оставляю тебя в живых – на этот раз». Затем он грубо хватает женщину за руку со словами «Давай, сука, сваливаем отсюда» и уходит.

Это столкновение представляет собой преднамеренный вызов, и оба его участника идут на эскалацию на каждом следующем шаге. Оба продемонстрировали, какие они крутые, храбрые и готовые к бою, а заодно и показали свою находчивость в вербальной repartée [перепалке, фр.]. Второй крутой парень получает признание от женщины за свое беспардонное решение к ней подсесть и принизить человека, имеющего репутацию крайне опасного; первый крутой парень отвечает на это драматическим ходом, который одновременно обостряет и уравновешивает ситуацию. Дополнительным свидетельством того, что такой анализ ситуации соответствует действительности, выступают дальнейшие события: на протяжении последующих месяцев эти двое так и не вступили в схватку друг с другом. История об их столкновении стала широко известна, но тот факт, что они проявили выдержку, укрепил репутацию обоих. При этом они не притворялись: их прежняя репутация выступала достаточным доказательством, что оба способны на убийство. Однако на негласном уровне они проницательно оценили, что именно могут сделать в этой ситуации, чтобы для их публики это оказалось и провокационным, и приносящим удовлетворение. В данном случае конфронтация оказалась настолько драматически уместной, настолько впечатляющей как coup de thèâtre [театральный эффект, фр.], что дальнейшая схватка оказалась бы банальной развязкой. Для поддержания высокого уровня репутации нужно бросать вызов тому, кто находится на еще более высоком уровне, а крутые парни из «высшей лиги» нуждаются друг в друге именно для того, чтобы находиться на вершине. Уличный кодекс предоставляет им репертуар, при помощи которого они могут это выразить, а оскорбления и угрозы в качестве драматического жеста могут сработать даже лучше, чем реальное насилие.

Насилие и грабежи в наркобизнесе. С уличным кодексом связаны еще две разновидности насилия – серьезные, зачастую смертельно опасные и не считающиеся развлекательными. Они не привлекают восторженную публику и, как правило, совершаются в максимально возможной степени без свидетелей. Насилие в наркобизнесе происходит потому, что эта деятельность, представляющая собой незаконное предпринимательство, не регулируется правом, в связи с чем здесь отсутствует возможность урегулировать споры при помощи официальных форм судебных исков и действий судебных приставов. Насилие в этой сфере проявляется в различных формах саморегулирования бизнеса: 1) войны за территорию, 2) конкуренция за клиентов на конкретной точке, 3) неудачные сделки, то есть транзакции, где та или иная сторона оказывается недовольна качеством или доставкой товара либо оплатой, 4) обеспечение дисциплины в иерархии бизнеса (например, дистрибьюторы более высокого уровня следят за тем, чтобы более мелкие дилеры передавали им собранные деньги или не крали наркотики, которые были даны им на реализацию) [Anderson 1999: 114–119].

В некотором смысле насилие в наркобизнесе держится в рамках определенного кодекса, выступая формой запугивания при отсутствии легитимной государственной власти для разрешения споров. Это насилие происходит в квазипредсказуемой манере, выступая одной из составляющих деятельности нелегальной организации. Однако угрозы грабежей непредсказуемы. Вооруженные грабители действуют поодиночке или в крайнем случае небольшими группами из двух-трех человек, одним из которых может быть женщина, которая преимущественно «стоит на стреме» или сидит за рулем. В сравнении с другими формами насилия подобный разбой совершается более скрытно, в нем присутствует больше обманных действий и заблаговременного планирования, а также происходит дележ добычи между его участниками – все эти моменты и объясняют то, почему количество грабителей невелико. Эти же обстоятельства подразумевают, что грабители имеют гораздо меньше социальной поддержки: даже в уличном сообществе на них не равняются точно так же, как на успешных наркоторговцев.

Две указанные формы нелегальной деятельности, как правило, сталкиваются между собой: оптимальными мишенями для грабителей в бедном районе являются наркодилеры, поскольку именно у них больше всего денег. А ограбление дилера – в особенности в тот момент, когда он продал свои наркотики, но еще не расплатился с поставщиком, – приводит к возникновению разветвленных последствий по всей цепочке. Ограбленный дилер, который не может расплатиться с поставщиком, будет подвергнут насильственным санкциям со стороны тех, кому он должен деньги, – и так далее по всему контуру наличного оборота наркобизнеса (хотя чем выше уровень, тем эффект, вероятно, будет ниже, поскольку количество денег, пропавших во время какого-нибудь одного ограбления, по мере повышения иерархии становится пропорционально меньше). В некотором смысле вооруженных грабителей можно считать крутейшими из крутых, хищниками, которые охотятся на другую элиту уличного кодекса – наркодилеров. Однако грабители не пользуются аналогичной репутацией – обычно их именуют идиомой «мальчики-налетчики» (stickup boys) [Anderson 1999: 130, 81], сигнализирующей о презрительном отношении, поскольку слово «мальчик» избегается в сообществе чернокожих в связи с его историческими коннотациями, ведь он напоминает о снисходительном отношении к представителям низшей расы.

В некотором смысле уличный кодекс способствует и насилию в наркобизнесе, и ограблениям наркодилеров, поскольку он совершает социальную легитимацию и прославляет поведение, идущее вразрез с принятыми нормами, а также дает готовые приемы ситуационного самоутверждения и запугивания. В насилии и ограблениях, связанных с наркотиками, демонстрация уличного кодекса может использоваться в качестве способа добиться подчинения; жертвы, знакомые с этим кодексом, способны распознать тревожные сигналы на ранней стадии и расстаться со своими ценностями во избежание дальнейшего насилия [Anderson 1999: 126–128]. Именно так выглядит инструментальное использование кодекса со стороны агрессоров, выходящее за рамки простого оборонительного фасада в духе Гоффмана, который демонстрируют «пристойные» люди, или характерного для молодежных уличных банд ритуального насилия, необходимого для подтверждения принадлежности к группе[20]. Между тем наркобизнес – это не просто членство в группе, а альтернативная статусная иерархия, и здесь, как и в любой иерархии, чем дальше вверх, тем относительно меньше возможностей, а следовательно, появляется бо́льшая вероятность, что кодекс будет использоваться насильственным образом с целью добиться своего или хотя бы просто отбиться от конкурентов. В то же время грабители доводят кодекс до предела и даже выходят за рамки сообщества. Зайти слишком далеко можно даже в сообществе, организованном вокруг антиномичной позиции по отношению к миру нормальности, однако это чревато изоляцией и утратой статуса.

Таким образом, уличный кодекс в целом представляет собой институционализированную шумиху, а в случаях с меньшей степенью конфронтации – институционализированное бахвальство. Уличный кодекс стабилизирует взаимодействие на том уровне, который по учтивым «гоффмановским» стандартам среднего класса находится в шаге от насилия. Иногда этот шаг за грань насилия все же предпринимается, но относительно ограниченным способом, учитывая то, что позиция, предполагаемая уличным кодексом, предполагает лишь демонстрацию возможности совершить серьезное насилие. Уличный кодекс представляет собой убедительный пример того, как бахвальство может выступать заменителем насилия. В то же время он представляет собой разновидность инсценировки в духе Гоффмана, находящейся на грани чего-то иного, в связи с чем возникают ситуации, когда эта инсценировка поставлена плохо – либо, наоборот, слишком хорошо, – и то, что начинается как драматическое шоу, воплощается в реальность.

Траектории, ведущие в туннель насилия

Теперь мы можем вернуться от частного случая уличного кодекса к более общей модели ситуационной конфронтации и случайностей эскалации. В предшествующих главах уже использовалась метафора туннеля насилия – в прежних контекстах она главным образом применялась к ситуации, которую мы определяем понятием «наступательная паника», когда напряженность и страх внезапно оборачиваются ослаблением одной из сторон конфронтации, в результате чего образуется эмоциональный вакуум, в который обрушивается другая, теперь уже победоносная сторона. Следующее за этим неистовство непрекращающихся нападений, зверств и чрезмерной жестокости напоминает туннель, в который проваливаются агрессоры, увлекаемые собственным эмоциональным резонансом, сопровождаемым встречными эмоциями и жестами потерпевших поражение – именно так слабость подстегивает силу. В конечном итоге те, кто совершает насилие, выбираются из этого туннеля, порой отказываясь признать, что все это натворили именно они, пока там находились.

Теперь же можно задать общие рамки для использования данной метафоры. Нахождение в туннеле напоминают любые ситуации насилия в ритме «на всю катушку»: в этот момент динамика схватки берет верх, и действующие лица оказываются охвачены этой динамикой, пока схватка не затихнет сама собой. Наиболее зрелищной версией этого – глубокой ямой внутри туннеля насилия – оказывается та разновидность наступательной паники, когда происходит асимметричная взаимная вовлеченность между тем, кто внезапно оказался в доминантной позиции, и пассивным побежденным. Однако в туннеле насилия может происходить и нечто иное, помимо ситуаций, в которых сильный обрушивается на слабого: насилие может быть менее продолжительным и более сдержанным, а при достаточной социальной поддержке в туннеле может состояться и честный поединок, причем стены тоннеля здесь почти в буквальном смысле формируются стеной зрителей. В то же время возможны варианты, когда туннель растягивается во времени – от одной ситуации к другой, как в случае серийных убийств. В таких случаях происходящее внутри тоннеля выступает уже не концентрированной напряженностью и вовлеченностью жарких эмоциональных порывов, а некой эмоциональной зоной – более разреженной и охлажденной, но в любом случае находящейся за пределами эмоциональной атмосферы повседневного опыта.

Однако теперь хотелось бы сосредоточиться не на том, что происходит внутри туннеля, а на процессах входа в туннель и выхода из него. Одной из траекторий, ведущих в туннель неистового насилия, является наступательная паника, столь часто наблюдаемая в насилии с участием военных и полиции. Она имеет специфический характер нагнетания напряженности и ее разрядки, когда одной из сторон внезапно овладевает слабость. Однако существуют и другие траектории, которые ведут к порогу туннеля, а иногда и дальше. Последующее нахождение в туннеле может быть не очень долгим, причем то, что там происходит, может не слишком напоминать ситуацию, когда одна сторона противостояния наваливается на другую: пребывание в туннеле насилия само по себе может оказаться пугающим или по меньшей мере отталкивающим, и вскоре те, кто там оказался, будут вытолкнуты наружу.

В туннель насилия ведут длинные и короткие траектории. Как уже неоднократно подчеркивалось, ключевое значение имеют последние, ведь даже длинные пути, ведущие к насилию, обычно должны пройти через один из коротких путей, чтобы достичь своей цели. Здесь мы можем отложить длинные траектории на потом и сосредоточиться на деталях ситуационного процесса[21]. Зададимся следующим вопросом: в каких случаях развивающаяся конфронтация перерастает в насилие, а в каких стабилизируется или отступает? В обычных для повседневной жизни перепалках такие ситуации формируют два основных типа траекторий: первая из них – ссора, переходящая в жаркий спор, а вторая, более запальчивая, – это бахвальство, перерастающее в оскорбления и шумиху. Рассмотрим их поочередно.

Одной из особенностей микровзаимодействия в момент обострения споров является то, что происходит нарушение ритуала нормальной беседы, в котором у каждого есть своя очередь говорить. Обычный разговор с высокой солидарностью участников настроен на ритм чередования высказываний: один из говорящих следит за ритмом речи (и телодвижениями) другого, чтобы взять слово в конце его выступления, поддерживая поток, который очень напоминает совместное пение (см.: [Сакс и др. 2015], а также дополнительные свидетельства и анализ в: [Collins 2004]). Разговор с высокой солидарностью участников проходит «без сучка без задоринки» (no gap no overlap), в нем избегаются неловкие паузы, равно как и столкновения по поводу того, кому принадлежит трибуна, то есть кому быть выступающим, к которому приковано наибольшее внимание аудитории. Эскалация споров влечет за собой столкновения не только по поводу того, что именно говорится, но и в самой микроинтеракционной процедуре общения; выступающие пытаются перекричать друг друга, отказываются предоставить другому возможность говорить или пытаются вклиниться в их высказывания (см. стенограммы в: [Schegloff 1992] и анализ в: [Grimshaw 1990]).

В жарких спорах приобретающая все более физический характер борьба за контроль над самой ситуацией говорения и слушания дополняет, а в конечном итоге и подавляет когнитивные разногласия. Доводы звучат все громче, потому что громкость представляет собой действие, направленное на контроль над пространством разговора, и по мере того, как каждый собеседник говорит на все более повышенных тонах в ответ на такие же действия другой стороны, громкость усиливается. Высказывания становятся резкими, отрывистыми и акцентированными – участники спора формируют их таким образом, чтобы их драматическая эффективность была услышана. Как следствие, когнитивное содержание аргументов обычно низводится до лозунгов, стереотипных выражений и ругательств. Так происходит не потому, что говорящий обязательно во все это верит или ему больше нечего передать собеседнику, а потому, что процесс инсценирования своей точки зрения редуцируется к эффективности наиболее драматических призывов к вниманию. Разгневанный тон возникает в процессе взаимодействия внезапно, не будучи связанным с индивидуальными намерениями: для людей вообще часто становится неожиданностью то, что они повышают голос и говорят более неприятным тоном, чем собирались, и даже вопреки своему сознательному решению не вступать в спор.

Разобраться в сужающихся драматургических ограничениях ситуации сложно, и именно это обстоятельство иногда может приводить к тому, что одна из сторон вырывает ту или иную форму победы из лап поражения. Тот участник спора, которому удастся совместить хоть какие-то остатки рационального представления своей точки зрения с кратким и драматичным способом ее выражения, скорее всего, одержит драматичную победу, в особенности если поблизости есть еще какие-то люди, способные это оценить. Именно так могут заканчиваться эпизоды гневных споров: инцидент исчерпан, поскольку обнаруживается драматически уместное завершение, доводящее ситуацию до кульминации без дальнейшей эскалации с переходом в насилие.

Но чаще такие эпизоды заканчиваются тем, что один или оба участника отступают в состоянии «вне себя», то есть с драматической демонстрацией гнева и презрения ко всей сцене спора. Как правило, здесь действует молчаливое соглашение о том, что другому дозволяется эта поза «вне себя» вместо того, чтобы преследовать его или ее для продолжения спора. Третья возможность заключается в том, что спор застревает на уровне повторения одного и того же и в дальнейшем разваливается из‑за ощущения скуки. К этому сценарию мы более подробно обратимся позже, поскольку именно здесь обнаруживается ключевой момент, определяющий, перерастет ли словесный спор в насилие. Четвертая траектория – перерастание спора в насилие; зачастую это микроэскалация, которая вырастает непосредственно из борьбы за очередность высказывания, из попытки «переговорить» другого человека. Борьба за возможность выступить становится все более громкой и эмоционально напряженной; мышцы напрягаются в попытке заставить себя услышать и заставить другого потесниться, чтобы быть услышанным, и когда эта напряженность перехлестывает через край, совершается насилие.

Шумиха также может вести по аналогичным четырем микротраекториям как в туннель насилия, так и в направлении от него. Кто-то может потерпеть поражение от идеально разыгранного оскорбления – победу при этом присуждает разборчивая публика. Кто-то может прервать столкновение, покинув сцену – такое решение напоминает выход из спора в гневе, за тем исключением, что припадок гнева подразумевает возложение морального бремени на того, кто нарушил нормальную сцену цивильности и нормальные связи социальных взаимоотношений. Между тем покидающий сцену, наполненную шумихой, идет на поводу именно у обычных намерений того, кто ее устраивает, – так выглядит победа захватившего ситуационное доминирования над тем, кто оказался в ситуационном подчинении. Третьей траекторией, к которой мы совсем скоро перейдем, является стабилизация посредством повторения. Наконец, четвертый путь – дальнейшая эскалация с перерастанием в насилие, которая происходит в том случае, если три другие траектории потерпели крах.

На первый взгляд, все проявления бахвальства выглядят одинаково грубо, пугающе, уродливо и неотесанно. Но если мы хотим разобраться, каким образом бахвальство может стабилизировать напряженность, а в конечном счете и снять ее без вступления в драку, необходимо весьма внимательно изучить его микропаттерны. Как уже отмечалось, бахвальство может возникнуть из ситуации, когда во время развлечений или разгула кто-то принимается за хвастовство и игривое самоутверждение. Но на стадии бахвальства оскорбления перестают быть юмористическими – акцент на остроумии исчезает, и оскорбления, как правило, становятся стереотипными и повторяются снова и снова. Это означает, что если бахвальство продолжается достаточно долгое время, то оно становится надоедливым, к нему теряется интерес. Зрители происходящего постепенно исчезают (в качестве примера можно напомнить поведение свидетелей – автора и других людей – уличной драки в Сомервилле, о которой рассказывалось в главе 2), а в дальнейшем и сами непосредственные участники противостояния больше не обнаруживают в нем энергию и позволяют ситуации превратиться в невнятное брюзжание.

Приведем такой пример из студенческого отчета:

Два мальчика-подростка начинают кричать друг на друга, находясь рядом со своей школой в том месте, в районе, где ученики ждут, когда их заберут домой. Мальчики сближаются на расстояние вытянутой руки и толкают друг друга туда-сюда. Так продолжается несколько минут, пока другие ученики с тревогой наблюдают за происходящим с безопасного расстояния. (Иными словами, отсутствует проявляющая высокую солидарность массовка, которая подначивает участников противостояния, – вместо нее имеются лишь разрозненные люди, которые опасливо наблюдают за ситуацией.) В конце концов двое мальчиков разворачиваются друг от друга и расходятся в разные стороны.

Скорее всего, противостояния подобного рода происходят гораздо чаще, чем случаются полномасштабные драки. Вот еще один пример (из полицейского отчета в Южной Калифорнии):

В разгар учебного дня группировка чернокожих подростков проникает на территорию средней школы (сами они там не учатся) и отправляет в ее помещение девочку, чтобы та позвала мальчика, которого они разыскивают. Тот выходит, за ним следуют его товарищи. Обе группы стоят на расстоянии друг от друга, демонстрируя в сторону соперника «распальцовку». Девочка, стоящая позади чернокожей компании, держит рюкзак, в котором находится огнестрельное оружие, а кто-то из мальчиков время от времени его открывает, чтобы продемонстрировать оппонентам, что у них есть «пушки». Противоположная сторона, в свою очередь, приподнимает рубашки, чтобы показать собственные «пушки», заткнутые за пояс. Все это действо не перерастает уровень насмешек, демонстрации признаков участия в банде как формы вторжения на чужую территорию и совершения угрожающих жестов. В итоге драки не случается, после чего в дело вмешивается школьный вахтер, который вызывает патрульного полицейского. Хотя участники обеих группировок вооружены, они ретируются вместо того, чтобы затеять драку с вахтером или патрульным – это посторонние лица, не участвующие в шоу, которое разыгрывают подростки, а следовательно, они не являются подходящими в социальном плане мишенями.

Можно ожидать, что противостояния между равными соперниками, как правило, будут стабилизироваться именно на уровне бахвальства. Если обратиться к микродеталям, то чем дольше продолжаются оскорбления и толкотня, тем меньше вероятность того, что драка действительно состоится (за это наблюдение автор признателен Люку Андерсону). И наоборот: драки случаются именно тогда, когда происходит быстрая эскалация через фазу бахвальства. Все это можно описать в терминах эмоциональной динамики в конкретной ситуации – не эмоций отдельных людей, а эмоционального паттерна взаимодействия, в которое они вовлечены. Ссоры или бахвальство являются способами установить доминирование в пространстве внимания непосредственной ситуации. Эти вербальные действия обостряются до такой степени, что вызывают сопротивление; каждой из сторон приходится тратить больше энергии на оспаривание неожиданных высказываний другой и привлечение внимания собравшихся к своему самоутверждению. Именно на стадии бахвальства все это переходит в открытую угрозу применения силы, требующую от другого отступить. Стадия «делом займись или заткнись» (put-up-or-shut-up) достигается одним микродвижением: если вызов принят, начинается схватка[22]. Нанесение первого удара представляет собой еще одну эскалацию масштаба энергии, уже направленную на то, чтобы доминировать в этой ситуации. Если же бахвальство продолжается и после первого шага, это уже молчаливый признак того, что участники не очень-то хотят драться, позволяя себе тактику продолжения бахвальства до тех пор, пока не надоест, чтобы позволить конфликту стихнуть.

Содержание оскорблений не имеет большого значения по сравнению с этой ситуационной динамикой. Наивные непосвященные, знакомясь с описаниями драк, которые начинаются с упоминания чьей-то матери в оскорбительном контексте, могут расценить это как свидетельство святости матери в культуре чернокожих низов. Однако существует множество случаев, когда оскорбительное упоминание чьей-либо матери не воспринимается как основание для эскалации, поскольку ситуация для этого не подходит (выше на с. 661 приведен соответствующий пример из работы Андерсона [Anderson 1999: 84]). В зависимости от обстоятельств любое вербальное выражение может быть воспринято как провокация к насилию, либо как юмор, либо как банальное высказывание, на которое не стоит обращать внимания[23].

На уровне микродеталей существует сходство между эскалацией ссор и бахвальством. В жарких ссорах нарушается ритм очередности высказываний, их участники пытаются перекричать друг друга, в результате чего происходит соревнование в том, кто громче; однако содержание высказываний становится повторяющимся, и если интенсивность происходящего удается стабилизировать, то скучный характер сказанного в дальнейшем приводит к эмоциональной деэскалации и уходу от столкновения. Оскорбления также могут стать повторяющимися и скучными, а следовательно, вести к деэскалации, однако это зависит от наличия или отсутствия обостряющих факторов паралингвистического характера. Таким образом, можно ожидать, что состязания в оскорблениях остаются замкнутыми на уровне ритуального равенства, пока в них соблюдается правило очередности: каждый дает другому очередь выступить с собственным оскорблением, но если оба пытаются оскорблять одновременно с наложением реплик, фактически пытаясь перекричать друг друга и выйти из пространства вербального взаимодействия, то схватка приобретает насильственный характер.

Подтверждением некоторых из этих процессов могут служить детально описанные ссоры между литераторами [Arthur 2002]. По большей части они происходят в прессе, когда литераторы порочат произведения друг друга, а иногда и переходят на личности; порой же такие ситуации время от времени возникают в плотных сетях личных контактов писателей и их почитателей. Чаще всего такие ссоры возникают между авторами, претендующими на одну и ту же нишу в литературном мире: как сказал по этому поводу Трумен Капоте Гору Видалу в 1945 году, когда они оба рвались к славе на нью-йоркской литературной сцене, здесь есть место только для одного enfant terrible [плохого парня, фр.] [Arthur 2002: 160]. Особенно ожесточенные ссоры разгораются в ситуациях, когда один из писателей в свое время выступал в качестве протеже другого, перенимая стиль уже состоявшегося наставника и внедряясь в ядро литературного истеблишмента под его покровительством, – но затем протеже вырастает в самостоятельную фигуру, обретает собственную репутацию и затмевает наставника. В таких случаях профессиональная ревность, связанная с эксплуатацией одной и той же стилистической ниши, усугубляется ощущением предательства, с одной стороны, и потребностью превратиться в самостоятельную литературную фигуру, с другой. Разрывы в столь конкурентных сферах неизбежны, проявляясь на микроуровне в ссорах – как при встрече лицом к лицу, так и (более вероятный случай) в печатной сфере, поскольку литературные репутации пребывают именно там.

В большинстве своем такие ссоры не идут дальше просто слов, но время от времени перерастают в насилие. Этот процесс можно наблюдать на примере ссоры между Теодором Драйзером и Синклером Льюисом, которая достигла кульминации в 1931 году. В 1910‑х годах Льюис был чем-то вроде протеже Драйзера, более старшего автора. В 1900 году Драйзер написал первый великий натуралистический роман американской литературы «Сестра Керри», который не был допущен к публикации морализаторской цензурой, и впоследствии зарабатывал на жизнь редактированием женских журналов – именно в этой сфере начинал публиковаться Льюис, там они и познакомились. Репутация Драйзера среди интеллектуальной элиты постепенно росла, а молодые писатели наподобие Льюиса брали его произведения за образец для разоблачительного изображения повседневной американской жизни в духе натурализма. В 1920‑х годах Льюис опубликовал серию романов-бестселлеров: в «Главной улице» (1920) подробно изображалась жизнь маленького американского города, а название романа «Бэббит» (1922) стало нарицательным для обозначения поверхностного бустеризма[24]. Несколько позже Драйзер выпустил свое долгожданное большое произведение – «Американскую трагедию» (1925), однако этот роман пользовался успехом только у интеллектуалов, но не у широкой аудитории. Теперь уже Льюис мог оказывать протекцию своему былому покровителю, предлагая Драйзеру рекламировать его книгу и оказывая ему помощь в европейском турне. Драйзер воспринимал все это как должное и пытался соблазнять жену Льюиса (она работала зарубежным корреспондентом одной газеты), а также совершил бесцеремонный плагиат ее текстов для собственной книги о поездках по Советскому Союзу. В преддверии присуждения Нобелевской премии по литературе 1930 года ожидалось, что ее получит американец – главным кандидатом, на которого ставили интеллектуалы, был Драйзер, но победил Льюис. На публике Льюис продолжал отдавать Драйзеру дань уважения как своему величайшему предшественнику, но их личные отношения накалялись. Конфликт вырвался наружу в 1931 году на одном банкете нью-йоркских интеллектуалов. Драйзер, как полагается примадонне, явился не вовремя, а остальные, пока он опаздывал, как следует напились. А когда начались речи, Льюис коротко сообщил остальным, что не желает выступать в присутствии человека, который воровал тексты его жены, а также за глаза говорил другим участникам мероприятия, что Драйзер не заслуживает Нобелевской премии.

После ужина Драйзер отозвал Льюиса в отдельную комнату, отругал его за эти высказывания и потребовал, чтобы тот «повторил их или взял свои слова обратно» [Arthur 2002: 68–69]. Когда Льюис повторил сказанное, Драйзер отвесил ему пощечину: «После этого я спросил его, не хочет ли он повторить это снова. Он повторил. Тогда я снова шлепнул его и сказал: „Не хочешь ли повторить это еще раз?“» В этот момент в комнату вошел еще один человек, услышавший, как Льюис сказал: «Теодор, вы лжец и вор». Этот человек схватил Льюиса и предложил Драйзеру уйти. Льюис снова сказал: «Повторяю, что вы лжец и вор». «Хотите, чтобы я ударил вас еще раз?» – заявил требовательным тоном Драйзер. «Если вы это сделаете, то я подставлю другую щеку», – ответил Льюис. Тогда Драйзер сказал: «Э, Льюис, ну ты и дерьмо!» Вошедший мужчина уже выталкивал Драйзера в дверь, когда тот повернулся и крикнул: «Мы с тобой встретимся в любое время и в любом месте. Нам еще будет что сказать друг другу!» Льюис последовал за ним, что-то бормоча. Тогда Драйзер сказал: «Льюис, почему бы тебе не впаривать свои писульки в каком-то другом месте?»

Перед нами сцена в духе Гоффмана. На публике Льюис продолжает разыгрывать уважение к своему былому наставнику, но за кулисами жалуется на его поведение. В конце концов он позволяет себе высказать свое закулисное мнение на публичном собрании – шокирующий разрыв кадра. Тем не менее для этого есть чрезвычайно подходящий повод, поскольку на мероприятии присутствуют все те, кто наиболее заинтересован в борьбе за репутацию – коллеги Льюиса и Драйзера по литературному цеху. К тому же это праздничный разгульный повод, сопровождаемый сотрясанием устоев: напомним, что описанная попойка происходит во времена сухого закона, причем в этом иконоборчестве присутствует своего рода профессиональная инвестиция, поскольку то поколение писателей обрело славу в рамках течения натурализма, демонстрируя низкие стороны жизни. Сам Льюис, имевший репутацию ниспровергателя традиционных ценностей, не дает оснований для разочарования.

Драйзер, напротив, стремится к ритуальному исправлению ситуации, сначала вызывая Льюиса на приватный разговор; однако его прямолинейное требование извинений – это еще и эскалация, не оставляющая выхода. Теперь Льюис может сохранить лицо, лишь повторив свои обвинения, и Драйзер отвечает ему ритуальной пощечиной. Случись этот инцидент лет на восемьдесят раньше, дело могло бы дойти до дуэли, но оба писателя осознанно не склоняются выяснять отношения столь традиционным способом[25]. Фактическим исходом их схватки оказывается ничья: обе стороны повторяют одни и те же слова и действия. Наконец вмешивается третья сторона: человек, вошедший в комнату, вырывает Льюиса из рук Драйзера – как выясняется, Льюис не испытывал горячего стремления к поединку, а «двигался с трудом и не сопротивлялся» [Arthur 2002: 69]. Драйзер, покидая место событий, бросает шаблонный вызов встретиться снова, но боевой настрой сходит на нет в обмене банальными оскорблениями. В итоге соперники нашли способ избежать каких-либо дальнейших стычек. Драйзера удовлетворил общественный резонанс, последовавший за этим инцидентом, а Льюис, который и так уже наслаждался публичной полемикой вокруг своих подрывающих традиционные устои произведений, воспринял случившееся как большой успех и снова принялся восторгаться творчеством Драйзера.

Почему не произошла эскалация схватки? На тот момент Драйзеру был 61 год, но с его ростом шесть футов один дюйм [185 сантиметров] и весом более 200 фунтов [91 килограмм] он был крупнее и сильнее высокого и худощавого 46-летнего Льюиса – этот момент помогает объяснить как готовность Драйзера перейти к рукоприкладству, пусть и не очень серьезному, так и то, что Льюис ограничился лишь словесным ответом. В описанном инциденте используются стандартные приемы, позволяющие избежать эскалации: повторение одних и тех же слов и жестов, предоставление третьей стороне возможности разнять соперников, пустые вызовы для продолжения выяснения отношений. Однако оба писателя сохраняют лицо: не произошло ничего особенного, публичный скандал оставил все как есть, о чем было известно и раньше, только не на гоффмановской авансцене, а в частном порядке.

Итак, мы рассмотрели ряд способов, при помощи которых траектории, ведущие к порогу туннеля насилия, не продолжаются дальше и поворачивают назад. А в каком случае участники конфронтации вступают на четвертый путь – к самому насилию? Еще раз напомним теоретический постулат, разрабатываемый в этой книге: конфронтации вызывают напряженность и страх, которые препятствуют совершению реального насилия; эмоциональная напряженность разрешается насильственной атакой только при наличии слабой жертвы либо в тех случаях, где у конфликта имеются страховочные «костыли» в виде поддержки публики, что позволяет превратить его в постановочный поединок, который ведется в пределах социально устанавливаемых ограничений. Таким образом, бахвальство может привести к насильственному столкновению в одном из двух следующих случаев. Во-первых, если одна из сторон ощущает себя намного сильнее другой – по меньшей мере в этот конкретный момент: именно более сильная сторона предпринимает нападение. При этом бахвальство само по себе может выступить проверкой того, какая из сторон слабее; колебания или раболепство перед лицом бахвальства либо попытка отступить – именно эти моменты и могут стать спусковым крючком для нападения[26]. Во-вторых, при наличии чрезвычайно заинтересованной аудитории, наблюдающей за нагнетанием бахвальства и рисовки, сцена для схватки уже подготовлена, и главные действующие лица могут оказаться не в состоянии «включить заднюю», даже если захотят. Воздействие аудитории становится еще сильнее, если хотя бы один из участников противостояния хорошо известен публике лично. Этот момент создает ситуацию, когда на кону для данного актора стоит сохранение или потеря своей репутации: любой способ отступления от схватки, который не принесет публике драматического удовлетворения, обойдется ему дорогой ценой. Итак, можно ожидать, что конфронтации без публики или при анонимной аудитории имеют наименьшую вероятность эскалации до затяжного насилия[27].

Чаще всего эти условия отсутствуют. Участники конфронтаций либо оказываются слишком равны по силам, либо ощущают лишь небольшое преимущество, которого недостаточно для уверенности в том, что им удастся довести дело до явного и устойчивого перелома. Вспомним выводы главы 2 о том, что нежелание сражаться, столь широко распространенное в ходе военных битв, представляет собой не просто страх получить ранение – это обобщенная социальная напряженность, возникающая в результате взаимодействия при отсутствии сплоченности. В ее основе лежит опасение оказаться проигравшим в ситуационном соревновании, то есть потери могут оказаться больше, чем телесные страдания. Речь идет не просто о том, сражаться или не сражаться, но и о том, чтобы сражаться с достойным видом.

Эта повышенная чувствительность интеракционного процесса, которая чаще всего не позволяет нам слишком отдаляться от конвенционального потока взаимных жестов в микровзаимодействиях, заодно выступает источником именно тех обид, которые наносят нам мелкие действия других людей и побуждают нас по меньшей мере угрожать эскалацией конфликта. Мы оказываемся на грани насилия из‑за разрывов в потоке микровзаимодействий; в широком смысле это нарушения в духе Гоффмана, хотя конкретное содержание того, что именно люди принимают за провалы во взаимодействии, выходит далеко за рамки тех конвенций учтивости среднего класса середины XX века, которые впервые были описаны Гоффманом. На грань насилия приводит не содержание ссоры или характер оскорбления, а мельчайшие микродетали способов управления конфронтацией начиная с того момента, когда она превратилась в осознанный предмет спора. Таким образом, иногда – а в действительности, вполне вероятно, и чаще всего – случается так, что антагонисты обнаруживают способы изменения ритма и фокуса своей враждебной словесной баталии; при этом они, возможно, уже не используют стандартные гоффмановские инструменты ритуального исправления ситуации, но на негласном паралингвистическом уровне возвращаются к ситуационному равновесию. И даже после того как гоффмановские вызов и извинение либо вежливое игнорирование происходящего не срабатывают, все равно сохраняются процессы микродеэскалации через повторение одного и того же, утрату когнитивного содержания спора и обесценивание гнева, превращающегося в скуку.

Другим условием для перехода к насилию выступает публика, побуждающая, а то и принуждающая к схватке. Но и это условие зачастую отсутствует. Нередко зрители ощущают значительное беспокойство, когда рядом с ними присутствует угроза насилия – жаркие ссоры и бахвальство; у них обычно не хватает смелости вмешаться в ситуацию, и при любом возможном случае публика уклоняется от нее, не поддерживая предстоящую драку, а отвращаясь от такой перспективы. Разумеется, те, кто предается бахвальству, могут инсценировать свои действия только ради того, чтобы застращать публику, но в этом случае перед нами уже сговор, некая форма ограниченного насилия – не тотальная атака, не спуск в туннель, а его обманные имитации с целью произвести впечатление.

Мы привыкли к зрелищным историям насилия, среди которых имеются рассказы о толпах, подстрекающих отдельно взятых людей к дракам. Однако у таких аудиторий есть особые условия, которые проявляются в особенности там, где и более масштабное сообщество, и конкретные антагонисты вовлечены в довольно плотные сети взаимоотношений, когда отдельных лиц знают по имени и они обладают репутацией, которую нужно создавать или защищать либо можно потерять. Именно так выглядит одна из структурных особенностей городских гетто, где локализован уличный кодекс. Аналогичный паттерн «аквариума с золотыми рыбками»[28] в виде публики и индивидуальных репутаций наблюдается в школах и тюрьмах, то есть в тотальных учреждениях, где присутствует стратификация между низшим классом заключенных или подвергаемых принудительному обучению лиц и персоналом, который формально несет за них ответственность. В данном случае поединки между представителями низшего класса ведутся не только в личных целях, но и выступают актом неповиновения запрещающим их властям. Здесь имеется не только аквариум с золотыми рыбками репутации, но и идущая вразрез с нормой статусная система, в которой вы приобретаете определенную репутацию благодаря участию в поединке, даже если вы его проигрываете. Однако такие сложные и специфические обстоятельства присутствуют не везде – в целом распределение условий, способствующих перерастанию повседневных конфликтов в насилие, встречается относительно редко.

Чаще всего люди обнаруживают способы сдерживать насилие, отступать от его грани. Насилие могут спровоцировать краткосрочные микроситуационные условия, но обычно они не выступают в роли чувствительного спускового крючка – гораздо чаще такой микроситуационный курок дает осечку.

Глава 10

Элита насилия

Насилие всегда прорывается наружу в виде действий небольшой части людей, которые активно к нему стремятся, а доля тех, кто совершает насилие умело, еще меньше. Обычно их окружает большее количество эмоционально вовлеченных лиц. Иногда они явно выступают участниками одной и той же спортивной команды, одних и тех же беспорядков, одних и тех же военных или полицейских сил, одних и тех же уличных банд, одними и теми же фанатами или гуляками – одним словом, частью более многочисленной группы, которую можно назвать номинально склонной к насилию. Иногда присутствует и публика другого уровня, которая поддерживает совершающих насилие или просто проявляет любопытство; наконец, его свидетелями могут стать случайные посторонние лица. В свою очередь, на другой стороне могут присутствовать различные уровни противников и жертв, у которых, возможно, есть свои сторонники, зрители с задних рядов и т. д. Все вместе они составляют социальную сцену – структуру, пронизанную конфронтационными эмоциями, и к немногочисленной элите насилия (violent few) относятся те, кто извлекает преимущества из этого эмоционального поля.

Малочисленность активных и грамотных субъектов насилия

Для начала давайте вкратце вспомним, какие данные мы затрагивали в предшествующих главах.

Отправной точкой для наших рассуждений послужил тот обнаруженный исследователями факт, что во время Второй мировой войны огонь в бою вели исключительно или почти полностью всего лишь 15–25% солдат, находившихся на линии фронта, причем эти данные согласуются с фотографическими свидетельствами большинства войн ХX века. В некоторые предшествующие исторические периоды более эффективный организационный контроль над массовыми пехотными соединениями позволял обеспечить более высокую долю стрелявших, хотя точность в поражении целей была низкой; в то же время в войнах эпохи Античности и племенных войнах активных участников сражений зачастую было очень мало. После Корейской войны методы обучения солдат в западных армиях претерпели изменения, нацеленные на повышение уровня ведения огня, однако точность стрельбы оставалась низкой, если судить по масштабам растраты боеприпасов. Как демонстрируют данные, относящиеся к войне во Вьетнаме, среди пехотинцев выделяются три категории: небольшая доля солдат (около 10%), которые практически вообще не стреляли, около 45% стрелявших время от времени и еще 45% стрелявших почти всегда. Доля тех, кто активно стрелял, была выше среди добровольцев и ниже среди призывников, а среди солдат, которые шли в бой с меньшим воодушевлением, к часто стреляющей группе относились лишь около четверти, что не слишком отличается от данных исследования С. Л. Э. Маршалла. Даже после упомянутых реформ военной подготовки остаются чрезвычайно агрессивное меньшинство и масса обычных солдат, которые делают в бою ровно столько, чтобы это позволяло сохранять участие в происходящем. При этом большинство из тех солдат, которые активно совершают насильственные действия, не обязательно успешно попадают в противника – грамотно применяющие насилие составляют еще меньшую часть, чем данная группа.

Если обратиться к насилию со стороны полиции, то можно выделить несколько его уровней: стандартное применение силы для усмирения подозреваемых, высокий масштаб силового воздействия, включая ситуации, которые именуются чрезмерными, и стрельба. В общенациональных масштабах США лишь около 0,2–0,3% всех полицейских страны стреляют в людей на протяжении отдельно взятого года, а летальными исходами заканчивается около трети таких инцидентов [Fyfe 1988; Geller 1986][1]. Стрельба, как и другие виды полицейского насилия, более распространена в крупных городах с высоким уровнем преступности и активности уличных банд. Например, в полицейском департаменте Лос-Анджелеса хотя бы раз участвовали в перестрелках 7,8% сотрудников, а 0,2% участвовали в трех и более подобных эпизодах [Christopher 1991: 36–40]. При этом стандартное применение силы довольно распространено: 70% сотрудников полиции Лос-Анджелеса участвовали как минимум в одном подобном инциденте – как правило, с применением физических приемов для задержания и взятия под стражу подозреваемых. Такое применение силы является «нормальным» и «легитимным», однако оно имеет концентрированный характер: 20% подобных случаев приходится всего на 5% полицейских, а на следующие 10% – еще 33% инцидентов. Точно так же из отчетов следует, что в применении чрезмерной силы или неподобающих методов был замечен 21% полицейских[2]. Внутри этой элиты, чрезвычайно склонной к совершению насилия, существует своя стратификация: 2,2% от общего числа сотрудников полиции Лос-Анджелеса имели четыре или более таких подозрений в своих личных делах, а 0,5% – шесть или более. Последняя группа сотрудников – «копы-ковбои» этого департамента – также более активно применяла стандартные силовые методы: в среднем на каждого из них приходилось по 13 сообщений о применении силы любого типа, тогда как средний показатель для всех полицейских, которые когда-либо применяли любую силу, составлял 4,2 аналогичного сообщения. Среднестатистический полицейский, который вообще применял силу, делал это примерно раз в год – несколько реже, чем показатель для всех полицейских сил, – тогда как у «ковбоев» имелось примерно три-четыре подобных инцидента в год. Кроме того, в эпизодах с применением насилия «ковбои» вели себя более жестко: в 58% сообщений о применении силы представителями этой группы утверждалось о чрезмерных действиях, тогда как для среднестатистического полицейского, который когда-либо применял силу, доля чрезмерных случаев составляла 14%.

Аналогичные закономерности отмечают и другие исследователи. Например, Ханс Тох [Toch 1980] указывал, что в Окленде основная часть случаев полицейского насилия приходилась лишь на незначительное количество сотрудников полиции. Исследователь нидерландской полиции в Амстердаме Бас ван Стокком утверждает, что в большинстве жалоб граждан на грубое или агрессивное поведение правоохранителей фигурирует лишь незначительная часть полицейских (личное общение, сентябрь 2004 года; см. также: [van Stokkom 2004; Geller, Toch 1996, глава 14]).

Насилие имеет концентрированный характер и по ту сторону закона. В когортных исследованиях, в которых отслеживались все молодые мужчины с момента рождения, был выявлен сегмент с высоким уровнем криминализации, составляющий не более 15%, на который приходится без малого 84% насильственных преступлений [Wolfgang et al. 1972; Collins 1977]. Разумеется, не все преступления носят насильственный характер, однако и здесь действует аналогичный паттерн: 6–8% подростков и молодых людей мужского пола совершают 60–70% всех преступлений в своей возрастной группе[3].

Исследования, посвященные заключенным, демонстрируют фрактальное (рекурсивное) повторение более масштабной модели: внутри группы активных представителей преступного мира существует криминальная элита. Авторы работы [Blumstein et al. 1986] обнаружили пирамидальную стратификацию среди преступников, отбывающих срок за вооруженные ограбления и кражи со взломом[4]: нижние 50% совершали пять или меньше преступлений в год (раз в десять недель или реже), верхние 10% совершали аналогичные действия чаще, чем раз в неделю, а верхние 5% совершали 300 и более преступлений в год, то есть почти каждый день. На вершине этой иерархии находилась небольшая группа, характеризуемая как «жестокие хищники», которые совершали примерно три преступления каждые два дня [Chaiken, Chaiken 1982]. Согласно другому исследованию, выполненному на тюремном материале, к профессиональным преступникам, совершающим 60% ограблений, краж со взломом и автомобильных краж, относятся лишь 25% заключенных [Peterson et al. 1980]. В еще одном исследовании, где отслеживались жизненные траектории несовершеннолетних преступников вплоть до тридцатилетнего возраста, выделяются три уровня: 1) элита профессионального криминалитета (около 3%), которая постоянно и с высокой интенсивностью совершает преступления, 2) нечто вроде криминального среднего класса (26%) с преступной активностью на среднем уровне и 3) большинство не столь закоренелых преступников (71%), которые по прошествии времени прекращали криминальную деятельность [Laub et al. 1998]. Как демонстрируют эти исследования, наиболее закоренелые и активные преступники заодно оказываются и наиболее склонными к насилию – именно постоянное совершение насилия отличает элиту в более масштабной криминальной среде.

Криминальные группы представляют собой подвиды внутри более крупной популяции. Соединив данные двух приведенных выше типов исследований, можно увидеть, что подавляющее большинство тяжких преступлений совершают (или по меньшей мере получают за них приговоры) от 25 до 40% преступников; умножив эти показатели на 20–40% мужчин, которые подвергались задержаниям [Farrington 2001; Blumstein et al. 1986; Wolfgang et al. 19; Polk et al. 1981; Wikstrom 1985], можно сделать вывод, что большинство тяжких преступлений совершают от 5 до 15% всех мужчин[5]. Внешнюю границу криминальной популяции составляют люди, которые имели хоть какие-то проблемы с законом (опять же, речь идет только о мужчинах), – это самая большая доля в пределах населения в целом. Еще один тип исследований основан не на полицейских отчетах, а на самоопросниках: здесь респондентам задаются вопросы об их преступной деятельности вне зависимости от того, случалось ли им попасть в руки полиции. В одном из таких исследований 36% чернокожих подростков и 25% белых подростков сообщили, что совершили одно или несколько насильственных преступлений [Elliott 1994].

Если взглянуть на эти данные под другим углом, то доля представителей этих возрастных групп, состоящих в уличных бандах, на самом деле гораздо ниже, чем в расхожем представлении. В национальном разрезе из примерно 730 тысяч участников уличных банд, которые насчитывались в США в 2003 году, только 11,5% были чернокожими и латиноамериканцами в возрасте от 15 до 24 лет, причем это максимальная оценка, поскольку некоторые банды состоят из представителей других этнических групп[6]. В качестве исторического сравнения можно привести Чикаго 1920‑х годов, где в бандах состояло около 10% подростков и юношей в возрасте от 10 до 24 лет, а среди иммигрантов – около 13%[7]. В отдельных этнических сообществах некоторые из этих показателей довольно высоки (30% чернокожих и латиноамериканцев в бандах Южной Калифорнии в начале 2000‑х годов, 40% итальянцев в чикагских бандах в 1920‑х годах), однако даже в группе молодых мужчин никогда не бывает так, что большинство ее представителей участвуют в криминальной деятельности. Для некоторых из первых уличных банд был характерен лишь легкий уровень делинквентности, они были плохо вооружены и совершали сравнительно мало насильственных действий. Современные банды совершают больше убийств, но непосредственное участие в банде само по себе не подразумевает, что большинство ее членов основную часть своего времени совершают много насилия. В 2003 году в США было совершено около 16,5 тысячи убийств, и если представить, что половина из них приходится на уличные банды, то окажется, что лишь один из 88 их членов (1,1%) совершал убийство в течение года. Как правило, в качестве ритуала посвящения в банду используются драки, а иногда их участники дерутся для того, чтобы изменить свое положение в неофициальной иерархии [Anderson 1999; Jankowski 1991]. Надежные данные о том, как часто участники уличных банд участвуют в драках, отсутствуют, но представляется, что такой учет ведется в пределах конкретной банды[8]. Таким образом, даже в демонстративно жестокой среде в насильственную элиту входят лишь несколько процентов ее представителей.

Ни в одном из приведенных исследований на долю лиц, которые входят даже в очерченные внешние границы квазикриминальной группы населения, не приходится большинство людей, хотя в выборках по районам, где проживают представители рабочего класса, либо среди американских чернокожих в конце XX века этот показатель приближается к 50%. За пределами сегмента лиц, потенциально склонных к насилию, который охватывает все уровни насильственной активности и компетентности, находятся 60–80% мужчин, которые совершают не более чем легкие правонарушения.

Чтобы зафиксировать место этой элиты насилия в масштабах всего населения, можно использовать уже приведенные показатели: верхние 10% заключенных, которые чрезвычайно активно совершали насильственные преступления, или 3% профессиональных преступников-рецидивистов, ставших на криминальный путь еще в подростковом возрасте. Исходя из этих цифр, мы получим следующий диапазон оценки доли специалистов по систематическому совершению насилия – от примерно 0,6–1,2% в нижнем регистре и до 2–4% в верхнем. Нижний регистр примерно соответствует доле профессиональных убийц по официальную сторону закона – военных снайперов или летчиков-асов. Верхний регистр примерно соответствует доле жестоких полицейских среди всех сотрудников полиции.

Что касается других разновидностей насилия, рассмотренных в этой книге, то лишь для некоторых из них можно оценить долю тех, кто совершает насильственные действия. В школах на долю задир приходится от 7 до 17% мальчиков и от 2 до 5% девочек (см. данные в главе 5, с. 339–340). Постановочные бои между героями неизбежно ограничиваются элитой. В аристократических обществах на долю военной знати, которая обычно обладала такими привилегированными маркерами, как ношение шпаги, приходилось от 2 до 5% населения [Lenski 1966]. С начала XVII по XIX век в различных европейских странах пиковые показатели количества дуэлей составляли 200–300 в год, хотя чаще всего ежегодно происходило около двадцати дуэлей или еще меньше. На относительной шкале пиковый показатель составит лишь одну дуэль на 60 тысяч взрослого мужского населения, и даже в таких особо дороживших честью группах, как немецкие офицеры, в дуэлях – их количество составляло от 10 до 75 в год – участвовали не более 0,8% от совокупного офицерского корпуса[9]. В то же время среди дуэлянтов существовала собственная микроскопическая элита, которая участвовала в дуэлях в хроническом режиме – кое-кто дрался по несколько десятков раз.

Что касается участников разгульных мероприятий, то в главе 7 было показано, что на протяжении отдельно взятого года в обычных нападениях участвуют не более 10,3% любителей выпить, а в нападениях с отягчающими обстоятельствами – лишь 3,3%. Вполне возможно, что лучше всего в драках во время вечеринок проявляют себя те, кто пьет мало или вообще не пьет, однако, как показывают этнографические исследования, такие участники драк – это еще более редкая группа лиц, умело совершающих насилие. Среди спортсменов наиболее масштабное участие в драках принимают бейсболисты, поскольку существует обычай, что в моменты конфронтаций на поле обязана выходить вся команда. Впрочем, активное участие в настоящих драках принимают немногие – если судить по дисквалификациям и наказаниям за драки, то серьезных бойцов редко бывает больше двух или трех из 25 человек в команде плюс десять членов тренерского штаба (то есть максимум 10%). В американском футболе драться во время игры могут максимум 5–10% игроков из 45 человек в команде. В баскетболе эта пропорция ниже, в хоккее – выше, хотя в последнем виде спорта в составе команды явно присутствует один или два «вышибалы» (около 6–12% членов команды). В европейском футболе в команде также может присутствовать один «вышибала» среди игроков защиты (9% присутствующих на поле).

Исключения для малых чисел. Единственной сферой, в которой этот паттерн не работает, является насилие, связанное с детьми. Как уже было показано в главе 5, с. 364, если судить по показателям виктимизации, то 80% маленьких детей нападают на своих братьев и сестер, а 85–95% родителей применяют физические наказания в отношении своих маленьких детей и 50% – в отношении подростков. С другой стороны, те виды домашнего насилия, которые характерны для отношений между взрослыми, располагаются в нормальном диапазоне малых чисел: в легкой форме насилие между супругами или сожителями происходит среди 16% пар в год, а более жесткие варианты насилия – среди 6% пар. В первом случае насилие, как правило, принимает форму взаимных потасовок между партнерами обоих полов, во втором насилие в подавляющем большинстве инцидентов совершают мужчины.

Кроме того, отметим, что маленькие дети совершают насилие часто, но неумело, и благодаря этому обстоятельству паттерн малых чисел сохраняется в другом отношении, соответствуя другому экстраординарному паттерну. Как уже отмечалось в главе 7, драки среди взрослых и лиц старшего подросткового возраста почти всегда ограничиваются одним эпизодом в пределах одного места, а остальные присутствующие составляют круг зрителей или присоединяются к одной из сторон. Однако среди детей может происходить несколько драк, которые случаются одновременно или с небольшими перерывами идут одна за другой, как это бывает в неуправляемом классе[10], причем составы участников этих групп меняются, в отличие от следующих друг за другом драк между взрослыми, которые тем самым оказываются продолжением какого-либо одного развивающегося спора. В целом детей гораздо меньше сдерживают обычные среди взрослых ограничители для насилия; некоторые исследователи рассматривают этот момент как первозданное насилие, которое в дальнейшем подвергается социальному подавлению у большинства детей по мере взросления, в результате чего без такой социализации остаются лишь немногие склонные к насилию [Tremblay et al. 2004]. Однако при таком подходе упускается из виду то, что суть умелого насилия состоит в приемах взаимодействия, которые вырабатываются со временем. Дети не рождаются искусными снайперами, летчиками-асами, киллерами или «ковбоями-полицейскими». Можно предположить, что по мере взросления у детей развивается более высокая чувствительность к окружающим их более крупным группам. Для многих людей этот момент выступает сдерживающим насилие – точнее, лишающим его энергии, – тогда как для других он создает нишу, увеличивающую насилие, в особенности насилие, характеризуемое высокой степенью активности и мастерства.

Лидеры конфронтации и искатели «движа»: полиция

Для объяснения того, почему некоторые лица проявляют активное насилие, а грамотные действия в этой сфере удаются еще меньшему количеству людей, необходимо понять, какие последствия имеет то обстоятельство, что инциденты с применением насилия случаются редко. Лучшие имеющиеся у нас данные относятся к полиции.

Отчеты о наблюдениях исследователей, участвовавших в полицейских рейдах, позволяют нам получить выборку ситуаций, в которых может иметь место насилие со стороны полиции. В тех районах крупных городов, где имеется высокий уровень преступности, полиция применяет силу в 5–8% случаев столкновения с подозреваемыми правонарушителями; в большинстве случаев применение силы сводится к тому, чтобы схватить и обуздать подозреваемого; чрезмерная сила применяется менее чем в 2% случаев. Во время арестов полиция применяет силу в 22% случаев. В пригородах, небольших городах и сельской местности с низкой криминальной активностью данные показатели еще ниже [Friedrich 1980; Sherman 1980; Black 1980; Reiss 1971; Bayley, Garofalo 1989; Worden 1996; Garner et al. 1996; Alpert, Dunham 2004].

Все это незначительные показатели. Имеющийся у нас образ насилия основан на самых драматических случаях, но, как мы уже регулярно убеждались, насилие не является легким или автоматическим процессом, и для того, чтобы его спровоцировать, должно произойти очень многое. В этом отношении насилие, совершаемое полицейскими, напоминает другие его разновидности. Всякий раз, когда мы можем рассматривать набор ситуаций, избегая выборки по зависимой переменной, обнаруживается, что в большинстве случаев большинство людей избегают насилия.

Почему насилие со стороны полиции происходит редко? Люди преимущественно уступают и подчиняются полиции даже в те моменты, когда подвергаются задержанию. Применение силы наиболее вероятно, когда подозреваемый угрожает полицейскому, или нападает на него (либо сам полицейский так воспринимает его действия), или пытается вырваться; кроме того, применение силы происходит, когда полицейскому отвечают словесными оскорблениями или не подчиняются его распоряжениям [Friedrich 1980]. Наиболее вероятным фактором, провоцирующим полицейское насилие, заведомо является физическое сопротивление. Если подозреваемый сопротивляется упорно, то его действия, воспринимаемые как форменная наглость по сравнению с подчинением или покорностью полиции, еще больше предопределяют насилие[11].

Ситуационный характер полицейского насилия подчеркивается тем обстоятельством, что различия между полицейскими в их происхождении и взглядах не коррелируют с группами сотрудников полиции, которые демонстрируют высокий или низкий уровень насилия. В данных, полученных исследователями в ходе полицейских рейдов, и в административных рапортах не обнаруживается никакой связи с расовой принадлежностью сотрудника, его образованием, предшествующей военной службой или результатами тестирования на гражданской службе; кроме того, не было каких-либо различий в отношении к собственной роли в качестве полицейских [Friedrich 1980; Croft 1985; Worden 1996; Gellen, Toch 1996]. Как установила Комиссия Кристофера, полицейские, совершавшие много насилия, имели положительные характеристики по службе. А Ханс Тох [Toch 1980] обнаружил, что главными личностными характеристиками полицейских, склонных к насилию, являются экстравертность, энергичность и даже «обходительность, эрудиция и обаяние».

Все это напоминает паттерны из военной сферы. После открытий, сделанных в исследовании С. Л. Э. Маршалла, во множестве работ предпринимались попытки найти отличительные качества лучших бойцов в сравнении с остальными (в особенности можно упомянуть исследования Роберта Эгберта, выполненные во время Корейской войны, которые вкратце упоминаются в работе [Glenn 2000a: 139]). Оказалось, что наиболее активные бойцы были более доминантными, имели более крупную и массивную комплекцию, были более инициативными («деятельными людьми»), а другие солдаты предпочитали находиться рядом с ними как в общении, так и в бою. Эти данные соответствуют представлению о том, что элитные бойцы получают больше социальной поддержки, являясь центром внимания группы и получая дополнительную эмоциональную энергию от доминирования над другими (как ненасильственного, так и насильственного). Солдаты, активно ведущие огонь в бою, также зарекомендовали себя обладателями более высоких интеллектуальных способностей и более значительных познаний в военном деле; как и полицейские, склонные к активным действиям, они демонстрировали сильную приверженность профессиональной эрудиции своего занятия. Солдаты, отлично проявившие себя в бою, не слишком боялись ранений, находясь в относительной уверенности, что останутся невредимыми; подобно летчикам-асам, к которым мы обратимся ниже, они рассчитывали на успех в сражении и победу над врагом (см. работу [Clum, Mahan 1971], согласующуюся с выводами исследования [Stouffer et al. vol. 2, 1949]). Эта уверенность представляет собой эмоциональную энергию, характерную для поля взаимодействия в бою.

Данный паттерн работает и другим способом. Совершающие больше всего насилия полицейские получают хорошие административные характеристики, их любят другие коллеги. Так происходит не только потому, что зачастую они являются чрезвычайно энергичными экстравертами (хотя и это, видимо, тоже имеет значение) – именно они выступают неформальными лидерами среди полицейских. Этот момент соответствует основному принципу исследования малых групп: популярность приобретают те участники группы, которые наиболее точно выражают ее ценности и лучше всех справляются с задачами, которые ставит перед собой группа [Homans 1950]. Исследования повседневной деятельности полиции демонстрируют, что сотрудник правопорядка всегда пытается установить контроль над ситуацией, с самого начала любого столкновения с подозреваемыми, а фактически и с обычными гражданами в целом [Rubinstein 1973]. Джеффри Олперт и Роберт Данхэм [Alpert, Dunham 2004] называют этот феномен «ритуалом поддержания авторитета».

Согласно представлениям о взаимодействии, бытующим в среде полицейских, быть хорошим копом – значит быть хозяином положения, а при необходимости лучше сделать ошибочный шаг в сторону агрессии, но не позволить другой стороне установить ситуационное доминирование. Это в особенности характерно для случаев, когда полицейские сталкиваются с подозреваемыми, бросающими вызов их контролю. Когда такие ситуации подходят к границе зоны насильственного противостояния, полицейский оказывается в том же самом общем состоянии, которое мы рассматривали на протяжении всей книги: ему приходится справляться с конфронтационной напряженностью/страхом. Поэтому нет ничего удивительного в том, что лишь небольшая доля полицейских проявляет насилие, поскольку преодолеть конфронтационную напряженность/страх, как правило, удается только немногим людям. Как и хороший солдат, хороший полицейский проверяется в напоминающих сражение столкновениях, хотя у полицейских такие столкновения случаются на гораздо более близком расстоянии, чем у большинства военных, и в составе гораздо меньших групп, без столь же значительных, как в армии, организационной поддержки и принуждения, необходимых для дальнейшего выполнения своих задач. На полицейских, которые хорошо с этим справляются, равняются их коллеги, точно так же как солдаты, которые чаще и агрессивнее стреляют из своего оружия и берут на себя инициативу в бою, служат образцом для своих сослуживцев.

Существуют определенные свидетельства того, что к насилию наиболее склонны более возрастные полицейские (от 30 до 50 лет, в отличие от тех, кому от 20 до 30 лет), имеющие более высокие звания и больший опыт [Alpert, Dunham 2004: 70, 81, 84]. В данном случае вместо кипучей юношеской энергии перед нами, по-видимому, одна из составляющих стиля тех сотрудников полиции, которые наиболее преданы профессии. Олперт и Данэм приводят данные из рапортов о применении силы, в которых демонстрируется последовательность действий, совершаемых полицейскими и подозреваемыми по отношению друг к другу. В начале их столкновения полицейские рассчитывают на почтительное отношение только в силу самого их присутствия и своих устных распоряжений. Если же подозреваемые сопротивляются этим исходным действиям при помощи слов, враждебных взглядов или жестов, а то и более серьезно – пытаясь избежать досмотра и наручников или убежать, – полицейские приступают к контрэскалации, применяя собственные, все более агрессивные приемы. Они повышают на подозреваемых голос, хватают их, толкают, пихают и выкручивают руки, а на следующем уровне применения насилия усмиряют противника с помощью удушающих приемов, ударов и пинков. Подозреваемые тоже могут пойти на эскалацию, проявляя все большую активность и агрессивность, вплоть до того, что начинают размахивать пистолетами или другим оружием либо пытаются переехать полицейского, если находятся в машине. Тогда полицейские еще больше наращивают контрэскалацию, применяя дубинки, пистолеты и ружья с электрошокером, а затем, наконец, смертоносную силу. Главный вывод, к которому приходят Олперт и Данэм, заключается в том, что масштабы эскалации с обеих сторон (в данном случае они используют формулировку «Фактор Силы») имеют взаимный характер и тесно коррелируют между собой. Полицейских и подозреваемых редко разделяет более чем один уровень силового воздействия в сравнении с тем, который только что продемонстрировал оппонент. В большинстве насильственных столкновений делается от трех до пяти пар взаимных ходов [Alpert, Dunham 2004: 94][12]. При этом спокойствие и готовность подозреваемого к сотрудничеству в первом раунде не исключает эскалации в дальнейшем, а подозреваемые, которые на первом шаге использовали огнестрельное или другое оружие, скорее всего, сделают это и во втором или третьем раунде. Самые старшие и опытные полицейские, как правило, применяют к подозреваемым, оказывающим сопротивление, либо минимальный, либо максимальный уровень силы. В тех ситуациях, когда молодые полицейские чаще использовали средний уровень силы, старшие дольше оставались на стадии простых словесных распоряжений и решительного поведения либо сразу перескакивали на верхние уровни применения силы с использованием оружия средней и летальной тяжести [Alpert, Dunham 2004: 141, 165]. Суть их приемов заключалась в том, чтобы не столько вступать в потасовку с подозреваемыми, сколько уговаривать их или использовать подавляющее преимущество собственной силы.

Корпоративная культура полиции проистекает из центрального места конфронтаций в ее работе. Полицейские (по меньшей мере из тех подразделений в крупных городах, которые активно изучаются социологами) не любят общаться с посторонними в свободное время и с подозрением к ним относятся – как, впрочем, и к более старшим по службе [Westley 1970; Skolnick 1966]. Этот момент можно интерпретировать следующим образом: полицейские привыкли доминировать над всеми, с кем они сталкиваются, и поэтому за пределами службы избегают ситуаций, где это невозможно. Это постоянное самоотделение полицейских от тех, кого они патрулируют, поддерживает определенную степень поляризации и культурной изоляции.

Отчасти это стремление установить контроль в любой момент столкновения объясняется тем, что в большинстве ситуаций полицейские находятся в незначительном меньшинстве, напоминая микроскопический военный отряд посреди большого количества потенциальных врагов. Отсюда проистекает стремление полиции с самого начала утвердить ситуационное доминирование, чтобы не продемонстрировать слабость, которая может сделать их уязвимыми для подавляющего большинства. Именно в этом заключается особая напряженность работы полицейских.

Идеальной ситуацией для полиции является доминирование в любой фазе конфронтации, хотя на деле лишь немногие полицейские добираются до высокого уровня насилия с той или иной частотой. Базовым уровнем полицейского насилия выступает поддержание авторитета, однако это не объясняет, почему одни сотрудники применяют в таких случаях куда более жесткие меры, чем другие. К «копам-ковбоям» – той меньшей части полицейских, которые склонны к насилию, – относятся не только сотрудники, агрессивно реагирующие на угрозу или демонстративное неповиновение на своем пути. Такие полицейские рвутся в дело – например, добровольно участвуют в самых опасных и эффектных мероприятиях наподобие изъятия наркотиков и заданий, где требуется выдать ордер на арест[13]. Некоторые из них сталкиваются с насильственными конфронтациями регулярно, оказываясь в ситуациях, когда подозреваемые спасаются бегством или угрожают им, а иногда стреляют в них или бьют их. Эти риски не возникают совершенно случайным образом: вызваться по собственной воле встать во главе группы, проникающей в жилье в поисках подозреваемого, означает не только ожидать опасности, но и стремиться к ней.

Вопрос о том, почему в перестрелках, как правило, регулярно участвует немногочисленный сегмент полицейских – притом, что такие инциденты сами по себе случаются редко, – прояснил Дэвид Клингер [Klinger 2004], выполнивший серию интервью с полицейскими об их опыте участия в перестрелках. Эти сотрудники добровольно соглашались на опасные задания или при любом возможном поводе направлялись к месту событий. Одному из таких полицейских за свою примерно двадцатилетнюю карьеру довелось побывать в двух десятках опасных столкновений, когда он работал в отделе по борьбе с наркотиками и участвовал в выполнении нескольких сотен задач спецназа[14]. По словам этого человека, ему «нравилось гнаться за бегущими людьми. Я всегда, как бы это сказать, тащился от этого – просто было интересно, смогу ли я их поймать» [Klinger 2004: 184][15].

Еще один полицейский рассказал историю, как он взял на себя инициативу в проникновении на чердак, где спрятался грабитель-домушник:

[Командир группы спецназа,] я уверен, немного нервничал, когда поручил нам с Полом забраться на чердак. Но я не волновался. Когда этот чувак крикнул, что не собирается сдаваться и намерен прихватить с собой парочку наших, я сразу просек, что ничего необычного тут не будет – никаких отличий от любого другого вызова, когда кто-то где-то забаррикадировался. То же самое, старик, все то же самое. На самом деле я с нетерпением ждал момента, когда смогу его обнаружить. Это типа как ты или охотник, или добыча. Надо думать о том, что он делает, думать так же, как думает он, внимательно слушать и ориентироваться по запахам. Много раз бывало так, что, когда мы заходили в помещение, где прятались подозреваемые, я чувствовал запах этих чуваков. У них выделяется адреналин, они потеют, и если быть внимательным, то можно почувствовать их запах… И еще нужно учитывать, что они могут укрыться где угодно… Так что страха у меня и в мыслях не было, это вообще было последнее, о чем я думал. Все зависело только от моей подготовки, от моей интуиции – оставалось просто делать свою работу и думать: «Где этот сукин сын? Где он?» [Klinger 2004: 199–200].

Этот эпизод закончился тем, что рассказчик и двое его коллег выстрелили 21 раз в подозреваемого, который спрятался в рулоне теплоизоляционного материала.

Наиболее инициативные полицейские не обязательно стремятся совершать насилие, однако они рвутся в дело и не имеют ничего против применения насилия, если до этого дойдет ситуация. Они осознают себя в качестве элиты, которая выполняет свою работу лучше, чем другие полицейские. Вот высказывание одного из таких полицейских со слов его коллеги:

То, что я тебе скажу, это все между нами, потому что не хотел бы видеть тебя обескураженным этой работой. Так вот, не жди от своих коллег того, что ждешь от себя… Короче, когда я пошел в академию, я увидел, что в моей группе были люди, которые реально не имели представления о реальности, понятия не имели насчет того, во что они ввязываются. Плюс у нас были и такие, которые решили заниматься всем этим ради жалованья. Но было и несколько человек, с которыми я думал на одной волне, так что у нас сложился реально серьезный и крепкий коллектив [Klinger 2004: 50].

И те полицейские, которые относятся к элите, и все остальные знают, кто на что способен. В департаменте полиции Лос-Анджелеса во время работы Комиссии Кристофера полицейские из специальных подразделений, которые больше всего рвались в дело, были на слуху у всех их коллег. Полицейские психологи в данном случае выделяют две категории: «Представителей первой группы коллеги могут считать халтурщиками, поскольку они намеренно избегают горячих ситуаций, а представители второй группы считаются адреналиновыми наркоманами, поскольку они мчатся с одного экстренного вызова на другой» [Artwohl, Christensen 1997: 127][16].

Клингер описывает такую историю. Одного полицейского в неслужебное время его коллеги из спецназа попросили подъехать на место происшествия после того, как в полицию позвонила женщина, избитая своим приятелем. Как вспоминал затем этот полицейский:

У меня уже была информация, что этот чувак выстрелил в полицейских, и я находился в некотором замешательстве: чего вдруг они позволяют ему разгуливать с оружием, если он уже выстрелил в нескольких патрульных? Оставалось только догадываться, почему они сами не стреляли… На месте атмосфера была очень странной. Повсюду стояли полицейские машины с включенными проблесковыми маячками – их было так много, что мне пришлось остановиться на улице примерно за триста ярдов от того места, где находился стрелок. Полицейские находились везде, репортеры уже прибыли, а еще вокруг того места, где я припарковался, стояло что-то около полусотни зевак…

Затем этот полицейский разыскал патрульного с полуавтоматической штурмовой винтовкой (гражданская версия военной М-16), но тот сказал ему, что не знает, как ею пользоваться. Вот что случилось дальше:

Он мне говорит: «Не могу просечь, как справиться с прицелом на этой пушке». «Господи Иисусе!» – сказал я ему, а потом объяснил и ему, и другим спецназовцам, что они стоят слишком близко, поэтому нам надо отодвинуть оцепление назад, чтобы ситуацию могли контролировать снайперы. Я взглянул вверх и увидел, что этот чувак стоит как раз там, откуда, как сказал мне Джефф [еще один спецназовец], у него был хороший обзор, и я так и не понял, почему он не стреляет…

Поскольку выстрела я так и не услышал, я решил завалить этого чувака… Но прежде чем нажать на курок, я снова стал обдумывать свое решение. Я сказал себе: «Пит, может быть, ты на что-то не обратил внимание, ведь никто больше не стреляет. Ты только что сказал Джеффу завалить этого чувака, но он этого не сделал. Может быть, это я тут что-то упускаю? Не надо стрелять так быстро»… Я крикнул этому чуваку, чтобы он сдавался, но тот просто стоял на месте и ни хрена не двигался. Пока я целился в него из своего пистолета, на ум приходила всякая фигня… Когда я не позволил себе выстрелить в него в первый раз, я стал вспоминать, что мне писали на осмотрах у психиатра… «Какие у меня есть основания в него стрелять, когда вокруг стоят полсотни других копов и сами не стреляют?»

Затем мысли рассказчика переключаются на технические детали: он сравнивает свое оружие с оружием противника и прикидывает, оставить ли его в полном автоматическом режиме или переключить на полуавтомат. Он оценивает прицельное расстояние своего оружия и решает навести его на несколько дюймов выше пупка подозреваемого, поскольку пуля должна попасть на четыре-шесть дюймов выше точки прицеливания.

Далее подозреваемый начинает осыпать полицейских ругательствами, требуя, чтобы они не направляли на него свои прожекторы, и угрожая кого-нибудь убить, если они этого не сделают. Полицейские выключают освещение, и эта ситуация явно создает для рассказчика двойное препятствие. Во-первых, подозреваемый продемонстрировал, что господствует над ситуацией – а это самое настоящее прямое оскорбление полиции, – а во-вторых, он начинает оборачивать ремень своего ружья вокруг руки, как будто готовится стрелять. По словам рассказчика, «когда я увидел, что он делает, я сказал себе: „Дело зашло слишком далеко“».

Тогда полицейский открывает огонь – сам он запомнил, что выпустил очередь из четырех или пяти выстрелов, хотя на деле в подозреваемого попало девять пуль. Далее он приближается к своей мишени, несмотря на то что правильным решением было бы соблюдать осторожность:

Как только он упал на землю, я двинулся в его направлении. Возможно, прежде чем пойти, мне следовало бы еще немного оставаться под прикрытием патрульной машины и оценить ситуацию, но я этого не сделал. Именно в этот момент я понял, что убил его, и сказал себе: «Ну вот и еще одна твоя перестрелка, Пит» [Klinger 2004: 147–152].

Этот полицейский служит хорошей иллюстрацией тому, сколь малое число полицейских совершает насилие. Он сознательно берет на себя ответственность в ситуации, где потенциально может произойти насилие. Он уделяет самое пристальное внимание своему оружию и приемам обращения с ним, относясь к той небольшой группе, которая посвящает свое время усердным тренировкам в тире, заботится о своем оружии и даже занимается боевыми искусствами. Кроме того, этот человек максимально настроен на возможное насилие, часто вспоминая данные статистики, когда по полицейским открывали огонь, и соответствующие истории, мысленно утверждая, что с ним ничего не случится, потому что он окажется лучше своего противника[17]. Этот человек считает себя более осведомленным о постоянно присутствующей опасности, чем другие, менее подготовленные полицейские. При этом он справляется с опасностью, не избегая ее, а стремясь к ней[18]. Такие копы выступают аналогом элиты насилия и в других сферах.

Кто побеждает?

Теперь мы можем обратиться к элите среди элиты – не просто к тем, кто наиболее активно совершает насилие, а еще и делает это с подлинным умением. Основной тезис здесь будет заключаться в том, что данная компетентность состоит не только в максимальной остроте зрения или быстроте реакции – это заодно и социальная компетентность в доминировании. Иными словами, тактический репертуар элиты насилия состоит прежде всего в наличии у ее представителей особых микроситуационных приемов преодоления конфронтационной напряженности/страха.

Военные снайперы: работа из укрытия и поглощенность техническими аспектами

Снайперы представляют собой явление, характерное главным образом для войн ХX века. Использовавшиеся до середины XIX века гладкоствольные и заряжавшиеся с дула мушкеты были слишком неточны при стрельбе и неудобны при перезарядке, чтобы их можно было использовать сколько-нибудь эффективно вне массовых боевых порядков. Точная дальность прицельной стрельбы из мушкетов составляла сто ярдов, а сражения зачастую происходили на расстоянии тридцати ярдов между противниками или даже меньше [Pegler 2001: 5; Griffith 1989: 146–150]. К 1900 году благодаря усовершенствованиям в военной промышленности во всех основных армиях появились казнозарядные винтовки со спиральной нарезкой ствола и ударно-спусковыми механизмами. Из этого оружия можно было поражать цели на расстоянии тысячи и даже двух тысяч ярдов, однако за горизонтом в триста ярдов стрелок мог видеть цель преимущественно лишь с помощью оптического прицела. Поэтому произошло разделение воинских подразделений на массовую пехоту с оружием с относительно низкими прицельными характеристиками для коротких расстояний и небольшое количество снайперов.

Доля снайперов всегда была относительно невелика – порядка 1% от общего числа пехотинцев или еще меньше, максимум – чуть более 2% [Pegler 2001]. Можно предложить несколько вариантов объяснения того, почему снайперов было так мало. Для таких стрелков требуется специализированное оборудование – оптические прицелы, особые винтовки и боеприпасы, – которое военные, как правило, не готовы обеспечивать с легкостью, отчасти из‑за сопутствующих логистических проблем, отчасти из‑за высокой стоимости. Но, возможно, есть еще более важная причина: как командиры, так и обычные солдаты смотрели на снайперов искоса, считая эту категорию бойцов не слишком приемлемой для себя, – хотя об их превосходной эффективности было известно всем. Но в каком бы виде ни сочетались прикладные, организационные и идеологические причины, в разных армиях доля снайперов в итоге оказалась примерно одной и той же.

Обычная героизация эффективности снайперов связана с тем, что при этом смотрят на самую верхнюю часть распределения солдат по результативности стрельбы. «Мировой рекорд» результативности среди снайперов установили два финских бойца во время вторжения советских войск в Финляндию в 1939–1940 годах – практически незаметные в зимнем белом камуфляже и передвигавшиеся на лыжах в пределах позиций противника, они убили более 500 и более 400 советских солдат соответственно. Во время Первой мировой войны лучшим снайпером был один канадец, на счету которого оказалось 376 убитых на Западном фронте. Два лучших немецких снайпера Второй мировой войны совершили более 300 убийств каждый (оба действовали на Восточном фронте), а в Красной армии рекорд принадлежал одной женщине – 309 убитых солдат противника[19]. Результаты лучших снайперов других армий были ниже: например, лучший американский снайпер во Вьетнаме записал на свой счет 113 убийств. В целом достойным внимания среди снайперов считаются любые летальные результаты, превышающие 40 человек [Pegler 2001: 31, 57; 2004: 139–140, 167, 176–178; Grossman 1995: 109].

У среднестатистических снайперов этот показатель был существенно ниже. Во время Первой мировой войны в британской армии существовало элитное южноафриканское подразделение снайперов из 24 человек, куда набирали охотников на крупную дичь. Средний показатель летальных потерь, нанесенных немцам, у каждого из этих снайперов составлял 125 человек за два с половиной года, то есть четыре человека в месяц. У снайперских подразделений в других армиях этот показатель был равен от одного убитого в месяц до одного в три месяца. Для всего контингента советских женщин-снайперов за всю Вторую мировую войну он составлял в среднем по восемь человек (рассчитано по следующим источникам: [Pegler 2001: 24, 29; 2004: 140–142, 178; Keegan 1997: 162–163]). Снайперы с максимальными показателями от 300 до 500 убитых – это лишь находящиеся на самых верхних позициях по уровню летальной эффективности один или два человека на всю армию, насчитывающую миллионы солдат, и даже снайперы, убившие примерно сотню врагов, – это в лучшем случае лишь горстка бойцов. Их личные списки потерь, нанесенных противнику, сопоставимы с количеством жертв самых результативных летчиков-асов. Помимо высочайшей мотивации и способности к убийству, эти пиковые показатели зависят от ряда других условий – необходимо, чтобы боевые действия продолжались долго и в это время присутствовало много доступных снайперу целей.

Более подходящим критерием для оценки мастерства этой элиты убийц, чем общее количество их жертв, является точность стрельбы. Иногда приводятся такие показатели: средняя результативность снайпера составляет одно убийство на 1,3 выстрела, тогда как в случае стрелкового оружия обычной пехоты один убитый приходился на 7000 выстрелов во время Первой мировой войны и 25 000 выстрелов во время войны во Вьетнаме [Hay 1974], а в школах военных снайперов в последние десятилетия исповедуется доктрина «один выстрел – один убитый». Так выглядит идеал, который исторически формировался вместе с совершенствованием снайперской экипировки, в особенности высокоточных прицелов. Но и здесь акцент делается на успехах: рассказывают, как один американский снайпер во Вьетнаме уложил 14 часовых противника таким же количеством выстрелов, а один австралийский снайпер (бывший охотник на кенгуру) времен Второй мировой в Новой Гвинее за 15 минут расстрелял 12 приближавшихся к нему японцев 12 выстрелами – в последнем случае цели были необычайно доступны и находились на относительно близком расстоянии. Промахи в таких боевых рассказах упоминаются лишь изредка – в качестве примера можно привести одного американского снайпера, который в своем первом бою на Тихоокеанском театре боевых действий Второй мировой сделал лишь два удачных выстрела из пяти. Еще один американский снайпер, участвовавший уже в войне во Вьетнаме, рассказывал, что однажды во время стрельбы по сложной цели на расстоянии 1300 метров он промахнулся пять раз и попал лишь на шестой. Еще один похожий случай имел место в Северной Ирландии: два британских снайпера, стрелявших по засаде Ирландской республиканской армии с расстояния 1200 ярдов, попали в цель десять раз из 83 выстрелов [Pegler 2001: 48; 2004: 28, 211, 224, 286].

Идеал «один выстрел – одно убийство» подразумевает наличие оптимальных условий: возможность попасть человеку в голову с расстояния 400 ярдов или в тело с расстояния от 600 до 800 ярдов. Эталонные показатели повышались вместе с техническими усовершенствованиями. В окопной войне времен Первой мировой дальность точной стрельбы редко превышала 300–400 ярдов, а большинство попаданий в цель делалось с расстояния менее 200 ярдов. Во Второй мировой войне усовершенствованные оптические прицелы теоретически обеспечивали точность стрельбы в пределах 800 ярдов, но большинство снайперов действовали в диапазоне до 400 ярдов, и даже лучшие из них редко попадали по целям, находившимся дальше 600 ярдов, хотя иногда случались попадания в пределах тысячи ярдов [Pegler 2001: 22–31]. В конце ХX века благодаря высокотехнологичному оборудованию снайперы иногда способны делать рекордные попадания на расстоянии 1500 метров и даже дальше, как это было во время войны в Персидском заливе в 1991 году и войны в Афганистане в 2002 году. Однако стандарт «один выстрел – один убитый» представляет собой идеал для очень узкой элитной группы снайперов, которые ведут огонь в пределах считающейся адекватной дистанции до 600 метров с прицелами, обеспечивающими большое увеличение.

При этом существует множество ограничений и препятствий, которые не идут вразрез с указанным эталоном. Оружие иногда дает сбои или портится от эксплуатации, грязи и влаги. Прицелы запотевают. Ветер отклоняет пули с нужной траектории. Из-за миражей, создаваемых тепловыми волнами, в особенности в пустынях, снайпер может неверно оценить расстояние до цели, а сильный холод меняет баллистические характеристики выстрела. При ведении боевых действий в джунглях или сильно поросшей лесом местности пределы видимости снижаются. Иными словами, как высокая точность стрельбы, так и большое количество убитых зависят от наличия относительно оптимальных условий – в первую очередь от открытой местности, сельскохозяйственных полей или поврежденных зданий, которые обеспечивают снайперам укрытия, а также позволяют им подобраться на удовлетворительное расстояние к позициям неприятеля. Таким образом, наиболее благоприятные возможности для снайперов открывались в окопной войне и в ходе относительно статичных городских сражений наподобие боев на Восточном фронте Второй мировой войны.

Успех действий снайпера в большей степени зависит не от точности стрельбы, а от используемых им приемов. Снайперы часто занимают позиции в «серой зоне» между противниками либо вблизи линий расположения неприятеля; для этого требуется обнаружить или создать подходящие укрытия и тщательно замаскироваться, чтобы присутствие снайпера не было замечено по мельчайшим выдающим его местонахождение признакам – движениям, дыханию, дыму или отблескам света от его оружия и снаряжения. Как и в случае с большинством успешных насильственных действий, основная часть жертв снайперов приходится на человеческие цели, которые временно оказались беззащитными или утратившими осторожность: в основном снайперы стреляют в командиров, артиллеристов и пулеметчиков. Из-за внезапности и скрытности своих действий снайперы оказываются самыми страшными и ненавистными врагами. Если снайперы попадают в плен, то их почти без исключения ждет казнь на месте, – это нарушает правила войны, однако действия снайпера сами по себе обычно тоже воспринимаются как их нарушение, по меньшей мере по своему духу [Pegler 2004: 17–20, 239][20]. Для сравнения, артиллеристы, которые как раз наносят наибольшие потери, не вызывают у противника особой враждебности.

Как правило, к снайперам испытывают неприязнь даже их сослуживцы – или по меньшей мере относятся к ним с беспокойством. Один британский офицер-снайпер времен Первой мировой войны отмечал, что пехотинцы не любили находиться в обществе его коллеги, «поскольку было в них что-то такое, что отличало их от обычных людей и заставляло солдат чувствовать себя некомфортно» (цит. по: [Pegler 2004: 20–21]). Во время Второй мировой войны солдаты порой и насмехались над снайперами, а во Вьетнаме при встрече со снайперами американские бойцы отпускали такой комментарий: «А вот и корпорация „Убийство“ (Murder Incorporated)». Подобное отношение сохранялось даже после того, как в конце XX века снайперы стали демонстрировать достижения высоких технологий: в конце 1980‑х годов снайперское отделение одного британского батальона сослуживцы называли «колонией прокаженных» [Pegler 2004: 21–23]. Отчасти это отсутствие солидарности объясняется особыми характеристиками и привилегиями снайперов: как правило, их не обременяли обычными обязанностями и тяготами солдатской жизни, они пользовались непривычной для солдат свободой передвижения и могли выбирать время и место для своих действий, обычно носили своеобразную униформу, которая становилась еще более причудливой из‑за пристрастия снайперов к совершенно необычным формам камуфляжа. Но самое главное заключалось в том, что они чурались эмоциональных проявлений, в целом были менее общительны и более замкнуты, чем другие солдаты, а безучастная поглощенность снайперов своим ремеслом создавала им репутацию хладнокровных убийц.

Прохладное или враждебное отношение к снайперам было характерно не только для обычных солдат. В начальный период мировых войн ХX века привыкшие действовать по старинке командиры сперва не были убеждены в необходимости снайперов, поэтому их подразделения создавались лишь через силу. Кроме того, командиры считали, что снайперы действуют за рамками привычной тактики и правил честного поведения в бою, когда армии сходятся лицом к лицу и каждый солдат в той или иной степени рискует своей жизнью, пытаясь взамен лишить жизни противника. Впрочем, оказалось, что и снайперы несут большие потери, но сам характерный для них способ участия в сражении – стрельба из максимально возможных укрытий, избегая момента столкновения с не менее опасным противником, – по-прежнему воспринимался как нарушение воинской чести. Поэтому нет ничего удивительного в том, что подготовку и вооружение снайперов, которые появлялись в результате спешных импровизаций в случае начала очередной войны, быстро сворачивали по ее окончании.

Работа снайпера и правда является хладнокровным и расчетливым делом. Успешные снайперы действуют терпеливо и неторопливо, перемещаясь то туда, то сюда, чтобы выбрать подходящую точку для обзора и место для укрытия, и обычно делают очень мало выстрелов в отдельно взятый день. Отчасти это мера предосторожности, чтобы не выдать расположение их укрытия, но одновременно такие меры конспирации представляют собой наступательное действие, когда снайперу нужно дождаться появления доступной цели и сделать по ней наилучший из возможных выстрелов. Именно поэтому снайпер редко совершает много убийств за один день – большинство из них поджидают свою жертву месяц, а то и больше. Впрочем, некоторые снайперы все же гораздо результативнее других, даже если они действуют на одном и том же участке фронта, – такие ультраэлитные убийцы действуют не только скрытно, но и агрессивно в поисках целей. Напротив, у рядового снайпера имеется масса возможностей повременить с выстрелами, сославшись на технические причины.

В снайперы берут не только метких стрелков, хотя именно по этому критерию бойцы, как правило, попадают на начальный этап снайперской подготовки – однако затем, согласно одной из оценок, 25% отсеиваются как непригодные. Кроме того, те, кто демонстрирует лучшие результаты на стрельбищах, не всегда успешно справляются со снайперской стрельбой по живым мишеням в боевой обстановке, где необходимо самостоятельно найти цель и приблизиться к ней на подходящее для выстрела расстояние. В этом отношении снайперы напоминают асов-истребителей, которые видят потенциальные цели там, где их неспособны разглядеть другие. Разницу между просто хорошими стрелками и снайперами часто усматривают в темпераменте: горячие головы, конфликтные и боевитые личности не становятся хорошим снайперами [Pegler 2004: 121, 121, 243, 303].

В таком случае как это происходит? Несмотря на то что снайперы обособлены от других солдат, они не лишены социальной поддержки: большинство из них действуют в группах по два-три человека, хотя некоторые работают в одиночку. Обычно один из участников такой группы выступает в роли дальнозоркого наводчика для основного снайпера, а третий может нести на себе обычное автоматическое оружие и охранять товарищей. По сути, благодаря этому снайперская стрельба оказывается оружием коллективного применения – а именно для такой разновидности оружия, как выяснил С. Л. Э. Маршалл [Marshall 1947], характерен самый высокий уровень ведения огня.

Как и в случае любого другого насилия, снайпер должен преодолевать конфронтационную напряженность/страх. При этом у снайпера имеется особое преимущество: он способен поражать цели на самой дальней дистанции для любых видов ручного стрелкового оружия. Обычно цель снайпера находится на расстоянии от 300 до 400 ярдов – при такой дальности стрельбы можно разглядеть ноги стоящего человека, хотя его голова едва отличима от туловища. На расстоянии 150 ярдов – очень близком для снайпера – видна линия глаз человека, а с 80 ярдов отчетливо заметны лицо и глаза в виде хорошо различимых точек. Если обратиться к дальним дистанциям, то на расстоянии 600 ярдов становятся неразличимы цвета одежды, за исключением белого, а на расстоянии 800–1000 ярдов расположение войск противника предстает в виде близкой к земле линии[21]. Все это означает, что снайперы действуют на таком расстоянии, при котором становятся невидимыми признаки, характерные для столкновений лицом к лицу, включая эмоциональные проявления противника.

Обычно снайперы используют оптические прицелы с увеличением от трех до десяти раз, благодаря которым, как правило, могут видеть лицо, пусть и не глаза, человека. Но даже при наличии прицела психология взаимодействия в данном случае отличается от нормальной ситуации, поскольку здесь отсутствует взаимность: противник не просто не видит лица и глаз снайпера – он не видит его в принципе. Иными словами, отсутствуют основные черты социального взаимодействия – склонность к вовлечению в общий фокус внимания и разделяемое всеми присутствующими настроение. Стрельба с оптическим прицелом напоминает контролируемый эксперимент: она подчеркивает те детали взаимодействия, которые обычно делают конфронтацию затруднительной. Вовлеченность во взаимодействие обеспечивается не просто тем, что мы видим глаза другого человека – происходит еще и взаимное признание того, что оба участника взаимодействия видят глаза друг друга.

В основе инструментария приемов снайпера даже в большей степени, чем умение стрелять, лежит невидимость. Снайперы используют маскировку не только как защиту от ответных действий противника, но и как наступательное оружие – при помощи маскировки взаимодействие становится асимметричным. Таким образом, ключевым элементом социальной идентичности снайпера является его способность скрываться и маскироваться. В этом отношении они напоминают профессиональных киллеров и террористов, и именно этот акцент на маскировке создает им репутацию «трусливых» или по меньшей мере не слишком достойных уважения солдат, с точки зрения других бойцов.

Кроме того, внимание снайпера не сосредоточено на конфронтации тем же самым способом, при помощи которого конфликт поглощает участников драки или сражения. Вместо состязания воль, враждебных намерений и страхов, побуждающих к действию – либо дерись, либо убегай, – снайпер устанавливает собственные временны́е рамки, медленно и терпеливо поджидая благоприятную возможность для выстрела. Какую бы он ни испытывал напряженность, последняя, как правило, сходит на нет, когда он фокусируется на технических деталях, таких как выбор подходящего расстояния, скорость ветра, возвышение над целью и другие факторы, от которых зависит результат выстрела. Вместо того чтобы сосредоточиться на враге как человеке или даже противнике, снайпер (или снайперша) концентрируется на корректировке прицела и мушки. Когда снайперы описывают собственный опыт, они главным образом вспоминают технические подробности своего ремесла, о которых они узнали во время специальной подготовки, и о том, как они использовали свои приемы с максимально возможной тщательностью. Эта одержимость технической стороной дела способствует переключению ситуации – от эмоций, связанных с убийством, в тихую зону, где ситуация почти полностью обезличивается. Мартин Пеглер [Pegler 2004: 316] приводит такое высказывание одного британского снайпера, участвовавшего в боевых действиях в Ираке в 2003 году:

Я знал, что у меня есть только один выстрел и мне необходимо точно выбрать угол. Пока мы подкрадывались к точке обзора примерно в 860 метрах от цели, было жарко, слева направо дул сильный и непрерывный ветер. Я увидел, что могу точно выстрелить по своей мишени… голова и грудь этого человека не были защищены. В этот момент я овладел собой, вспомнив, чему нас учили, и занял идеальную позицию для стрельбы. Я был настолько сосредоточен, что уже не было времени думать ни о том, что это живой человек, ни о том, что сейчас я его убью. Он был просто фигурой на большом расстоянии в моем оптическом прицеле с десятикратным увеличением.

В континууме вариантов поведения в бою взвешенные действия снайперов выступают полной противоположностью столкновениям лицом к лицу на близком расстоянии. Следующий пример демонстрирует, что насилие может быть полностью нейтрализовано, когда бойцы вступают в столкновение настолько внезапно, что ни у одной из сторон нет времени на подготовку к переключению в режим, где придется убивать. Этот случай произошел после открытия второго фронта в 1944 году в густых живых изгородях бокажа в Нормандии: «Один изумленный солдат натолкнулся за поворотом на столь же изумленного немца. Ни один из них не смог выстрелить – оба были в состоянии лишь протянуть руки и коснуться друг друга. Тогда американский солдат завопил: „Кыш! Убирайся к черту!“ – и немец удрал» (цит. по: [Pegler 2004: 253]).

Похожую ситуацию описывал один полицейский, причем в этом случае усугубляющим фактором стало ухудшение слуха, наступающее в пылу насильственной конфронтации:

Мы с напарником преследовали грабителя банка и загнали его на пустырь, поросший деревьями и кустами. Стэн помчался к длинной изгороди, а я бежал вдоль нее в другую сторону, чтобы отсечь грабителю путь к бегству, если он надумает смыться. Когда я завернул за угол, послышался выстрел. Это было не громкое бабах, как в тире, а просто небольшой хлопок. Правда, я помню, о чем подумал, когда протискивался сквозь сучья огромного дерева: это не может быть выстрел, это, скорее всего, что-то другое. А затем я столкнулся лицом к лицу с подозреваемым. Он тоже протискивался сквозь ветви деревьев и направлялся в мою сторону, его пистолет был направлен прямо мне в лицо. Мы оба застыли на месте.

Мы явно стояли так не более секунды, но я помню этот момент очень отчетливо. Между нами было примерно пять или шесть футов, а его лицо выглядело таким же удивленным, как, вероятно, и мое. Помню, что на нем была тельняшка, он был крупным и с курчавыми волосами. Потом мы отпрянули друг от друга, а ветки вернулись на свое место и загородили мне обзор [Artwohl, Christensen 1997: 4041].

В дальнейшем оказалось, что грабитель действительно застрелил напарника этого полицейского, но и сам был слишком напуган, чтобы еще раз нажать на курок при внезапном столкновении с другим полицейским на близком расстоянии. Спустя несколько минут между ними произошла еще одна стычка, теперь уже на расстоянии в тридцать ярдов – на сей раз они оба направили оружие друг на друга, но полицейский выстрелил первым[22].

Снайперская техника взаимодействия направлена на то, чтобы избегать как раз таких ситуаций. Именно соответствующие навыки снайперов вкупе с агрессивным поиском мишеней и определяют успешность их действий.

Пилоты-асы: агрессивное навязывание импульса

Одним из самых убедительных свидетельств концентрации эффективного насилия в рамках небольшой элиты является распределение в пределах группы летчиков-истребителей. В ходе Первой мировой войны появилась особая категория асов – пилотов, сбивших пять и более вражеских самолетов. Показатели боевой эффективности летчиков-истребителей стали предметом учета, который велся с истовым интересом.

Среди американских летчиков в период с Первой мировой по Корейскую войну асами стали менее 1%, однако на их долю обычно приходилось от 37 до 68% уничтоженных самолетов противника (УСП) в сражениях в воздухе. При этом большинство пилотов не сбили ни одного вражеского самолета[23]. Свой вклад в этот результат внесло сочетание двух факторов: пилоты либо вели огонь неточно (паттерн низкой компетентности), либо вообще не стреляли (низкий уровень ведения огня по Маршаллу). В ходе Корейской войны половина американских летчиков-истребителей «ни разу не стреляла из своего оружия, а среди тех, кто стрелял, попадали в какую-нибудь цель только 10%» [Bourke 1999: 62]. Наилучшие пилоты были не просто хорошими стрелками – они еще и наиболее агрессивно разыскивали вражеские цели[24].

Аналогичным образом обстояли дела и в военно-воздушных силах других стран. В Королевских ВВС Великобритании во время Второй мировой войны на долю 5% пилотов приходилось 60% воздушных побед, а те, на чьем счету было десять и более сбитых самолетов противника, составляли 0,2% всех военных летчиков. Японские летчики времен Второй мировой войны, имевшие двадцать и более сбитых самолетов, составляли менее 0,5% от всех пилотов. В советских ВВС двадцать и более сбитых самолетов имели на своем счету не более 0,3% пилотов. Критерии отнесения летчиков к категории асов варьировались в разных ВВС в зависимости от достигнутых рекордных показателей по сбитым самолетам противника[25].

Отдельный класс составляли немецкие летчики Второй мировой войны. Два лучших пилота люфтваффе сбили более трехсот самолетов противника каждый, еще у тринадцати этот показатель находился на уровне более двухсот самолетов (см.: www.au.af.mil/au/awc/awcgate/aces/aces.htm). Но, как будет показано ниже, эти чрезвычайно высокие показатели были обусловлены особыми условиями боевых действий на Восточном фронте.

Данные о точности стрельбы пилотов, сопоставимые с точностью стрельбы снайперов, отсутствуют, однако можно вывести те или иные средние показатели сбитых самолетов за один боевой вылет или за месяц боевых действий. Самые высокие показатели эффективности были у лучших немецких асов Второй мировой войны. Например, Отто Киттель совершил 583 вылета, сбив 267 самолетов, то есть результативными оказались 46% от общего количества вылетов. У других лучших немецких пилотов, сбивших более 200 самолетов противника, этот показатель составлял от 22 до 44% их вылетов. Эрих Хартманн, лучший ас среди всех пилотов Второй мировой войны, сбивший 352 самолета, стоит на первом месте и по количеству боевых вылетов (более 1400), то есть его соотношение между сбитыми самолетами и вылетами составляет около 25%[26]. А у лучшего японского пилота Сабуро Сакаи, сбившего 64 самолета за примерно 200 боевых вылетов, он был равен 32% [Сакаи 2005]. Даже при самых благоприятных условиях средний показатель эффективности летчиков-истребителей находится на том же уровне, что и у бейсбольных хиттеров, у которых результативность ударов выше 0,400 считается эпохальным свершением.

На других театрах военных действий асы демонстрировали не столь высокие предельные показатели. Американский майор Ричард Бонг, участвовавший в сражениях на Тихоокеанском фронте Второй мировой, побил рекорд асов США, сбив 28 самолетов противника за 142 вылета, то есть один самолет на пять вылетов (эффективность – 20%) [Gurney 1958: 113]. Джеймс Эдгар Джонсон, лучший ас британских ВВС во Второй мировой войне, сбил 38 самолетов противника за 54 месяца боевых вылетов, то есть его средняя результативность составляла примерно один самолет в месяц (см.: Daily Telegraph, 1 февраля 2001 года). Во время Первой мировой войны лучшим асом был немец Манфред фон Рихтхофен, который сбил 80 самолетов противника за 20 месяцев (примерно один в неделю), а самый результативный американский ас Эдди Рикенбекер сбил 24 самолета за период чуть более года (примерно два самолета в месяц) [Gilbert 1994: 290–291, 415; Gurney 1965][27].

В качестве базового показателя для среднестатистических пилотов можно использовать данные о том, что во Второй мировой войне истребители ВМС США совершили 146 465 боевых вылетов – в сопоставлении с количеством уничтоженных в воздушных боях самолетов противника это означает, что неприятель нес потери только в 6,3% вылетов[28]. Кроме того, можно сделать расчет результативности ВВС в обратных показателях, поскольку потери для одной стороны всегда являются успехами для другой. ВВС Великобритании на европейском театре боевых действий во Второй мировой совершили 1,695 миллиона вылетов, их потери составили 0,6% на один вылет, а у американских истребителей этот показатель был равен 0,8% на один вылет [Keegan 1997: 139]. Учитывая то, что часть потерь была понесена от огня наземных противовоздушных средств, вероятность того, что отдельно взятый немецкий пилот собьет самолет противника во время каждого своего вылета в воздушном бою, можно оценить в 1% или даже меньше. А ведь именно немецкую боевую авиацию можно обоснованно считать лучшими ВВС во время Второй мировой. Большинство воздушных побед люфтваффе было одержано над советскими ВВС, уступавшими немецким в классе. В совокупности все это демонстрирует то, о чем в дальнейшем пойдет речь применительно к индивидуальному уровню: столкновение двух качественных ВВС влечет за собой относительно низкий уровень невосполнимых потерь.

В отличие от снайперов, асы получили всеобщую известность в СМИ, а в военных кругах они были покрыты славой. Во время Первой мировой войны пилоты противоборствующих армий отдавали должное асам неприятеля. Когда лучшего немецкого аса фон Рихтхофена все-таки удалось сбить в 1917 году, он был похоронен с полноценными воинскими почестями на британской стороне фронта, а во время похорон еще одного знаменитого немецкого аса по ту сторону германской линии фронта британские летчики возложили венки на его могилу [Gurney 1965: 65, 75]. В ходе Второй мировой войны и японские, и немецкие солдаты знали имена американских асов, а если те попадали в плен, то с ними обращались с честью – совершенно иная участь в сравнении со снайперами, которых ненавидели во всех армиях и обычно казнили сразу же после пленения.

Летчики-истребители быстро стали считаться идеальными героическими воителями. Их ряды в ходе обеих мировых войн с большим энтузиазмом пополняли пилоты гражданской авиации, которые поначалу выступали добровольцами для французских и британских ВВС, пока Соединенные Штаты официально не объявили войну Германии. В регулярной армии пилотам-истребителям не нравилась бумажная административная работа, поэтому порой они нарушали устав, чтобы ускользнуть от начальства и совершить вылет. Их мотивами для вступления в армию были не политические или патриотические соображения, а преимущественно стремление оказаться в центре героических действий. Во времена Первой мировой и далее, вплоть до 1930‑х годов, пилоты зачастую были воздушными каскадерами или автогонщиками, которые зарабатывали на жизнь публичными выступлениями. В закрепившемся за авиационными подразделениями Первой мировой названии «летучий цирк» была определенная доля правды. Воздушные бои, проходившие на высоте ниже нескольких тысяч футов, иногда анонсировались и планировались заранее, а на земле поглазеть на них собиралась публика. Некоторые пилоты вовсе не стремились к маскировке, раскрашивая свои самолеты в яркие цвета – например, в эскадрилье фон Рихтхофена предпочитали ярко-красный, отсюда и его прозвище «Красный барон». В начале Второй мировой у американских летчиков возник ритуал при возвращении на базу: за каждый сбитый вражеский самолет они выполняли перед посадкой один вираж. В люфтваффе тот же самый ритуал выглядел так: летчик взмахивал крыльями самолета необходимое количество раз (см.: [Gurney 1958], www.acepilots.com/index.html#top). Эта акробатическая демонстрация точно так же, как и акробатические приемы в полете, считались ключом к победе в бою.

Почему же асы получали высокую оценку, совершая убийства в единоборствах, а снайперы, как правило, вызывали неодобрительное отношение? И те и другие стреляли по своим целям примерно с одинакового расстояния – во время Второй мировой войны оно обычно находилось в пределах трехсот ярдов, а в Первой мировой войне, когда самолеты были небольшими и более медленными, еще ближе. Однако, в отличие от снайперов, которые могли без спешки подготовиться к выстрелу, хорошо видя мишень через оптический прицел, летчики-истребители совершали маневры, чтобы на короткий момент подловить противника с тыла или бокового угла; иногда участники воздушного боя могли видеть пилота самолета противника, но они никогда не сталкивались лицом к лицу, поскольку два самолета, летящих навстречу, проскакивают мимо друг друга на очень большой скорости. Летчики-истребители рассматривали как объект «убийства» самолет, а не пилота; вражеским пилотам разрешалось катапультироваться, и пока они приземлялись на парашюте, по ним не стреляли[29]. А пилоты, которые умело вели дуэль в воздухе, могли сцепиться друг с другом на несколько минут, выполняя петли и пикируя, чтобы уйти от соперника, повисшего на хвосте, – отсюда и взялся термин «собачья свалка» (dogfight), обозначающий воздушное сражение. Все обстоятельства этого боя обычно приводили к возникновению сильной и несколько дурашливой вовлеченности во взаимодействие между врагами, хотя оно и сохраняло свой антагонистический характер.

Благодаря этим структурам взаимодействия воздушный бой превратился в эквивалент обставленного ограничениями поединка между представителями почетной элиты. Звание аса бдительно охранялось, дабы исключать тех, кто не вполне входил в ряды элиты. Например, в ходе Второй мировой войны вражеские самолеты иногда сбивали бортстрелки из экипажей бомбардировщиков, причем в достаточном количестве, чтобы получить право называться асами, – но за редкими исключениями этот титул им не присваивался. Бортстрелки бомбардировщиков были призывниками, не имевшими офицерских званий, тогда как практически всем летчикам присваивались именно офицерские звания, обладатели которых несли на себе оттенок «джентльмена»[30]. Обратным примером, подтверждающим общее правило, является тот факт, что среди японских военных летчиков не было квалификации асов [Mersky 1993]. Японские пилоты в основном были призывниками в низких званиях. Их боевые достижения не удостаивались ни ведения рекордной статистики, ни наград; в лучшем случае очень высокоэффективный Геки-цуи-о-O («король сбитых самолетов») мог быть посмертно возведен в офицерское звание. Лучшими пилотами были младшие офицеры флота, которые замечали вражеские самолеты в небе и подавали сигнал к атаке, после чего номинально старшим по званию офицерам оставалось лишь следовать за ними. Вполне вероятно, что именно жалобы оказавшихся в столь неловком положении офицеров послужили основанием для одного приказа 1943 года, который запрещал вести индивидуальную статистику сбитых самолетов противников, хотя официальной причиной этого называлось поощрение командных действий. Тем не менее японские пилоты вели личные журналы боевых вылетов, а на хвостах и фюзеляжах их истребителей присутствовало «табло» сбитых самолетов – именно такую форму принимала их похвальба. У трех лучших японских пилотов количество сбитых самолетов, скорее всего, составляло порядка 80, 70 и 60.

Почетную и напоминающую спорт ауру сражений летчиков-истребителей можно хорошо наблюдать по быстро разраставшемуся социальному конструированию рекордов. Сначала воздушные бои выступали дополнением к прочим военным действиям, но вскоре они обрели самостоятельную славу. Во время Первой мировой небольшие самолеты использовались для разведки боем в качестве вспомогательных сил для аэростатов, которые применялись с середины XIX века. Исходно целью летчиков-истребителей были именно вражеские аэростаты, однако сбитые аэростаты не зачитывались в совокупном списке воздушных побед асов: защиту аэростатов, не имевших собственного вооружения, обеспечивали наземные орудия, а кроме того, это были стационарные цели, не создававшие драматизма боя между самолетами похожих разновидностей. Именно в таких условиях произошло возникновение «собачьих боев» между самолетами-разведчиками противников, которые велись преимущественно ради самого боя и вызывали огромный общественный резонанс. Некоторые пилоты были настолько одержимы желанием получить почести за сбитый самолет противника, что после боя немедленно приземлялись у ближайшего наблюдательного аэростата и предъявляли пустые бланки для подписи, удостоверяющей их успех [Gurney 1958: 34]. А во время Второй мировой войны пулеметы американских самолетов оснащались камерами для записи происходящего.

Во Второй мировой войне летчики-истребители использовались для выполнения более важных задач: защиты бомбардировщиков над территорией противника, нападений на вражеские бомбардировщики, в морских сражениях – для атаки на вражеские корабли, в особенности авианосцы, а также для нападений на гавани, для защиты авиабаз и в отдельных случаях в ходе наземных сражений в качестве вспомогательной силы, способной наносить удары по позициям и перемещениям войск противника. Некоторые из перечисленных ситуаций (например, в ходе сражений за гавани, имевшие важное значение для военной логистики) превратились в места постоянных встреч истребителей, во время которых происходили «собачьи бои», а следовательно, именно здесь асы пополняли свой личный зачет «звездочек на фюзеляже». Однако большинство упомянутых целей не учитывались в совокупных достижениях асов и при подсчете других рекордов; почетный идеал заключался в том, чтобы сбить самолет противника, имеющий равные шансы сделать то же самое. В статистику рекордов обычно включались и бомбардировщики противника, уничтоженные в воздухе, но другие цели оставались за ее пределами. Например, не существовало почетных рекордов уничтоженных вражеских кораблей, хотя именно здесь истребители внесли самый большой вклад в победу союзников на Тихоокеанском театре Второй мировой. Вопрос о том, включать ли в число УСП самолеты противника, уничтоженные на земле (то есть находившиеся на собственных базах), не имел однозначного решения: такая статистика велась отдельно, причем эти самолеты составляли значительную часть уничтоженной вражеской авиации, но обычно не учитывалась в совокупном зачете асов. Решающим моментом был не объем риска. Во время нападения на стоящие на земле самолеты на бреющем полете истребитель был уязвим для мощного зенитного огня, и именно на такие эпизоды в целом приходилась наибольшая доля потерянных самолетов[31]. Однако в них отсутствовали драматическая структура дуэли и мифология схватки один на один.

Официальным основанием для почестей летчикам-истребителям было то, что они спасали жизни других военнослужащих, в особенности экипажей бомбардировщиков. Однако этот утилитарный аргумент не объяснял механизмы воздания почестей и то, как создавались рекорды. По мере того как в массовой авиации Второй мировой войны становилось все больше асов, количество разнообразных рекордов росло. В американских и британских вооруженных силах сохранялся базовый почетный критерий: считаться асом можно было после уничтожения пяти самолетов противника. Кроме того, пилоты попадали на «доску почета» за наибольшее количество сбитых самолетов на отдельно взятом театре военных действий, а эскадрильи соревновались между собой за то, кто уничтожит больше всего самолетов противника. Личные почести полагались за уничтожение первого вражеского самолета на том или ином театре военных действий, за первое место среди асов определенного фронта, за первый уничтоженный реактивный самолет. Также были введены и постепенно повышались рекордные показатели по наибольшему количеству сбитых самолетов за один боевой вылет. К этим рекордам серьезно относились не только сами летчики, но и военное командование, создававшее специальные «советы по победам» для удостоверения рекордов и принятия решений относительно того, удалось ли их превзойти. Пилоты, которые устанавливали значительные рекорды (например, побившие рекорд по количеству сбитых самолетов на определенном театре боевых действий), как правило, снимались с боевых вылетов и назначались ответственными за обучение других летчиков и связи с общественностью[32]. Такое решение имело церемониальный, а не рационально-утилитарный характер, поскольку на практике оно означало, что лучшие пилоты больше не будут участвовать в сражениях, где они могли бы действовать максимально эффективно. Однако лучшие асы превращались в человеческое сокровище, слишком важное, чтобы рисковать им в обычных сражениях. Летчики люфтваффе, которым принадлежало первенство по рекордам в Первую мировую войну, во время Второй мировой столкнулись с иной проблемой – инфляцией рекордов: на советском фронте они сбили так много вражеских самолетов, что пришлось резко повышать планку достижений. Первоначально за 25 или 50 воздушных побед полагалось награждение Железным крестом, но к концу 1943 года Эриху Хартманну для его получения требовалось уже 148 побед. В дальнейшем послужной список этого пилота настолько вырос (до 352 сбитых самолетов противника), что для полного набора медалей на его кителе уже не находилось места, плюс для Хартманна и других асов с высокими боевыми показателями были учреждены новые специальные награды[33].

Из имеющихся описаний «собачьих боев» можно почерпнуть необычайно подробную информацию о том, как выигрывались сражения в воздухе. Как отдельные эскадрильи, так и целые авиакорпуса демонстрировали либо высокие, либо низкие показатели эффективности – свидетельство того, что дело было не только в качествах отдельных пилотов. Во время Первой мировой выдающиеся авиационные подразделения существовали во всех армиях, но в ходе Второй мировой войны особой победоносностью отличались немецкие, американские и британские соединения. Значительные масштабы их побед в воздушных боях были обусловлены пятью основными факторами.

1. Иногда в вооруженных силах той или иной страны имелись более технически совершенные самолеты в сравнении с противниками на конкретном фронте. Например, немецкие самолеты значительно превосходили советские, хотя и уступали американским и британским. Самолеты могли иметь превосходство по таким параметрам, как скорость, максимальная высота полета, дальность полета с базы, способность пикировать или общая маневренность; некоторые модели обладали более качественными заводскими характеристиками и устойчивостью к огню противника. Однако успехи пилотов нельзя напрямую объяснять в духе технологического детерминизма. Зачастую самолеты, имевшие более совершенные характеристики по одним параметрам, были слабее по другим критериям. Например, японские самолеты отличались высокой маневренностью, а их пилоты зачастую лучше владели тактикой акробатического боя; тем не менее японцы, как правило, несли большие потери от американских пилотов[34], поскольку делали акцент на высококоординированных групповых маневрах и меньше импровизировали. Пилоты и их командиры учились извлекать выгоду из сильных сторон своих самолетов, разрабатывая приемы, которые маскировали их слабые стороны в соотношении с авиационной техникой неприятеля.

2. Верхние пределы рекордов, установленных асами ВВС различных стран, определялись наличием беспрепятственного доступа к избыточному количеству целей и продолжительностью воздушных сражений[35]. Например, в люфтваффе имелось по меньшей мере 627 пилотов, которые сбили 20 самолетов и более, в советских ВВС таких летчиков насчитывалось 33, в ВВС США – 31, в британских ВВС – 26, а в японских – 25. Эти показатели объясняются присутствием огромного количества самолетов на советском фронте Второй мировой. Помимо того что немецкие летчики имели лучшие самолеты и лучшую подготовку, их базы находились недалеко от линии фронта, поэтому они могли совершать до двух-трех вылетов в день [Overy 1995: 212–220]. Советские самолеты также использовались в огромных количествах (например, в наступательных операциях летом 1944 года было задействовано 17,8 тысячи самолетов), в основном в качестве крылатой артиллерии в ходе масштабных танковых сражений. Это обстоятельство делало их уязвимыми перед превосходящими возможностями люфтваффе в воздушных боях. Следует также отметить, что в некоторых ВВС не предпринимались меры по ротации пилотов, за исключением раненых; германские, советские и японские ВВС придерживались доктрины «служи, пока не погибнешь», предполагавшей почти непрерывную службу. Например, боевая карьера самого результативного японского летчика-истребителя Тэцудзо Ивамото, сбившего 80 вражеских самолетов, началась еще во время китайско-японской войны в 1938 году и продолжалась до 1945 года. Его совокупные результаты были намного выше, чем у лучшего американского пилота на Тихоокеанском театре Второй мировой (40 сбитых самолетов), в том числе и потому, что американских самолетов, по которым могли стрелять японцы, было гораздо больше, чем имелось в их собственном распоряжении [Mersky 1993; Sakaida 1985; Масатаке и др. 2001].

3. Чтобы стать летчиком-асом, необходимо обладать особенно качественными навыками пилотирования. Этот момент очень ярко проявился уже во время Первой мировой войны, когда истребители преследовали друг друга на малых высотах и близком расстоянии, совершая стремительные развороты, маневры с креном и пикирование. Иногда самолет противника, особенно если он занимал опасную позицию на хвосте, можно было уничтожить следующим образом: надо было заставить преследователя войти в пике, выход из которого предполагался лишь перед самым столкновением с землей – для менее опытного противника такой заманивающий прием заканчивался крушением (это напоминает игру в «курицу» среди автогонщиков). Тем не менее многие поединки между опытными пилотами заканчивались без сбитых самолетов: летчики продолжали маневрировать, пока у одной из сторон не заканчивались боеприпасы (поскольку большинство выстрелов шли мимо цели) или топливо, после чего приходилось возвращаться на базу. В целом большинство сбитых самолетов были делом рук летчиков-асов в бою против более слабых противников. Этим и объясняется повышенный уровень успехов пилотов люфтваффе против советских ВВС, чьи командиры посылали в бой летчиков с недостаточной боевой подготовкой [Overy 1980].

4. Вопреки идеологии героической схватки один на один, победы в воздушных боях часто оказывались результатом командной работы. Еще в ходе Первой мировой были разработаны такие тактические приемы, как «круг Лафбери», предполагающий, что группа самолетов совершает круговые маневры, при этом каждый самолет прикрывает уязвимое место позади следующего. Во Второй мировой войне оборонительный порядок над авиабазами или при поддержке массированных налетов бомбардировщиков получил название «тэчинг»[36] – эта схема с пересекающимися крест-накрест ярусами не допускает появления незащищенного воздушного пространства, в которое могут вторгнуться вражеские истребители. Командная работа также подчеркивалась на уровне малых групповых формаций: ведущие пилоты всегда летали парами с ведомыми, что обеспечивало взаимную поддержку; один или несколько самолетов, которым предписывалось лететь выше и за основной группой, проводили наблюдение и прикрывали остальных; в эскадрильях назначались ведущие и резервные пилоты. Главный немецкий ас Первой мировой войны фон Рихтхофен был убит не каким-то другим асом Западного фронта, а обычным канадским летчиком (который в ином случае вряд ли бы вошел в историю) из группы прикрытия истребителей, заставшим фон Рихтхофена врасплох, пока тот преследовал одинокий британский самолет, оторвавшийся от основных боевых групп [Gurney 1965: 75]. В отличие от снайперов, которые занимали относительно изолированные позиции внутри армии, летчики располагали интенсивной социальной поддержкой и на поле боя, и на своей «домашней» базе до и после битвы; благодаря этой эмоциональной поддержке воздушное убийство становилось радостным событием и формировало статусное различие между асами и снайперами в качестве соответственно популярных и непопулярных представителей элиты убийц. В эскадрильях использовались более сложные приемы: например, заманить или обмануть противника можно было, направив в его сторону всего один самолет, пока основные силы прятались выше в облаках или располагались по направлению солнечных бликов. Такая тактика приводила к игре в угадайку для обеих сторон, причем для маскировки слабых мест можно было блефовать. Общим следствием этих сложных маневров оказывалось то, что у пилотов снижалась агрессивность, а менее уверенные или менее энергичные летчики могли использовать различные приемы для уклонения от серьезного боя. Отличительной особенностью асов и летчиков-рекордсменов была их готовность пожертвовать данными разновидностями относительно безопасной тактики, а также получить психологическое преимущество перед теми, кто на них полагался.

5. Самым важным фактором победы являлась локальная структура самого воздушного противостояния – сиюминутная ситуация, возникавшая в небе. Большинство асов сбивали самолеты противника короткими очередями, причем зачастую с несколькими жертвами. Некоторые асы сбили большинство самолетов из своего послужного списка за один день. Кроме того, в течение одного и того же дня победы могли одновременно одерживать несколько пилотов из одной эскадрильи; одна из сторон могла завершить бой, не получив даже ни одного попадания по своим самолетам, тогда как авиация противника могла понести крупные потери. Эти сражения с подавляющим преимуществом одной из сторон напоминают решающие битвы на суше, в ходе которых в одной армии сначала происходит организационный распад, после чего она несет громадные потери, которые безнаказанно наносит ей противник. Крупные воздушные победы напоминают наступательную панику или по меньшей мере ситуацию, в которой у одной стороны имеется полное преимущество, а другая ведет себя пассивно. Исследователь Джин Гёрни [Gurney 1958], наиболее детально изучавший рекорды асов, пришел к выводу, что именно они были максимально агрессивными пилотами, которые доминировали там, где противник больше всего оборонялся. Ключевым фактором – даже когда атакующая сторона была в меньшинстве – было завладеть инициативой на фоне пассивности противника. Это звучит правдоподобно, поскольку летчики-истребители и бортстрелки бомбардировщиков, как и другие участники поединков, как правило, гораздо чаще промахиваются мимо целей, нежели поражают их. Благодаря преимуществам агрессивности одна из сторон оказывалась способной лучше психологически сконцентрироваться на своих целях, тогда как усугубление соответствующих недостатков пассивности делало другую сторону менее способной защищаться или хотя бы предпринимать увиливающие маневры.

Все лучшие асы описывали свой победный стиль примерно одинаково:

Атакуй! Никогда не занимай оборонительную позицию. Сбивай самолет противника до того, как он сможет сбить тебя. Ты лучше, чем он, но не давай ему ни шанса. Он может сделать удачный выстрел, но ты непобедим. Направляйся к любой точке в небе, которая хотя бы отдаленно напоминает самолет. Переходи в атаку в приподнятом настроении с прицелом наизготовку. Если эта точка окажется не самолетом или если это свой самолет, ты в любом случае равно будешь готов, и твоя удача на кураже продлится дольше [Gurney 1958: 136].

А вот слова еще одного аса, на счету которого было 27 сбитых самолетов:

Если говорить о наиболее ценных личных качествах летчика-истребителя, то на первое место в этом списке я бы поставил агрессивность. Я много раз видел, как агрессивные действия, даже в невыгодной позиции, позволяли полностью уничтожить мощный строй япошек. И наоборот, я видел, как летчики теряли преимущество из‑за нерешительности. Очевидно, что агрессия может довести до безрассудства. Однако агрессивные действия никогда не предполагают таких глупостей, как рыскать в поисках идеальной позиции, чтобы в итоге на вас же и напали [Gurney 1958: 118].

По утверждению другого аса, на счету которого было 22 сбитых самолета,

еще одной особенностью молодых [японских] пилотов было отсутствие бдительности. Во многих случаях мы вступали в бой с вражескими истребителями, но они не предпринимали никаких усилий, чтобы уклониться от нашей первоначальной атаки, – очевидно, потому, что не видели нас… Чтобы результативно атаковать япошку, его необходимо увидеть первым… Нельзя ждать, пока он решит, что собирается делать; необходимо планировать свою атаку одновременно с вступлением в дело. Если вы атакуете внезапно и агрессивно, противник окажется в невыгодном положении вне зависимости от его численности и позиции. Не ждите, атакуйте немедленно и выбирайте цели, исходя из того, что они должны быть уничтожены [Gurney 1958: 119].

Еще один американский ас, на счету которого было 38 сбитых самолетов, отмечал:

Агрессивность – вот ключ к успеху… Противник, находящийся в обороне, дает вам преимущество, потому что пытается уклониться от вас, а не сбить… Идите на сближение, а потом, когда посчитаете, что уже находитесь слишком близко, подбирайтесь еще ближе. На минимальном расстоянии вы сделаете точные выстрелы, а шансы промахнуться мимо цели будут меньше [Gurney 1958: 116].

Сближение в данном случае выступает в качестве приема, который позволяет преодолеть нормальную ситуацию неточной стрельбы, вызванную конфронтационной напряженностью; лучшие пилоты подбирались к противнику настолько близко, что промахнуться было уже невозможно. Как будет показано ниже, такие же приемы используют профессиональные киллеры.

Схожей тактики придерживались немецкие асы. Например, Хартманн обнаруживал «мертвую зону» в расположении советских противотанковых штурмовиков и пользовался этим моментом, делая глубокое пике и влетая в пространство под ними благодаря своей превосходящей скорости; немецкий ас предпочитал подбираться к противнику очень близко, на расстояние меньше ста ярдов, а затем давал очередь примерно за полторы секунды до того, как пронестись на скорости мимо цели. Советские самолеты имели броню и задние пулеметы, но эта тактика была нацелена на то, чтобы попасть по уязвимому масляному радиатору на брюхе самолета. Метод Хартманна заключался в том, чтобы всегда дожидаться, «пока вражеский самолет заполнит все лобовое стекло», не отказываясь от поспешного выстрела при первой же подходящей возможности (см.: [Толивер и Констебль 2013: 247; Sims 1972]).

Для формирования таких приемов требовалось время – они не были чисто инстинктивными или основанными на таланте пилота. Герхард Баркхорн, второй в рейтинге немецких асов, сбивший 301 самолет противника, за свои первые 120 боевых вылетов, включая участие в битве за Британию в сентябре 1940 года, не поразил ни одной цели. А главный рекордсмен Хартманн за первые пять месяцев карьеры пилота-истребителя сбил всего два самолета, но в итоге достиг пикового показателя в 26 самолетов в месяц[37].

Ведущие к победе приемы заключались в том, чтобы попасть в поток очень быстро меняющихся ситуаций. Большинство воздушных боев были чрезвычайно короткими: одни длились меньше минуты, другие – семь или пятнадцать минут. В исключительных случаях они могли продолжаться и час – например, однажды семь американских истребителей преследовали конвой из сорока японских бомбардировщиков, занявших пассивный оборонительный строй. Тем временем меньшая группа агрессивных американских пилотов беспокоила японцев по флангам, вырывая из их рядов те самолеты, пилоты которых действовали нерешительно или отставали от опорного строя. Один только командир американских летчиков сам сбил девять самолетов, установив новый рекорд эффективности в отдельно взятом бою [Gurney 1958: 77–78]. Именно так репутация асов рождалась в сражениях с полным преимуществом одной из сторон.

Тем не менее ситуаций, когда в воздушном бою уничтожались все самолеты противника, не возникало практически никогда. Даже в тех случаях, когда победу удавалось одержать при подавляющем преимуществе одной из сторон, потери побежденных имели ограниченный характер. Так происходило потому, что в конкретной ситуации присутствовало относительно немного агрессивных летчиков, действовавших чрезвычайно энергично, – лишь горстка пилотов набирала «звездочки на фюзеляж», удачно пользуясь присутствием большого количества самолетов противника, однако большинство пилотов победившей стороны так и не могли похвастаться хотя бы одним сбитым самолетом. Побежденная сторона могла быть психологически сломленной и неспособной защищаться, могла спасаться бегством с места боя, но то обстоятельство, что силы атакующих были сконцентрированы в пределах небольшой элиты, совершающей основную часть насилия, позволяло многим самолетам проигравшей стороны скрыться. Так выглядит еще один аспект ситуационного закона малых чисел применительно к результативному насилию. Поскольку в основной части случаев насилие совершается неумело, в бою удается выжить многим, а то и большинству. Именно этот момент обусловливает то, что войны не прекращаются, а фактически и поддерживает практику насилия в целом.

Судя по всем признакам, асы сбивали главным образом самолеты противника с более слабыми пилотами – менее опытными, менее искусными в маневрировании, а главное, испытывавшими недостаток эмоциональной энергии. Здесь мы вновь имеем дело с ситуацией, когда участники поединков, обладающие высокой эмоциональной энергией, выигрывают за счет слабых. Это соответствует настрою, который летчики-асы демонстрировали перед боем: они не ожидали, что их убьют, не оставляли в последнюю минуту перед вылетом никаких сообщений для близких, не откладывали какие-то памятные вещи, которые нужно было отправить их родственникам в случае смерти, хотя именно такие ритуалы обычно совершались в сухопутных войсках перед крупным наступлением и экипажами бомбардировщиков перед налетом на хорошо защищенную цель [Gurney 1958: 135–136]. Лучшие летчики-истребители были уверены, что победят в бою, а гибель им принесет только несчастный случай. Как мы уже видели, несчастные случаи в военной авиации происходят относительно часто (именно так погибли 9% лучших асов, причем иногда уже после окончания войн; соответствующие расчеты выполнены по источнику: Gurney 1958: 259–269]. Однако это была ритуальная линия, разделявшая профанные и сакральные/почетные формы опасности – асы верили, что в гуще второй группы рисков они окружены неким магическим ореолом, который помогает им оставаться в безопасности и побеждать. Лучшие летчики-истребители сконструировали социальный анклав, где чувствовали себя уверенно и раскрепощенно, хотя у этого анклава были свои границы, в которых они обычно старались оставаться.

Нахождение в зоне поединка и «гололед схватки»: микроситуационные приемы доминирования во взаимодействии

Посекундная феноменология участия в насильственной конфронтации представляет собой искажение нормального сознания. Одним участникам таких ситуаций искажения потока их сознания идут на пользу, позволяя им доминировать, – других они лишают способности действовать. Распространенными искажениями подобного рода являются появление туннельного зрения и ощущение замедления времени. Человека охватывает гиперконцентрация – происходит интенсивная фокусировка на моменте опасности, а все остальное отбрасывается как несущественное.

Приведем рассказ одного полицейского, вместе с напарником ставшего свидетелем того, как человек, который захватил заложника и забаррикадировался, решил выйти из своего укрытия:

Когда он стал приближаться к нам, это напоминало замедленную съемку, все сфокусировалось в одну плотную точку… Когда он сделал шаг, все мое тело напряглось. Не помню, были ли у меня тогда какие-то ощущения в грудной клетке. Все внимание было направлено вперед, чтобы наблюдать за целью и реагировать на ее действия. Расскажу вам об адреналиновом всплеске! Все напряглось, все мои чувства были направлены на человека, бегущего на нас с пистолетом. Мое зрение было сосредоточено на его туловище и пистолете. Не в курсе, где в этот момент была его левая рука. Понятия не имею. Я следил только за пистолетом. Пистолет перемещался вниз напротив его грудной клетки, и в этот момент я сделал свои первые выстрелы.

Я ничего не слышал, вообще ничего. Когда я выпустил первую пару пуль, Алан [напарник рассказчика] сделал один выстрел, но я не слышал, как он стрелял. Он сделал еще два выстрела, когда я стрелял во второй раз, но я и в этот раз не слышал ни одного из них. Мы прекратили стрельбу, когда он [преступник] ударился о землю и врезался в меня. Затем я поднялся на ноги и стоял над этим парнем. Даже не помню, как заставил себя подняться. Знаю лишь то, что следующее, что я осознал, был момент, когда я уже стоял на ногах и смотрел на этого парня. Не знаю, как это получилось: то ли я оттолкнулся руками, то ли подтянул под себя колени. Не знаю, но как только я поднялся, ко мне вернулся слух, потому что я смог услышать, как латунь [выброшенные гильзы] звенит по плитке на полу. Ощущение времени в этот момент тоже вернулось в норму, потому что во время выстрелов оно замедлилось. Это произошло, как только он начал приближаться к нам. Я понимал, что он бежит на нас, но казалось, что он движется, как в замедленном кино. Ничего ужаснее я в жизни не видел [Klinger 2004: 155].

Несмотря на то что выстрел в закрытом пространстве может быть громким до боли в ушах, полицейские в таких ситуациях очень часто воспринимают звук собственного оружия лишь как отдаленный, приглушенный шум; при этом они нередко вообще не слышат звуков, издаваемых оружием других людей рядом с ними. Этот слуховой эффект аналогичен туннельному зрению, и еще неизвестно, хорошо или плохо сказывается на участнике боя такая повышенная концентрация. Она усиливает внимание к наиболее важным моментам – это идет на пользу в не слишком сложных ситуациях, когда опасный объект не перемещается. Однако в некоторых случаях такое сужение фокуса приводит к тому, что один полицейский теряет представление о том, что делают другие. Вот несколько примеров того, как полицейские в таких ситуациях неосознанно вовлекаются во взаимный ритм ведения огня и в итоге делают много ненужных выстрелов или попадают не в те цели.

В первом случае рассказчиком выступает Тони, один из трех полицейских, которые гнались за убегающим грабителем банка и в итоге его настигли:

Тони выскочил из машины с дробовиком. За секунду или две, которые понадобились ему, чтобы выйти и приблизиться на десять футов к двери машины грабителя, тот тоже выбрался из автомобиля и медленно отодвигался к его заднему крылу. У бедра он держал «Беретту». «Этот парень смотрел на кого-то, кого я не мог разглядеть [позже выяснилось, что это был другой полицейский, находившийся вне поля зрения Тони], и настойчиво повторял: „Ну давай же, просто сделай это“». Затем он посмотрел на меня и начал отходить к открытой двери свой машины. Затем он поднял пистолет к голове и повторил: «Просто сделай это».

Тони тем временем стоял на расстоянии от шести до девяти футов от грабителя. «Я не думал о прикрытии. Я знал, что мы будем тут находиться, пока кто-нибудь не выстрелит. Я несколько раз крикнул этому чуваку, что все кончено». Но из‑за эффекта туннельного зрения Тони не осознавал, что слева от него находится Грегор, еще один полицейский, направивший на преступника дробовик, а слева от Грегора – третий полицейский, который прицелился в грабителя из пистолета.

Даже если грабитель и услышал приказ Тони сдаться, он не продемонстрировал этого. В дальнейшем свидетели утверждали, что грабитель замахнулся своей «Береттой» в направлении Тони, хотя сам Тони запомнил лишь то, что этот человек опустил локоть и совершил извивающийся рывок. Тони выстрелил.

Как утверждал Тони, «я видел, что пули в него попали, но с правой стороны. Я стоял прямо перед ним, поэтому не мог понять, как мой выстрел попал ему в бок. Я посмотрел на свой пистолет и увидел, что стреляная гильза не полностью выбросилась, поэтому вытряхнул ее и засунул еще один патрон».

Тони не слышал выстрелов из дробовика Грегора или пистолета другого полицейского. По его словам, «из‑за туннельного зрения все выглядело более мелким, чем обычно. Если бы вы стояли рядом со мной, я бы вас не увидел». Именно Грегор выстрелил из своего дробовика в правый бок грабителя, а Тони попал ему в центр живота, но увидел только результаты выстрелов Грегора.

После этой перестрелки Тони пережил непреодолимый прилив адреналина: «Я позвонил домой с телефона, который был в машине. На другом конце сработал автоответчик, но я знал, что мои мальчики дома и, возможно, еще спят. Я закричал, чтобы кто-нибудь поднял трубку, и продолжал кричать, пока не разбудил мальчиков внизу. Когда они ответили, я, захлебываясь криком, рассказал им о том, что только что произошло и что я хочу их видеть» [Artwohl, Christensen 1997: 144–145].

В этом случае полицейский выполняет свою задачу, даже не имея представления о том, что делают его партнеры и что они вообще находятся поблизости. К счастью для полицейских, они расположились таким образом, что не могли попасть друг в друга перекрестным огнем, хотя не возникает сомнений, что именно такие эффекты туннельного зрения во многих ситуациях приводят к появлению жертв «дружественного огня». Пример тому – следующий случай, где такая же комбинация приводит к тому, что жертвой оказывается заложник:

Мы поднимались по лестнице вместе с Клэнси и Томпсоном, они находились справа от меня. Мы двинулись по узкому темному коридору, едва освещенному светом, который просачивался из коридора внизу, и вошли в комнату Джереми [двенадцатилетнего заложника]. Нам удалось разглядеть, что Норт [захватчик заложника] сидел на краю кровати и держал Джереми между ног удушающим захватом одной руки. Мальчик полностью закрывал тело Норта, который держал у горла мальчика нож так, что казалось, будто он воткнул его Джереми в шею.

Поднятая рука Норта обвивала шею мальчика, как куриное крыло, и мне казалось, что это отличный шанс. Я решил его не упускать. Мои глаза, и без того напряженные в тусклом свете, сфокусировались прямо на его фланелевой рубашке, как будто я смотрел в бинокль. Я выстрелил ему в грудь два раза по две пули [сделал два выстрела, взял паузу и выстрелил еще два раза]. Как бы странно это ни звучало, я действительно видел, что пули в него попадают. Я видел, как его рубашка задралась и как выстрелы попали ему в грудь. Затем, когда я отошел назад, я услышал другие выстрелы. Это сбило меня с толку, поскольку я думал, что стреляю только я один. Но мои напарники тоже стреляли, причем по несколько раз.

Когда я посмотрел на кровать, Норт лежал на ней весь продырявленный, но и Джереми тоже лежал навзничь [Artwohl, Christensen 1997: 105–106].

В этот момент человек, захвативший заложника, был уже мертв, а мальчик умер в больнице через несколько часов.

Согласно данным исследования Алексиса Артуола и Лоурен Кристенсен, ослабление слуха и туннельное зрение наблюдались у большинства полицейских, участвовавших в перестрелках (88 и 82% соответственно), несколько меньше (65 и 63% соответственно) испытывали повышенную четкость зрения и ощущение замедления времени [Artwohl, Christensen 1997: 49]. Последние эффекты способствуют более результативным действиям. В действительности перестрелки обычно проходят очень быстро – максимум несколько секунд. Когда стрелок воспринимает огромное количество деталей, видя сцену с особой четкостью, время как бы замедляется, хотя в реальном времени насильственные действия происходят очень быстро – они кажутся медленными потому, что их участник воспринимает слишком многое. Мозг не обязательно работает быстрее, но у человека возникает четкий гештальт происходящего: восприятие становится всеобъемлющим, потому что все встает на свои места на картинке, и в субъективных ощущениях ситуация приобретает отчетливую форму.

В следующем примере полицейский приходит с ордером на арест к человеку, который продал несколько обрезов дробовиков замаскированному агенту полиции:

Когда я переступил порог и вошел в спальню, мое внимание привлекла какая-то суматоха в ванной комнате, которая находилась слева от меня, хотя периферийным зрением я уловил некое движение справа. Когда я перевел взгляд в ту сторону, я увидел, что этот чувак снимает дробовик с настенного стеллажа и поворачивается в правую, то есть в мою, сторону. Спальня была совсем маленькая, восемь на девять футов [2,4×3,6 метра], поэтому он находился, наверное, в каких-то двух ярдах от меня. Когда я увидел его, ствол его дробовика был направлен вверх под углом около 45 градусов. Повернувшись в мою сторону, он опустил ствол и прижал приклад к плечу – теперь его дробовик был наставлен прямо на меня.

Пока я смотрел, как дробовик направляется на меня, мой разум стал работать невероятно отчетливо, как это было во время моей первой перестрелки. Я знал, что меня могут подстрелить. Я знал, что он может разнести меня в хлам, потому что я находился очень близко, а его пушка была 12‑го калибра [18,5 миллиметра], но я не испугался. Это было забавное ощущение – просто ясное, холодное, расчетливое мышление. Я осознавал вероятность того, что он в меня выстрелит и я умру, и понимал, что должен защищаться, но не боялся.

Я сфокусировался на его «пушке», и первое, что я на ней увидел, был дроссель на конце ствола, регулирующий его сужение. Ты глянь-ка, подумал я. Тогда я разглядел весь ствол его пушки вплоть до этой штуки и до меня дошло, что это «ремингтон» – да, я так и подумал: у него «Ремингтон 1100». Потом я сказал себе: «Смотри на его палец на спусковом крючке» – и перевел взгляд на его руку. Увидев его палец на спусковом крючке, я подумал: сейчас будет чертовски больно, но надо не останавливаться. Тогда я подумал, что готов выстрелить, а заодно и о том, что надо уклониться от его ствола и попытаться выиграть еще немного времени. Поэтому я начал делать шаг в сторону, одновременно поднимая свою пушку. Затем я подумал: понеслось по новой, прицелился в него из своего MP-5 и выстрелил[38].

Когда я начал нажимать на спусковой крючок, я подумал: как именно надо подстрелить этого чувака? Это был натуральный сюр. Я хотел положить пули по центру, к тому же я тренировался стрелять очередями по два патрона, но у этого парня был мудацкий дробовик, причем он мог выстрелить в меня в упор. Я подумал: надо ли просто фигануть по нему очередью, пока он не грохнется, или сначала нужно сделать два выстрела, потом еще два и еще два? Я знал, что не смогу контролировать MP-5 в полном автоматическом режиме, особенно если попытаюсь сдвигаться в стороны, и беспокоился, что промахнусь из‑за наших парней, которые были рядом. Все это проскочило у меня в голове, когда я начал нажимать на спусковой крючок, и я подумал: автомат – нет; залпами по два выстрела. В итоге я дал две очереди по два патрона, и этот чувак упал на кучу одежды на полу. Он так и не успел выстрелить…

Билл, который командовал нашей группой, подошел сзади и посмотрел на него и на меня. Я сказал ему: «За мной еще кто-то есть!» – потому что теперь я стоял спиной к двери ванной, а еще когда вошел в спальню, я услышал в ванной каких-то людей. И сейчас я тоже слышал, как они там передвигаются, и подумал: боже, неужели у них тоже есть «пушки»? Билл стоял и смотрел на меня, а я заорал на него: «За мной, за мной!» Тогда он развернулся, направился в ванную, зашел туда и схватил двух человек, которые там находились [Klinger 2004: 164–165].

В отличие от других приведенных чуть выше случаев, этот полицейский полностью осознавал, кто еще находится рядом с ним – он помнил о присутствии и своих товарищей (для которых он не хотел создавать риски, поскольку полностью автоматический режим огня мог выйти из-под его контроля), и подозреваемых в ванной за его спиной. Он располагал полным гештальтом сцены – как в пространстве, так и во времени, – о чем можно судить по тому, как детально он сосредоточился на оружии противника и подготовке к стрельбе из своего МР-5.

Подобное ощущение замедления времени, которое сопровождается формированием всеобъемлющего гештальта сцены, похоже, характерно для наиболее компетентных представителей элиты насилия. Такое ощущение испытывают также профессиональные киллеры (см., например, [Fisher 2002: 61]) и вооруженные грабители. По словам одного из них, «на входе [в помещение, где должно было произойти преступление] я ощущал отрешенность… никаких эмоций… совершенно хладнокровное состояние». А вот что говорил другой профессиональный преступник: «Во время ограбления я был спокоен. У меня появилось туннельное зрение, присутствовали повышенное осознание того, что происходит вокруг, и мощная концентрация» [Morrison, O’Donnell 1994: 68]. Очевидно, что похожие ощущения испытывают летчики-асы, а также этими качествами, видимо, обладают те немногие солдаты, которые демонстрируют высокую эффективность стрельбы в бою.

Ощущение замедления времени наиболее часто упоминается применительно к спортсменам, находящимся на пике своих игровых результатов – спорт также представляет собой арену стремительного антагонистического противостояния. Бейсбольные хиттеры утверждают, что посреди результативной серии ударов могут уловить траекторию полета мяча прямо в тот момент, когда он отделяется от руки питчера, и видят, как вращается летящий в их сторону мяч, а некоторые утверждают, что он кажется больше, чем на самом деле. Вместо того чтобы поспешно реагировать на действия питчера, они рассматривают их в рамках некоего шаблона, воздерживаются от быстрой реакции и наносят удар в нужный момент. В американском футболе грамотным квотербеком является игрок, способный воспринимать все происходящее перед ним в замедленном режиме, видя движения игроков, принимающих пас, дефенсив-бэков и встречных пас-рашеров* в качестве шаблонных гештальтов, которые он распознает и манипулирует ими[39].

В жаргоне спортсменов такое состояние сознания на пике результативности именуется выражением «быть в зоне». Применяя его к элите насилия, можно утверждать, что к ней относятся лица, находящиеся «в зоне» на своих собственных аренах действия. Для разных видов насилия характерны разные условия, необходимые для того, чтобы оказаться «в зоне». Например, летчики-асы действуют в рамках стремительно перемещающегося гештальта в многомерном пространстве – в некоторой степени это напоминает действия квотербека в американском футболе, но вряд ли такие компетенции являются универсальными[40]. У полицейского во время перестрелки в упор имеется своя зона высокой компетентности, а у снайпера – своя, совсем иная.

В бою нахождение «в зоне» является опытом наиболее компетентной военной элиты. В отличие от нее, большинство солдат во время сражений пребывают в эмоциональном и перцептивном состоянии, близком к другому концу спектра. Клаузевиц говорил о тумане войны, а у других авторов имеются такие формулировки, как «гололед схватки» (glaze of combat) [Glenn 2000a]. В таких ситуациях, в особенности на пике насилия, когда происходит нарушение устойчивых позиций, все сбивает с толку; люди перемещаются, как в тумане; непонятно, где находится неприятель, или куда он движется, или какова его численность и с какого направления в данный момент ожидается наибольшая угроза. Информации уйма, но ее однозначное восприятие отсутствует: среднестатистический солдат не может сложить ее в четкий гештальт.

Формулировка «гололед схватки» описывает опыт конфронтационной напряженности, возведенный в высшую степень в момент реального насилия. Как мы уже могли много раз убедиться, та или иная степень конфронтационной напряженности ослабляет большинство людей, и лишь немногие при благоприятных социальных обстоятельствах преодолевают ее настолько, что способны к активному совершению насилия, а тех, кто делает это по-настоящему грамотно, еще меньше. Одни в таких ситуациях находятся в полном остолбенении, другие пассивно следуют за кем угодно, кто совершает активные действия, находясь поблизости, третьи попадают в ловушку бешеного горячечного включения в насилие, и лишь немногие действуют хладнокровно и эффективно. Распределение этих различных ролей в насильственной конфронтации происходит внутри одной и той же группы людей.

Победа в насильственной конфронтации не является простым следствием нахождения «в зоне» – нужно быть «в зоне» по отношению к другим, кто не находится в этом состоянии. Такую позицию можно назвать хладнокровием на фоне разгоряченных эмоций других людей. К таким горячим эмоциям относится не только гнев – люди могут испытывать и страх, и возбуждение, и радостное волнение. Именно этот процесс взаимодействия находится в центре борьбы. К элите насилия относятся те, кто довел до совершенства хладнокровные приемы использования в своих интересах мишеней, оказавшихся в ловушке «гололеда схватки», однако такая техника не всегда подразумевает простое нападение на того, кто уже оказался в слабой позиции. Борьба в рамках насильственного микровзаимодействия заключается в том, чтобы столкнуть противника в «гололед схватки», а самому обосноваться в овладении «зоной».

Один из способов добиться этого заключается в манипулировании эмоциями жертвы. Элита насилия практикует приемы, позволяющие застать другого человека врасплох. Вооруженные грабители пытаются «внезапно наброситься» на жертву, нанося удар в тот самый момент, когда она закрывает дверь либо переходит из освещенного пространства в темное или наоборот (к таким примерам мы уже обращались в главе 5). Наемные убийцы (как политические, так и профессиональные) часто наносят удар, как только жертва входит в какое-нибудь помещение[41], – это не только позволяет свести к минимуму конфронтацию и возникающую из‑за нее напряженность, но и создает психологическое обрамление ситуации, когда жертва неспособна сформировать гештальт, дающий понимание того, что происходит, – вместо этого жертву захватывает импульс, созданный нападающим. Именно так поступает опытный бейсбольный питчер, когда совершает неожиданную подачу, заставляющую бэттера остолбенеть.

Инструментарий приемов, используемых в более сложных ситуациях, зависит от способности сформировать гештальт, в котором становятся понятны самые слабые и самые сильные цели на стороне противника, и использовать его, чтобы повергнуть соперника в замешательство. Такие приемы использовали некоторые из самых эффективных снайперов в ситуациях, когда их укрытие исчезало, а на их позиции стремительно надвигалось много солдат неприятеля. Например, один немецкий снайпер на советском фронте, оказавшись в таком положении, оставался на месте и стрелял по задней волне наступающих солдат, а не по тем, кто находился в передних рядах. В арьергарде находились солдаты, которых было легче всего запугать, и когда в них попадал снайпер, их крики заставляли остальных прекратить атаку. В еще одном случае снайпер «дождался, пока не перейдут в наступление три или четыре волны атакующих, а затем стал вести огонь по последней волне, стараясь как можно больше попадать солдатам противника в живот. Истошные крики раненых и деморализация атаки с тыла создавали нервозность в передних рядах. Наступающие дрогнули. Именно в этот момент снайпер начал брать в перекрестье своего оптического прицела переднюю шеренгу. Противников, находившихся на расстоянии менее пятидесяти метров, он поражал выстрелами в голову или сердце, а тем, кто располагался дальше, доставались выстрелы в туловище, чтобы в рядах неприятеля появилось как можно больше раненых»[42]. Тактика этого немецкого снайпера удивительно напоминала действия самого известного американского героя Первой мировой войны, сержанта-снайпера Элвина Йорка, который в 1918 году успешно стрелял по шеренге пулеметчиков с расстояния трехсот ярдов. Когда Йорка заметил и атаковал отряд из десяти немецких пехотинцев, Йорк спокойно расстрелял их всех, начав с того, кто находился сзади, затем перезарядил винтовку и убил немецкого командира, когда тот был всего в десяти ярдах от него [Pegler 2004: 145]. Атакующие немцы оказались не в состоянии поразить снайпера на бегу – они находились в горячечном бешенстве, которое, возможно, сочеталось со страхом и гневом, усугубляемыми хладнокровной техникой противника, намеренно усиливавшего их эмоциональную слабость.

Еще один манипулятивный прием в пылу поединка заключается в том, чтобы побудить противника к вспышке гнева, а затем использовать его ярость против него самого. Именно так часто происходит во время обмена оскорблениями между крутыми парнями, когда слабого бойца подстрекают к нападению на сильного и хладнокровного; примерно такие же приемы использовали участники дуэлей на шпагах, умевшие уклоняться от выпадов и контратаковать. Подобные действия напоминают военную тактику более крупного масштаба: выманить противника на лобовую атаку, а затем нанести удар с фланга резервами, находившимися в укрытии. В данном случае манипулирование эмоциями противника сочетается с сохранением хладнокровия посреди разгоряченных эмоций – с тем единственным дополнением, что здесь появляется уровень осознания приема. Например, футбольные команды намеренно разрабатывают варианты игры на случай, когда противник переполнен адреналином, в расчете на то, что защита слишком увлечется преследованием и окажется уязвимой для обманных действий – резаных передач в обратную сторону, отсекающих часть команды соперника.

Доминирование в конфликте не просто предполагает настолько хорошую отработку того или иного приема, что он запоминается навсегда – это не то же самое, что управление велосипедом, технику которого невозможно забыть, даже если вы отвыкли кататься. Каждый конфликт представляет собой борьбу между тем, кто будет находиться «в зоне», и тем, кто попадет на «гололед схватки». Такие колебания вполне доступны для наблюдения, причем иногда они занимают всего несколько секунд. Например, даже умелые солдаты могут испытывать колебания между моментами переполненного эмоциями беспорядочного огня и спокойного боевого мастерства. В одном из боев на острове Гуадалканал в 1942 году произошел такой случай: когда атакующий японский солдат обратился в бегство, сержант морской пехоты США «занервничал. Он сделал несколько выстрелов, быстро передернув затвор, но промахнулся. Тогда он вставил еще одну обойму патронов и сделал одиночный выстрел. Но тут японец снова нырнул в укрытие. Это слегка разочаровало американского морпеха, но лишь на мгновение. Когда японец опять начал подниматься… сержант Ангус, теперь уже в совершенно спокойном состоянии, тщательно прицелился и сделал одиночный выстрел. Японец осел, как будто земля ушла у него из-под ног. Это был отточенный выстрел – цель находилась на расстоянии около двухсот ярдов» [Pegler 2004: 217]. Отметим, что сержант Ангус действовал в составе небольшой группы (численностью, возможно, с артиллерийский расчет), но стрелял только он один, а остальные наблюдали за действиями своего лидера. Здесь перед нами обычная стратификация эмоциональной энергии в сражении, однако лидер сначала демонстрирует горячность и активность, но при этом не действует грамотно, а затем переключается в холодный и эффективный режим. Ключевым моментом оказывается короткий перерыв в действии, когда японский солдат отступает в укрытие, что позволяет сержанту установить новый гештальт: он понимает, что противник, вероятно, боится, а сам он владеет ситуацией.

Хладнокровные действия в условиях, когда противник оказался на «гололеде схватки», всегда соотносятся с тем, что происходит в непосредственной ситуации. Именно этот момент объясняет, почему та или иная команда может потерпеть сокрушительное поражение в решающей игре за чемпионский титул[43]. Чтобы выиграть чемпионат, команда должна показывать исключительно высокие результаты в течение всего сезона – иными словами, много раз демонстрировать, что может действовать «в зоне», вводя противников в оцепенение. Однако эта способность формировать гештальт, в котором команда контролирует своих сбитых с толку соперников, оказывается хрупкой – она представляет собой социальную конструкцию, которая может стремительно измениться[44]. Команда, которая в наибольшей степени полагается на свое превосходство в создании для соперников эмоционального дискомфорта (а не вырывает победы с относительно небольшим преимуществом), может оказаться особенно уязвимой, когда теряет свое преимущество и сама впадает в тяжелое оцепенение.

Спортивные состязания представляют собой социальную конструкцию именно потому, что они выступают в качестве канала, позволяющего в конечном итоге свести в поединке друг с другом наиболее компетентных соперников. В реальной жизни подобных противоборств в целом удается избегать. Тем не менее компетентность, зависящая от того, что одна сторона находится «в зоне», тогда как другие оказываются на «гололеде схватки», является вещью, по сути своей, относительной. Именно в этом заключается одна из причин того, почему количество лиц, которые в один конкретный момент времени могут входить в элиту насилия, имеет верхний предел.

Не следует проводить абсолютное различие между «горячими» и «холодными» техниками с точки зрения их эффективности для победы в противостоянии. Корреляция между «холодными» техниками и высоким уровнем мастерства в совершении насилия в исполнении тех, кто лучше других способен поразить цель, совершить убийство, победить в драке или матче, вероятно, действительно существует. Участниками же «горячего» насилия, скорее всего, окажутся те, кто совершает его активно, но неграмотно, среднестатистические фигуры, а не самая верхняя группа – например, солдаты, которые часто стреляют, но никуда не попадают, или шумные активисты в бунтующей толпе.

Однако утверждение, что победа всегда заключается в преобладании «холодного» насилия над «горячим», было бы неверной формулировкой. В данном случае возникает два основных осложнения. Во-первых, исход некоторых поединков и сражений напрямую зависит от случайностей: падений, заторов с участием людей и машин, удачных или неудачных ударов, дружественного огня; неумелое насилие зачастую непредсказуемо в ситуациях, когда множество мелких инцидентов смешиваются и сцепляются друг с другом. А во-вторых, существуют успешные формы «горячего» насилия, наиболее эффектной из которых является наступательная паника, представляющая собой победный натиск на внезапно оказавшегося беззащитным противника, чья организация рассыпалась. Вполне возможно, что победа в большинстве битв и крупномасштабных поединков достается именно благодаря таким условиям, а не при помощи хладнокровно выполняемых приемов. В более мелких масштабах поединки один на один или между очень небольшими группами иногда оканчиваются победой той стороны, которой наиболее полно удается мобилизовать физическую энергию; в простых ситуациях, где отсутствует пространство для маневра, более сильный и заряженный энергией гнева, эмоционального подъема или отчаяния соперник может одолеть более хладнокровного противника.

Однако нам недостает надежной информации о том, как часто поединки принимают эти различные формы. Можно выдвинуть следующую гипотезу: наиболее часто «горячее» насилие преобладает в ситуациях, когда настроенная на активное насилие сторона нападает на другую, остающуюся лишь номинально агрессивной; «горячее» насилие доминирует при нападении не на «холодное» насилие, а на другой конец континуума, где располагаются те, кто глубоко охвачен конфронтационной напряженностью/страхом. Поэтому способность призывать на помощь гнев, бахвальство, исступление и неистовые напряженные усилия позволит доминировать в поединке против тех, кто демонстрирует эмоциональную слабость и оказался пассивным под воздействием своих горячих эмоций, в особенности страха.

Отдельные лица совершают насилие в основном в рамках горячих в эмоциональном отношении сцен, таких как яростные драки в барах или разборки между уличными бандами за контроль над каким-нибудь перекрестком. Здесь поединок ведут два (или более) разгоряченных участника, и можно выдвинуть предположение, что победа достанется относительно более хладнокровному – тому, кто в наибольшей степени способен добиться замедления субъективного времени и формулирования гештальта всей ситуации. В то же время ключ к победе может по-прежнему заключаться в понимании того, когда нанести удар или наброситься на противника вместо того, чтобы маневрировать в поисках удобного случая или тщательно выбирать цель. Но вне зависимости от того, какие отдельные эмоции здесь присутствуют, подобные ситуации всегда представляют собой игровое поле взаимодействия. Победитель выпихивает проигравшего на «гололед схватки». Иногда стороне, установившей эмоциональное доминирование, не нужно толкать противника далеко, поскольку тот уже и так глубоко погружен в конфронтационную напряженность/страх. Бывают и такие случаи, когда обе стороны могут начать «в зоне», а затем задача каждой стороны состоит в том, чтобы вытолкнуть из нее противника – неспособность это сделать определенно приведет к патовой ситуации, которая представляет собой один из способов остановки поединка. Победа заключается в умении манипулировать «гололедом схватки» в своих интересах. Победителям не обязательно глубоко погружаться в «зону» – им просто нужно находиться в ней в большей степени, чем проигравшие.

9/11: схватка в кабине пилотов

В качестве приложения к этой главе обратимся к схватке, которая произошла в кабине пилотов самолета авиакомпании United Airlines, выполнявшего рейс № 93 11 сентября 2001 года. На имеющейся аудиозаписи этого инцидента представлена микропоследовательность звуков и реплик четырех угонщиков из «Аль-Каиды» [организация, запрещенная в РФ], которые собирались направить самолет на здание Пентагона, и некоторых из 33 пассажиров, штурмовавших кабину. Слова, выделенные курсивом, произносились угонщиками на английском; слова, выделенные полужирным курсивом, переведены с арабского. Другие слова, предположительно, принадлежат пассажирам (см. стенограмму в Philadelphia Inquirer, 13 апреля 2006 года, p. A10).

9:58:50 СКРЕЖЕТ И КРИКИ. (Первая попытка пассажиров выломать дверь кабины.)

9:58:55 В кабине.

9:58:57 В кабине.

9:58:57 Они хотят попасть сюда. Держите, держите изнутри. Держите изнутри. Держите.

9:59:04 Держите дверь.

9:59:09 Остановите его.

9:59:11 Сядьте [на свои места].

9:59:13 Сядьте.

9:59:15 Сядьте.

9:59:17 Что?

9:59:18 Там какие-то люди. Полно людей.

9:59:20 Давайте схватим их.

9:59:25 Сядьте…

9:59:30 ГРОМКИЙ ТРЕСК. (Звуки скрежета металла о металл, бьющегося стекла, ломающегося пластика. Пассажиры, очевидно, используют тележку бортпроводников, чтобы протаранить дверь кабины пилотов. Вторая попытка.)

НЕРАЗБОРЧИВЫЕ КРИКИ.

9:59:42 Уповайте на Аллаха и на него.

9:59:45 Сядьте.

10:00:06 Тут ничего нет.

10:00:07 Это все? Заканчиваем с этим?

10:00:08 Нет. Еще нет.

10:00:09 Когда они все сюда войдут, мы уже все закончим.

10:00:11 Ничего нет.

10:00:13 (Неразборчивые крики.)

10:00:14 А-а-а.

10:00:15 Я ранен.

10:00:16 (Неразборчивые крики.)

10:00:21 А-а-а.

10:00:22 О Аллах! О Аллах! О милостивый!

10:00:25 В кабину. Если мы этого не сделаем, то умрем.

10:00:26 ГРОМКИЙ ТРЕСК металла, стекла и пластика, которые с силой впечатываются друг в друга. (Очередной удар в дверь тележкой. Третья попытка.)

10:00:29 Вверх, вниз. Вверх, вниз. (Угонщик, захвативший управление самолетом, толкает штурвал вперед и назад, добиваясь того, чтобы пассажиры упали на пол. На короткое время срабатывает сигнализация, предупреждающая о сваливании самолета.)

10:00:29 В кабине.

10:00:33 Кабина.

10:00:37 Вверх, вниз. Саид, вверх, вниз.

10:00:42 Поехали!..

10:00:59 Аллах – величайший. Аллах – величайший.

10:01:01 (Нрзб)

10:01:08 Это все? В смысле его надо потянуть вниз?

10:01:09 Да, прибавь и потяни вниз.

10:01:10 КАКОФОНИЧЕСКИЕ КРИКИ НОВЫХ ГОЛОСОВ. (Нрзб)

10:01:11 Саид.

10:01:12 …двигатель…

10:01:13 (Нрзб)

10:01:16 Перекройте кислород.

10:01:18 Перекройте кислород. Перекройте кислород. Перекройте кислород.

10:00:41 Вверх, вниз. Вверх, вниз.

10:00.41 Что?

10:00:42 Вверх, вниз.

10:01:59 Вырубай их.

10:02:03 Вырубай их.

10:02:14 Вперед.

10:02:14 Вперед.

10:02:15 Двигай.

10:02:16 Двигай.

10:02:17 Поднимай.

10:02:18 Вниз, вниз.

10:02:23 Тяни вниз. Тяни вниз.

10:02:25 Вниз. Толкай, толкай, толкай, толкай, толкай.

10:02:33 Эй. Эй. Дай мне. Дай мне.

10:02:35 Дай мне. Дай мне. Дай мне.

10:02:37 Дай мне. Дай мне. Дай мне.

10:02:40 (Нрзб)

10:03:02 Аллах – величайший.

10:03:03 Аллах – величайший.

10:03:04 Аллах – величайший.

10:03:06 Аллах – величайший.

10:03:06 Аллах – величайший.

10:03:07 Нет.

10:03:09 Аллах – величайший. Аллах – величайший.

10:03:09 Аллах – величайший. Аллах – величайший. САМОЛЕТ ПЕРЕВОРАЧИВАЕТСЯ ДНИЩЕМ ВВЕРХ И РАЗБИВАЕТСЯ.

В течение четырех минут и двадцати секунд, прошедших между первой попыткой пассажиров протаранить дверь и падением самолета, звучит множество повторяющихся реплик. Конфронтационная напряженность и страх ощутимы, в особенности на стороне угонщиков – несомненно, этот эффект связан с тем, что их реплики более четко зафиксированы бортовыми самописцами. Напряженность и страх выступают одной из причин повторения реплик, но в то же время эти повторы выступают и способом справиться с конфронтационной напряженностью/страхом.

Реплики пассажиров, пытающихся протаранить дверь, на записи плохо слышны, но они повторяют слово «кабина» пять раз, дважды с двухсекундным интервалом в момент первого удара. Затем они хором повторяют это слово еще трижды в течение восьми секунд, начиная с 10:00:25, перед тем как предпринять третью и последнюю попытку выбить дверь кабины пилотов: «В кабину. Если мы этого не сделаем, мы умрем». Эти ритмичные повторения делаются для того, чтобы сплотиться для коллективных усилий. Звучат и другие призывы: «Давайте схватим их», «Поехали!» – но даже такие реплики имеют тенденцию повторяться парами в течение секунды или меньше: «Вперед», «Вперед», «Двигай», «Двигай».

Угонщики, защищающие кабину пилотов, произносят три вида реплик, которые также в высокой степени повторяются. Во-первых, они призывают пассажиров по-английски через громкоговоритель сесть на свои места. Тем самым они следуют замыслу, которым воспользовались тридцатью минутами ранее, когда захватили самолет: успокоить пассажиров, сделав вид, что они собираются приземлиться где-нибудь и затем использовать их в качестве заложников. Однако это важное для их замысла заявление превращается в заклинание, которое повторяется каждые две секунды, начиная с 9:59:11. Последнее усилие усадить пассажиров на места происходит в 9:59:45, уже после их второй попытки выломать дверь, на сей раз с громким и явно угрожающим грохотом металлической тележки, когда становится очевидно, что замысел угонщиков не сработал.

Во-вторых, угонщики выкрикивают друг другу инструкции, в основном на арабском: держать дверь вне зависимости от того, что «все будет кончено» (предположительно, из‑за крушения самолета), потрясти хвостом самолета вверх-вниз, чтобы пассажиры упали на пол, перекрыть кислород. Но и эти инструкции оказываются чрезвычайно повторяющимися: «Вверх, вниз» звучит восемь раз, «Перекрыть кислород» – четыре раза за две секунды. «Дай мне» – восемь раз за четыре секунды. Практические высказывания тоже превращаются в эмоциональные заклинания.

В-третьих, отметим шаблонные религиозные формулировки, которые появляются в напряженные моменты и становятся все более повторяющимися по мере усиления кризисной ситуации. Слова «Уповайте на Аллаха и на него» звучат сразу после второй попытки штурма двери (пугающий грохот тележки). Слова «О Аллах. О Аллах. О милостивый» раздаются в тот момент, когда пассажиры бросаются на дверь в третий раз. Реплика «Аллах – величайший» повторяется девять раз разными голосами в последние семь секунд перед крушением самолета.

Разговоры в ходе конфликтов в целом отличаются высокой степенью повторяемости. Как уже было показано в главе 9, жаркие споры предполагают не стремление к коммуникации с оппонентом, а попытку лишить его возможности говорить, игнорируя очередность высказываний и не давая противнику «трибуну». Поскольку на данном этапе спора содержание не имеет значения – никто не слушает, что говорит оппонент, – лучшим способом удержаться на «трибуне» является именно громкое повторение одного и того же. Вербальные повторы переходят в реальное насилие, превращаясь в эмоциональный прием, направленный не на противника, а на формирование собственной энергии и солидарности, выступая в качестве заклинания, которое должно помочь говорящему включиться в собственный ритм. В схватке в кабине пилотов 11 сентября обе стороны используют этот грубый эмоциональный прием – перед нами борьба противоположных попыток самововлечения.

Глава 11

Насилие как доминирование в пространстве эмоционального внимания

После всего изложенного выше мы пришли к парадоксу: если весь объем насилия совершается лишь небольшим количеством участников, номинально задействованных в том или ином столкновении сторон, то что мешает избавиться от остальных? Почему бы не урезать численность армий, уличных банд или других ориентированных на конфронтации организаций, оставив в строю лишь тех, кто активно применяет насилие, или, еще лучше, то незначительное меньшинство, которое делает это грамотно? Чем не выход иметь ВВС, состоящие только из асов, или армию, в которой представлены только снайперы и другие элитные подразделения? Однако в силу структурных причин подобные решения практически невозможны: насилие порождается не изолированными индивидами, а целым пространством эмоционального внимания.

Чем занята остальная часть толпы?

Лучший подход к пониманию этого момента заключается в изучении поведения толп во время массовых беспорядков. Визуальные свидетельства таких событий дают возможность рассмотреть как характерный для них типовой паттерн – незначительное количество совершающих насильственные действия, – так и варианты соотношения этих лиц с более крупным скоплением людей.

Обобщения, которые представлены ниже, основаны на подборках фотоматериалов из новостных публикаций, сделанных автором в период с 1989 по 2005 год, а также изданных сборниках фотоснимков [Crespo 2002; Allen 2000] и небольшом количестве видеосюжетов из выпусков телевизионных новостей. В принципе, видеозаписи могут показаться более предпочтительным источником, однако их продолжительность обычно не превышает трех-пяти секунд непрерывного действия, в связи с чем разница между видео и статичными фотоснимками относительно невелика. К тому же режиссеры теленовостей подвергают необработанные исходные видеоматериалы радикальной редактуре, чтобы показать зрителю лишь кульминационные моменты сюжета. Если же обратиться к реальному поминутному хронометражу массовых демонстраций, то можно заметить, что для действий их участников характерна высокая степень повторяемости. А когда демонстрация переходит в реальные столкновения – массовые беспорядки – действие становится чрезвычайно рассредоточенным, и непрерывное наблюдение за такими сценами в основном позволяет увидеть бесцельно стоящих людей, нескольких бегущих по открытым участкам сцены и подразделения сил правопорядка, которые обычно стоят неподвижно или медленно перемещаются. Моменты совершения насилия во время массовых беспорядков разбросаны во времени и пространстве – они прерывают сцены, которые в основном скучно наблюдать со стороны, но для участников происходящего такие эпизоды являются возбуждающими, пугающими или обескураживающими. Большинство присутствующих склонны к насилию лишь номинально. Этот на удивление недраматичный характер необработанных видеозаписей массовых беспорядков становится очевидным при просмотре реальных несмонтированных материалов и в беседах с операторами об их опыте присутствия при таких событиях[1]. Для того чтобы получился продолжительный видеосюжет о насильственном массовом противостоянии с непрерывным драматическим эффектом, необходимо большое количество операторов, размещенных в разных местах, а также потребуются серьезное редактирование и монтаж нарезанных фрагментов. Однако в результате получится искаженная картина реалий массовых беспорядков – именно потому, что при монтаже на первый план выходят моменты совершения насилия и пропускаются фрагменты с пустыми пространствами и бесцельно тянущимся временем. Насилие стратифицировано по времени и пространству точно так же, как и по степени участия в нем, – все эти характеристики выступают составляющими одного и того же социального процесса.

Эти визуальные сцены можно разделить на четыре группы: 1) противостояния (stand-off), когда враждебно настроенные группы сталкиваются друг с другом, но насилие еще не началось, 2) нападения, 3) отступления и 4) победы, когда одна из сторон добивается по меньшей мере локального доминирования над другой. Эти ситуации сильно различаются в зависимости от плотности собравшейся толпы. Для противостояний без победителя, как правило, характерна плотная массовка – практически только в этом случае можно наблюдать ожидаемую картину толпы как большой группы, испытывающей эмоциональный подъем и совершающей согласованные действия[2]. Однако высокий уровень координации группы удается поддерживать именно потому, что она не переходит к насилию.

C началом настоящих столкновений – во время нападений и отступлений – происходит разрыв этой сцены. Массовые беспорядки в очень значительной степени напоминают описания пустого поля боя, сделанные С. Л. Э. Маршаллом, за тем исключением, что во время беспорядков противник виден, а не отсутствует в поле зрения. Разная дистанция противостояния объясняется тем, что в ходе беспорядков вместо огнестрельного оружия используются камни и рогатки, палки, а также кулаки и ноги, хотя слезоточивый газ и дымовые шашки могут создавать вполне буквальный аналог тумана войны. Расстояние между силами противников составляет не сотни ярдов и более, как в военных сражениях, а от нескольких футов до нескольких десятков ярдов для наиболее активных участников беспорядков, находящихся на передней линии. Номинальные участники и наблюдатели происходящего располагаются сзади на безопасном расстоянии от 50 до 150 ярдов, а между активистами и наблюдателями располагается некая промежуточная группа. Разделение между немногими совершающими насилие и остальной толпой зачастую четко воспроизводится в физическом пространстве, причем это все более заметно по мере возрастания масштабов насилия.

В качестве типичной сцены нападения можно рассмотреть снимок, опубликованный Agence France-Presse 5 июня 2003 года (автор – Муса Аль-Шаэр). На нем изображены трое находящихся на углу улицы палестинских подростков, которые бросают камни в израильских солдат; четвертый мальчик подбирает камни с тротуара, а с расстояния примерно в 20 футов [6 метров] к ним подбегают еще двое подростков. На средней дистанции, примерно в 50 ярдах от них, находится еще одна группа из семи других юношей, которые стоят на месте либо осторожно продвигаются вперед. Дальше по улице, примерно в 150 ярдах, еще где-то три десятка человек наблюдают за происходящим на безопасном расстоянии, а также на снимке видны два человека, убегающие вверх по улице прочь от происходящего. Таким образом, на этом фото мы видим четырех активных участников из 45 присутствующих (то есть около 10%), при этом по меньшей мере две трети толпы держатся от них на максимальном расстоянии.

На опубликованном Associated Press 10 июня 2022 года снимке футбольных беспорядков в Москве, начавшихся после того, как болельщики стали свидетелями телетрансляции проигрыша российской сборной команде Японии, изображена группа из восьми молодых людей, которые пинают машину, а один прыгает на ее крыше. На другой стороне площади расположились примерно восемь десятков зрителей – большинство из них стоят на тротуаре рядом со зданием в 80 ярдах от буйствующих фанатов. И здесь мы видим, что активные нападающие составляют около 10% толпы.

Также имеется снимок Reuters от 28 декабря 2003 года, на котором палестинский юноша, находящийся на открытой местности, швыряет обратно в израильских солдат запущенную ими шашку со слезоточивым газом. Вокруг этого подростка находятся еще трое, на заднем плане присутствуют 15 наблюдателей, которые стоят напротив растущих рядком деревьев, а еще трое ретируются с переднего плана. Итак, на передовой находится примерно четверть людей, присутствующих на снимке, но активные действия в этот момент совершает только один человек.

Теперь перенесемся в Северную Ирландию и рассмотрим снимок Питера Моррисона, опубликованный Associated Press 10 сентября 2001 года, на котором группе из семерых подростков-протестантов в возрасте примерно 15 лет противостоит один британский солдат. Юноша, находящийся впереди, бросает камень, а остальные шестеро стоят в два ряда позади него, причем некоторые из них держат руки в карманах или смотрят в сторону от происходящего. Здесь насилие совершается без особого энтузиазма, и на лицах подростков запечатлена скорее скука, нежели увлеченность. Во многих подобных сценах можно увидеть одни и те же пространственные маркеры. На фото из Северной Ирландии только один подросток, швыряющий камни, перешел на проезжую часть улицы, а остальные находятся на тротуаре – в зоне, где отсутствует конфронтация, – за исключением одного юноши, который с опаской стоит позади всей группы, одной ногой на проезжей части, другой – на бордюре. Аналогичная ситуация разворачивается на фото авторства Аделя Ханы (опубликовано Associated Press 1 октября 2004 года), сделанном в лагере для беженцев в секторе Газа. На этом снимке один юноша тащит горящую шину на середину улицы, в 150 ярдах по этой же улице видны около двух десятков зрителей, а рядом на тротуаре стоят четыре явных сторонника главного героя фото, один из которых делает шаг с бордюра на проезжую часть. Здесь активное участие в происходящем принимают около 20% всех присутствующих на фото, хотя в момент снимка их активность заключается лишь в том, что они просто находятся рядом с единственным человеком, который действительно предпринимает какие-то действия.

Вполне допустимо поставить вопрос о том, нет ли в этих снимках некой методологической предвзятости. Существует ли вероятность того, что большинство лиц, активно совершающих насилие, находились вне объектива фотографа, где-то еще в толпе? На этот вопрос можно ответить так: редакторы новостей, несомненно, отбирали самые жесткие снимки, какие только были в их распоряжении. Настоящее насилие, в отличие от надуманного насилия в кино, выглядит разочаровывающе недраматично именно потому, что оно настолько прерывисто и рассредоточено. Не исключено, что возможность зафиксировать действие в моменте – сама мгновенная природа фотоснимков – позволяет продемонстрировать лишь конкретных лиц, которые совершают насилие именно в этот момент, а другие люди делают это в какие-то иные моменты. Несомненно, в некоторой степени эту оговорку следует учитывать, но сама эта степень невелика. Если обратиться к более длинным видеороликам, то мы не увидим сколько-нибудь значительного изменения состава участников, которые постоянно выходят на передовую действа, заступая на место друг друга. Кроме того, в разгар действа присутствуют маркеры идентичности, которые коррелируют с тем, насколько насильственным является участие в нем того или иного человека. О том, как важно совершить шаг на проезжую часть улицы вместо того, чтобы оставаться на тротуаре, уже говорилось выше[3].

Еще одним маркером, чрезвычайно характерным для демонстраций в Европе и Америке начиная примерно с 2000 года, является ношение бандан, накидок, капюшонов, лыжных масок, балаклав или других аксессуаров, закрывающих голову или лицо. На снимке Associated Press, сделанном 21 июля 2001 года в итальянской Генуе во время демонстрации против саммита «Большой восьмерки», изображены два молодых человека, которые стоят посреди улицы и бросают камни. За ними, возле ряда горящих мусорных баков, располагаются еще трое, которые прижимаются к земле, возможно, делая короткий перерыв в своем участии в действе. В десяти ярдах от них, на тротуаре, можно разглядеть примерно три десятка человек, заполнивших пространство у какого-то здания. При этом лица всех пятерых активных участников на переднем плане закрыты, а среди находящихся на заднем плане маски имеются у немногих. На еще одном снимке Associated Press, сделанном в тот же день, запечатлена эта же демонстрация, но еще на стадии противостояния без победы одной из сторон. На этом снимке фаланга полицейских в шлемах и с пластиковыми щитами противостоит толпе – в объективе фотографа оказались около 150 ее участников, стоящих примерно в десять рядов на тротуаре вплоть до стен зданий. Основная часть толпы отвернулась по сторонам от полицейской шеренги или вообще в противоположном направлении, и лишь трое молодых людей в первом ряду прямо уставились на правоохранителей. Один из них вышел вперед на открытое пространство протяженностью примерно в десять футов и показывает полиции средний палец руки. Примечательная деталь: хотя большинство людей в толпе надели на головы шлемы (мотоциклетные или строительные каски), человек, показывающий полиции обидный жест, является единственным, кто надел еще и противогазовую маску (прозрачный пластиковый щиток на лицо с фильтрующей коробкой); на одной из его рук, опирающейся на бедро, ничего нет, но на другой руке, которой он демонстрирует небезызвестный жест, надета блестящая металлическая перчатка. Таким образом, даже в условиях статичного противостояния присутствует разделение между небольшим количеством активистов, настроенных на конфронтацию, и основной массой толпы – это разделение заметно по их положению в пространстве, позам и символическим атрибутам[4].

На фото демонстрации в Берлине, опубликованном 2 мая 1992 года Associated Press, изображен бросающий камень юноша в полном боевом снаряжении – с капюшоном и маской на лице. В нескольких метрах от него еще один человек натягивает маску-бандану, судя по всему, готовясь вступить в дело. Еще дальше находятся двое мужчин в капюшонах – у них тоже имеются банданы, но они стянули их с лица, как будто в данный момент эти люди не принимают участия в маскированном действе. У двух других человек, присутствующих на снимке, из маскировочных средств есть только капюшоны – в этот момент они выступают просто зрителями, как и еще шестеро, чьи головы различимы в толпе. Итак, тринадцать человек на этом фото разделяются на несколько уровней участия в беспорядках – от одного активиста, демонстрирующего в момент съемки агрессивное поведение, до нисходящей градации уровней символической агрессии, выражением которой выступает экипировка присутствующих. Эти атрибуты являются точно таким же выражением манер поведения (demeanor) (в точном смысле этого термина у Гоффмана) разных слоев массовки, обнаруживаемых в отдельных пространственных зонах, как и в рассмотренном выше примере с палестинскими подростками, бросающими камни в израильских солдат[5].

Снимки крупным планом заведомо демонстрируют лишь какой-то небольшой фрагмент более масштабной сцены. Фотографы и редакторы, скорее всего, выбирают именно такие кадры, чтобы они иллюстрировали кульминационный момент действа. Но даже в этом случае подобная кульминация зачастую сводится к одному человеку, совершающему насильственные действия на фоне остальных, которые этого не делают. На некоторых таких снимках можно увидеть одиночного активиста с пращой, который раскручивает свой снаряд, или одиночного участника беспорядков, разбивающего витрину магазина; время от времени на этих фото присутствует бросающий камень в шеренги полицейских протестующий, на приличном расстоянии вокруг которого никого нет, за исключением какой-нибудь пары фигур, вразнобой расположившихся позади. В качестве подобного примера можно привести снимок, опубликованный лондонской Daily Mail 2 мая 2001 года, на котором изображен активист, бросающий камень – он один сделал шаг с бордюра на проезжую часть, тогда как остальные стоят на тротуаре. На снимке столкновений во время протестов рабочих в Испании (автор – Рамон Эспиноса, опубликовано Associated Press 22 сентября 2004 года) один человек в балаклаве и маске на лице запускает камень из пращи, тогда как на заднем плане еще семеро стоят в непринужденных позах, опираясь на перила или находясь примерно в десяти-двадцати ярдах от основного участника сцены.

Максимальный уровень участия в активном совершении насилия, который присутствует на таких снимках, ограничен небольшими группами. Например, на фото Agence France-Presse, опубликованном 28 декабря 2003 года, двое молодых палестинцев забираются на стену высотой в двадцать футов в знак протеста против израильских заграждений на западном берегу реки Иордан; при этом на переднем плане площадью примерно 800 квадратных ярдов никого нет, за исключением единственного юноши, размахивающего флагом. На снимке, опубликованном в лондонской The Times 14 октября 2000 года (p. 6), крупным планом показаны четыре палестинца, которые синхронно метают камни из своих пращей. Фото, на которых насильственные действия совершают все или хотя бы большинство видимых на снимке людей, встречаются очень редко. В качестве примера можно привести снимок, опубликованный Reuters 7 октября 2000 года, на котором изображены пятеро палестинцев, прижавшихся к ограждению стены: трое из них активно бросают камни или держат их наготове, а еще двое не совершают никаких действий. На еще одном фото Reuters от 29 октября 2002 года зафиксирован момент, когда израильские поселенцы бросают камни в палестинские дома, хотя из тринадцати человек, присутствующих в кадре, это делает фактически лишь один. Чем же заняты остальные? Можно предположить, что они создают атмосферу и оказывают поддержку: их кажущаяся готовность осуществить насилие – по факту простого присутствия на передовой зоны конфронтации – эмоционально необходима для того, чтобы отдельные лица смогли оказаться теми немногими, кто действительно его совершает.

На опубликованном 17 апреля 2005 года снимке China Photos трое молодых китайцев бросают камни в японское консульство в Шанхае, тогда как на заднем плане присутствуют еще одиннадцать человек, стоящих в три ряда. На этом фото можно разглядеть мимические выражения: лица тех, кто бросает камни, выглядят напряженными, их зубы или губы сжаты в моменте мускульного усилия; у двоих человек из группы поддержки открыт рот в воодушевляющем крике, хотя кое-кто из остальных присутствующих на заднем плане смотрит вниз или в сторону от происходящего[6]. Здесь мы наблюдаем напряженность конфронтации со стороны активных участников насилия – прочие же поддерживают свое присутствие в качестве находящейся неподалеку солидарной с ними людской массы, наряду с шумной обстановкой и эмоциональной сфокусированностью.

Теперь обратимся к случаям, когда воодушевленная группа активистов подбадривает какого-нибудь одиночного участника протестов вступить в крайне опасную провокацию. На серии снимков, опубликованных 17 июня 2001 года в новостных сообщениях СМИ (см.: The Independent, р. 1; Sunday Telegraph, р. 3; фото ITN), изображен демонстрант, застреленный полицией во время протестов в шведском Гётеборге, где в тот момент проходил саммит Евросоюза. Этот человек в куртке с капюшоном, размахивая деревянной дубинкой, подошел примерно на двадцать ярдов к группе из шести полицейских в шлемах, отделившихся от основных сил правопорядка. Но когда этот дерзкий демонстрант видит, что один полицейский прицеливается в него из пистолета, он разворачивается и убегает. На подборке из четырех фото заметно, что на проезжей части улицы в основном никого нет. Когда в этого демонстранта попадает пуля и он падает на землю примерно в сорока ярдах от полиции, в кадре находятся лишь несколько полицейских, стоящих поперек широкого проспекта, и единственный представитель группы поддержки – еще один демонстрант, оказавшийся поблизости. Примечательно, что сама эта акция представляла собой большой мирный марш в атмосфере фестиваля с участием многих тысяч человек. Позже в этот же день в каком-то фургоне внезапно включили техно-музыку с оглушительной громкостью. Полиция оттеснила группу примерно из ста демонстрантов в парк, но тут с боковой улицы вывернула меньшая группа в масках, которая отрезала немногочисленных полицейских, забросав их брусчаткой и сбив одного правоохранителя с ног ударом в голову. Как утверждал присутствовавший на месте событий оператор, демонстранты в балаклавах издавали восторженные крики, но затем заорали, когда полицейские сделали восемь выстрелов по тому самому дерзкому демонстранту-одиночке, который осмелился приблизиться к ним на расстояние двадцати ярдов. Этот эпизод напоминает описанные в главе 2 племенные войны, которые в значительной степени сводятся к оскорбительным выкрикам и эпизодическим ударам вместо продолжительных сражений; в ходе таких войн наиболее активные единичные участники на короткое время бросаются в сторону рядов противника, а затем убегают. Но здесь присутствует дополнительная красноречивая деталь, а именно скопление у передовой линии толпы средних масштабов, чьи возгласы наделяют эмоциональной поддержкой тех немногих, кто берет на себя участие в конфронтации еще ближе к противнику.

Отступления демонстрируют во многом точно такое же разделение между небольшим количеством активистов и остальной массовкой. На снимках толпы, убегающей после того, как полиция пустила в ход слезоточивый газ или светошумовые гранаты, открыла стрельбу, стала разгонять собравшихся дубинками или просто угрожающе двинулась вперед, обычно можно заметить, что часть демонстрантов не поддается панике, поскольку они уже находятся на безопасном расстоянии в 150 ярдов или более либо стоят на тротуаре, прижавшись спиной к зданиям. Те, кто располагается на среднем расстоянии от полицейских, удирают, показав им спину, хотя среди них, как правило, присутствует несколько человек, проявляющих демонстративное неповиновение: они тоже отступают, но лицом к надвигающимся силам правопорядка. Иногда трое или четверо из сотни демонстрантов останавливаются примерно в полусотне ярдов от полиции, затем разворачиваются и бросают камни в наступающих – такую сцену можно наблюдать на снимке, сделанном в Иерусалиме в 2002 году (AP/World Wide Photos), где из отступающей толпы выходят три человека, швыряющих камни в полицию. В тех случаях, когда во время массовых акций используются различные эмблемы воинственности, у нескольких человек, демонстрирующих неповиновение в арьергарде отступающей толпы, имеются капюшоны и маски. Однако тот факт, что именно они оказываются самыми смелыми и воинственными, не означает их беспредельную храбрость. Об этом можно судить по упомянутой выше серии снимков с протестов в Швеции, где главный герой переходит от издевательства к испугу, пытаясь спастись от наведенного на него пистолета.

Далее следует уделить немного внимания победам. Столкновения обычно разобщают толпу, а победа, как правило, заново ее объединяет. Количество людей, которые воссоединятся в толпе, находится в почти обратной зависимости от того, сколько времени проходит между самим столкновением и празднованием победы в нем. Та разновидность нападения, которую мы именуем наступательной паникой, может непосредственно переходить в коллективное празднование победы. В главе 3 мы рассматривали несколько таких случаев, когда группа нападающих одерживает верх, изолируя или сбивая с ног одиночную жертву. Подобно случаю с зафиксированным на видео избиением Родни Кинга, основную часть насильственных действий могут совершать лишь 20% группы, тогда как остальные оказывают им эмоциональную и вербальную поддержку[7]. Львиная доля эмоциональной энергии достается тем, кто находится в авангарде нападения. Антрополог Игорь Копытоф, бывший свидетелем нападения уличной африканской толпы на рыночного вора, отмечает, что основная часть массовки ждет своей очереди, чтобы подойти к упавшему телу и без особого энтузиазма его пнуть (личное сообщение, февраль 2002 года). Между тем остальная часть толпы по меньшей мере собирается вместе, проявляя совместную солидарность в этом огромном скоплении тел – именно это отсутствует в моменты нападений и отступлений, когда конфликт еще не улажен.

Иллюстрацией взаимоподдерживающих отношений между наиболее активными участниками насилия и толпой выступают снимки, сделанные во время палестинской интифады, которая сопровождалась непрекращающимися убийствами и зверствами с обеих сторон. Например, в лондонской The Times (13 октября 2000 года, фото AFP) описывался случай, когда четверо израильских солдат, направлявшихся на автомобиле в свое подразделение в Рамалле, пристроились, не догадываясь об этом, за похоронной процессией с телом семнадцатилетнего юноши, убитого израильскими военными. Молодые люди, участвовавшие в этой процессии, выкрикивали «Аллах-у-акбар» («Бог велик»), рвали на себе рубашки и проклинали израильтян, называя их убийцами детей; мужчины постарше тоже присоединились к процессии с религиозным песнопениями. Когда машина израильских солдат была замечена, ее подожгли зажигательными бомбами. Израильтян спасли палестинские полицейские, доставив их в свой участок, но толпа из нескольких сотен человек, жаждавшая совершить самосуд, вскарабкалась по его стенам и прорвалась через заграждения – в результате десяток полицейских получили ранения. На снимке, сделанном несколько минут спустя, видно, как один юноша высовывается из окна на втором этаже здания полиции, открыв рот в ликующем крике и подняв окровавленные ладони, чтобы толпа могла их видеть. Рядом с ним находятся еще два человека, чьи окровавленные руки также высовываются в окно. В толпе, находящейся внизу, на снимке видны силуэты семи человек (это лишь часть большого скопления людей), почти все они повернулись к окну с вытянутыми руками, аплодируя или сжав кулаки. Через несколько мгновений из этого окна будут выброшены тела двух убитых израильтян. На еще одном снимке изображена плотная толпа из примерно полусотни человек – стоящие во внутреннем круге этой толпы пинают тело, а один из мужчин, находящийся двумя рядами сзади, потрясает ножом, направленным в сторону мертвого израильтянина. Большинство присутствующих проталкиваются вперед, пытаясь нанести удар по его телу или хотя бы рассмотреть его поближе, однако трое мужчин развернулись и покидают центр круга – они уже явно достаточно насмотрелись или напинались. Их челюсти мрачно сжаты, в отличие от нетерпеливых или гневных выражений на лицах тех мужчин, которые еще не добрались до центра круга. На этом снимке присутствует и одна женщина, которая накидывает на голову платок и отворачивается от тела – судя по всему, она пришла посмотреть на происходящее, а быть может, это родственница кого-то из предшествующих жертв. Здесь перед нами случай, когда эмоциональные связи между большой группой и ее отдельными сегментами – участниками похоронной процессии, людьми, напавшими на машину израильских солдат и полицейский участок, линчевателями, которые совершают убийства, – претворяются в жизнь очень отчетливо. Элита насилия демонстрирует свои результаты и получает за них всеобщее одобрение; затем убийцы сбрасывают вниз тела – еще один способ установления физической связи со следующим ближайшим кругом участников происходящего. Окровавленные руки и тела жертв напоминают символические жетоны, которые формируют связь между различными слоями толпы.

В некоторых случаях празднование побед превращается в такой ритуал насилия, как нападение на тело мертвого врага. В качестве примера можно привести зафиксированное на видео сражение, развернувшееся в 1992 году в столице Сомали Могадишо между американскими военными, которые участвовали в спасательной операции ООН, и сторонниками одного местного полевого командира. После того как американский вертолет был сбит, а один из его пилотов погиб, сомалийцы протащили его лишенное одежды тело по улицам, а несколько человек из толпы – в большинстве своем молодые мужчины и мальчики – пинали его ногами (см. KR Video 1997). В иракской Фаллудже четверо американцев из частной охранной фирмы, попав в засаду иракских повстанцев, сгорели заживо после того, как толпа подожгла их автомобили (фото этого инцидента было опубликовано Associated Press 1 апреля 2004 года). На еще одном снимке из Фаллуджи изображены обугленные тела американцев, поднятые на веревках и подвешенные к фермам моста через реку Евфрат. Из двенадцати иракцев, различимых на переднем плане этого фото, шестеро с ликованием поднимают вверх руки. Тем временем еще один человек взбирается на ферму моста с туфлей в руке, чтобы нанести удар по мертвому телу – в арабской культуре такой жест считается крайне оскорбительным. А на снимке, предшествующем этому, изображен десятилетний мальчик, вмазавший пяткой по обгоревшей голове американца. В обоих рассмотренных случаях обнаруживается широкий круг участников – масштаб вовлеченности толпы в действо выше, чем в реальных схватках. Здесь также присутствует небольшое количество лиц, которых можно назвать демонстративными экстремистами – в символическом насилии над павшим врагом они идут дальше других.

Вероятно, более распространенной формой празднования победы в конце насильственных столкновений являются атаки на цели, не относящиеся к роду человеческому. Например, после падения лидера сербских националистов Слободана Милошевича группа активистов, ворвавшихся в здание сербского парламента, выбрасывала из его окон на площадь компьютеры под радостные возгласы некоторых людей в толпе, собравшейся внизу. На одном из снимков этих событий запечатлено горящее здание государственного телевидения – главного символа власти Милошевича. В новостях сообщалось, что толпа забрасывала здание камнями, хотя фактически на имеющихся снимках можно увидеть лишь трех человек в пределах 20–30 метров от здания – двое из них бросают камни в разбитые окна, из которых вздымается пламя. Панорама картины составляет, вероятно, сто ярдов в длину, и на этом пространстве почти никого нет. Еще в ста ярдах в стороне можно увидеть двух прохожих, которые смотрят по сторонам, занимаясь какими-то своими делами (см. фото в лондонской Daily Mail, 6 октября 2000 года, p. 3, а также The Guardian, 6 октября 2000 года, p. 1–5, и Daily Telegraph, 6 октября 2000 года, p. 1–3). Судя по всему, в символических разрушениях участвовали лишь очень немногие из 400 тысяч демонстрантов, которые собрались в тот день в центре Белграда.

Принадлежат ли демонстративные экстремисты к элите насилия – к тем наиболее активным бойцам, которые действительно совершают убийства и избиения на пике конфронтации? Для ответа на этот вопрос не хватает данных, поскольку отследить действия отдельных людей от момента поединка до экспрессивных проявлений, происходящих после него, удается редко. Тем не менее, судя по ряду признаков, можно предположить, что демонстративные экстремисты не относятся к элите насилия. Демонстративные экстремисты наподобие тех людей в рассмотренных примерах, которые пинали трупы, наносили по ним удары ботинком и т. д., зачастую гораздо моложе тех, кто участвует в насильственных столкновениях – вероятно, чаще всего подобные действия совершают дети. Вполне возможно, что демонстративные экстремисты вообще не являются умелыми бойцами, а появляются из толпы после того, как насилие закончилось и теперь можно безбоязненно выйти из массы людей. Кроме того, их не стоит считать выразителями эмоций толпы, а тем более экспрессивными лидерами. Не нужно делать опрометчивые допущения, будто мы знаем «настоящие» чувства толпы, помимо тех, что выражают конкретные люди, и было бы ошибкой предаваться рассуждениям о том, что у толпы вообще есть некие эмоции (наподобие праведного гнева, мести и т. д.), которые она выражает в действии. Напротив, самые разные примеры, приведенные выше, демонстрируют, что в действительности насильственные столкновения порождают собственные ситуационные эмоции, прежде всего напряженность и страх – именно их мы наблюдаем на лицах и в языке тел большинства присутствующих в толпе во время подобных событий. Демонстративные экстремисты не выражают эмоций, которые, исходя из имеющихся свидетельств, можно с уверенностью считать присутствующими в толпе в целом; они представляют собой еще одно специализированное меньшинство (при этом отличное от «элитарного» меньшинства активных участников насилия), обнаружившее собственную эмоциональную нишу в пределах толпы. И действительно, основная часть толпы обычно не следует за ними, даже несмотря на безопасность ситуации, когда вместо противника присутствует лишь его тело или захваченное здание; как правило, демонстративные экстремисты стоят особняком от остальной толпы.

Определенные подтверждения этого тезиса можно обнаружить на снимках судов Линча на юге и западе США, сделанных между 1870 и 1935 годами [Allen 2000]. Основная часть этих фотографий – а именно они наиболее показательны в данном случае – были сделаны через несколько часов или на следующий день после того, как насилие свершилось. Лица, совершающие немотивированные оскорбительные действия в отношении мертвых тел, не имеют вообще никакого отношения к фактическим актам насилия. На одном из таких снимков [Allen 2000: ил. 93] изображены двое белых мужчин, которые стоят рядом с телом чернокожего, повешенного на дереве, – один из них тычет в тело палкой, другой бьет его кулаком, а еще четверо белых мужчин наблюдают за происходящим на заднем плане. На другом снимке [Allen 2000: ил. 25] молодой мужчина с закрытыми глазами безразлично прислонился к столбу, на котором висит обугленное тело чернокожего, подвергнутого линчеванию предшествующей ночью; в стоящей рядом толпе различимы еще 19 человек с мрачными лицами. Именно так выглядит типичная картина на всех подобных фотографиях: несколько демонстративных экстремистов и все остальные, которые в большинстве своем мрачны, серьезны, потрясены или ощущают дискомфорт в присутствии смерти.

Нашим первым позывом вполне может быть интерпретация действий демонстративных экстремистов в качестве проявлений расизма, разделяемых толпой – или всем обществом. Однако такое восприятие оставит без внимания картину, которую мы видим на самом деле: небольшое количество людей, выделяющихся из толпы своими действиями и телесной экспрессией (причем выше приведены наиболее гнусные примеры из имеющейся подборки фотоснимков)[8].

Вместе с тем настрой демонстративных экстремистов, который они демонстрируют после совершенного насилия, контрастирует с эмоциями, проявляемыми во время самого линчевания. На одной редкой подборке снимков изображен ход суда Линча: чернокожий мужчина с рубцами от порки кнутом на спине стоит в повозке за несколько минут до того, как его повесят, а палачи уставились ему в лицо жесткими враждебными взглядами [Allen 2000: ил. 42 и 43]. Здесь не обнаруживается ни клоунады, ни проявлений радости: палачи относятся к меньшинству, находящемуся в авангарде активного насилия; в поединке взглядами с жертвой они демонстрируют гнев и высокомерие. Для насильственной конфронтации в принципе характерна напряженность, и даже когда одна из сторон может диктовать свои условия (именно такова обычная формула успеха насилия), она убедительна, сосредоточена на своем непосредственном деле и неспособна относиться к нему с иронией.

Таким образом, демонстративные экстремисты, действующие в безопасности после того, как насилие уже совершилось, выражают нечто иное – они предпринимают попытку выделиться из основной массы толпы, из задней линии не более чем номинальной группы поддержки насилия и повысить свой статус за счет более тесной связи с насильственным действом, которое возбудило внимание группы. Перемещаясь поближе к мертвому телу, участвуя в ничем не оправданных оскорбительных действиях по отношению к нему, они приближаются к центру пространства внимания[9]. Самое вопиющее проявление радости на снимках судов Линча, представленных в работе Аллена (см.: [Allen 2000: ил. 97]), демонстрируют два хорошо одетых молодых человека, которые ухмыляются (впрочем, довольно грустно) в объектив при виде сжигаемого тела чернокожего. Однако это происходит не в разгар действа, а после того, как оно совершилось; жертва, обвиненная в приставании к белой девочке, уже была повешена на фонарном столбе и изрешечена пулями. Эти улыбчивые демонстративные экстремисты, вероятно, горды тем, что стоят так близко к рабочему в грязной спецовке, который поддерживает огонь; все остальные люди на этом снимке располагаются дальше, а различимые выражения лиц 29 других присутствующих варьируются от мрачного до озабоченного. Демонстративные экстремисты действуют напоказ, как это водится в пространстве насильственного внимания, претендуя на то, чтобы оказаться на более высоком уровне стратификации, хотя сами они не могут встать в один ряд с теми, кто совершает насилие.

Наконец, обратимся к снимкам, на которых запечатлено противостояние без чьей-либо победы. Присутствующие на них толпы сплочены, а их участники заодно оказывают друг другу эмоциональную поддержку, демонстрируя свою силу и решимость, обусловленные количеством собравшихся (этот момент подчеркивается в работе [Tilly 2003]). Но даже на этих фото обычно заметна определенная дифференциация жестов и экспрессии. Передняя линия демонстрантов, напирающая на шеренги полиции – в качестве примеров можно привести протесты в Каире, индийской Айодхье, Мадриде и Киеве, – опирается на баррикады, вскидывает руки вперед или поднимает их вверх, причем именно среди тех, кто стоит впереди, больше кричащих, издевающихся над своими противниками или вступающих с ними в поединок взглядами (см. фото Agence-France Presse, 3 марта 2002 года; Associated Press, 31 октября 1990 года; European Pressphoto Agency, 10 марта 2001 года). Нередко сбоку от баррикады, в том месте, где она упирается в здание, на снимках можно наблюдать привычную толпу случайных людей, которые стоят на тротуаре или на приподнятых над улицей порогах, прижавшись спиной к стене и молча наблюдая за происходящим с закрытыми ртами и без каких-либо жестов. На опубликованном в Daily Telegraph 10 марта 2001 года (p. 20) снимке протестов в Киеве с требованием ухода в отставку президента Украины в объектив фотографа попала часть толпы, в которой можно различить три десятка лиц, однако лишь один из этих людей ведет себя чрезвычайно экспрессивно: стиснув зубы и размахивая дубинкой в первом ряду толпы, он пытается протиснуться к сотрудникам правопорядка, которые угрожающе поднимают вверх собственные дубинки. В конечном итоге толпа общей численностью пять тысяч человек и полиция вступают в столкновение, действуя палками и дубинками; однако в момент, запечатленный на фото, можно увидеть, что к предстоящей стычке стремится лишь очень незначительная доля присутствующих.

В небольшом количестве случаев относительно хорошая организация конфронтаций сохраняется даже на стадии схватки. Например, на фото демонстрации в Южной Корее (опубликовано Associated Press 14 ноября 2004 года, автор – Ан Юн Джун) изображена шеренга протестующих в масках против слезоточивого газа, вооруженных длинными шестами, которые нападают на заслон полицейских, прикрывшихся щитами, – с обеих сторон строй напоминает фалангу. На этом фото можно различить десять шестов, все они направлены примерно под одним углом, однако неясно, сколько демонстрантов действительно подобрались к передним линиям, поскольку глубина их строя, похоже, насчитывает лишь один или два ряда, хотя на предыдущей демонстрации присутствовало 20 тысяч человек. Подобные сражения вполне могут иметь церемониальный характер, следуя установленным формулам, которые ограничивают объем фактически наносимого вреда[10].

Более привычной для противостояний без победителя является дифференцированный характер происходящего: несколько демонстративных экстремистов находятся на передней линии, а остальные ведут себя достаточно сдержанно. Мизерное количество лиц, действующих по собственному почину, издеваясь над противником, заряжаются энергией за счет того, что обретают уверенность в себе посреди толпы. Однако они не являются лидерами толпы, причем обычно в глазах всех остальных они преимущественно воспринимаются с потехой, презрением или отвращением – прочие участники толпы считают их «психами» (crazies) или, как говорят британцы, «шизанутыми» (nutters). Когда такие люди вступают в дело в одиночку, противостоя окружающим своими повадками и поведением, им не удается увлечь за собой остальную толпу. Чего им не хватает, так это небольшого скопления сторонников, которые занимают промежуточное положение между ними и толпой – именно эта опосредующая группа и вызывает волновой эффект, заставляющий остальных присоединиться к нападению.

Проанализировать момент, когда толпа переходит в наступление, позволяет один редкий снимок. На фото антиправительственной демонстрации в Анкаре, опубликованном EPA 12 апреля 2001 года, в кадре присутствуют 230 человек из примерно 70 тысяч, вышедших в этот день на демонстрацию. На переднем плане располагается группа из восьми человек, стоящая немного особняком от остальной толпы. Двое из этих людей замахиваются палками, мускулы на нижней части их лиц и челюстях напряжены. Слева и справа от этих демонстрантов, а также в ряду сразу за ними стоят еще шесть человек – все они пристально смотрят в одном направлении, их брови сведены вместе и сморщены над носом: такое выражение лица является признаком гнева [Экман, Фризен 2022: 8–87]; некоторые из этих людей стиснули зубы, у других открыт рот – они явно кричат. Эта воинственная группа контрастирует с остальной толпой: основная масса прочих демонстрантов смотрит в другие стороны, некоторые вообще отвернулись от происходящего впереди, и только у шести человек (из двух сотен, различимых на снимке) открыты рты – похоже, что они что-то кричат[11].

Эту воинственную группу вполне могут составлять те, кто начал насильственную часть противостояния – по меньшей мере на этом участке демонстрации. Какие-либо насильственные действия совершает лишь 1% людей, которых видно на снимке, а вместе со своей группой поддержки они составляют лишь 5% от различимого сегмента демонстрантов – это примерно те же самые люди, которые видят друг друга в пространстве внимания, охватывающем эту часть толпы. При этом вспышка насилия порождается в пределах трех слоев, а не двух, когда импульс передается от инициаторов насилия основной массе толпы. Конфронтационные эмоции толпы не просто вскипают до уровня насилия за счет действий передовых активистов. Ключевой эмоциональный всплеск сначала проходит через находящуюся в непосредственной близости группу их сторонников, как будто их задача заключается в том, чтобы выступать в качестве эмоционального интенсификатора, активизирующего выражение гнева и волевых усилий в звуковой волне, которая затем вытолкнет тела бросающих файеры из недр этого скопища[12].

Вполне вероятно, что, как и в случае с большинством индивидуальных столкновений, в большинстве ситуаций, когда угроза насилия исходит от толпы, на самом деле оно не совершается. Наше исследование в значительной степени привязано к выборке по зависимой переменной. Например, время от времени в руках социолога оказываются этнографические отчеты о массовых беспорядках, которые прекращаются. Социолог Рей Лессер Бламберг, в 2005 году проводивший исследования в области социально-экономического развития в высокогорных районах Перу, описывал такой случай (личное сообщение, июль 2005 года). Группа протестующих совершала круговое шествие по городской площади, выкрикивая гневные лозунги в адрес судьи, который вынес решение в земельном споре, противоречащее интересам этих людей. Во главе шествия находились двое мужчин, они несли гроб с изображением черепа, символизирующим смерть, и написанной на нем фамилией судьи. За ними двигались несколько десятков мужчин и женщин, у некоторых из них были плакаты с надписями. Мужчины с гробом попытались завести процессию по лестнице в здание местной администрации, но одна женщина хотела продолжать хождение кругами по площади. После этого шествие распалось – мужчины с гробом утратили инициативу, свою эмоциональную энергию. Микродеталь, которая воспрепятствовала потенциальным лидерам насилия, заключалась в том, что их руки были заняты пустым гробом, поэтому они не могли сами перейти в наступление, не опустив гроб – их символическое действие не позволяло с легкостью войти в пространство действий насильственного характера. Кроме того, скандирование лозунгов толпой было жидким, в нем отсутствовала уверенная ритмическая координация, в результате чего не произошло возникновения сильной ритуальной солидарности, и через пару часов демонстранты разошлись кто куда.

Этот случай соответствует выводам таблицы 6.1 (см. главу 6) о том, что именно отношение аудитории к начинающемуся поединку определяет то, насколько жестким он окажется и будет ли он прерван. В таблице 6.2 приводилось исключение из этой формулировки: если группа, стремящаяся к поединку, состоит более чем из пяти человек, она может игнорировать толпу, не проявляющую к происходящему какого-то определенного отношения, – по сути, группы указанного размера обеспечивают поддержку публики собственным составом. Отсюда и важность скоплений воинственно настроенных лиц умеренной численности: именно в тот момент, когда внутри более многочисленной людской массы формируются такие скопления, происходит преодоление амбивалентного отношения толпы к происходящему и ее обычной антипатии к реальному насилию. Толпа раскалывается на отдельные части, и небольшие группы переходят к делу. Именно такое рассеивание в пространстве наблюдается на снимках нападений и в маленьких скоплениях из четырех или пяти активных участников происходящего, которые высматривают еще меньшие группы противников, чтобы навалиться на них, имея численное преимущество (вспомним снимки, которые анализировались в главе 3).

Итак, какие действия остальной части толпы необходимы для того, чтобы элита насилия перешла к делу? Свою лепту в это вносит каждый сегмент или слой толпы. Лица, совершающие насилие наиболее активно и умело, получают непосредственную эмоциональную поддержку от небольшого скопления людей вокруг них. Некоторые из этой группы поддержки также склонны к насилию, но они, похоже, посвящают основную часть, а возможно, и все свое время созданию шумихи и обеспечению эмоциональной поддержки. Они выступают поставщиками эмоций для верхушки элиты насилия, которая приступает к действиям против неприятеля, причем так происходит даже в тех случаях ничейных противостояний, где действия все еще ограничиваются лишь провокационными жестами. Далее появляется усредненная масса толпы, которая разделяет общие цели, но несколько менее заряжена эмоционально, менее уверена и неспособна взять инициативу на себя. Это номинально насильственное большинство придает передовому отряду ощущение, что остальные окажут ему поддержку, обеспечат ему необходимую численность для того, чтобы подавить противника, как только будет набран необходимый темп. Наконец, кое-какой вклад вносят даже задние ряды – те, кто наблюдает за происходящим с безопасного расстояния, держась тротуара[13]. Вероятно, этот вклад не выходит за пределы обычной возбужденности, которую испытываешь, находясь в толпе на улице большого города или в не имеющем единого центра потоке зрителей, которые направляются на предстоящий концерт или спортивные соревнования. Свою лепту – пространство внимания – вносит даже самая трусливая и ничего не предпринимающая часть толпы. Несмотря на то что единственное ее действие заключается в том, чтобы наблюдать, ее взоры направлены в одном направлении, сколь бы нерешительным ни был ее интерес к происходящему, – но когда случается что-либо возбуждающее внимание, глаза этих людей прикованы к этому событию[14]. Замыкают этот список отдельные демонстративные экстремисты, которые обычно появляются после того, как насилие совершено, хотя и не вполне понятно, к какому сегменту толпы они относились до этого.

Иногда поддержка элиты насилия со стороны толпы является явной и осознанной. На одной демонстрации протестующих против смертной казни в тот момент, когда некоторые наиболее активные участники были готовы совершить акцию гражданского неповиновения и подвергнуться аресту – так выглядит ненасильственный эквивалент действий активной элиты насилия, – другие демонстранты усилили свою эмоциональную поддержку. «Люди в толпе шептали друг другу: „Кричите, так можно помочь им сконцентрироваться“ – и толпа издавала все более громкие звуки [по мере того как протестующих задерживали]» [Summers-Effler 2004].

Кульминацией события являются действия элиты насилия. Основой эмоциональной энергии его представителей – их уверенности, энтузиазма, инициативы и отсутствия пассивности – выступают последовательные слои помощников, соучастников и зрителей вокруг них. Слои толпы похожи на гигантский конус, расположение которого в пространстве почти зримо – он практически буквально формирует гигантскую звуковую камеру, в которой усиливается шум по направлению к центру; эти слои человеческого внимания формируют энергию, которая делает возможной конфронтацию в фокусе этой камеры[15]. На стадии ничейного противостояния толпа обеспечивает нагнетание напряженности. Если обстоятельства (как правило, некоторые признаки слабости противоположной стороны) приводят к тому, что напряженность разрешается действием, тогда за совершение насилия энергично берутся небольшие скопления людей. Но действия этой элиты насилия невозможно запустить без предшествующей концентрации эмоционального внимания со стороны толпы.

Насилие без зрителей: профессиональные убийцы и конспиративное насилие

Поскольку выше утверждалось, что энергию насилию придает присвоение центра внимания в эмоционально возбужденной группе, необходимо разобраться с очевидным исключением – насилием, которое совершается чрезвычайно умелыми одиночками без каких-либо зрителей. Лучшим свидетельством этой разновидности насилия выступает деятельность профессиональных наемных убийц[16].

Наиболее типичным приемом киллеров является быстрое нападение исподтишка. Убийца сидит в машине, ожидая, пока жертва подъедет к какому-нибудь привычному для себя месту – предпочтительно, чтобы оно находилось на темной улице без прохожих, – а затем быстро приближается и стреляет, как только жертва садится в автомобиль или выходит из него. Еще один вариант: заманить жертву на встречу в каком-нибудь месте и выстрелить, как только объект входит в дверь – либо позвонить в дверь, и когда жертва ее откроет, сразу же выстрелить. Профессиональные убийцы предпочитают добиваться того, чтобы жертва была изолирована, а также работать в одиночку. Это дает возможность свести к минимуму количество свидетелей и сократить вероятность того, что сведения о том, как совершалось убийство, будут переданы в полицию как случайными очевидцами, так и сообщниками, которые могут оказаться стукачами. Но еще важнее то, что одиночное исполнение позволяет держать все процедуры в руках самого киллера. Благодаря этому он может сконцентрироваться на собственных приемах и эмоциональных манипуляциях, не отвлекаясь на посторонние вещи, способные снизить его хладнокровную самопоглощенность, которая является ключевым фактором его успеха.

Убийства подобного рода требуют тщательного планирования. Киллер должен получить от кого-то информацию о повседневных занятиях жертвы либо раздобыть эти сведения самостоятельно, сев жертве на хвост либо следя за ней; зачастую киллер прилагает усилия, чтобы получить подтверждение данным, полученным от его заказчиков. На выбор места убийства, проработку деталей и проверку экипировки может быть потрачено несколько дней. Зачастую это продолжительный период конспиративных действий, которые с точки зрения закона и в изображении СМИ представляют собой хладнокровный расчет. Именно эти технические детали позволяют киллеру добиться эмоциональной отрешенности: он поглощен рядом мелких задач, выполняя их со скрупулезной точностью. Ни сам факт, что жертва является человеком, ни эмоциональные аспекты предстоящего противостояния не занимают мысли киллера. Некоторые наемные убийцы вообще предпочитают не выяснять, какие предполагаемые действия жертвы повлекли за собой заказ, в чем заключались оскорбление или иная причина, за которые полагается наказание, – все это чисто технические моменты, не предполагающие собственного эмоционального отношения к ним со стороны киллера[17].

Некоторые наемные убийства планируются менее тщательно – как правило, потому что жертва проявляет настороженность или ее трудно обнаружить. Профессиональные преступники со связями в своей среде, знающие о заказе на конкретного человека, могут воспользоваться внезапной возможностью, получив информацию, что жертва находится в определенном месте, например в ресторане, или что ее автомобиль был замечен возле игорного заведения. Но и в этом случае, как правило, используются те же самые приемы: дождаться, когда объект выйдет один, незаметно приблизиться к нему максимально близко и сразу же выстрелить, как только он окажется в зоне досягаемости. Если жертву невозможно изолировать, можно применить другую тактику. Например, получив информацию о том, что жертва находится в конкретном ресторане, киллер входит в это место, незаметно приближается и сразу же стреляет – либо убийца может пробраться в туалетную комнату, если она находится позади объекта, и выстрелить жертве в затылок, когда она оттуда возвращается. По утверждению одного наемного убийцы, обычно он использовал глушитель, чтобы при выстреле раздавался безобидный звук «пффффф», но для убийства в наполненном людьми ресторане он брал с собой большой и громкий пистолет. Звук выстрела заставляет потенциальных свидетелей бросаться в поисках укрытия, а также создает неразбериху, в которой можно легко скрыться [Fisher 2002: 57]. Кроме того, этот киллер использовал ради собственной выгоды известную психологическую модель: при наличии большого количества свидетелей появляются самые разные описания подозреваемого, в результате чего установить его личность оказывается невозможно.

Профессиональные убийцы – вероятно, осознавая то, насколько сложно выстрелить точно в цель, – предпочитают действовать на предельно близком расстоянии к жертве – зачастую оно не превышает трех футов [90 сантиметров]. Столь короткая дистанция представляет собой серьезный вызов в смысле преодоления конфронтационной напряженности – именно этот момент выступает одной из причин, почему профессиональные киллеры предпочитают по возможности стрелять в затылок. Но еще важнее то, что внезапность нападения минимизирует какое бы то ни было вовлечение во взаимодействие. Поскольку убийца сталкивается с жертвой внезапно, у него нет возможности не то что сказать ей несколько слов, но даже встретиться с ней взглядами. Быстрое нападение выступает способом не только получить преимущество перед жертвой, сделав ее на мгновение неспособной к сопротивлению, но и избежать проблем на уровне микровзаимодействия, которые могут создать киллеру его собственные эмоции[18]. В целом как конспиративная фаза подготовки к убийству, так и внезапность нападения служат для преодоления конфронтационной напряженности/страха.

Тем не менее в некоторых случаях профессиональных заказных убийств действительно присутствует длительная конфронтация с объектом. Жертву могут насильно усадить в машину и отвезти в какое-то отдаленное место, чтобы убить ее там, либо заманить якобы на встречу, где жертва будет находиться в компании спутников, которые в итоге и приведут приговор в исполнение. Какими способами убийцы преодолевают конфронтационную напряженность в таких ситуациях? Их главный прием заключается в том, чтобы попытаться успокоить жертву, убаюкать ее, заставив поверить, что ее не убьют. Этот обманный маневр выступает не только способом держать жертву под контролем – это заодно и способ сохранения спокойствия самого убийцы, который сохраняет для себя иллюзию, что он не собирается никого убивать. Создание притворного ощущения, что завалить кого-нибудь – не значит совершить насилие, относится к гоффмановской авансцене, однако ее специфика состоит в том, что это ощущение является эмоционально наигранным не только для жертвы, но и для исполнителя. Когда убийство наконец происходит, оно случается внезапно, с максимально возможным соответствием паттерну негласной нормальности, которая неожиданно нарушается кратким эпизодом насилия[19].

Здесь вступает в силу второй фактор: в большинстве случаев длительной конфронтации, когда нам известны подробности взаимодействия, обнаруживается группа похитителей, окружающих одну-единственную жертву. Убийцы получают поддержку в пределах своего коллектива, тем самым избегая проблемы совершения насилия в одиночку, о которой шла речь выше. Этот момент еще более очевиден в тех редких случаях, когда заказные убийцы пытают жертву перед тем, как ее убить, – обычно адресатом таких действий выступает противоборствующая группа: при помощи пыток ей «передают привет», совершают демонстративный акт отмщения или запугивают ее. Пытки нагнетают конфронтационную напряженность до кульминации, тогда как обычные приемы, которые использует одиночный киллер, сводят его к минимуму в мизерном временном промежутке. Вполне вероятно, что пытки практически всегда осуществляются группами, а в центре этого процесса находится групповая эмоциональная динамика[20].

Приемы, позволяющие киллерам добиваться успеха, имеют психологический и интеракционный характер. Поэтому профессиональные киллеры часто имеют средний рост, а то и меньше, и не обязательно обладают значительной физической силой[21]. Это не просто связано с тем, что киллеры всегда используют огнестрельное оружие, а не кулаки, ведь в начале своей карьеры все они были доминантными бойцами, которые в юности участвовали в схватках между своими сверстниками при необходимости защиты своей территории в криминальных предприятиях или в тюрьме. Все киллеры, упоминаемые в перечисленных выше источниках, гордились своей репутацией людей, которые никогда не отступали перед схваткой и делали все необходимое для победы. Некоторые из них начинали с того, что формировали репертуар грязных приемов ведения драки или использовали психологические уловки наподобие улыбки и обманчиво пассивного поведения, предшествующих внезапному нападению [Mujstain, Capeci 1993]. Уже упоминавшийся Джоуи начинал свою карьеру в преступном мире в пятнадцатилетнем возрасте в качестве подпольного букмекера на одном перекрестке в Нью-Йорке. Однажды трое более крупных юношей потребовали от него делиться своими доходами, после чего Джоуи зашел в близлежащий магазин, взял там бейсбольную биту и без единого слова внезапно напал на своих противников, переломав им множество костей [Fisher 2002: 11]. Салливан – Бешеный пес довел до совершенства такой прием: он вонзал большой палец в угол глазницы противника и выдавливал ему глаз [Hoffman, Headley 1992: 276]. В привычных для круга крутых парней ситуациях рукопашных поединков эти люди выработали психологические приемы и тактики взаимодействия, которые заставляли всех остальных защищаться. Они стали специализироваться на захвате инициативы в насильственных действиях, причем с такой внезапностью, решительностью и безжалостностью, что остальные им уступали.

Киллеры вырабатывают в себе мастерство в управлении эмоциями – как своими, так и чужими. В данном случае присутствуют два аспекта: краткосрочный и среднесрочный. В микроситуационной конфронтации киллер совершает свои действия хладнокровно. Он остро чувствует эмоции жертвы, и если ему приходится сталкиваться с ней лицом к лицу, он замечает признаки страха: выражение глаз, проблески пота, дрожащие руки. Концентрируясь на этих технических деталях, киллер избегает вовлеченности в ситуацию – обычного барьера, создаваемого конфронтационной напряженностью. Тони Грек, со знанием дела наблюдавший за драками тюремных банд в пылу борьбы, отмечал характерный запах напряжения и страха, исходивший от сбившихся в кучу тел (см.: [Hoffman, Headley 1992: 125, 133], и это наблюдение удивительно напоминает высказывание американского спецназовца, приведенное в главе 10, с. 712)[22].

Киллеры преимущественно стараются внезапно наброситься на свою жертву, полностью избегая конфронтации, однако это не всегда возможно, а порой им приходится брать заказы на убийство очень сложных противников, включая даже других опытных киллеров. Джоуи дает такую оценку относительной «крутизны» своих противников. По его мнению, тот, кто просто запугивает других, грубо разговаривает и устраивает шоу либо пускает в ход кулаки против более слабых жертв, не является серьезным оппонентом, даже если он всегда настороже и имеет «пушку»: «Я не слишком волновался. Пока я действовал быстро, он все равно не смог бы ей воспользоваться. Люди, не умеющие нормально обращаться с оружием, вообще неохотно стреляют. А если вы никогда не убивали человека, вам реально придется какое-то время подумать, прежде чем нажать на курок. Я знал, что, как бы ни был напуган Сквилланте, он будет какое-то мгновение колебаться, когда увидит, что это я подхожу к его машине… А пока он будет думать об этом, я его и убью». Когда они действительно встречаются, жертва действует так, будто пребывает в трансе, даже несмотря на то что направляет пистолет на киллера. Джоуи успокаивает противника ровным поведением и уговаривает его поехать в другое место, а когда он наконец достает свой пистолет, жертва оказывается в полном оцепенении [Fisher 2003: 169–170, 193, 199].

Киллер не лишен эмоций, но он ими управляет. Ожидая в засаде, пока не наступит момент для совершения убийства, Джоуи ощущает возбуждение и нарастающую силу: «Адреналин просто разливался по всему моему телу, приводя меня в состояние гиперчувствительности. Я был настроен на все вокруг – я мог слышать звуки, которые неспособен услышать обычный человек и которые обычно не могу услышать я сам. В какой-то точке прекращаешь думать – начинается движение и реакция. К этой точке я и стремился» [Fisher 2003: 179]. А после того как выстрел не удается сделать из‑за какой-то непредвиденной заминки, Джоуи отмечает: «Я потерял эмоцию, нужную для убийства, и расслабился. Но потом, когда мы подошли к ресторану, я позволил этому ощущению нарастать внутри». Он пристально смотрит на точку на голове жертвы, куда собирается выстрелить, проверяет глушитель и ищет темное место, чтобы припарковать машину. Перед тем, как выстрелить, он произносит: «„Пока, Джо“, и эти слова звучат невероятно громко» ([Fisher 2003: 199]). Итак, у киллера возникает тот же самый феномен обостренного слухового «туннеля», что и у тех полицейских, стреляющих в подозреваемых (см. главу 10), которые наглядно подмечают микроскопические детали в момент конфронтации.

Некоторые киллеры испытывают страх, в особенности когда им предстоит столкновение с опасной мишенью в лице другого профессионала. Главным образом это страх неудачи и сложного противостояния. Как пояснял Тони Грек, «я достиг вершины своей профессии наемного убийцы… пользовался уважением со стороны преступных семейств и до мозга костей боялся все это потерять – а такой исход был бы гарантирован, чуть только я замешкаюсь, занервничаю или просто облажаюсь. Каждый раз, когда я отправлялся на дело, мне приходилось настраиваться, подхлестывать свой разум и нутро, чтобы прийти в состояние неистовства». Тони знает, как выглядит эмоциональная последовательность, и использует ее, чтобы превратить страх перед противником в направленный на него гнев, придавая себе импульс для движения вперед. Непосредственно перед нападением он прибегает к внутреннему диалогу, обращаясь к самому себе: «Преимущество на твоей стороне, это ты нападаешь, Грек. Сделай его. Спокойно и быстро» [Hoffman, Headley 1992: 9–10].

Еще один прием заключается в том, чтобы впустить в сознание немного страха, вызываемого непосредственной ситуацией, а затем использовать его для того, чтобы спровоцировать гнев в отношении источника страха. Согласно воспоминаниям Джоуи, в начале своей карьеры он проходил стадию внутреннего диалога, где представлял человека, которого ему было заказано убить, столь же способным убить его самого, если они поменяются местами [Fisher 2002]. Такая же модель поведения чрезвычайно распространена среди полицейских, участвующих в перестрелках. В большинстве случаев, описанных в работах [Artwohl, Christensen 1997; Klinger 2004], где приводятся субъективные подробности, полицейские убеждают себя, что люди, в которых они будут стрелять, угрожали убийством другим полицейским или гражданским лицам (см. случаи из главы 10, с. 712–716). В последние десятилетия так происходит практически постоянно в ситуациях, когда полиция открывает огонь: стреляющий убежден (вне зависимости от источника этой убежденности), что его противник поклялся «забрать с собой других», если потерпит неудачу. Все это вполне может представлять собой эмоциональную самоманипуляцию, совершаемую не только для того, чтобы стреляющий занял позицию моральной правоты, но и с целью вызвать вспышку гнева, побуждающую его к действию. По сути, стреляющий вкалывает себе инъекцию контролируемой дозы горячего неистовства, дополняющую в остальном хладнокровный технический подход.

Некоторые киллеры используют гнев в качестве одного из своих инструментов. Джоуи Галло, выступавший в рядах мафии в роли «мяса» (muscle) – запугивателя и наемного убийцы, упражнялся перед зеркалом в создании устрашающих выражений лица; когда он кого-нибудь избивал, то доводил себя до исступленной ненависти, из‑за чего избиение оказывалось продолжительным и жестоким. Киллер, скрывающийся под псевдонимом Джоуи, напротив, утверждал, что за то время, пока он был наемным убийцей, он утратил способность ненавидеть – возможно, потому что специализировался на убийствах исподтишка и ловушках. Салливан – Бешеный пес получил свое прозвище благодаря умению нагнетать чрезвычайно яростное выражение лица в момент нападения на жертву, хотя в обычной жизни это был вежливый и мягкий человек, умевший спокойно манипулировать другими. Но для того, чтобы настроиться на заказное убийство, он намеренно вспоминал унизительные события своего детства. Его скрупулезная техника заключалась в том, что после выстрела он перерезал жертве горло, чтобы она наверняка умерла, поскольку пули иногда не дают гарантированный результат. Поскольку Салливан заставлял себя вступать в особенно шокирующие разновидности конфронтации, которой избегают другие хладнокровные убийцы, ему требовалось привлекать дополнительные эмоциональные силы, чтобы довести свои привычные действия до конца [Fisher 2002: 198; Hoffman, Headley 1992: 97, 275][23].

Киллер демонстрирует эмоциональное хладнокровие и сразу же после убийства. Сдерживая свое адреналиновое возбуждение в пределах допустимого, он не испытывает потребности в том, чтобы сбросить его при помощи буйных и беспорядочных действий (для сравнения вспомним поведение лейтенанта Капуто после боя, см. главу 3). К тому же киллер не занимается самобичеванием: после выполнения заказа он может пойти домой и как следует выспаться[24], создав для своей жены комфортное притворное представление, что все идет своим чередом, или нарядиться для участия в свадебном мероприятии. Отчасти так происходит потому, что киллер совершает психологически самоподдерживающие рутинные действия, необходимые после убийства. Он поглощен техническими вопросами – например, разбирает пистолет и глушитель, выбрасывает части пистолета туда, где их невозможно будет найти [Fisher 2003: 206]. Даже избавление от трупа (если этот момент входит в заранее намеченный план) заполняет внимание киллера рутинной, требующей определенных навыков деятельностью, которая в эмоциональном плане возвращает его к нормальности.

Методы избавления от тел жертв в общественном мнении считаются еще одним свидетельством того, что натура профессиональных убийц морально отвратительна или ненормальна. Тем не менее, если рассматривать этот аспект их деятельности в контексте социологии труда как просто определенные меры, которые предпринимают киллеры, то избавление от тела – это всего лишь вопрос технических соображений. Убийца может оставить тело на месте убийства, в особенности если он хочет послать кому-то сигнал – его содержанием может быть угроза другим лицам, оповещение о том, что нарушителей субординации ждет наказание, или демонстрация того, что конкретный босс мафии мертв. Избавиться от тела – возможный альтернативный вариант, представляющий собой рациональный план сведения к минимуму риска, что его обнаружат. В процессе накопления опыта киллеры, к примеру, выяснили, что если закопать тело на строительной площадке, то оно, как правило, будет обнаружено по запаху, если предварительно не растворить его в извести; аналогичным образом тело, брошенное в реку, всплывет на поверхность, если не проколоть ему легкие. Некоторые из этих жутких деталей рутины, происходящей после убийства, проистекают из изощренности подобных процедур. В частности, действовавшая в Бруклине в 1970–1980‑х годах «бригада» Димео, на счету которой было от 75 до 200 жертв, разработала приемы разрезания тел на части и их раздельной утилизации [Mustain, Capeci 1993: 222–223]. Вот еще несколько примеров изощренных техник, которые сложились в этой банде. Чтобы избежать попадания на свою одежду крови, брызжущей из тела жертвы после первого выстрела, киллер заворачивался в полотенце. Далее нужно было нанести ей несколько ударов ножом в сердце, чтобы остановить кровообращение в организме – так можно было не допустить вытекания из тела большого объема крови, которую потом приходилось удалять. После этого киллер ждал почти час, пока кровь застынет, а затем расчленял тело – опять же, чтобы оставить после себя минимальный беспорядок. На руку банде играло то, что двое из шестерых ее участников учились на мясников, набив руку на разделке туш (еще один пример мясника, ставшего киллером, который расчленял тела своих жертв, см. в: [Hoffman, Headley 1992: 240]). Все эти приемы наделяли «бригаду» Димео довольно жуткой репутацией, благодаря которой она стояла особняком даже среди тех мафиозных семей, с которыми она была в той или иной степени аффилирована. Однако вряд ли можно утверждать, что в ее действиях после совершения убийств присутствовали какие-то новые специфические эмоции – похоже, что при выполнении этой работы люди Димео сохраняли такую же методичность и спокойствие, как и другие успешные киллеры, работавшие в «промышленных масштабах». Необычность «бригады» Димео заключалась главным образом в том, что все свои убийства она совершала коллективно, в отличие от других киллеров, которые предпочитали по возможности работать в одиночку. Вероятно, именно эта групповая поддержка позволяла ее участникам сохранять хладнокровное профессиональное отношение к жуткой работе по расчленению тел, тогда как более склонные к индивидуальным действиям киллеры предпочитали оставлять свои жертвы на месте преступления или возлагать задачу избавиться от них на кого-то другого. Например, Джоуи, совершивший 35 заказных убийств в одиночку, утверждал, что не любит похороны или мертвые тела [Fisher 2003].

Самой важной длительной эмоцией киллера является гордость. Иногда в ней присутствует некоторая степень приятного возбуждения, но она не проявляется в виде таких же буйных празднований победы, как во многих других разновидностях насилия наподобие военного куража или насилия в спорте. Некоторые киллеры ощущают легкое, но контролируемое волнение как от того, что убийство является рискованным предприятием, так и от понимания собственного превосходства. Здесь перед нами прямолинейный пример накопления эмоциональной энергии за счет доминирования над жертвами, которые ее теряют. По утверждению Джоуи, «как только ты ощутил на себе, насколько это быстро и легко [кого-то убить], то уже ничего не страшно… Дальше начинаешь думать о себе по-другому. Появляется ощущение, что ты так или иначе защищен, что вообще ничего не может пойти не так, что ты совершенно особенный человек. Это прекрасное чувство, если уметь им пользоваться» [Fisher 2003: 34]. Далее Джоуи поясняет, что эта уверенность в себе, которая относится к самому моменту убийства, не должна ослаблять его приверженность планировать и подготавливать каждую деталь заранее. Представляется, что призвание киллера привлекательно для людей этого ремесла не просто из‑за денег, но еще и благодаря «движу» и статусу. Джоуи, наиболее сдержанный из всех киллеров, которые упоминаются в этом разделе, утверждает, что легальный бизнес ему скучен, и даже его обычная преступная деятельность (азартные игры, навязывание кабальных займов и выбивание денег обратно) слишком рутинна без того, чтобы время от времени в кого-нибудь выстрелить (см.: [Fisher 2002: 48, 106], аналогичные примеры приведены в работе [Hoffman, Headley 1992: 214]).

Прежде всего, киллеры гордятся своими приемами, в особенности навыками конспирации. Мой собственный информатор, как и Джоуи [Fisher 2002: 70], пускался в долгие рассказы о способности вести двойную жизнь: внешне он был обычным гражданином, который имел работу и семью, но при этом скрывал наличие крупных средств, полученных незаконным путем. Он рассказывал истории о героях своей профессии – наемных убийцах, которые могли проникать сквозь любые кордоны безопасности, используя маскировку, а после того как сделали свое дело, исчезать, вводя охранников в заблуждение своим самоуверенным видом. Этот момент можно назвать привлекательностью конспиративного азарта[25]. Точно так же некоторые люди, занимавшиеся вооруженными ограблениями, которые в значительной степени отождествляли себя со своим ремеслом, описывали разрыв, присутствовавший в их обычной жизни, напоминая биографии наиболее законспирированных наемных убийц: «Для непосвященных я спокойный человек, хороший сосед. Но когда я иду на дело, у меня другие правила поведения. Если я не в деле, то никогда не совершаю насилие, но в деле я всегда был очень жестоким». По словам еще одного такого человека, «[вооруженное ограбление] это не так уж сложно. Это все равно что днем сходить на работу, а вечером вернуться домой к жене и детишкам» [Morrison, O’Donnell 1994: 68].

Когда я спросил своего информанта, каким образом можно совершить убийство в ресторане, тот дал такой ответ: прикрою руку с пистолетом с глушителем салфеткой, встану из‑за стола, чтобы сходить в туалет, обойду ваш стул, выстрелю вам в затылок, а затем просто направлюсь дальше, не оборачиваясь, прямо на выход. Скрытность, среднестатистическая внешность и невозмутимость в поддержании фасада – таковы главные источники профессиональной гордости киллеров. Именно поэтому в их личностях, несмотря на все их разнообразие, присутствуют некоторые общие черты. Киллеры – по меньшей мере в том, что касается их ремесла, – трудолюбивы, ответственны и скрупулезно относятся к деталям. Некоторые из них являются тихими, сдержанными и даже отличающимися определенным пуританизмом людьми, хотя другие проводят свободное время, стремясь к поискам гедонистических приключений, характерных для преступного мира, в той или иной степени увлекаясь азартными играми, наркотиками и сексом за деньги. Киллеры из представленной здесь подборки отличались сообразительностью и умением внятно формулировать свои мысли[26]; в этом отношении они напоминают полицейских, совершающих больше всего насилия, о которых шла речь выше. Эти люди успешны в своем деле, поднявшись на вершину чрезвычайно конкурентной профессии.

Соберем все сказанное в общий тезис. Как утверждалось выше, основным процессом, посредством которого формируется элита насилия, является опора на эмоциональную поддержку окружающей группы. Как это происходит, если представители данной элиты действуют в одиночку? Отчасти ответ на этот вопрос заключается в том, что подобные убийцы овладели приемами скрытных приготовлений и заметания следов после убийства – все это занимает их внимание и позволяет не зацикливаться на конфронтации. Кроме того, обычно они действуют внезапно, чтобы минимизировать момент конфронтации, а осознание своих навыков микровзаимодействия придает им уверенность и хладнокровие даже в тех случаях, когда конфронтация с жертвой затягивается.

Присутствуют и более масштабные фоновые социальные условия. Наемные убийцы обладают определенной репутацией в криминальном сообществе – отчасти она обусловлена их эффективностью и надежностью, а также имеет некое этическое измерение, сколь бы странно это ни звучало с точки зрения общепринятой морали. Например, и Джоуи, и Тони Грек делали акцент на том, что при выполнении заказов действовали абсолютно честно: если они брали деньги, то совершали убийство. Поскольку их работа часто заключается в том, чтобы «разруливать» вопросы с подручными или клиентами криминальных бизнесменов, которые воруют у своих боссов или уклоняются от уплаты долгов, киллер должен иметь репутацию человека, который действует строго в рамках правил подобного бизнеса. Кроме того, киллер гордится поддержанием своей репутации человека, который никогда не донесет в полицию, а взамен рассчитывает, что в случае поимки ему будет оказана легальная и нелегальная поддержка. Такой убийца имеет хорошую профессиональную репутацию, которая обеспечивает ему не только много заказов, но и уважение. Таким образом, он относится к элите сразу по нескольким параметрам. Киллер – крутейший из крутых, он противостоит и полиции, и своим конкурентам из крутых парней. К тому же он самый опытный в иерархии насилия: он применяет насилие грамотно, а не просто формально или активно[27].

Хотя киллер обычно действует вне поля зрения других людей и без непосредственной социальной поддержки, за кулисами существует некое сообщество, в котором его знают и уважают. Его имя не является широко известным – скорее, оно проходит по разряду специальных знаний среди посвященных. Этот момент порождает особую разновидность репутационной гордости, возможную только в сообществе, структура которого представляет собой серию иерархических слоев секретности и престижа. Наибольшую известность, а вместе с ней и наибольшую степень специализации и мастерства киллеры приобретают там, где преступность обладает высокой степенью организации в качестве теневого правительства[28]. Хотя у киллера отсутствует институционализированный престиж организованных преступных семейств, в которых имеются ранги боссов и их подчиненных, он свободен от их обязательств – например, ему не нужно всегда быть на связи и делиться частью своей добычи. Киллер обладает более значительным престижем, чем обычное «мясо» и простые бойцы мафии, даже несмотря на то что эти люди время от времени совершают убийства. Репутацию киллера создает его первое убийство, а по мере того, как к нему обращаются с другими заказами, причем чем дальше, тем более сложными, его действия поднимают его на вершину статусной иерархии. Киллер, если можно так выразиться, воплощает собой престиж чистого мастерства насилия и сопутствующих ему профессиональных стандартов, не отягощенных иными обязанностями, которые определяют другие роли в криминальном мире.

Приведем еще одно высказывание киллера: «Я стал тем самым преступником, которому завидуют все – хладнокровным наемным убийцей, – и каждый день видел, как мое новое положение отражается в почтительных и испуганных глазах других людей». Тони Грек характеризует себя на контрасте с менее значительными разновидностями насилия: «Я имею в виду не хулиганов, этих недалеких медлительных бегемотов, которые способны напугать до усрачки разве что какую-нибудь пожилую жертву ростовщика, а парней, которые ни перед кем не отступят. Такие парни не смотаются во время перестрелки. Они не паникуют за рулем, когда надо убираться на машине. Они могут убить и выйти сухими из воды» [Hoffman, Headley 1992: 51, 91, а также 13, 103]. О схожих переживаниях и жизненных представлениях сообщает и Джоуи (см.: [Fisher 2002: 48–49], а также [Dietz 1983: 77]).

Кроме того, киллеры с презрением и свысока смотрят на обычных непрофессиональных убийц – «этих разгневанных истериков, которые стреляют в своих жен и все такое», – а также на заурядных громил [Fisher 2003: 33]. Среди профессиональных киллеров существует и еще одна иерархия: те, кто работает на организованную преступность, как правило, не берут заказы у «гражданских», то есть не имеющих связей с криминалом лиц, которые хотят убить свою вторую половину или какого-нибудь человека, чтобы получить за его жизнь страховое вознаграждение [Hoffman, Headley 1992: 194; Fisher 2002: 50–52]. Вот как Джоуи и Тони объясняют свои мотивы в данном случае: гражданские лица слишком ненадежны, их легко запугать полицией, они, скорее всего, донесут на исполнителя заказа. За такую работу берутся профессиональные убийцы низшего звена, которым платят меньше: от примерно пяти тысяч до двадцати тысяч долларов и в зависимости от того, насколько значимо лицо, которого предстоит убить. Напротив, простое «мясо» может вообще работать за фиксированную ставку или получать 250 долларов за одно дело. Деньги в данном случае выступают символом ранга в той же степени, что и оплатой более качественных услуг. Различия в рангах параллельны различиям в плотности социальной структуры. Киллеры низшего звена, как и в целом преступники, не принадлежащие к какой-то группе, заводят социальные связи случайным образом, на авось; они обладают гораздо меньшим доступом к надежной информации о поведении жертвы, а их знакомые легко становятся информаторами полиции (см., например, [Magida 2003]). В основных сетях организованной преступности ведется гораздо более плотное взаимное наблюдение – это не только позволяет найти приличного киллера, когда кому-то требуются его услуги, но и дает возможность самому убийце действовать более эффективно при выполнении заказов (поскольку обычно жертвами киллеров становятся лица, о которых известно, чем они регулярно заняты в криминальном бизнесе). Киллер принадлежит к репутационной элите, он пребывает в среде, обитатели которой тщательно настроены на наблюдение друг за другом. В этом более масштабном смысле представитель элиты киллеров, пусть он и совершает убийства в одиночку, действует в социальном сообществе, чье уважение ему небезразлично. Когда он отправляется на свое тайное дело, его идентичность, определяемая принадлежностью к элите, в очень значительной степени является частью его личного сознания[29].

Минимизирующая конфронтацию тактика террористов

Если классифицировать лиц, совершающих насильственные действия, по их методам, а не по мотивам и идеологии, то выясняется, что многие террористы напоминают профессиональных киллеров. Особенно близкое соответствие имеется в случае террористов-смертников, которые придерживаются конспиративного подхода вплоть до самого момента своей атаки; подобно киллерам, они прикидываются обычными людьми, чтобы проникнуть через защитные барьеры и подобраться к своим жертвам очень близко, поскольку именно так можно добиться высокой надежности результата и не промахнуться мимо цели нападения, как это слишком часто случается, учитывая то, что большинство насильственных действий обычно совершаются неумело. И киллеры, и террористы используют тактику внезапных, минимизирующих конфронтацию нападений на ничего не подозревающих жертв. Такая тактика не только обеспечивает насилию результативность, но и оказывает психологическую поддержку убийце. Вводя в заблуждение других, законспирированный убийца обманывает и себя: он подходит к своему делу не как к конфронтации, пребывая в разгневанном и напряженном состоянии, а в самом обыденном настроении: ничего необычного здесь не происходит. Профессиональный убийца – это просто обычный прохожий, а террорист – это просто пассажир метро или покупатель с сумкой – до самого последнего момента, пока он не выхватит пистолет, не заложит бомбу или не нажмет на детонатор. Конфронтация сводится к минимуму не только за счет конспиративного подхода, но и благодаря тому, что насилие ограничивается мизерным промежутком времени. Киллер в идеальной ситуации стреляет жертве в затылок, как только та выходит из машины, и если все идет по плану, то для зрительного контакта не остается даже мгновения. Террористы-смертники доводят это психологическое преимущество до крайности, поскольку у них не выдается ни момента, когда они сталкиваются с кем-то другим, открыто демонстрируя враждебность. Так выглядит специализированная тактика для обхода барьера конфронтационной напряженности и страха, который должно преодолеть любое насилие. Она в особенности полезна для того, кто совершает нападение в одиночку, а следовательно, без поддержки или давления аудитории, которая придает большинству совершающих насилие лиц эмоциональную энергию в момент атаки.

Разумеется, типология террористов куда более разнообразна, поскольку сам термин «терроризм» является общеупотребительным – даже если ограничить его политическими оппозиционерами или повстанцами, использующими соответствующие методы, и исключить шоковые приемы, которые используют государственные власти против нонкомбатантов[30]. Хотя все террористы проходят этап тайной подготовки нападения и приближения к цели, после совершения нападения между ними появляются различия по степени конфронтации. На одном конце этого континуума находятся длительные противостояния, возникающие при угоне самолетов, захвате заложников и похищениях, в особенности если они сопровождаются запугиванием и пытками. Эти конфронтационные тактики практически всегда реализуются небольшими группами, действующими согласованно, – не только потому, что для этого нужно несколько человек, но и для преодоления конфронтационной напряженности при помощи групповой эмоциональной солидарности, ведь здесь уже не получится полагаться на схему «обман плюс самообман», дающую притворное представление, что никакого насилия не происходит. На краю противоположной стороны континуума находятся террористы-смертники: в части конфронтационной напряженности их действия легче всего осуществить психологически, поскольку у них отсутствует даже какая-либо необходимость беспокоиться о том, что они столкнутся с публикой при бегстве после совершения теракта. К этому же концу континуума относятся бомбы с дистанционным управлением и мины-ловушки (наподобие устройств, размещаемых на обочинах дорог, которые стали причиной большого числа жертв в Ираке начиная с 2004 года (см.: iCasualties.org)), хотя они менее надежны, если на месте нет человека, следящего за тем, чтобы такое оружие сработало точно по назначению[31].

Неподалеку от того полюса континуума, где конфронтация минимальна, располагаются и многие точечные убийства, мишенью которых является конкретный человек, а не случайный набор гражданских лиц из целевой группы. При таких убийствах часто используется тактика скрытного приближения к объекту и внезапного нападения, минимизирующего конфронтацию – эти приемы практически идентичны тактике киллеров[32].

В фокусе большинства исследований, посвященных террористам, находятся их идеологии и мотивы, а в последнее время – их сети взаимосвязей и организационные структуры вербовки, обучения и поддержки [Сейджман 2008; Gambetta 2005; Pape 2005; Davis 2003; Stern 2003; Гейфман 1997]. Однако о динамике микровзаимодействий террористов с их жертвами известно относительно немного. Но вне зависимости от того, насколько крепки идеологические убеждения потенциальных террористов и насколько сильны их сети поддержки, они не смогут добиться успеха, не преодолев конфронтационную напряженность/страх.

Давайте задумаемся над таким вопросом: что происходит в голове у законспирированных террористов в моменты, предшествующие нападению? Какова вероятность того, что они ведут с собой внутренний диалог такого типа: «Аллах-у-акбар! Смерть неверным! Отомстим евреям, которые разрушили мой лагерь беженцев/убили моего брата и т. д.»? Если положить в основу дальнейшего рассуждения именно микровзаимодействия, то можно допустить, что подобный внутренний диалог лишь затруднит сохранение притворной нормальности, благодаря которой скрытное приближение к жертве и становится успешным. Внутренний диалог такого рода будет лишь провоцировать появление эмоций, которые проступят наружу в выражении лица, позах и жестах, и это не только усложнит задачу избежать обнаружения, но и создаст сложности с подготовкой к выполнению предстоящей задачи. Поэтому в качестве подсказки можно использовать то, что мы уже знаем о ментальных процессах киллеров, и предположить, что мысли террориста сосредоточены на чем-то противоположном – а именно на поддержании внутреннего спокойствия и ощущения нормальности.

Некоторые относящиеся к этому моменту микросвидетельства предоставляют фотоснимки террористов-смертников, а также рассказы очевидцев и фрагменты диалогов. Для начала обратимся к двум фотографиям женщин-смертниц, которые совершали теракты во время палестинской интифады. Одна из них, опубликована Reuters 22 апреля 2002 года, взята из идеологического видеоролика, созданного незадолго до теракта. У женщины, изображенной на этом снимке, абсолютно ровное лицо, лишенное какой-либо экспрессии, на нем нет ни вертикальных морщин между бровями, ни напряженных век и тяжелого пристального взгляда, выражающего гнев; отсутствуют морщины в центре лба, поднятые брови и разинутый от страха рот (ср.: [Экман, Фризен 2022: 57, 85–87]). В отличие от рассмотренных выше снимков массовых беспорядков (например, демонстрации в Анкаре), рот этой женщины не застыл в выражении решимости и усилий. Единственными выражениями ее конфронтационной позиции выступают одежда (головной платок и клетчатая накидка) и Коран, который она держит в руке, – именно таким было облачение этой женщины в момент теракта. На еще одном снимке, опубликованном 30 марта 2002 года Associated Press, перед нами восемнадцатилетняя девушка, одетая по западным стандартам – это портрет, который она сделала для своей семьи незадолго до гибели; ее лицо тоже абсолютно безучастно – она не улыбается, но и не проявляет никаких признаков гнева, страха или решимости; как и у женщины с предыдущего снимка, выражение ее лица невозмутимо.

Свои последние часы эти женщины проводят в особой секретности, скрывая свои намерения не только от враждебных им властей, но и от собственных семей и знакомых. Восемнадцатилетняя девушка вечером накануне теракта разговаривает со своим благоверным о том, что скоро она окончит школу, а будущим летом они поженятся. На следующее утро, направляясь на встречу с человеком, который отвезет ее в израильский супермаркет, где она взорвет бомбу, она проходит мимо одноклассницы, здоровается с ней и направляется дальше. По утверждению водителя, она болтала с ним в машине и выглядела спокойной, хотя бомба находилась у нее в ногах в сумке на ремне. За пять минут до того, как она вышла из машины, водитель спросил, не хочет ли она все отменить, но услышал отрицательный ответ: девушка сказала, что не боится, хочет убить людей и готова умереть. Спустя пять минут от взрыва ее бомбы погибли она сама, молодая израильтянка и охранник (см.: Los Angeles Times, 12 июня 2002 года).

Третья женщина-смертница перед тем, как совершить теракт, дала интервью журналисту, сообщив, что ей «не приходится думать ни о поясе со взрывчаткой, ни о том, что твое тело будет разорвано на куски» (см.: USA Today, 22 апреля 2002 года, A1). По утверждению журналиста, она как будто нервничала по поводу этого интервью, но при входе в комнату с хихиканьем обменивается любезностями с двумя палестинскими женщинами – напротив, у сопровождающего ее мужчины-телохранителя на лице угрюмое выражение. Женщины-смертницы выглядят более спокойно, более нормально, нежели идеологи, которым не предстоит самим совершать нападение без конфронтации. Террористические организации отбирают своих исполнителей из числа спокойных и зрелых личностей, отбраковывая многих желающих – так происходило и во время палестинской интифады, и в организациях наподобие тренировочных лагерей «Аль-Каиды» [Сейджман 2008].

Не все террористы, совершающие замаскированные нападения, добираются до конца своего пути – часть из них (какая именно, неизвестно) сходит с дистанции в последний момент. Уже упоминавшийся водитель-палестинец рассказывал еще одну историю: однажды он оставил двадцатилетнюю смертницу неподалеку от забитой людьми пешеходной торговой улицы, но уже через пятнадцать минут та набрала его по рации и сказала, чтобы он ее забрал, упрашивающим и умоляющим голосом: «Я хочу вернуться домой. Заберите меня» (см.: Los Angeles Times, 12 июня 2002 года). Какой сдвиг в эмоциях и внутреннем диалоге этой женщины мог привести к такому? Быть может, ее мысли устремились к дому вместо того, чтобы оставаться в привычном рутинном режиме, в котором она притворялась покупательницей?[33]

Источником еще одной подборки фото законспирированных террористов, отправившихся на дело, являются камеры наблюдения, которые зафиксировали моменты взрывов в вагонах лондонского метро и автобусах в июле 2005 года. На одном из этих снимков изображены все четыре человека, совершивших теракты 7 июля, в тот момент, когда они входят на железнодорожную станцию по пути в Лондон, неся бомбы в рюкзаках (фото опубликовано 17 июля 2005 года Скотланд-Ярдом). Четверо мужчин находятся в нескольких футах друг от друга, но не подают никаких «гоффмановских» признаков того, что они составляют одну компанию: они не устанавливают зрительных контактов между собой, их взгляды не сфокусированы на чем-то одном – глаза направлены вниз или по сторонам, как бы погружаясь в себя. Если бы они смотрели друг на друга, то это напомнило бы им об их задаче, добавив слой коммуникативного действия, который идет вразрез с необходимостью приблизиться к цели скрытно. Это связано не столько с тем, что в указанный момент их беспокоит возможность быть вычисленными посторонними (других людей на фото нет, а до атаки еще час), сколько с тем, что им нужно сконцентрироваться на собственном ощущении, что все нормально, на эмоциональном самообмане, необходимом для их собственного спокойствия. Для группы задача сохранения конспирации при согласованных действиях более сложна, чем для отдельного человека, поскольку любая коммуникация между ее участниками заодно несет в себе полутень их тайного замысла[34].

На снимках крупным планом, сделанных позже, уже после того, как группа разделилась, на лицах трех попавших в объектив камер мужчин присутствуют лишь очень незначительные эмоции – ни у кого из них нет выражения гнева или решимости. Один из них улыбается, но не спонтанно, когда у внешних уголков глаз появляются морщинки в виде вороньих лапок, а натянуто; у другого слегка приподняты брови и центральная межбровная складка в легком выражении страха, нижняя часть лица невыразительна, а в глазах как будто пусто; лицо третьего мужчины совершенно ничего не выражает (снимки опубликованы 20 июля 2005 года Скотланд-Ярдом, ср.: [Экман, Фризен 2022: 105, 57]). Две недели спустя еще четверо мужчин планировали совершить аналогичный скоординированный взрыв в метро и автобусе, но этот теракт не удался: их бомбы лишь задымились вместо того, чтобы взорваться. Эта четверка также была зафиксирована камерами: шесть отдельных снимков были опубликованы 23 июля 2005 года Скотланд-Ярдом. Выражение лица троих из них пресное и невыразительное, брови не нахмурены, рты закрыты – возможно, вид у этих людей немного грустный. Ни один из них не смотрит на других пассажиров, которых можно различить на снимках в вагоне или автобусе, – их взгляды направлены вниз, в пол или в противоположном направлении, на верхнюю часть стены. Четвертый несостоявшийся террорист, идущий по проходу с рюкзаком за спиной, оглядывается через плечо, как бы предчувствуя что-то недоброе (его брови и лоб скрыты кепкой). Четвертый, идущий по проходу с рюкзаком на спине, оглядывается через плечо, как бы с опаской (его брови и лоб скрыты кепкой). С этим человеком заговорил один из пассажиров сразу после того, как тот был сбит с ног неудачным взрывом: очевидцы утверждают, что он выглядел растерянным, ошеломленным и потрясенным, но затем спрыгнул на рельсы и побежал. На фото, которое было сделано чуть позже, когда после побега он оказался в пустом автобусе, его лицо вновь ничего не выражает, веки полузакрыты, а поперек лба заметна небольшая бороздка – возможно, признак страха. Еще один из этих мужчин был заснят после неудачной попытки взрыва бегущим по пустому коридору метро: его рот полностью или почти закрыт, лицо все так же ничего не выражает. В целом эти снимки соответствуют интерпретации, согласно которой когнитивная тактика террористов заключается в том, чтобы замкнуться в себе и не думать ни о чем, за исключением самых узких практических нужд. Подавленность, небольшие признаки страха, проступающие на поверхность, – все это неудивительно для людей, идущих на смертельную конфронтацию, пытаясь избегать любых мыслей о ней. Но даже после того, как теракт оказывается неудачным, они демонстрируют очень незначительную степень аффекта, больше полагаясь на конспиративную невыразительность, нежели на сильные эмоциональные проявления агрессивности и напряжения.

Имеется пример, когда террорист-смертник выражает свой гнев, но это исключение, подтверждающее правило. Данный случай описан в публикации Los Angeles Times от 11 июля 2005 года: молодой человек собирает толпу возле пункта вербовки солдат в иракскую армию, произносит громкую речь, гневно осуждая безработицу и коррупцию, а затем приводит в действие бомбу, от которой вместе с ним погибают 22 слушателя, а еще 43 получают ранения. В данном случае террорист использует выражение гнева в инструментальных целях, чтобы скрыть свою истинную цель и заставить жертв подойти поближе, тем самым добившись более надежного результата. Вполне возможно, гнев и выступал его основной мотивацией, но она замаскирована еще одним слоем гнева, который он разыгрывает в своем перформансе – гнев на заднем плане скрыт выступлением на авансцене[35].

В подавляющем большинстве законспирированных нападений закулисный гнев, напротив, изолируется в далеком прошлом – с приближением момента нападения такие террористы готовятся к нему, закупоривая свои эмоции, вызывая внутреннее оцепенение, используя в качестве своей тактики и психологической защиты спокойствие, почти напоминающее транс[36]. Те, кто видел террористов-смертников непосредственно перед атакой, часто отмечали, что они были оторопевшими или внешне напоминали человека, находящегося в трансе [Merari 1998; Gambetta 2005: 275] – в последнем источнике цитируется доклад Ариэля Мерари на одной из конференций. Именно эта техника эмоционального самоконтроля является ключевым фактором успеха законспирированных нападений, минимизирующих конфронтацию[37].

В одном важном отношении история террористических атак, начиная с первой волны терактов с использованием бомб в 1880‑х годах, зависела от формирования и распространения приемов нападения, минимизирующих конфронтацию[38]. Террористы взяли на вооружение не только технологии изготовления бомб и детонаторов, а еще и технологии микровзаимодействия. Именно эти социальные технологии сделали возможными акты идеологически мотивированного терроризма, осуществляемые женщинами и мужчинами из среднего класса, у которых нет предшествующего опыта обычного разгульного или криминального насилия. Если переходить к выводам, то чем более конспиративной и избегающей конфронтации является техника насилия, тем в большей степени ее исполнителями оказываются представители респектабельного среднего класса – более того, его не склонной к буйству и благовоспитанной части[39]. Терроризм с бомбой – это, если можно так выразиться, насилие безропотных.

Ниши насилия в конфронтационном пространстве внимания

Обращение к любым видам насилия демонстрирует, что в каждом из них присутствует небольшое количество людей, которые совершают основную часть насилия. Этот момент можно представить в виде совокупности отдельных процессов. К элите насилия относятся лица, овладевшие приемами совершения насилия в определенных разновидностях ситуаций. Выше уже было показано, что успех насилия связан скорее со стилем обращения с другими людьми в ходе конфронтации, нежели с умением обращаться с оружием как таковым, а прежде всего – с умением использовать собственные эмоции и извлекать преимущества из эмоций других людей, как собственных сторонников, так и жертв. Что же мешает каждому научиться этим приемам и оказаться в рядах элиты насилия? Именно такой подход исповедуют психологи, занимающиеся боевыми действиями [Grossman 2004], а кроме того, в этом заключается цель военных и полицейских инструкторов – превратить в бойцов тех, кто ими не является. Исходя из данной логики, тот же самый подход окажется применимым и к любой другой разновидности насилия: если соответствующие методы станут достаточно известными, то можно предположить, что любой желающий сможет стать киллером, террористом и т. д.

Моя точка зрения заключается в том, что это невозможно. Указанные техники взаимодействия, несомненно, существуют, плюс их можно понять, обучиться им и овладеть ими. При этом они не являются просто врожденными склонностями: от исходной генетически обусловленной способности к гневу или агрессии еще далеко до умелого совершения насилия, особенно если учесть тот широкий спектр специализированных разновидностей насильственного взаимодействия, который был рассмотрен в этой книге. Однако наличие количественного предела лиц, активно совершающих насилие, а особенно тех, кто делает это грамотно, представляет собой настолько широко распространенный в различных типах ситуаций феномен, что с неизбежностью напрашивается следующий вывод: здесь мы имеем дело с некой особенностью самой структуры взаимодействия, а не с той или иной индивидуальной характеристикой. Задача социолога в данном случае заключается в том, чтобы перевернуть гештальт: тот, казалось бы, загадочный факт, что некоторые лица обладают техниками взаимодействия, которые отсутствуют у других, можно рассматривать как способ функционирования социального взаимодействия. Речь идет о процессе, благодаря которому для большинства участие в насильственных действиях оказывается ограниченным, – и этот же процесс порождает насилие, совершаемое немногими. Групповое эмоциональное возбуждение в конфронтационной ситуации перетекает от одних участников группы к другим. Коллективное бурление взаимной вовлеченности имеет дифференцированный характер, включая множество эмоциональных качеств и степеней интенсивности: одни ведут себя относительно пассивно, испытывая большее напряжение и страх, больше полагаясь на других участников группы, которые задают общий настрой и предпринимают какие-либо действия; другие больше «прокачиваются» инициативой, уверенностью и энтузиазмом. Однако последних относительно немного, поскольку именно они извлекают выгоду из того механизма фокусировки, благодаря которому в них воплощается эмоциональная сила группы.

Все сказанное не является метафорой: то, о чем идет речь в этой книге, можно наблюдать непосредственно, если пристально изучить микроинтеракционные особенности насильственных взаимодействий, включая окружающих их наблюдателей.

Насилие представляет собой совершение интеракционного действия в ситуации, структурированной эмоциями. Наиболее распространенной эмоцией в ситуациях, где присутствует угроза насилия, является конфронтационная напряженность/страх. На протяжении всей этой книги мы могли убедиться, что совершать насилие трудно, а не просто. Какими бы ни были фоновые условия – наличие соответствующих мотивов, обид, порывов чувств, материальных стимулов или культурных идеалов, – большинство ситуаций, в которых может произойти насилие, заканчиваются ничем: бахвальство, угрозы и конфронтация – все это есть, но чаще всего участники противостояния идут на попятную, сопровождая это символическими жестами или в крайнем случае прибегая к кратковременному, беспорядочному и неумелому насилию. Чтобы насилие случилось, в конкретной ситуации хотя бы для некоторых ее участников должна представиться возможность обойти конфронтационную напряженность/страх.

Подобные обходные траектории пути можно разделить на два основных типа: «горячее» – эмоциональное – насилие и «холодное» – техничное – насилие. Первая разновидность насилия обычно возникает из потока эмоций какого-либо скопления людей, чье внимание стало резко сфокусированным – в этом качестве могут выступать спутники, зрители или противники. Наиболее типичной горячей эмоцией является гнев, однако имеются и другие разновидности эмоций и их сочетания – в частности, может происходить нагнетание напряженности и страха, внезапно переходящее в наступательную панику, либо могут присутствовать восторженные и бьющие ключом эмоции наподобие тех, что встречаются во время разгула, развлечений и спортивных соревнований. Все эти ситуации относятся к горячим, высоким уровням адреналинового возбуждения, которые прокручиваются через скопление человеческих тел. Стоит повторить, что для успешного совершения насилия недостаточно одного лишь присутствия горячих эмоций – эти эмоции еще должны приобрести такую конфигурацию в пределах группы, чтобы можно было преодолеть конфронтационную напряженность/страх.

К другой категории относятся разновидности «холодного» техничного насилия. Здесь лица, активно совершающие насилие, применяют приемы, позволяющие им управлять собственными эмоциями и извлекать преимущества из эмоциональных слабостей своих оппонентов. Но не стоит забывать, что данные категории представляют собой идеальные типы, поэтому в конкретных видах насилия можно обнаружить различные сочетания «горячих» и «холодных» техник.

Стоящая перед нами проблема заключается в том, чтобы объяснить, почему насилие ограничивается небольшим числом активных исполнителей и умелых элит – сначала дадим ответ на этот вопрос применительно к «горячему» насилию, а затем для его «холодной», техничной разновидности. В первом случае все просто. Насилие, совершаемое группами, охваченными горячими эмоциями, представляет собой масштабный ритуал взаимодействия, в котором происходит эмоциональное объединение сборища людей благодаря сосредоточенности на отдельно взятой конфронтации – именно этот момент обеспечивает ощущения возбужденности и солидарности, которые заряжают энергией небольшой сегмент тех, кто готов вступить в схватку. Переход к насилию происходит легче всего, когда сама толпа ни с кем не сражается, а выступает лишь в роли оказывающего поддержку зрителя, как в случае спортивных состязаний либо в ситуациях, где публика что-либо празднует или отмечает, относясь к дракам как к развлечению. Точно так же обстоит дело с постановочными поединками между представителями героической элиты. Особенность здесь, как и во многих разновидностях дуэлей, заключается в том, что сами бойцы могут не испытывать горячих эмоций, однако их заставляют ввязаться в бой эмоциональное давление толпы и чувство гордости за то, что им удастся сохранить свой статус. В таких случаях организация публики, окружающей бойцов, обычно принимает форму сплошного кольца зрителей, которые помогают участникам поединка преодолеть конфронтационную напряженность/страх – поток эмоциональной поддержки направлен внутрь, в направлении нескольких человек, находящихся в центре этого круга.

Проблема преодоления конфронтационной напряженности/страха усложняется, когда большая группа сама становится участником насилия, – даже если это лишь номинальное участие, когда такая группа не предпринимает ничего особенного, но все же занимает конфронтационную позицию по отношению к реальному противнику, который может вступить с ней в схватку. Иногда у толпы возникает легкая благоприятная возможность перейти к насилию. Например, так происходит в ситуациях, когда появляется зона, где отсутствуют представители властей и толпа может приступить к беспорядкам, направленным против статичных материальных эмблем противника, скажем, занимаясь мародерством и устраивая поджоги. Рассматривая подобные случаи, мы отмечали, что и здесь в толпе происходит стратификация, включающая предводителей мародерства, уже существующие банды или скопления людей, к которым постепенно, по мере развития событий, присоединяется более широкая самодеятельная масса желающих в них поучаствовать, привлеченных эмоциональной атмосферой происходящего, – однако даже эта группа охватывает лишь 10–15% публики, способной принять в нем участие. Аналогичным образом происходят и ритуалы празднования победы, совершаемые над телом мертвого противника. В таких ситуациях исключена реальная конфронтация, но желающих поучаствовать в осквернении тел набирается немного, хотя даже здесь обнаруживается микроскопическая верхняя часть группы, которая берет на себя роль демонстративных экстремистов, наподобие людей, взбиравшихся на фермы моста в Фаллудже, чтобы ударить подошвой ботинка по свисающим с них телам. Неравномерное воодушевление характерно даже для толпы, настроенной на активные действия: в массе своей они ограничиваются жестикуляцией.

Самой распространенной формой совместного участия является переход всей группы в наступательную панику. В данном случае энергия, исходящая от напряженности/страха перед противостоянием или погоней, внезапно высвобождается, когда группа обнаруживает, что перед ней находится слабый противник, отказавшийся от конфронтации. Все это можно наблюдать в кульминационные моменты сражений, в погонях с участием полиции и в типичных паттернах межэтнического/межконфессионального насилия. Чрезвычайно энергичные групповые действия в подобных случаях связаны с тем, что в качестве источника возбуждения задействуются конфронтационная напряженность/страх – вызвать эти эмоции легко, в отличие от гнева перед лицом реального противника. Эту траекторию можно назвать наиболее естественным способом совладать с насильственной конфронтацией. Когда фаза конфликта, сопровождаемая напряженностью/страхом, становится интенсивной, сохраняя затяжной характер, происходит эмоциональное сплочение группы, пока между ее участниками поддерживается плотная социальная организация, – в противном случае группа распадается на части, движущиеся в разных направлениях. Если сопротивление противника внезапно рушится, эмоционально заряженная и сплоченная группа переходит в неконтролируемую атаку, сопровождаемую неистовым навалом и чрезмерной жестокостью.

Может показаться, что наступательная паника представляет собой исключение из общей модели, в которой присутствует небольшое число лиц, активно совершающих насилие, и еще меньше людей, которые делают это грамотно в смысле успешного уничтожения противника. Достаточно подробные свидетельства, позволяющие выяснить, насколько масштабным является участие в насилии в ситуациях наступательной паники, отсутствуют. В погонях с участием полиции, подробности которых запротоколированы, акты наступательной паники совершает небольшая часть полицейских – она редко превышает 20% присутствующих на месте сотрудников, за исключением очень маленьких групп, – причем они действуют как бы от имени более масштабной группы. Меньше подробностей имеется для случаев наступательной паники во время боевых действий: очевидно, что в таких ситуациях вперед бросаются все солдаты, так что в убийстве падающего с ног или прижимающегося к земле противника (как в битве при Азенкуре) или в поджоге хижин мирного населения (как во время войны во Вьетнаме) могут участвовать многие. Однако остается неясным, какое количество участников подобных ситуаций действительно занимаются убийствами и поджогами, а сколько просто мечутся вокруг, хотя и, возможно, создают дополнительную эмоциональную поддержку происходящему истошными криками. Аналогичным образом обстоит дело с массовыми убийствами на этнической почве, когда участники беспорядков врываются к деморализованным жертвам. Горячие неистовые эмоции активных участников насилия, по-видимому, находят широкую поддержку в остальной части группы, но те, кто действительно врывается в дома и убивает, и те, кто участвует в ритуальных разрушениях, возможно, являются разными людьми, тогда как другие могут просто выражать поддержку сотрясанием воздуха[40].

Если «горячее» насилие совершается толпой, действующей в порядке одного большого и сфокусированного ритуала взаимодействия, то «холодное» техничное насилие представляет собой совокупность практик, которые, на первый взгляд, кажутся индивидуальными. Вот их краткий список: 1) сохранение хладнокровия на фоне разгоряченных эмоций других людей: требуется находиться «в зоне», пока противники оказываются на «гололеде сражения»; 2) самопоглощенная сосредоточенность на технических характеристиках оружия и собственных действиях (например, у снайперов); 3) приемы эмоционального манипулирования самим собой (например, вызвать у себя гнев, вспомнив былые обиды); 4) манипулирование эмоциями жертв; 5) конспиративные, минимизирующие конфронтацию тактики; 6) приемы поиска жертв наподобие практикуемых уличными гоп-стопщиками и вооруженными грабителями, а в более экстремальных формах – серийными убийцами и серийными насильниками; 7) методы подготовки жертв, включая установление длительных отношений между обидчиками и их жертвами, а также те формы домашнего насилия, которые выше получили наименование режимов устрашающих мучений. В сумме все это дает целый ворох приемов, определяющих компетентность хладнокровных и техничных специалистов в области насилия. В совокупности к ним относится одна теоретическая загадка: почему на любой арене конфликта лица, практикующие эти техники, всегда составляют лишь небольшую долю среди тех участников столкновения, которые номинально совершают насильственные действия?

Для «горячих» неистовых форм насилия ответ на этот вопрос уже получен: элита насилия обычно зависит от эмоциональной поддержки группы и сужающегося фокуса эмоционального внимания, поскольку в пределах группы энергия насилия распределяется лишь среди нескольких человек. Однако в случае с «холодными» техниками можно задаться вопросом о том, почему им не могут обучиться все. Например, людей можно обучать использованию дыхательных техник, позволяющих поддерживать уровень адреналина в среднем диапазоне, и довести до совершенства навык стрельбы в ответ на опасность, чтобы во время конфронтации он срабатывал на автомате [Grossman 2004]. Кроме того, людей можно научить абстрагироваться от того, что мишень является человеком, сосредотачиваясь, например, на точном прицеливании, сводить момент совершения насилия до нескольких мгновений, минимизируя конфронтацию, или упражняться в приемах управления эмоциями на себе и своих жертвах. В качестве мысленного эксперимента можно представить курсы психологии в университетах или многомесячные коммерческие тренинги, на которых вместо управления гневом или умения трогательно выражать эмоции изучаются и отрабатываются приемы, позволяющие стать превосходным гангстером, вооруженным грабителем, убийцей, умеющим минимизировать конфронтацию благодаря скрытности, жертвой и т. д. Этот мысленный эксперимент заставляет задаться вопросом о том, существует ли верхний предел того, сколько именно индивидов могут стать специалистами в области насилия[41].

Моя точка зрения заключается в том, что для таких показателей существует свой верхний предел. Даже если бы возможность обучиться подобным техникам имелась у большего количества людей, диапазон колебаний оставался бы в пределах нормы – для любой номинально насильственной группы верхняя доля тех, кто станет совершать насилие грамотно, по-прежнему составляла бы 10% или еще меньше. Для начала приведем одну теоретическую аналогию, а затем представим механизмы того, как это работает. Аналогия взята из мира интеллектуалов. На протяжении всей мировой истории количество выдающихся философов в пределах любого поколения, в котором совершаются любые интеллектуальные действия, приобретающие значение для исторической памяти, почти всегда составляет от трех до шести [Коллинз 2002]. Распределение ниш в пространстве внимания, которое формирует интеллектуальное сообщество, происходит именно в соответствии с этим «законом малых чисел». Если интеллектуалов, претендующих на создание новых важных направлений философии, слишком много, некоторым из них не удается занять свою нишу – они привлекают немного последователей, и историческая память о них угасает.

Как интеллектуальное, так и насильственное пространство внимания структурируется конфликтом. Суть творческой деятельности в интеллектуальном мире заключается в том, чтобы сказать нечто новое – это означает отрицание не только уже сделанного в прошлом, но и позиций соперников, которые также борются за признание. Движущей силой творческой деятельности выступает конфликт – она происходит одновременно в разных частях поля и, вовсе являясь единичным изолированным восстанием против прошлого, заключается в конкурирующих новых формулировках господствующих концепций знания. Наиболее креативные интеллектуалы заняты не решением, а поиском загадок – они выдвигают вопросы, достойные дискуссии. Звездные интеллектуалы, подобно представителям элиты насилия, зарабатывают свою репутацию, пробуждая беспокойство. Вместо того чтобы отступать от неприятностей, как это делает большинство людей при насильственных конфронтациях, они стремятся к ним – то же самое демонстрируют случаи профессиональных преступников и футбольных хулиганов, а также летчиков-асов и полицейских-ковбоев.

Энергию творческой деятельности придает пространство внимания, причем в данном случае речь идет о стратификации эмоциональной энергии, а не просто об обладании превосходным культурным капиталом. В рамках интеллектуальных сетей выдающиеся мыслители какого-то одного поколения, как правило, выращивают будущих выдающихся представителей следующего поколения. Однако у звездных учителей имеется много учеников, и те, кто в дальнейшем проявят себя в качестве наиболее креативных фигур, первоначально не отличаются от многих других представителей своего окружения в части культурного капитала, который они получили от своих учителей и наставников. Между тем кое-кто использует этот унаследованный культурный капитал более агрессивно, чем другие. Именно они становятся фигурами, которых в работе «Социология философий» [Коллинз 2002] я назвал «энергетическими звездами» – такой тип личности (personality pattern) возникает, когда те, кто уже занял в поле некую нишу, которую можно успешно эксплуатировать, одержимо погружаются в свою работу и выдают огромные объемы публикаций, зачастую значительно превосходящие тот сегмент, благодаря которому они прославились. Субъективно эти интеллектуальные лидеры более самодостаточны, они способны на более продолжительную работу в изоляции от своих компаньонов, будучи поглощены своими трудами. Однако они никоим образом не изолированы от своего сообщества. Их карьеры начинаются в ядре сетей социальных взаимосвязей, уже сформированных субъектами высокой компетентности, а соперники, с которыми ведется борьба, относятся к наиболее компетентным в своем поколении. Интеллектуальные лидеры осознают свои позиции в более масштабном пространстве внимания аудитории, которая их слушает и читает их работы.

От своих предшественников творческие интеллектуалы получают не только культурный багаж, но и инструментарий приемов мышления, формулирования эффективных аргументов против оппонентов и понимания возможностей того, в какой момент могут быть созданы новая теория или новый интеллектуальный стиль. Протеже перенимают у наставников их приемы, позволяющие выигрывать сражения в борьбе за контроль над пространством внимания, даже если они применяют эти приемы в новых ситуациях и вырабатывают новые техники, выходящие за рамки старых. Творческие интеллектуалы пропустили через себя ощущение окружающего их интеллектуального мира и существующих в нем направлений лояльности и конфликтов; они способны мыслить быстрее, чем их конкуренты, и складывать такие комбинации идей, которые окажутся привлекательными для аудитории. Такое, на первый взгляд, интуитивное понимание поля проистекает из глубокого усвоения идей и приемов мышления, которые являются признаком принадлежности к различным интеллектуальным фракциям. В мышлении творческих интеллектуалов отсутствуют натужность и неловкость, поскольку сам процесс их мышления содержит осознание той социальной позиции, которую они занимают по отношению к другим фигурам в интеллектуальном поле. Вместо того чтобы спорить с другими лицами или абстрактными идеями, они спорят и с теми и с другими одновременно; их мышление заключается в том, чтобы создавать интеллектуальные коалиции, одновременно принимая решения, в какие интеллектуальные баталии вступать, а в какие нет. Далее эти коалиции и линии фронта уверенно превращаются в непрерывно присутствующие центры, к которым прикован интерес интеллектуального сообщества. Творческая элита обладает автоматическим, заученным наизусть ощущением позиций в собственном поле в отношении как сторонников, так и соперников.

Представители элиты насилия также имеют одну и ту же отправную точку, как и многие другие люди, обладающие одинаковым культурным бэкграундом или окружением. Вместо того, чтобы видеть в происхождении элиты насилия залог неспособности сделать карьеру в соответствии с магистральными ценностями среднего класса, его можно рассматривать в качестве культурного капитала, который благоприятствует успешной карьере, связанной с насилием и криминалом. Однако в элиту насилия попадают не только выходцы из бедных слоев общества, неблагополучных районов, распавшихся семей и т. д. Поскольку при обращении к тем, кто становится элитой насилия, слишком часто делается выборка по зависимой переменной, это не позволяет заметить, сколь много людей такого же происхождения не смогли добиться успеха в насилии. Подобно тому как выдающиеся интеллектуалы начинали свой путь в пределах сетей, которые обеспечивают им высокий культурный капитал, «звезды» насилия начинали в сетях, позволивших им усвоить высокий уровень культуры насилия. Поэтому вопрос заключается в том, почему некоторые из делающих первый шаг с подобным культурным наследием выигрывают у других и становятся элитой, ведь они не просто перенимают насилие, а еще и должны превзойти других, находящихся в аналогичном положении[42].

Второй момент рассматриваемой аналогии заключается в том, что и элите насилия также требуется эмоциональная энергия наращивания своего культурного капитала, а не пассивного его принятия. Например, биографии киллеров демонстрируют процесс накопления этой эмоциональной энергии[43] еще в те времена, когда они начинают прокладывать свой путь в преступном мире в подростковом возрасте. Они одерживают победы над конкурентами, угрожающими оттяпать у них кусочек криминального бизнеса, пусть в этот момент он и невелик, – один из будущих киллеров, как мы помним, взялся за бейсбольную биту, чтобы дать отпор желавшим встрять в его занятие подпольным букмекерством, а другой энергично наращивал мускулатуру, перетаскивая неподъемные коробки, когда работал доставщиком [Fisher 2002; Mustain, Capeci 1993: 30]. Хотя в определенном смысле эта элита насилия криминального мира отличается леностью, ведь ее представители стремятся к успеху коротким путем и презирают рутину обычных профессий, для этой группы все же характерно чрезвычайное трудолюбие. Человек, ведущий криминальный бизнес, должен ежедневно совершать определенные повторяющиеся процедуры: собирать причитающиеся ему деньги, выяснять, кто может его обмануть, заглядывать ненадолго в те или иные места, чтобы другие были уверены в его присутствии поблизости, а при необходимости применять угрозы или силу. Даже в свободное от своих трудов время, которое эти люди проводят в разгуле или азартных играх, они в некотором смысле находятся на посту, поскольку должны быть где-то рядом, чтобы держать руку на пульсе. Поддержание репутации – это работа, отнимающая все время[44]. Таким образом, даже если здесь и присутствует идеология в духе «работа – это для лохов», в кругу «продуманных парней» и подобных им лиц именно более ленивые проигрывают энергичным и целеустремленным. Вместо того чтобы рассматривать все это в качестве индивидуальных характеристик, необходимо осмыслить общую модель, заключающуюся в социальном распределении эмоциональной энергии.

То же самое можно утверждать и о других сферах насилия. Представители криминального мира, вероятно, с наибольшей охотой готовы перегрызть друг другу глотки; но признаки той же самой модели для элиты насилия присутствуют среди военных, летчиков, полицейских и других ее представителей. Например, пилоты-асы ненавидят кабинетную работу – в их биографиях полно случаев, когда они, вопреки приказу, пробирались на взлетное поле, чтобы подняться в воздух. Те, кто с наибольшим успехом совершает какой-либо особый вид насилия, заодно всегда оказывается наиболее энергичным и преданным делу.

Третьим сходством с интеллектуальными «звездами» является характерный для элиты насилия повышенный уровень самодостаточности, умения руководить собой и готовности к длительным промежуткам изоляции. Этот момент отчетливо заметен на примере киллеров, которые часами выслеживают своих жертв, следят за их перемещениями и ждут удачного стечения обстоятельств. Военные снайперы par excellence [в особенности, фр.] являют собой образцы спокойного терпения в мире насилия. Взломщики и вооруженные грабители часто действуют в одиночку, причем самые опытные из них ходили на дело сотни раз; отсутствие напарников не доставляет им беспокойства, а определенно придает ощущение комфорта и даже служит источником силы. Это не означает, что элита насилия все время пребывает в изоляции – ее представители могут также включаться в ситуации, где разворачивается обычное насилие, и постоянно давать знать о своем присутствии равным по статусу. Но и здесь обнаруживается аналогия с интеллектуалами, которые могут проводить долгие часы в одиночестве писательских трудов, но при этом поддерживать контакты с собственной профессиональной сетью. Элита насилия, лучше всего владеющая его «холодными» приемами, обладает самой высокой самомотивацией в изоляции, тогда как для менее компетентной прослойки лиц, которые совершают активное «горячее» насилие в составе той или иной группы, в гораздо меньшей степени свойственно это умение полагаться только на себя.

Четвертым пунктом аналогии выступает сетевая модель. Выдающиеся интеллектуалы появляются из сетей, которые уже функционировали, и реорганизуют их для нового цикла действия в настоящий момент. Для интеллектуалов эта зависимость от сети имеет как вертикальное, так и горизонтальное измерение: у «звезд» из нового поколения, как правило, имеются учителя и наставники из числа творческих «звезд» предшествующего поколения, а новые «звезды» обычно зажигаются в скоплениях интеллектуалов, которые энергично принимаются за совместное движение в новом направлении[45].

Приведем лишь один пример. В уличных бандах, судя по всему, постоянно встречаются скопления молодых людей, делающих совместную карьеру на этом поприще, причем они образуют более серьезные преступные «бригады», в отличие от тех, кто присутствует в бандах лишь ради получения защиты или чувства азарта. Эти молодые люди переходят на более высокий уровень, отбывая срок в тюрьме – месте, где происходит проверка и отсев юных бунтарей на предмет того, действительно ли они умеют совершать насилие и привержены ему. Этот процесс реализуется при помощи поединков, благодаря которым в тюрьме устанавливается неформальный порядок с возникновением различных клик на вершине локальной иерархии насилия, а затем эти клики затем переходят к более серьезному – более умелому – насилию, когда их представители выходят на свободу. То, как благодаря сетевым связям в тюрьме происходит сцепление подобных коллективов, описывал Тони Грек, которого во время его первого срока заключения в возрасте двадцати лет приняли в крутую ирландскую тюремную банду, поскольку он был знаком с ирландскими гангстерами из нью-йоркского Вест-Сайда. В этом описании тюремная «классовая система» состоит из «„хороших парней“, которые не крысятничали и могли постоять за себя в драке, и „плохих парней“, которые не совершали насилия и ни с кем не водились. Хорошие парни могли безнаказанно избивать плохих и „доить“ их» [Hoffman, Headley 1992: 45]. На тот момент своей биографии Тони был наркодилером и подручным гангстеров, а вскоре после освобождения из тюрьмы он совершил свое первое наемное убийство – его жертвой стал сутенер, заказанный проституткой, которой Тони продавал героин. А поскольку она находилась под протекцией лидера одного из мафиозных кланов, о Тони стало известно в семье Дженовезе, он получил новые заказы, которые успешно выполнил, что и положило начало его карьере. Янковски приводит аналогичное описание латиноамериканских и чернокожих тюремных банд, которые поддерживают и укрепляют соответствующую идентичность людей в тюрьме [Jankowski 1991]. К этому необходимо добавить процесс отсеивания, в результате которого одни лица тяготеют к вершине сети, а другие оказываются на периферии из‑за того, что обладают меньшими умениями или менее настроены на участие в поединках.

То же самое касается и вновь возникающих сетей. Участие в коммерческих аспектах преступной деятельности дает хорошую возможность для знакомства с людьми, которые помогают тому или иному лицу выйти на более высокий уровень совершения насилия. Например, угон автомобилей представляет собой нетяжкое и, как правило, ненасильственное преступление, но когда промышляющий этим ремеслом человек занимается им регулярно и многократно, благодаря связям с «авторазборками», где продают запчасти с краденых машин, угонщик может познакомиться с вооруженными преступниками, а те, в свою очередь, могут иметь знакомства в мафиозной среде, в результате чего они сформируют «бригаду» заказных убийц [Mustain, Capeci 1993]. В подобном рассуждении появляется множество эмпирических и теоретических проблем, ведь дело здесь не только в установлении сетевых контактов, но и в их отсеивании – лишь немногие из тех, кто связан с криминальными автомастерскими, в дальнейшем присоединятся к «бригаде» киллеров. Способы теоретического осмысления этого процесса отсеивания представляют собой ключевую проблему для социологии сетей насилия.

Специалисты в какой-то одной разновидности насильственных конфронтаций не обязательно проявят себя хорошо в других. Это связано с тем, что приемы совершения насилия относятся к специализированным нишам. Невозможно перенести весь инструментарий одной ниши в другую лишь на основании того, что вы владеете соответствующей техникой, ведь это заодно означало бы перенести те же самые выстроенные отношения претензий на территорию, которые существовали в вашем прежнем поле. Например, у некоторых наемных убийц имелся опыт участия в боевых действиях, однако на фронте они предпочитали не рисковать [Fisher 2002: 12], причем мафиозные бойцы пренебрежительно отзывались о ветеранах боевых действий, явно ощущая, что все дело здесь в их ином отношении к насилию [Mustain, Capeci 1993: 22]. Тони Грек и Джоуи Галло имели печально известную репутацию крутых боевиков и киллеров, но когда в тюрьмах, где они сидели, начинались беспорядки, ни тот ни другой не были замечены в первых рядах бойцов, готовых к насилию. В разгар этих бунтов оба действовали хладнокровно: Тони вступил в переговоры с охранниками, а Джоуи спас захваченного заключенными охранника и передал его начальству, пытаясь выслужиться ради собственного освобождения [Hoffman, Headley 1992: 150–156]. Иронизировать по поводу очевидной трусости обоих киллеров в данных ситуациях означало бы навязывать им несвойственные для них ценности – и Тони, и Джоуи оставались сами по себе, извлекая собственную выгоду из накаленной обстановки, что, собственно, и позволило им сделать карьеру в их ремесле.

В интеллектуальном мире сетевые структуры склонны воспроизводить закономерность небольшого количества «звезд». Так происходит в силу двух причин: потому, что в центре действия образуется лишь несколько линий преемственности и скоплений фигур, а также потому, что лица, находящиеся в центре, лишают энергии и не допускают туда других конкурентов. Аналогичным образом сетевые паттерны, сосредоточенные вокруг элиты насилия, будут способствовать формированию закона малых чисел для каждого типа насилия.

Теперь можно обратиться к микромеханизмам, при помощи которых небольшое число индивидов превращается в элиту, тогда как прочие, начинающие с похожими амбициями и возможностями, остаются на обочине. Творческая элита накапливает эмоциональную энергию, специфическую для определенного направления интеллектуального поля – философии, математики, социологии, изобразительного искусства и т. д., – в любых сферах, конституирующих себя в качестве самоограждающегося пространства внимания. Внутри этого пространства идет конкуренция за небольшое количество ниш – позиций, которые могут принести признание. В общем виде эмоциональная энергия представляет собой ощущение энтузиазма, уверенности и инициативы; если обратиться к интеллектуалам, оперирующим абстрактными понятиями, то они работают с идеями, которые ощущаются успешными – и имеют возможность стать великими идеями. Они получают удовольствие от использования своих интеллектуальных приемов, которые вновь наполняют их энергией, поскольку эти приемы являются одной из составляющих положения интеллектуалов в собственном поле; используя свой инструментарий приемов, они воплощают собственное ощущение взаимодействия с той аудиторией, которую они пропустили через себя. Используя терминологию модели мышления, описанной в моей предшествующей работе (см.: [Collins 2004: ch. 5]), можно утверждать, что эти интеллектуалы вовлечены во внутренние ритуалы взаимодействия, в витки эмоционального самововлечения, которые наделяют их как уверенностью в том, что они делают, так и ощущением собственной идентичности в поле их конкурентов и сторонников.

Как установил Дэниел Чемблисс [Chambliss 1989] на материале соревнований по плаванию, победителями в них становятся спортсмены, овладевшие мельчайшими приемами, которые, по их мнению, дают им преимущество перед конкурентами – в данном случае возникает положительная обратная связь, поскольку пловцы отождествляют себя с этими приемами и получают удовольствие от их применения на практике. Их сконцентрированность на практике не только совершенствует их навыки – само упражнение в этих навыках помещает пловцов в особое социальное пространство, превращая их в элиту по отношению к остальному полю, даже если чисто внешне они тренируются самостоятельно, а соперники лишь подразумеваются. Те, кто практикует подобные приемы, оказываются в некоем коконе самоуверенности, который Чемблисс называет «рутиной превосходства» – хладнокровным отношением к делу, которое мистифицируют соперники такого спортсмена, делая себе же хуже. Небольшие предельные отличия в демонстрируемых результатах увеличиваются по мере того, как победители приобретают все больше энергии, а проигравшие, напротив, ее последовательно теряют. В качестве аналогичного примера можно обратиться к некоторым полицейским, которые истово тренируются в стрельбе в тире, постоянно напоминая себе о ситуациях, в которых они могут вступить в перестрелку на грани жизни и смерти [Klinger 2004: 37–38, 42, 85; Artwohl, Christensen 1997: 64, 150], тогда как другие их коллеги уделяют меньше внимания как тренировкам, так и конфронтации. Применительно к другим разновидностям насилия о подобных моментах известно меньше, хотя можно вспомнить похожий пример из военной сферы. Некоторые солдаты с охотой участвуют в учебных стрельбах и ищут возможность применить полученные навыки на практике, тогда как другие избавляются от них – кто-то раньше, а кто-то позже, в зависимости от того, как сложится последовательность их столкновений как с противником, так и с однополчанами, сильнее или слабее преданными своему делу, чем они сами. Точно так же для того, чтобы стать отъявленным уличным бойцом в городском гетто или вооруженным грабителем, недостаточно просто находиться в среде, где происходит насилие. Некоторые лица, делающие первые шаги на этой сцене, оттачивают свои навыки насилия при любой удобной возможности, тогда как другие довольствуются случайными символическими стычками, которых вполне достаточно для поддержания собственной репутации. Грабители и взломщики, совершающие преступления с высокой частотой (например, чаще, чем раз в день), всегда держат руку на пульсе и совершенствуют свои навыки, а те, кто не слишком преуспел в кражах или грабежах, идут на риск реже и могут быстрее забросить это дело. Феномен, который Элайджа Андерсон называет уличным кодексом, для одних оказывается искусным перформансом, а для других просто запудриванием мозгов – декорированием витрины. «Выходят на улицу» ради промысла именно первые – их личность и энергия поглощены их перформансом, поскольку как раз в этом они преуспели больше всего.

Эмоциональная энергия интеллектуальной элиты постоянно восстанавливается в виде восходящей спирали. То обстоятельство, что одни ее представители более энергичны, чем остальные, позволяет им раньше других занимать передовые позиции; они получают больше признания, что, в свою очередь, подпитывает их представление о себе в собственных глазах, уверенность в себе и обеспечивает приток энергии для продолжения работы. Те же самые положительные циклы обратной связи, как правило, возникают и в материальной стороне интеллектуального поля – имеется в виду более легкий доступ к публикациям, исследовательскому оборудованию, деньгам и рабочим местам, позволяющий уделять время интеллектуальному труду, и т. д.

Те же, кто начинает отставать от энергичных лидеров, оказываются в аналогичных циклах обратной связи, только уже направленных в отрицательную сторону. Им не удается добиться признания, они проявляют себя слишком поздно и разочаровываются в своих ожиданиях. Исчезает и материальная поддержка: некоторые потенциальные интеллектуалы обнаруживают, что не могут зарабатывать на жизнь своим призванием, точно так же как некоторые потенциальные преступники обнаруживают, что их криминальный образ жизни приносит слишком мало дохода. По мере того как расстояние между отстающими и лидерами ощутимо увеличивается в репутационном поле, те, кто притязает на место в элите, оказываются перед выбором: продолжать стремиться к признанию в качестве лидера, будучи при этом отодвинутым на обочину, – или же отказаться от претензий на выдающееся положение и смириться с ролью сторонника чьей-то позиции. Кое-кто полностью теряет свои энтузиазм и идентичность и выбывает из игры. Эта модель интеллектуального мира объясняет, почему места на командных высотах ограничены небольшим количеством позиций и в сфере насилия, – это ограничение связано с одновременными процессами, которые происходят внутри восходящей элиты и в группе логично терпящих крах лиц, находящихся за ее пределами.

В данном случае перед нами процесс не только восхождения (emergence), но и нисхождения (submergence) – для лиц, занимающих разные позиции в одном и том же пространстве внимания, два эти процесса взаимно дополняют друг друга. То же самое можно утверждать и о восхождении элиты насилия и нисхождении тех, кто пытается попасть в ее ряды, но терпит неудачу. Дело не просто в том, что элита обучилась определенным разновидностям высокоэффективных приемов – это обучение происходило в гуще конкуренции с другими претендентами. Энтузиазм, с которым элита использует свои приемы и участвует в практиках, которые поддерживают ее положение, обусловлен признанием, которое элита получает от окружающего ее сообщества.

Признание со стороны более масштабного сообщества наподобие оваций, которые получает какой-нибудь знаменитый интеллектуал, имеет свои аналоги и в таких сообществах, как мир организованной преступности, где небольшая группа пользуется уважением за принадлежность к числу киллеров, хотя свою долю славы получают и другие лица, не отличающиеся такой же «крутизной». Громадное институционализированное признание присутствует и в различных сферах в пределах правового поля – например, среди военных им пользуются асы-истребители, а спорт, конечно же, организуется вокруг того, что подобные соотносительные статусы становятся достоянием публики. Во всех этих сферах те, кто находится на вершине, заряжены энергией (и получают гораздо больше субъективного ощущения высокостатусной идентичности от концентрации на своих приемах), тогда как те, кому не удается ворваться в пространство внимания после того или иного периода попыток, оказываются деморализованными, а их исполнительское мастерство ухудшается[46].

То же самое касается признания, которое приходит от ближайшей группы поддержки. Скопления полицейских из спецподразделений или их противников, которые стремятся в дело в первых рядах, могут первоначально состоять исключительно из тех, кто энергично настроен на конфронтацию. Тем не менее в любом конкретном столкновении определенное небольшое количество этих людей будут действовать на острие атаки и брать основное действие на себя. Обе стороны приобретают еще большую подготовку к действию, тогда как остальные ограничиваются привычкой полагаться на них. Точно так же происходит в военных сражениях: солдаты, исходно имеющие боевой настрой, в дальнейшем обнаруживают, что получают эмоциональное удовлетворение, когда за ними следуют другие. Применительно к криминальным группам для анализа подобного сюжета не хватает надежных детальных свидетельств, но похоже, что в мире уличных банд чаще всего участвуют в столкновениях именно те, кто стремится быть туда принятым и продвинуться в их иерархии престижа [Jankowsky 1991]. Зарекомендовав себя, многие участники банд затем опираются на свою репутацию. Верхние пределы закона малых чисел дают о себе знать, когда происходит отсев даже среди тех, кто изначально ориентировал свою карьерную траекторию и идеализированные представления о себе на модель элиты насилия.

Когда эмоциональная энергия и инструментарий приемов элиты насилия подвергаются испытаниям, происходит не только их накопление, но и износ. В любой насильственной конфронтации присутствуют победитель и проигравший – либо противостояние заканчивается с ничейным результатом. Единственной из этих трех альтернатив, которая безусловно оказывает поддержку восходящей спирали эмоциональной энергии того, кто входит в элиту насилия, оказывается победа. Может показаться, что как только вы овладели приемами хладнокровного насилия, они станут принадлежать вам как личная собственность. Между тем существуют свидетельства, что дело обстоит не так. Например, известен случай, когда Тони Грека, киллера с высокой репутацией в своем деле, наняли для убийства еще одного такого же специалиста. Тони застиг своего соперника врасплох, поскольку ему удалось приблизиться к нему, изменив свою внешность до неузнаваемости, а затем Тони прикинулся уличным грабителем и смог достать свое спрятанное оружие раньше. После этого Тони использует уже свой обычный прием: заставляет противника сесть в машину и ехать в место, где его можно спокойно застрелить и избавиться от тела [Hoffman, Headley 1992: 9–14]. Второй киллер, предположительно, владеющий схожими приемами, понимает, что происходит, но ничего не может с этим поделать. Затем он поддается эмоциям, попавшись на удочку тактики успокоения при помощи обмана, хотя на самом деле ни один киллер в это не поверит. Противник Тони демонстрирует непривычные для человека своей профессии проявления, пытаясь торговаться и умоляя сохранить ему жизнь, а когда контроль над эмоциями был утрачен, он даже наложил в штаны, как это происходит с многими полицейскими и солдатами, оказавшимися под обстрелом (см.: [Hoffman, Headley 1992: 9–14, а также еще один пример, р. 105–107], ср.: [Grossman 2004]). Итак, даже тот, кто стал представителем элиты благодаря приемам совершения насилия, может быть «обесточен» (de-energized) и может разучиться их выполнять.

Простые противостояния между представителями элит с ничейным исходом, вероятно, не столь сильно истощают их эмоциональную энергию и уверенность в своих приемах, но, скорее всего, и не идут им на пользу. Правдоподобная гипотеза заключается в том, что если элиты насилия не одерживают победы, они теряют свое преимущество.

В большинстве сфер насилия элита укрепляет свои позиции, нападая на более слабых жертв, – ее мастерство заключается в том, чтобы увидеть и атаковать уязвимые места противников, а не их сильные стороны. Таким образом, представители элиты насилия в целом избегают противостояния друг с другом. Это идет вразрез с мифологией наподобие «Илиады» и давней традицией воображаемых представлений о насилии. В реальном мире тотального насилия увеличение количества отдельных лиц, обладающих навыками, характерными для элиты насилия, в какой-то момент привело бы к нарастанию столкновений между представителями этой элитной группы. Приведенные в этой книге доводы и прецеденты предполагают, что такие столкновения приведут к тому, что некоторые представители этой элиты будут утрачивать свою энергию и навыки.

Спорт оказывается искусственным социальным миром именно в этом отношении. Спортивные состязания организуются в виде турнирных сеток, предполагающих отсев участников, в рамках которых самым опытным участникам придется столкнуться друг с другом. Спорт представляет собой одну из форм ограниченного насилия, когда преодолению конфронтационной напряженности способствует значительная поддержка толпы зрителей и собственной команды. В атлетических соревнованиях один на один спортсмены, обладающие навыками «хладнокровия посреди горячего неистовства» тем не менее сталкиваются с пиками и спадами формы. И сами спортсмены, и их тренеры пришли к очень высокому уровню понимания своего инструментария приемов и стали использовать спортивную психологию как в виде накопленных знаний и навыков, так и в виде чрезвычайно техничного профессионализма, однако это не устраняет подобные периоды подъемов и спадов. Тенденции в результативности, наблюдаемые с течением времени в тех видах спорта, где присутствуют нападение и защита, указывают на то, что представленный выше мысленный эксперимент, в котором допускается, что обучиться приемам наиболее компетентной элиты насилия может каждый, не приведет к сколько-нибудь радикальному увеличению потолка для закона малых чисел.

Приемы, при помощи которых интеллектуальная элита доминирует над своими соперниками, представляют собой техники, наделяющие усвоенным ощущением поля. То же самое касается и приемов того небольшого числа людей, которые успешно осуществляют хладнокровное насилие. Конкретный прием работает, потому что наделяет того, кто его использует, пониманием того, как организованы позиции на поле боя: мнение о противнике составляется не только как о личности, но и с точки зрения всех уровней противостояния: судить о том, кто ведет себя горячо, а кто хладнокровно, кто бахвалится, а кто действует серьезно, кто находится на передовой, в группе поддержки или в задних рядах, можно без необходимости размышлять об этом. Аналогичным образом техника того, кто занимает доминирующую позицию, распространяется и на четкое понимание происходящего на его собственной стороне – понимание того, кто из ее представителей силен или слаб и насколько хорошо он или она справляется со своими задачами. Например, пилоты-асы часто хвалятся, что не теряют ведомых – асы тоже понимают ценность командной работы, даже несмотря на свою звездность. В этом они напоминают звездного квотербека в американском футболе, который знает, где располагается каждый игрок по обе стороны поля.

Когда прием пропущен через себя, он применяется быстро. Представители элиты насилия не рефлексируют – им не нужно остановиться и подумать, точно так же как представителям интеллектуальной элиты не требуется остановиться и подумать о том, как именно им думать: они идут вперед и делают свой ход еще до того, как о нем подумает кто-то другой. Те, в чьем распоряжении нет инструментария микросоциологических терминов, склонны описывать такое поведение как интуитивное или естественное, хотя на деле оно приобретается в социуме. Например, мы уже видели, что летчики-истребители могли долгое время демонстрировать посредственные результаты, прежде чем врывались в «высшую лигу» асов. Одерживающий победы стрелок, будь то полицейский, дуэлянт или преступник, не просто быстрее других стреляет (или быстрее орудует мечом, как в легендах о самураях) – он еще и демонстрирует социальные навыки быстрее захватывать преимущество, принимать решения без раздумий, быстрее входить в «зону». Эта скорость всегда относительна по отношению к скорости другого участника взаимодействия; быстрота, естественность, интуитивность в адаптации к скорости насильственных действий всегда заключаются в том, чтобы действовать стремительнее соперников. Таким образом, речь идет о приеме, который всегда находится на взводе, всегда проходит проверку, – это некое качество индивида, не неизменное владение, а отношение взаимодействия. Эффект отсеивания в цепочке насильственных столкновений всегда заключается в том, что одни накапливают силы, а другие их истощают; это особый вид цепочки ритуального взаимодействия, в которой эмоциональная энергия одних развертывается в уверенности и инициативе, позволяющей двигаться быстрее, чем все остальные. Как это бывает в цепочках ритуального взаимодействия, поединок всегда выступает возможным переломным моментом: элите насилия необходимо сохранять доминирующую позицию, иначе ее приемы приходят в негодность.

Выше была предпринята попытка продемонстрировать, почему закон малых чисел применим не только к «горячему» насилию, которое, как правило, зависит от эффектов аудитории, но и к приемам «холодного» насилия, которые как будто принадлежат отдельным лицам. Объяснить, почему в первой из этих разновидностей ситуаций элитой насилия оказываются горячие головы, несложно: свою эмоциональную энергию для преодоления конфронтационной напряженности они получают благодаря поддержке остальных участников группы. Мы уже видели, как в одной из своих версий закон малых чисел действует внутри непосредственной структуры пространства конфронтационного внимания: речь идет о тех случаях, когда насилие, если оно происходит, почти всегда имеет точечный характер: одна точка – один поединок. Во время разгульных драк одно противостояние навязывает свою структуру пространству внимания, отвлекая это внимание от других конфликтов и лишая их энергии. Пока драка продолжается, публика завороженно увлечена единым фокусом внимания, а когда все заканчивается, обычно предается оживленному обсуждению случившегося, и эти рассказы на какое-то время поглощают эмоциональное внимание. В данном случае перед нами микроверсия закона малых чисел, но аналогичная модель существует и на более масштабном уровне, распределенном во времени, – речь идет о количественных подсчетах ковбоев-полицейских, которые доминируют в инцидентах с применением насилия на протяжении ряда лет, или пилотов-асов, киллеров, гиперактивных вооруженных грабителей и т. д. применительно к большинству других форм насилия.

Аналогия с выдающимися интеллектуалами демонстрирует действие закона малых чисел, который ограничивает численность элиты в течение длительного периода времени, на протяжении целого поколения. Нечто подобное происходит и с каждым поколением в любой сфере насилия[47]. Элита насилия наращивает свои хладнокровные техники в период ученичества или первых «проб пера», благодаря чему неявно или открыто вступает в конкуренцию с существующей иерархией практиков насилия, пока не наступает момент, когда она сама начинает доминировать над всеми соперниками. Почему лишь немногим удается добиться этого за отдельно взятый промежуток времени? В сущности, инструментарий элиты насилия сужается до приемов, позволяющих не поддаваться окружающему ее «гололеду битвы» и использовать в своих выгодах конфронтационную напряженность противника. Хладнокровие ее приемов заключается именно в том, что они призваны оградить от воздействия горячих эмоций схватки. Элита насилия извлекает преимущество из эмоциональных состояний своих противников, причем не только из конфронтационной напряженности и страха, из‑за которых большинство людей совершают насилие неумело, но и из яростного гнева, смелой готовности к противостоянию или бравады, которыми хладнокровный оппонент также способен манипулировать.

Этими «холодными» техниками может обладать лишь небольшая доля людей, и этот момент мы постулируем в качестве эмпирической закономерности, основанной на имеющихся на сегодняшний день данных. Этой закономерности можно дать объяснение в качестве эмоционального механизма структуры конфронтационных пространств внимания. «Холодные» техники насильственного доминирования обладают социальностью на всех своих уровнях. В рамках непосредственной конфронтации они представляют собой способ быстрого и нерефлексивного восприятия эмоциональных позиций и траекторий всех, кто находится вокруг, и манипулирования ими в своих интересах. Однако на это способны лишь немногие, поскольку успех в использовании таких приемов лишает энергии приемы менее успешных соперников. В цепочке конфронтаций, из которых складывается биография любого человека, совершающего насилие, те, кто добивается успеха, все больше отождествляются со своими приемами. Но это же обстоятельство делает их гиперчувствительными к собственным успехам и неудачам, подверженными риску быть низвергнутыми в случае неудачи – не только в том смысле, что ценой проигрыша поединка может оказаться жизнь, а еще и в том, что одна лишь неспособность доминировать или уклонение от противостояния могут обойтись утратой преимущества. Кроме того, если элита насилия действительно, как правило, находится в центре репутационных сетей, то ее собственные цепочки ритуального взаимодействия в виде поединков и их последствий в людской молве переплетаются во всем сообществе толков. Уверенность элиты в своих приемах не только наращивается за счет славы ее успехов, но и может быть уничтожена – причем не просто неудачами, а одним лишь переключением внимания сообщества на другие предметы. Восхождение какого-нибудь другого крутого парня, другого аса, другого копа, которого назначают ведущим в группе спецназа, может привести к исчезновению части того эмоционального преимущества, которое питает элиту энергией. Точно так же происходит и в среде интеллектуалов – в сообществе, которое крайне зависимо от обсуждения того, где именно совершается интеллектуальное действо и чьи именно идеи злободневны. Если эта аналогия состоятельна, то долгосрочный закон малых чисел, управляющий распределением выдающихся командных позиций в поле творчества, объясняет и то, почему даже обладатели хладнокровных приемов насилия всегда составляют незначительное меньшинство.

Глава 12

Эпилог: практические выводы

Эта книга прежде всего представляет собой попытку социологического понимания феномена насилия. Однако сами собой напрашиваются и несколько практических выводов.

Насилие существует во множестве разновидностей, и этот факт заслуживает особого внимания. В начале книги мы обратились к насилию, которое совершают боевая пехота и полиция, в итоге добрались до киллеров, летчиков-асов и законспирированных террористов, а до этого отдельно рассматривали травлю, инициации в уличные банды, слэмы и многое другое. В общей сложности в книге можно насчитать не менее тридцати типов насилия, причем многие его разновидности, включая изнасилования (которые, в свою очередь, имеют собственные подтипы), пытки, геноцид, серийные убийства и расстрелы в школах, вообще остались за пределами рассмотрения в этой работе. Все это означает, что ни один прикладной совет не может иметь универсальный характер.

Адресатом этих практических рекомендаций не должны быть исключительно органы государственной власти или законодатели. Подход «сверху вниз», привычный для политологических исследований, применительно к социологии, возможно, не является столь уж ценным. В этой книге мы сосредоточились на микроуровне взаимодействия, на том «здесь и сейчас», в котором мы все присутствуем, просыпаясь по утрам. И если говорить о пользе полученных выводов, то она должна предназначаться для реальных людей, проживающих ту жизнь, которая существует в действительности, а не в риторике выступлений официальных лиц по формальным поводам.

Задача серьезного социолога заключается в том, чтобы избегать наивных упрощений. Это нечто совершенно противоположное приемам политиков, участвующих в выборах, и ораторов идеологических движений, которые обычно привлекают внимание общественности в той мере, насколько им удается упростить те или иные проблемы до уровня риторических лозунгов. Между тем приблизиться к решению проблем, связанных с насилием, не удастся при помощи каких бы то ни было лозунгов наподобие «нулевой терпимости» или «любви вместо наркотиков». То же самое касается и целей, представляющих собой некое безусловное благо, таких как искоренение нищеты и расовых предрассудков. Скажем, если бы нищету удалось ликвидировать (что в существующих условиях представляется чрезвычайно маловероятным), то многие виды насилия все равно никуда не денутся, ведь не нищета является фоновым условием, провоцирующим насилие во время разгула, наступательную панику, спортивное насилие или заказные убийства – данный список можно заметно расширить. Расовых предрассудков за последние десятилетия действительно стало меньше, однако это не привело к меньшим проявлениям многих форм насилия. Обращаясь к насилию, мы должны мыслить по-настоящему нестандартно, то есть не ограничиваться готовыми штампами, существующими на любом фланге политического спектра, – причем сложнее всего распознать те из них, которые присутствуют на его стороне, предпочтительной для нас самих.

В следующих пунктах предложений я постарался избегать догматизма, помня о том, что большинство программ действий содержат непредвиденные и непреднамеренные последствия. Зачастую эти побочные эффекты могут быть весьма негативными, особенно в тех случаях, когда такие программы внедряются бюрократическими организациями – как государственными, так и частными, – поскольку у макроинститутов имеется собственная инерция. Надеюсь, что эти рекомендации на микроуровне с меньшей вероятностью способны вводить в заблуждение, но все же нужно сохранять бдительность и относительно таких возможностей.

1. Сталкиваясь с полицейскими, помните о том, что они способны впадать в наступательную панику. Ваша задача – снизить конфронтационную напряженность правоохранителей. Если вы видите в этом утрату собственного достоинства, не забывайте, что, успокаивая людей, вы берете на себя эмоциональную ответственность за ситуацию. Проявляйте к этому моменту особое внимание, если полицейских на месте происшествия становится все больше.

2. Аналогичный совет можно дать и сотрудникам полиции и официальным лицам: понимание того, что в напряженных ситуациях патрульные полицейские могут поддаться наступательной панике, способно помочь противодействию ей. Помните, что вероятность возникновения наступательной паники или других видов полицейского насилия, совершенно не зависящих от действий подозреваемых в преступлении, тем выше, чем больше правоохранителей вызвано на место происшествия. Кроме того, нужно понимать, что коммуникация в таких ситуациях подвержена воздействию слухов, что увеличивает потенциал для применения насилия. Между тем многим сотрудникам полиции и так известны способы, позволяющие разрядить обстановку, чреватую насильственными столкновениями, поэтому полиции следует оповещать людей о том, как это делается.

3. Столь же явное признание осведомленности по поводу наступательной паники должно быть и у солдат и командиров боевых воинских частей. Общественности и СМИ, со своей стороны, также следует пытаться понять механизмы эмоций под давлением конфронтационной напряженности в зоне боевых действий. Более оптимальными решениями вместо злопамятства и ханжества по отношению к злодеяниям, спровоцированным наступательной паникой, были бы понимание ее механизмов и разработка плана действий в таких ситуациях.

4. Следующий совет также предназначается для обычных людей: учитесь справляться с показными угрозами, включая те, которые исходят от вас самих. Здесь необходимо сосредоточиться на том, как превратить взаимные угрозы участников инцидента в равносторонний ритуал, избежав эскалации, когда каждая из сторон пытается превзойти оппонента. Когда показные угрозы зацикливаются и надоедают, ситуации, чреватые реальной схваткой, сходят на нет – чего и следует попытаться достичь.

5. Учитесь у «черного» уличного кодекса неблагополучных районов. Попытайтесь отличать вызывающее поведение, направленное на защиту и произведение эффекта, от тех вызовов, когда кто-то всерьез нарывается на драку, – как утверждает Элайджа Андерсон, демонстрация владения уличным кодексом по большей части относится к первому случаю. Подобная тонкость восприятия уличного кодекса белыми горожанами и другими группами должна оказать важное воздействие на снижение межрасовой напряженности.

6. Следующее предложение довольно умозрительно: уровень насилия в неблагополучных районах можно снизить, если на смену практикам защиты чести (или «уважения», респекта) всей группы придет практика честных боев один на один. Даже дуэли на пистолетах представляются лучшим решением, чем бандитские перестрелки «с колес» и уличные драки, в которых могут пострадать посторонние лица, а еще одним их потенциальным последствием является шлейф будущего возмездия. Не исключено, что такие дуэли можно организовать в виде боксерских поединков или других подобных мероприятий – в любом случае даже те ритуальные единоборства, которые, на первый взгляд, отличаются особой жестокостью, лучше вендетты. Стоит помнить об истории дуэлей, которая представляла собой движения к самоограничительным формам поединков.

7. Однако все приведенные выше рекомендации не избавят от насилия, связанного с наркобизнесом, которое является неотъемлемой частью необходимости защищать свою территорию и контролировать злоупотребления в цепочках поставок дилеров. В данном случае имеется прямолинейное решение – легализация наркотиков. Надежд на то, что оно будет принято в существующей политической атмосфере, нет. Однако для социологов очевидно, что на том или ином рынке нелегальных товаров, где невозможно обеспечить соблюдение контрактов в легальном судебном порядке, создается собственная подпольная система правоприменения. Поэтому те представители нашей профессии, кто поддерживает запрет наркотиков, несут косвенную ответственность за убийства, совершаемые в наркобизнесе.

8. Учитесь способам не быть жертвой – распознавайте приемы, которые пытаются применять к вам хулиганы, домашние насильники, грабители и уличные громилы. Это совет из серии «легче сказать, чем сделать», но дело тут не в ваших физических габаритах, а в вашей эмоциональной энергии и стиле взаимодействия.

Вот случай из личной практики Элайджи Андерсона, который однажды ночью заправлял машину в криминогенной точке неблагополучного района, как вдруг к нему подошел молодой чернокожий мужчина и спросил, который час:

Я инстинктивно посмотрел ему в глаза и сказал: «Как дела, дружище?», словно ожидая ответа. Но он промолчал. Тогда я сказал: «Чувак, у меня нет часов». Уличный опыт научил меня тому, что один из отвлекающих маневров грабителей – задать намеченной жертве вопрос, который отвлекает ее, заставляет потерять бдительность и подставляет под удар. Задав вопрос «Как дела, дружище?», я дал ему паузу и заставил пересмотреть свои намерения. Ключевую роль при налете или ограблении играет время. Язык моего тела, тон голоса и мои слова – все это, сойдясь вместе в тот момент, могло сбить его с толку, а возможно, и предотвратить попытку ограбления. Согласно уличным правилам, незнакомый черный мужчина не подходит к другому черному мужчине около полуночи в субботу вечером, чтобы узнать, который час [Streetwise 1990: 173][1].

Именно так выглядит тщательный микроанализ. Наивный сторонний наблюдатель может подумать, что если грабитель обладает превосходящей силой, то он намеревается совершить ограбление вне зависимости от того, что делает жертва. Но это не так – даже те, для кого насилие вошло в привычку, выбирают для этого подходящие время и обстоятельства, пытаются поймать эмоциональный импульс, опередить другого, рассчитав момент своего приближения к жертве, заняв доминирующую позицию во взаимодействии еще до того, как оно вошло в фазу насилия. Быть «тертым уличным парнем» – значит обладать настройкой на эти ритмы и использовать их для защиты.

Не быть жертвой не означает необходимость идти на эскалацию и контратаковать, ведь существует незаметный способ не превращаться в жертву, позволяющий сохранять стабильность и эмоциональную устойчивость ситуации. В конечном итоге в большинстве ситуаций насилие не происходит, и наша задача заключается в том, чтобы действовать именно в этом направлении.

9. Полезный совет от военного психолога Дейва Гроссмана [Grossman 2004]: если вы оказались в ситуации нарастающего напряжения, вы можете почувствовать это по своему дыханию и сердцебиению. Вырабатывающийся адреналин может способствовать появлению как страха и гнева, так и вступающих во внутренние конфликты эмоциональных комбинаций. Эти эмоции опасны – и для вас, и для других людей. Справиться с ситуацией будет легче, если вам удастся снизить частоту сердечных сокращений. Этого можно добиться следующим образом: сделайте вдох, отсчитывая четыре секунды, задержать дыхание на четыре секунды, затем выдохните в течение четырех секунд, задержите дыхание на четыре секунды и т. д. Главное здесь не просто сделать глубокий вдох, а установить четырехтактный ритм, замедляющий все составляющие дыхательного цикла.

10. Помните о том, какое влияние оказывает публика на то, станет ли схватка серьезной, незначительной или вообще не состоится. Находясь в роли зрителей, мы оказываем огромное воздействие на столкновения, которые происходят в нашем присутствии – по меньшей мере в тех случаях, когда количество их участников не превышает примерно пять человек с одной из сторон. Толпа играет значительную роль в обеспечении эмоциональной поддержки, необходимой для преодоления конфронтационной напряженности, а если такая поддержка отсутствует, столкновения, как правило, исчерпывают свой потенциал. Это не означает, что все останутся довольны, однако в наших силах удерживать насилие на относительно безобидном уровне.

У всех этих предложений имеется некий сквозной мотив. Полностью искоренить насилие нереально. Попытка заставить каждого придерживаться идеалистического кодекса хороших манер не сработает – наиболее вероятным последствием этого окажется разделение людей на следующих этому кодексу и тех, кто ему открыто не повинуется. А если учесть, что для популярной молодежной культуры свойственно бросать вызов общепринятым нормам, то многие предпочтут именно второй вариант. В то же время можно снижать интенсивность некоторых разновидностей насилия, замещать серьезное насилие его относительно мягкими и ритуальными формами.

Панацеи от бедствий, причиняемых насилием, не существует. Разным механизмам насилия необходимо ставить разные заслоны. Данный момент будто бы приводит в уныние, однако и в этом бескрайнем поле есть свои успехи. Например, в Индонезии существовал такой ритуал, как амок – традиционная разновидность почетного самоубийства, когда человек внезапно впадает в неистовство, нанося при помощи мачете удары по всем окружающим, пока в итоге его не прикончат [Blacker, Tupin 1977; Westermeyer 1973]. Искоренить амок в традиционном индонезийском обществе удалось после того, когда власти перестали убивать совершающих этот ритуал в кульминационный момент их убийственной ярости, – вместо этого их приговаривали к пожизненному заключению, не позволяя умереть. Поскольку амок был почетной формой самоубийства, такое решение устранило его цель. Вот пример решения одной проблемы, но если бы остальные были столь же простыми…

Приложение

Глоссарий спортивных терминов, используемых в книге

Термины американского футбола

Ассист – парный захват мяча.

Даун – одна из четырех попыток продвинуть мяч на десять ярдов вперед в сторону очковой зоны соперника, которые имеет атакующая команда. Если ей удается продвинуться на десять ярдов, она получает еще четыре попытки пройти следующие десять ярдов. Если же эти попытки оказались безуспешными, мяч передается команде соперника.

Двухочковая конверсия – начисление двух очков атакующей стороне после выполненного тачдауна в том случае, если вместо удара по воротам соперника с двух ярдов (одно очко) выполняется технически более сложная пробежка с мячом в зачетной зоне в конце поля.

Драйв – предоставляемая каждой команде серия попыток преодолеть дистанцию до конечной зоны противника; драйв завершается в момент перехода мяча к другой команде.

Квотербек – ключевой игрок нападения, задачей которого является продвижение мяча по полю.

Пас-рашер – защитник, предпринимающий активное давление на квотербека, чтобы помешать ему сделать передачу.

Ресивер – игрок, специализирующийся на приеме пасов от квотербека, после чего он должен пробежать с мячом максимально возможное расстояние.

Сэк – захват атакующего игрока с мячом.

Тачдаун – ситуация, когда игрок атакующей команды доставляет мяч в так называемую зачетную (конечную) зону соперника, расположенную ближе всего к воротам, при помощи забегания, получения паса или подбора потерянного мяча. За выполненный тачдаун команда нападения получает максимальное количество очков – шесть.

Тэкл – блокировка защитников соперника, позволяющая удержать их на безопасном расстоянии от игрока, который владеет или может завладеть мячом.

Филд-гол – удар по воротам с целью направить мяч над перекладиной и между штангами, позволяющий набрать три очка.

Термины бейсбола

Аут – вывод из игры игрока атакующей команды, бегущего по базам. Цель защиты заключается в том, чтобы сделать три аута нападающей команде за одну атаку, после чего команды автоматически меняются ролями.

Базы – подушечки размером 30×30 сантиметров, прикрепленные к земле в углах квадрата со стороной 90 футов (27,4 метра) внутри бейсбольного поля. Команда нападения получает очко, если ее игроку удается пробежать по периметру квадрата, коснувшись всех баз и вернувшись в «дом». Домашняя база представляет собой пятиугольную платформу.

Бейсмены – игроки обороняющейся команды, располагающиеся рядом с базами, которые должны обежать игроки атакующей команды (соответственно, рядом с первой базой находится первый бейсмен и т. д.).

Бэттер – игрок атакующей команды, который должен отбить мяч, подающийся питчером, бросить биту и начать бег по базам.

Дабл – игровые ситуации, когда все атакующие игроки, включая бэттера, могут переместиться на две базы. Например, дабл автоматически назначается после удара бэттера, когда мяч покидает поле, но при этом не засчитывается хоумран, поскольку первый отскок мяча был в пределах площадки.

Двойной аут (дабл-плей) – игровая ситуация, в которой обороняющаяся команда выбивает из игры сразу двоих игроков атаки.

Жертвенный бант – тактический прием бэттера, заключающийся в том, что он не отбивает подачу как можно дальше, а просто подставляет биту под мяч. Эта ситуация оказывается неожиданной для противника: пока игроки обороняющейся команды подбирают мяч, упавший рядом с бэттером, раннеры успевают переместиться с одной базы на другую, хотя бэттер выбывает из игры.

«Зачистной» хиттер – самый сильный бэттер в команде (как правило, находящийся на четвертом месте в списке игроков, выходящих на биту), способный выполнить хоумран, тем самым «зачищая» базы от находящихся на них игроков его команды.

Иннинг – период бейсбольного матча, разделенный на две части (фрейма): «верхнюю» и «нижнюю», во время которых одна команда играет в обороне, а другая в нападении. Обычный бейсбольный матч состоит из девяти иннингов.

Кетчер – игрок, который должен поймать мяч после подачи питчера, если его не отбил бэттер команды противника; располагается на домашней базе позади бэттера.

Кража базы – ситуация, когда бегущий игрок занимает базу после того, как питчер осуществил подачу, но еще до того, как бэттер успел отбить мяч.

Осаливание – касание базы или игрока нападающей команды игроком обороняющейся команды, который завладел мячом. Осаленный игрок покидает поле, а при осаливании базы соперник, не успевший до нее добежать, оказывается вне игры.

Питчер – игрок, бросающий мяч, который должен поймать кетчер его команды либо отбить бэттер команды соперника.

Ран – очко, заработанное командой нападения, когда бегущему игроку (раннеру) удается последовательно обежать все базы и коснуться их.

Сингл – ситуация, когда бэттер смог отбить подачу питчера и добежать до первой базы без помех со стороны обороняющихся игроков.

Слайд – техника игрока, бегущего по базам, которая предполагает «нырок» и скольжение по земле всем телом с целью дотронуться до базы.

Средний коэффициент отбивания (AVG) – отношение количества хитов к количеству подходов к бите; один из главных показателей бейсбольной статистики, отражающий эффективность бэттера.

Страйк – термин, обозначающий ситуации, в которых бэттеру не удается отбить мяч, поданный питчером, либо он делает это с нарушением правил.

Страйкаут – ситуация, когда бэттер выбывает из игры, получив три страйка.

Страйковая зона (зона принятия удара) – область от колен до грудной клетки бэттера, в которую должен попасть питчер при подаче мяча. Бэттер имеет право не отбивать мяч, если после подачи питчера он летит мимо страйковой зоны, но определение, попал ли в нее мяч, возлагается на судью, который стоит позади кетчера.

Фал-бол – мяч, отбитый бэттером за лицевую линию поля и оказавшийся вне игры.

Фастбол – наиболее распространенный тип подачи, при котором мяч может лететь со скоростью порядка 150 км в час.

Хит – точный удар бэттера по мячу, после которого он бросает биту и успевает добежать до первой базы.

Хоумран – ситуация, когда после удара бэттер и бегущие игроки, находящиеся на базах, успевают совершить полный круг по базам и попасть на домашнюю базу. Для совершения хоумрана бэттер должен нанести сильный и точный удар, выбив мяч за пределы аутфилда (внешней части поля). Для болельщиков хоумран является одним из наиболее зрелищных моментов в игре.

Шорт-стоп – позиция игрока обороняющейся команды, находящегося между второй и третьей базами; считается одной из самых сложных, поскольку игроку необходимо контролировать сразу две базы.

ERA – количество ранов, которые питчер пропускает в среднем за 9 иннингов. Чем ниже показатель ERA, тем эффективнее подачи питчера.

RBI – количество очков, заработанных командой после удара бэттера.

W–L – показатель эффективности игры питчера, который рассчитывается как соотношение матчей, в которых питчер смог переиграть бэттеров соперника, и наоборот.

Библиография

Бивор 2019 – Бивор Э. Гражданская война в Испании. М.: КоЛибри, 2019.

Блок 2003 – Блок М. Феодальное общество. М.: Издательство имени Сабашниковых, 2003.

Бурдьё 2001 – Бурдьё П. Практический смысл. СПб.: Алетейя, 2001.

Бэкон 1962 – Бэкон Ф. Новая Атлантида. Опыты и наставления нравственные и политические. М.: Изд. Академии наук СССР, 1962.

Вебер 2017 – Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. В 4 томах. Т. 2. Общности. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2017.

Гейфман 1997 – Гейфман А. Революционный террор в России, 1894–1917. М.: Крон-пресс, 1997.

Гилберт 2021 – Гилберт М. Первая мировая война. М.: КоЛибри, 2021.

Гоффман 2009 – Гоффман Э. Ритуал взаимодействия. Очерки поведения лицом к лицу. М.: Смысл, 2009.

Гоффман 2017 – Гоффман Э. Поведение в публичных местах: заметки о социальной организации сборищ. М.: Элементарные формы, 2017.

Гоффман 2019 – Гоффман Э. Тотальные институты: очерки о социальной ситуации психически больных пациентов и прочих постояльцев закрытых учреждений. М.: Элементарные формы, 2019.

Грант 2023 – Грант У. Воспоминания. М.; Берлин: Директмедиа, 2023.

Гринин 2006 – Гринин Л. Е. Раннее государство и его аналоги // Раннее государство, его альтернативы и аналоги: Сборник статей / под ред. Л. Е. Гринина, Д. М. Бондаренко, Н. Н. Крадина, А. В. Коротаева. Волгоград: Учитель, 2006. С. 85–164.

дю Пик 1911 – Дю Пик Ш. Исследование боя в древние и новейшие времена (извлечения). СПб.: В. Березовский, 1911.

Дюркгейм 2018 – Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемическая система в Австралии. М.: Дело; Элементарные формы, 2018.

Калдор 2015 – Калдор М. Новые и старые войны: организованное насилие в глобальную эпоху. М.: Изд-во Института Гайдара, 2015.

Капоте 2019 – Капоте Т. Услышанные молитвы. Вспоминая Рождество. М.: АСТ, 2019.

Козер 2000 – Козер Л. Функции социального конфликта. М.: Идея-пресс, Дом интеллектуальной книги, 2000.

Коллинз 2002 – Коллинз Р. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002.

Лакофф 2004 – Лакофф Д. Женщины, огонь и опасные вещи. Что категории языка говорят нам о мышлении. М.: Языки славянской культуры, 2004.

Лаури 2013 – Лаури Р. Хроника войны в Персидском заливе. М.: Эксмо, 2013 [1991].

Мак-Нил 2008 – Мак-Нил У. В погоне за мощью. Технология, вооруженная сила и общество в XI–XX веках. М.: Территория будущего, 2008.

Манн 2020а – Манн М. Источники социальной власти. В 4 томах. Том 1. История власти от истоков до 1760 года. М.: Дело, 2020.

Манн 2020б – Манн М. Источники социальной власти. В 4 томах. Том 2. Становление классов и наций-государств, 1760–1914 годы. М.: Дело, 2020.

Манн 2022 – Манн М. Темная сторона демократии. Объяснение этнических чисток. СПб.: Питер, 2022.

Марру 1998 – Марру А. И. История воспитания в античности (Греция). М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 1998.

Масатаке и др. 2001 – Масатаке О., Хорикоши Д., Кайдин М. «Зеро!» (Японская авиация во Второй мировой войне). М.: ACT, 2001.

Мосс 1996 – Мосс М. Очерк о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах // Мосс М. Общества. Обмен. Личность. М.: Восточная литература РАН, 1996. С. 134–155.

Осбери 2011 – Осбери Г. Банды Нью-Йорка. М.: Центрполиграф, 2011.

Пропп 2021 – Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. СПб.: Питер, 2021.

Росс 2023 – Росс Э. Повседневная жизнь кельтов-язычников. М.: Центрполиграф, 2023.

Рэдклифф-Браун 2001 – Рэдклифф-Браун А. Р. Структура и функция в примитивном обществе. М.: Восточная литература, 2001.

Сакаи 2005 – Сакаи С. Самурай! // Иногути Р., Накадзима Т. Божественный ветер; Сакаи С. Самурай! М.: ACT: Ермак, 2005.

Сакс и др. 2015 – Сакс Х., Щеглофф Э., Джефферсон Г. Простейшая систематика организации очередности в разговоре, в: Социологическое обозрение. 2015. Т. 14. № 1. С. 142–199.

Сейджман 2008 – Сейджман М. Сетевые структуры терроризма. М.: Идея-Пресс, 2008.

Скочпол 2017 – Скочпол Т. Государства и социальные революции: сравнительный анализ Франции, России и Китая. М.: Изд-во Института Гайдара, 2017.

Сунь-Цзы 2019 – Сунь-Цзы. Искусство войны. М.: АСТ, 2019.

Твен 2012 – Твен М. Простаки за границей, или Путь новых паломников. М.: Альпина нон-фикшн, 2012.

Толивер, Констебль 2013 – Толивер Р. Ф., Констебль Т. Дж. 352 победы в воздухе. Лучший ас Люфтваффе Эрих Хартманн. М.: Яуза, 2013.

Троцкий 1997 – Троцкий Л. Д. История русской революции. В 2 томах. M.: TEPPA; Республика, 1997.

Фрейд 2018 – Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия. М.: ERGO, 2018.

Фукидид 1999 – Фукидид. История. СПб.: Наука, Ювента, 1999.

Хобсбаум 2020 – Хобсбаум Э. Бандиты. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2020.

Цезарь 2020 – Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о Гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне. М.; Берлин: DirectMEDIA, 2020.

Чан 2023 – Чан А. Нанкинская резня. СПб.: Питер, 2023.

Экман, Фризен 2022 – Экман П., Фризен У. Узнай лжеца по выражению лица. СПб.: Питер, 2022.

Элиас 2001 – Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. М.; СПб.: Университетская книга, 2001.

Элькин 1952 – Элькин А. Коренное население Австралии. М.: Иностранная литература, 1952.

Abbott, Gaziano 1995 – Abbott A., Gaziano E. Transition and Tradition: Departmental Faculty in the Era of the Second Chicago School // A Second Chicago School? Ed. by Gary Alan Fine. Chicago: University of Chicago Press, 1995.

Abbott 2001 – Abbott A. Chaos of Disciplines. Chicago: University of Chicago Press, 2001.

Adler 1984 – Adler P. Momentum. Beverly Hills: Sage, 1984.

Allen 2000 – Allen J. Without Sanctuary. Lynching Photography in America. Twin Palms, FL: Twin Palms, 2000.

Alpert, Dunham 1990 – Alpert G. P., Dunham R. G. Police Pursuit Driving. New York: Greenwood, 1990.

Alpert, Dunham 2004 – Alpert G. P., Dunham R. G. Understanding Police Use of Force. New York: Cambridge University Press, 2004.

Anastasia 2004 – Anastasia G. Blood and Honor. Inside the Scarfo Mob – The Mafia’s Most Violent Family. Philadelphia: Camino, 2004.

Anderson 1998 – Anderson D. C. Curriculum, Culture and Community: The Challenge of School Violence // Youth Violence. Ed. by Michael Tonry and Mark H. Moore. Chicago: University of Chicago Press, 1998.

Anderson 1998 – Anderson D. L. Facing My Lai: Moving beyond the Massacre. Lawrence, KS: University of Kansas Press, 1998.

Anderson 1978 – Anderson E. A Place on the Corner. Chicago: University of Chicago Press, 1978.

Anderson 1990 – Anderson E. Streetwise. Race, Class and Change in an Urban Community. Chicago: University of Chicago Press, 1990.

Anderson 1999 – Anderson E. Code of the Street. Decency, Violence, and the Moral Life of the Inner City. New York: Norton, 1999.

Anderson 2002 – Anderson E. The Ideologically Driven Critique // American Journal of Sociology. 2002. 107. P. 1533–1550.

Archer, Gartner 1984 – Archer D., Gartner R. Violence and Crime in Cross-national Perspective. New Haven, CT: Yale University Press, 1984.

du Picq 1921 – du Picq A. Ch. Etudes sur le combat. Paris: Editions Ivrea, translated edition. Battle Studies: Ancient and Modern Battles. New York: Macmillan, 1921 [1903/1999].

Arms, Gordon, Sandilands 1979 – Arms R. L., Russell G. W., Sandilands M. Effects on the Hostility of Spectators of Viewing Aggressive Sports // Social Psychology Quarterly. 1979. 43. P. 275–279.

Arnold-Forster 2001 – Arnold-Forster M. The World at War. London: Random House, 2001.

Arthur 2002 – Arthur A. Literary Feuds. New York: St. Martin’s, 2002.

Artwohl 1997 – Artwohl A., Christensen L. W. Deadly Force Encounters. Boulder, CO: Paladin, 1997.

Athens 1980 – Athens L. H. Violent Criminal Acts and Actors: A Symbolic Interactionist Study. Boston: Routledge, 1980.

Athens 1989 – Athens L. H. The Creation of Dangerous Violent Criminals. Boston: Routledge. Baca, Lee, and William J. Bratto, 1989.

Bachman, Saltzman 1995 – Bachman R., Saltzman L. Violence against Women. Washington, DC: U. S. Dept. of Justice, 1995.

Bailey, Ivanova 1998 – Bailey J., Ivanova T. An Anthology of Russian Folk Epics. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 1998.

Baldassare 1994 – Baldassare M., ed. The Los Angeles Riots. Boulder, CO: Westview, 1994.

Bales 1950 – Bales R. F. Interaction Process Analysis. Cambridge, MA: Addison-Wesley, 1950.

Baltzell 1958 – Baltzell E. D. An American Business Aristocracy. New York: Macmillan, 1958.

Baltzell 1995 – Baltzell E. D. Sporting Gentlemen. New York: Free Press, 1995.

Barnett, Blumstein, Farrington 1987 – Barnett A., Blumstein A., Farrington D. P. Probabilistic Models of Youthful Careers // Criminology. 1987. 25. P. 83–107.

Barnett, Blumstein, Farrington 1989 – Barnett A., Blumstein A., Farrington D. P. A Prospective Test of a Criminal Career Model // Criminology. 1989. 27. P. 373–388.

Bartov 1991 – Bartov O. Hitler’s Army. New York: Oxford University Press, 1991.

Bayley, Garofalo 1989 – Bayley D. H., Garofalo J. The Management of Violence by Police Patrol Officers // Criminology. 1989. 27. P. 1–27.

Becker 1953 – Becker H. S. Becoming a Marijuana User // American Journal of Sociology. 1953. 59. P. 235–252.

Becker 1967 – Becker H. S. History, Culture, and Subjective Experience: An Explanation on the Social Bases of Drug-induced Experience // Journal of Health and Social Behavior. 1967. 8. P. 163–176.

Beevor 1999 – Beevor A. The Spanish Civil War. London: Cassell, 1999.

Berkowitz 1989 – Berkowitz L. Frustration-Aggression Hypothesis: Examination and Reformulation/Psychological Bulletin. 1989. 106. P. 59–73.

Berndt, Bulleit 1985 – Berndt Th. J., Bulleit Th. N. Effects of Sibling Relationships on Preschoolers’ Behavior at Home and at School // Developmental Psychology. 1985. 21. P. 761–767.

Berscheid 1985 – Berscheid E. Interpersonal Attraction // Handbook of Social Psychology. Ed. by Gardner Lindzey and Elliot Aronson. New York: Random House, 1985.

Besag 1989 – Besag V. E. Bullies and Victims in Schools. Philadelphia: Open University Press, 1989.

Biddle 2004 – Biddle S. Military Power: Explaining Victory and Defeat in Modern Battle. Princeton: Princeton University Press, 2004.

Bilton, Sim 1992 – Bilton M., Sim K. Four Hours in My Lai. New York: Vikin, 1992.

Bishop, Leadbeater 1999 – Bishop S. J., Leadbeater B. J. Maternal Social Support Patterns and Child Maltreatment: Comparison of Maltreating and Nonmaltreating Mothers // American Journal of Orthopsychiatry. 1999. 2:69. P. 172–181.

Black 1980 – Black D. The Manners and Customs of the Police. San Diego: Academic Press, 1980.

Black 1998 – Black D. The Social Structure of Right and Wrong. San Diego: Academic Press, 1998.

Blacker, Tupin 1977 – Blacker K., Tupin J. Hysteria and Hysterical Structures: Developmental and Social Theories // The Hysterical Personality. Ed. by Mardi J. Horowitz. New York: J. Aronson, 1977.

Blau 1964 – Blau P. M. Exchange and Power in Social Life. New York: Wiley, 1964.

Block 1977 – Block R. Violent Crime. Lexington, MA: Lexington, 1977.

Blood, Wolfe 1960 – Blood R. O., Wolfe D. M. Husbands and Wives. New York: Free Press, 1960.

Blumstein et al. 1986 – Blumstein A., Cohen J., Roth J. A., Visher Ch. A. Criminal Careers and «Career Criminals». Vol. 2. Washington, DC: National Academy Press, 1986.

Boden 1990 – Boden D. The World as It Happens: Ethnomethodology and Conversation Analysis // Frontiers of Social Theory. Ed. by George Ritzer. New York: Columbia University Press, 1990.

Bogg, Ray 1990 – Bogg R. A., Ray J. M. Male Drinking and Drunkenness in Middletown // Advances in Alcohol and Substance Abuse. 1990. 9. P. 13–29.

Bond 1991 – Bond M. H. Beyond the Chinese Face: Insights from Psychology. New York: Oxford University Press, 1991.

Borkenau 1981 – Borkenau F. End and Beginning: On the Generations of Cultures and the Origins of the West. New York: Columbia University Press, 1981.

Boulton, Smith 1994 – Boulton M. J., Smith P. K. Bully/Victim Problems in Middle-School Children: Stability, Self-Perceived Competence, Peer Perceptions, and Peer Acceptance // British Journal of Developmental Psychology. 1994. 12. P. 315–329.

Bourgois 1995 – Bourgois Ph. In Search of Respect: Selling Crack in El Barrio. New York: Cambridge University Press, 1995.

Bourke 1999 – Bourke J. An Intimate History of Killing: Face-to-Face Killing in Twentieth-Century Warfare. New York: Basic Books, 1999.

Bourque et al. 2006 – Bourque L. B., Siegel J. M., Kano M., Wood M. M. Morbidity and Mortality Associated with Disasters // Handbook of Disaster Research. Ed. by Havidan Rodriquez, E. L. Quarentelli, and Russell R. Dynes. New York: Springe, 2006.

Bowden 2000 – Bowden M. Black Hawk Down: A Story of Modern War. New York: Penguin, 2000.

Boyd 1977 – Boyd A. The Soviet Air Force since 1918. New York: Stein and Day, 1977.

Brondsted 1965 – Brondsted J. The Vikings. Baltimore, MD: Penguin, 1965.

Browning 1992 – Browning Ch. R. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland. New York: HarperCollins, 1992.

Budd 2003 – Budd T. Alcohol-related Assault: Findings from the British Crime Survey // Home Office Report. 2003. 35/03. Available at www.homeoffice.gov.uk/rds/bcs1/html.

Buford 1993 – Buford B. Among the Thugs. New York: Random House, 1993.

Burchler, Weiss, Vincent 1975 – Burchler G., Weiss R., Vincent J. Multidimensional Analysis of Social Reinforcement Exchanged between Mutually Distressed and Non-distressed Spouse and Stranger Dyads // Journal of Personality and Social Psychology. 1975. 31. P. 348–360.

Burgess 2002 – Burgess M. The Afghan Campaign One Year On // The Defense Monitor. 21, No. 8 (September 2002): 1–3. Washington, DC: Center for Defense Informatio, 2002.

Callaghan 1963 – Callaghan M. That Summer in Paris: Memories of Tangled Friendships with Hemingway, Fitzgerald, and Some Others. New York: Coward-McCann, 1963.

Cambridge Modern History 1907–1909 – Cambridge Modern History. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1907–1909.

Cameron 1991 – Cameron E. The European Reformation. Oxford: Oxford University Press, 1991.

Cannadine 1990 – Cannadine D. The Decline and Fall of the British Aristocracy. New Haven, CT: Yale University Press, 1990.

Caputo 1977 – Caputo Ph. A Rumor of War. New York: Ballantine, 1977.

Carter, Glick 1976 – Carter H., Glick P. C. Marriage and Divorce: A Social and Economic Study. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976.

Cazenave, Straus 1979 – Cazenave N., Straus M. A. Race, Class, Network Embeddedness, and Family Violence: A Search for Potent Support Systems // Journal of Comparative Family Studies. 1979. 10. P. 280–299.

Chadwick 2006 – Chadwick G. W. The Anglo-Zulu War of 1879: Isandlwana and Rorke’s Drift // South African Military History Society Military History Journal. 2006. Vol. 4.

Chagnon 1968 – Chagnon N. Yanomano: The Fierce People. New York: Holt, 1968.

Chaiken, Chaiken 1982 – Chaiken J. M., Chaiken M. R. Varieties of Criminal Behavior. Santa Monica, CA: Rand Corporation, 1982.

Chambers Biographical Dictionary 1984 – Chambers Biographical Dictionary. Edinburgh: Chambers, 1984.

Chambliss 1989 – Chambliss D. F. The Mundanity of Excellence // Sociological Theory. 1989. 7. P. 70–86.

Cherlin 1992 – Cherlin A. Marriage, Divorce, Remarriage. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

Christopher 1991 – Christopher W., ed. Report of the Independent Commission on the Los Angeles Police Department. Los Angeles: Diane Publishing, 1991.

Clayman 1993 – Clayman S. E. Booing: The Anatomy of a Disaffiliative Response // American Sociological Review. 1993. 58. P. 110–130.

Cleaver 1968 – Cleaver E. Soul on Ice. New York: Random House, 1968.

Clum, Mahan 1971 – Clum G. A., Mahan J. L. Attitudes Predictive of Marine Combat Effectiveness // Journal of Social Psychology. 1971. 83. P. 53–62.

Cohen, Felson 1979 – Cohen L. E., Felson M. Social Change and Crime Rate Trends: A Routine Activities Approach // American Sociological Review. 1979. 44. P. 588–605.

Collins 1977 – Collins J. J. Offender Careers and Restraint: Probabilities and Policy Implications. Washington, DC: Law Enforcement Assistance Administration, U. S. Department of Justi, 1977.

Collins 1974 – Collins R. Three Faces of Cruelty: Towards a Comparative Sociology of Violence // Theory and Society. 1974. 1. P. 415–440.

Collins 1986 – Collins R. Weberian Sociological Theory. New York: Cambridge University Press, 1986.

Collins 2000 – Collins R. Comparative and Historical Patterns of Education // Handbook of the Sociology of Education. Ed. by Maureen T. Hallinan. New York: Kluwer Academic/Plenum Publishers, 2000. P. 213–239.

Collins 2004 – Collins R. Interaction Ritual Chains. Princeton: Princeton University Press, 2004.

Conley 1999 – Conley C. The Agreeable Recreation of Fighting // Journal of Social History. 1999. 33. P. 57–72.

Connolly, O’Moore 2003 – Connolly I., O’Moore M. Personality and Family Relations of Children Who Bully // Personality and Individual Differences. 2003. 35. P. 559–567.

Coward 2004 – Coward M. Urbicide in Bosnia // Cities, War and Terrorism: Towards an Urban Geopolitics. Ed. by Stephen Graham. Oxford: Blackwell, 2004.

Crespo 2002 – Crespo A. Protest in the Land of Plenty. New York: Center Lane Press, 2002.

Croft 1985 – Croft E. B. Police Use of Force: An Empirical Analysis // Ph.D. diss., State University of New York, Albany. Dissertation Abstracts International 46:2449A. 1985.

Curvin, Porter 1979 – Curvin R., Porter B. Blackout Looting! New York City, July 13, 1977. New York: Gardner, 1979.

Daly, Wilson 1988 – Daly M., Wilson M. Homicide. New York: Aldine de Gruyter, 1988.

Daugherty, Mattson 2001 – Daugherty L. J., Mattson G. L. Nam: A Photographic History. New York: Barnes and Noble, 2001.

Davis, Gardner, Gardner 1941/1965 – Davis A., Gardner B. B., Gardner M. R. Deep South. Chicago: University of Chicago Press, 1941/1965.

Davis 2003 – Davis J. M. Martyrs: Innocence, Vengeance and Despair. New York: Palgrave Macmillan, 2003.

DeKeseredy, MacLeod 1997 – DeKeseredy W. S., MacLeod L. Woman Abuse: A Sociological Story. San Diego: Harcourt Brace, 1997.

DeVoe et al. 2004 – DeVoe J., Peter K., Kaufman Ph., Miller A., Noonan M., Snyder Th., Baum K. Indicators of School Crime and Safety: 2004 // NCES Report: 2005002. U. S. Department of Education, National Center for Education Statistics and Bureau of Justice Statistics. 2004.

Dietz 1983 – Dietz M. L. Killing for Profit: The Social Organization of Felony Homicide. Chicago: Nelson Hall, 1983.

Dietz 2000 – Dietz T. L. Disciplining Children: Characteristics Associated with the Use of Corporal Punishment // Child Abuse and Neglect. 2000. 24. P. 1529–1542.

Divale 1973 – Divale W. War in Primitive Societies. Santa Barbara, CA: ABC-Clio, 1973.

Dobash, Dobash 1998 – Dobash R. E., Dobash R. P. Violent Men and Violent Contexts // Rethinking Violence against Women. Ed. by R. E. Dobash and R. P. Dobash. Thousand Oaks, CA: Sage, 1998. P. 141–168.

Dobash et al. 1998 – Dobash R. E., Dobash R. P., Cavanagh K., Lewis R. Separate and Intersecting Realities: A Comparison of Men’s and Women’s Accounts of Violence against Women // Violence against Women. 1998. 4. P. 382–414.

Dollard 1944 – Dollard J. Fear in Battle. Washington, DC: Arms Press, 1944.

Dollard et al. 1939 – Dollard J., Doob L., Miller N., Mowrer O., Sears R. Frustration and Aggression. New Haven, CT: Yale University Press, 1939.

Draeger 1974 – Draeger D. F. The Martial Arts and Ways of Japan. 3 vols. New York; Tokyo: Weatherhill, 1974.

Duffell 2000 – Duffell N. The Making of Them: The British Attitude to Children and the Boarding School System. London: Lone Arrow, 2000.

Duncan 1999a – Duncan R. D. Peer and Sibling Aggression: An Investigation of Intra- and Extra-Familial Bullying // Journal of Interpersonal Violence. 1999. 14. No. 8. P. 871–886.

Duncan 1999b – Duncan R. D. Maltreatment by Parents and Peers: The Relationship between Child Abuse, Bully Victimization, and Psychological Distress // Child Maltreatment: Journal of the American Professional Society on the Abuse of Children. 1999. 4. No. 1. P. 45–55.

Duneier 1999 – Duneier M. Sidewalk. New York: Farrar, Straus, and Giroux, 1999.

Duneier 2002 – Duneier M. What Kind of Combat Sport Is Sociology? // American Journal of Sociology. 2002. 107. P. 1551–1576.

Dunning 1996 – Dunning E. Problems of the Emotions in Sport and Leisure // Leisure Studies. 1996. 15. P. 185–207.

Dunning 1999 – Dunning E. Sport Matters. London: Routledge, 1999.

Dunning, Murphy, Waddington 1988 – Dunning E., Murphy P., Waddington J. The Roots of Football Hooliganism. London: Routledge, 1988.

Dunning et al. 2002 – Dunning E., Murphy P., Waddington I., Astrinakis A. Fighting Fans: Football Hooliganism as a World Phenomenon. Dublin: University College Dublin Press, 2002.

Dyer 1985 – Dyer G. War. London: Guild, 1985.

Dynes, 1968 – Dynes R. R., Quarantelli E. L. What Looting in Civil Disturbances Really Means // Trans-Action. 1968. P. 9–14.

Eamon, Zuehl 2001 – Eamon M. K., Zuehl R. M. Maternal Depression and Physical Punishment as Mediators of the Effect of Poverty on Socioemotional Problems of Children in Single-Mother Families // American Journal of Orthopsychiatry. 2001. 71. No. 2. P. 218–226.

Eberhard 1977 – Eberhard W. A History of China. Berkeley: University of California Press, 1977.

Eder, Evans, Parker 1995 – Eder D., Evans C. C., Parker S. School Talk: Gender and Adolescent Culture. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1995.

Edgar, O’Donn 1998 – Edgar K., O’Donnell I. Assault in Prison: The «Victim’s Contribution» // British Journal of Criminology. 1998. 38. P. 635–650.

Egeland 1988 – Egeland B. Intergenerational Continuity of Parental Maltreatment of Children // Early Prediction and Prevention of Child Abuse. Ed. by K. D. Browne, C. Davies, and P. Stratton. New York: John Wiley, 1988. P. 87–102.

Egeland 1993 – Egeland B. A History of Abuse Is a Major Risk Factor for Abusing the Next Generation // Current Controversies on Family Violence. Ed. by R. J. Gelles and D. R. Loseke. Newbury Park, CA: Sage, 1993. P. 197–208.

Einarsson 1934 – Einarsson S. Old English Beot and Old Icelandic Heitstrenging. New York: Modern Language Association of America, 1934.

Einolf 2005 – Einolf Ch. J. The Fall and Rise of Torture: A Comparative and Historical Analysis // Paper delivered at Eastern Sociological Society meeting. Washington, DC, 2005.

Ekman, Wallace 1975 – Ekman P., Friesen W. V. Unmasking the Face. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1975.

Ekman, Wallace 1978 – Ekman P., Wallace F. V. The Facial Action Coding System (FACS). Palo Alto, CA: Consulting Psychologists Press, 1978.

Elias, Dunning 1986 – Elias N., Dunning E. Quest for Excitement: Sport and Leisure in the Civilizing Process. Oxford: Blackwell, 1986.

Elliott 1994 – Elliott D. S. Serious Violent Offenders: Onset, Developmental Course, and Termination // Criminology. 1994. 32. P. 1–22.

Englis Mande 1992 – English K., Mande M. J. Measuring Crime Rates of Prisoners. Washington, DC: National Institute of Justice, 1992.

Erikson 1976 – Erikson K. T. Everything in Its Path. New York: Simon and Schuster, 1976.

Espelag Holt 2001 – Espelage D. L., Holt M. K. Bullying and Victimization during Early Adolescence: Peer Influences and Psychosocial Correlates // Journal of Emotional Abuse. 2001. 2. Nos 2–3. P. 123–142.

Etzioni 1975 – Etzioni A. A Comparative Analysis of Complex Organizations. New York: Free Press, 1975.

Farrell 2001 – Farrell M. P. Collaborative Circles: Friendship Dynamics and Creative Work. Chicago: University of Chicago Press, 2001.

Farrington 1993 – Farrington D. P. Understanding and Preventing Bullying // Crime and Justice: A Review of Research. Ed. by M. Tonry. Chicago: University of Chicago Press, 1993. P. 381–458.

Farrington 2001 – Farrington D. P. Key Results from the First Forty Years of the Cambridge Study in Delinquent Development // Taking Stock of Delinquency: An Overview of Findings from Contemporary Longitudinal Studies. Ed. by Terrence P. Thornberry and Marvin D. Krohn. New York: Kluwer/Plenum, 2001.

Faulkner 1976 – Faulkner R. F. Making Violence by Doing Work: Selves, Situations, and the World of Professional Hockey // Social Problems in Athletics: Essays in the Sociology of Sport. Ed. by Daniel M. Landers. Urbana, IL: University of Illinois Press, 1976.

Fein 1979 – Fein H. Accounting for Genocide. New York: Free Press, 1979.

Felson 1994 – Felson M. Crime and Everyday Life. Thousand Oaks, CA: Pine Forge, 1994.

Finley 1973 – Finley M. I. The Ancient Economy. Berkeley: University of California Press, 1973.

Fisher 2002 – Fisher D. Joey the Hitman: The Autobiography of a Mafia Killer. New York: Avalon, 2002.

Finley 2003 – Finley M. I. Hit 29: Based on the Killer’s Own Account. New York: Avalon Publishing, 2003.

Fox 1977 – Fox R. The Inherent Rules of Violence // Social Rules and Social Behavior. Ed. by P. Collett. Oxford: Blackwell, 1977.

Franzoi, Davis, Vasquez-Suson 1994 – Franzoi S. I., Davis M., Vasquez-Suson K. A. Two Social Worlds: Social Correlates and Stability of Adolescent Status Groups // Journal of Personality and Social Psychology. 1994. 67. P. 462–473.

Friedrich 1980 – Friedrich R. J. Police Use of Force: Individuals, Situations, and Organizations // Annals of the American Academy of Political and Social Science. 1980. 452. P. 82–97.

Frijda 1986 – Frijda N. H. The Emotions. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1986.

Fritzsche 1998 – Fritzsche P. Germans into Nazis. Cambridge: Harvard University Press, 1998.

Fuchs 2001 – Fuchs S. Against Essentialism: A Theory of Culture and Society. Cambridge: Harvard University Press, 2001.

Fukuzawa 1981 – Fukuzawa Y. The Autobiography of Fukuzawa Yukichi. Tokyo: Hokoseid, 1981.

Fuller 1970 – Fuller J. F. C. The Decisive Battles of the Western World. Vol. 1. London: Paladin, 1970.

Fulmer, Ashley 1989 – Fulmer T., Ashley J. Clinical Indicators Which Signal Elder Neglect // Applied Nursing Research Journal. 1989. 2. P. 161–167.

Fulmer, O’Malley 1987 – Fulmer T., O’Malley T. Inadequate Care of the Elderly: A Healthcare Perspective on Abuse and Neglect. New York: Springer, 1987.

Fyfe 1988 – Fyfe J. J. Police Use of Deadly Force: Research and Reform // Justice Quarterly. 1988. 5. P. 165–205.

Gabriel 1986 – Gabriel R. Military Psychiatry: A Comparative Perspective. New York: Greenport, 1986.

Gabriel 1987 – Gabriel R. No More Heroes: Madness and Psychiatry in War. New York: Hill and Wang, 1987.

Gabriel, Karen 1991 – Gabriel R., Metz K. From Sumer to Rome. New York: Greenwood, 1991.

Gambetta 1993 – Gambetta D. The Sicilian Mafia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993.

Gambetta 2005 – Gambetta D. Can We Make Sense of Suicide Missions? // In Making Sense of Suicide Missions. Ed. by Diego Gambetta. New York: Oxford University Press, 2005.

Gantner, Taylor 1992 – Gantner A. B., Taylor S. P. Human Physical Aggression as a Function of Alcohol and Threat of Harm // Aggressive Behavior. 1992. 18. P. 29–36.

Garbarino, Gilliam 1980 – Garbarino J., Gilliam G. Understanding Abusive Families. Lexington, MA: D. C. Heath, 1980.

Garner et al. 1996 – Garner J., Buchanan J., Schade T., Hepburn J. Understanding the Use of Force by and against the Police // Research in Brief. Washington, DC: National Institute of Justice, 1996.

Garner 1962 – Garner R., dir. Dead Birds. Film of Peabody Museum of Cambridge: Harvard University expedition to Baliem Valley, New Guinea. Carlsbad, CA: CRM Films, 1962.

Gaughan, Cerio, Myers 2001 – Gaughan E., Cerio J., Myers R. Lethal Violence in Schools: A National Survey. Alfred, NY: Alfred University, 2001.

Geller 1986 – Geller W. A. Crime File Deadly Force. Washington, DC: National Institute of Justice, 1986.

Geller, Scott 1992 – Geller W. A., Scott M. S. Deadly Force: What We Know. Washington, DC: Police Executive Research Forum, 1992.

Geller, Toch 1996 – Geller W. A., Toch H., eds. Police Violence: Understanding and Controlling Police Abuse of Force. New Haven, CT: Yale University Press, 1996.

Gelles 1977 – Gelles R. Violence in the American Family // Violence and the Family. Ed. by J. P. Martin. New York: Wiley, 1977.

1993a – Gelles R. J. Through a Sociological Lens: Social Structure and Family Violence // Current Controversies on Family Violence. Ed. by R. J. Gelles and D. L. Loseke. Newbury Park, CA: Sage, 1993. P. 31–46.

Gelles 1993b – Gelles R. J. Alcohol and Other Drugs Are Not the Cause of Violence // Current Controversies on Family Violence. Ed. by R. J. Gelles and D. L. Loseke. Newbury Park, CA: Sage. P. 182–196.

Gelles, Conte 1990 – Gelles R. J., Conte J. R. Domestic Violence and Sexual Abuse of Children: A Review of Research in the Eighties // Journal of Marriage and the Family. 1990. 52. P. 1045–1058.

Gelles, Cornell 1990 – Gelles R., Cornell C. Intimate Violence in Families. Beverly Hills, CA: Sage, 1990.

Gelles, Straus 1988 – Gelles R. J., Straus M. Intimate Violence: The Causes and Consequences of Abuse in the American Family. New York: Simon and Schuster, 1988.

Gernet 1982 – Gernet J. A History of Chinese Civilization. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1982.

Gibson 2001 – Gibson D. Seizing the Moment: The Problem of Conversational Agency // Sociological Theory. 2001. 19. P. 250–270.

Gibson 2005 – Gibson D. Taking Turns and Talking Ties: Network Structure and Conversational Sequences // American Journal of Sociology. 2005. 110. P. 1561–1597.

Gibson 1986 – Gibson J. W. The Perfect War: Technowar in Vietnam. Boston: Atlantic Monthly Press, 1986.

Gilbert 1970 – Gilbert M. Atlas of the First World War. London: Weidenfeld and Nicolson, 1970.

Gilbert 2000 – Gilbert M. A History of the Twentieth Century. Vol. Three: 1952–1999. New York: HarperCollins, 2000.

Giles-Sim 1983 – Giles-Sim J. Wife-battering: A Systems Theory Approach. New York: Guilford, 1983.

Gitlin 1980 – Gitlin T. The Whole World Is Watching: Mass Media in the Making and Unmaking of the New Left. Berkeley: University of California Press, 1980.

Glenn 2000a – Glenn R. W. Introduction // Men against Fire: The Problem of Battle Comand by S. L. A. Marshall. Norman, OK: University of Oklahoma Press, 2000.

Glenn 2000b – Glenn R. W. Reading Athen’s Dance Card: Men against Fire in Vietnam. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2000.

Goffman 1969 – Goffman E. Strategic Interaction. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1969.

Goldstein 1998 – Goldstein J., ed. Why We Watch: The Attractions of Violent Entertainment. New York: Oxford University Press, 1998.

Goldstein, Arms 1971 – Goldstein J., Arms R. L. Effects of Observing Athletic Contests on Hostility // Sociometry. 1971. 34. P. 83–90.

Goode 1971 – Goode W. J. Force and Violence in the Family // Journal of Marriage and the Family. 1971. 33. P. 624–636.

Goodwin 2006 – Goodwin J. A Theory of Categorical Terrorism // Social Forces. 2006. 84. P. 2027–2046.

Gorn 1985 – Gorn E. Gouge and Bite, Pull Hair and Scratch: The Social Significance of Fighting in the Southern Backcountry // American Historical Review. 1985. 90. P. 18–43.

Goudsblom 1992 – Goudsblom J. Fire and Civilization. London: Penguin, 1992.

Gould 2003 – Gould R. V. Collision of Wills: How Ambiguity about Rank Breeds Conflict. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Grant 1885/1990 – Grant U. S. Personal Memoirs of U. S. Grant. New York: Literary Classics of the United States, 1885/1990.

Grazian 2003 – Grazian D. Blue Chicago: The Search for Authenticity in Urban Blues Clubs. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Green 2001 – Green L. Beyond Risk: Sex, Power and the Urban Girl // Ph.D. diss., University of Pennsylvania, 2001.

Griffin 2003 – Griffin S. P. Philadelphia’s «Black Mafia»: A Social and Political History. Boston: Kluwer, 2003.

Griffith 1986 – Griffith P. Battle in the Civil War: Generalship and Tactics in America 1861–1865. New York: Fieldbooks, 1986.

Griffith 1989 – Griffith P. Battle Tactics of the Civil War. New Haven, CT: Yale University Press, 1989.

Grimshaw 1990 – Grimshaw A. D., ed. Conflict Talk. New York: Cambridge University Press, 1990.

Grossman 1995 – Grossman D. On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society. Boston: Little, Brown, 1995.

Grossman 2004 – Grossman D. On Combat: The Psychology and Physiology of Deadly Combat in War and Peace. Belleville, IL: PPTC Research Publications, 2004.

Gurney 1958 – Gurney G. Five Down and Glory. New York: Random House, 1958.

Gurney 1965 – Gurney G. Flying Aces of World War I. New York: Random House, 1965.

Guttridge et al. 1983 – Guttridge P., Gabrielli W. F., Jr., Mednick S. A., Van Dusen K. T. Criminal Violence in a Birth Cohort // Prospective Studies of Crime and Delinquency. Ed. by Katherine T. Van Dusen, and Sarnoff A. Mednick. Boston: Kluwer-Nijhoff, 1983.

Halle, Rafter 2003 – Halle D., Rafter K. Riots in New York and Los Angeles // New York and Los Angeles: Politics, Society, and Culture, A Comparative View. Ed. by David Halle. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Haney, Banks, Zimbardo 1983 – Haney C., Banks C., Zimbardo Ph. Interpersonal Dynamics in a Simulated Prison // Ternational Journal of Criminology and Penology. 1983. 1. P. 69–97.

Hannerz 1969 – Hannerz U. Soulside: Inquiries into Ghetto Culture and Community. New York: Columbia University Press, 1969.

Hapgood 1979 – Hapgood F. Why Males Exist: An Inquiry into the Evolution of Sex. New York: William Morrow, 1979.

Harris 1974 – Harris M. Primitive War // Cows, Pigs, Wars, and Witches: The Riddles of Cultures. New York: Random House, 1974.

Hay 1974 – Hay J. H. Vietnam Studies: Tactical and Material Innovation. Washington, DC: Department of the Army, 1974.

Haynie et al. 2001 – Haynie D. L., Nansel T., Eitel P., Crump A. D., Saylor K., Kai Yu. Bullies, Victims, and Bully/Victims: Distinct Groups of At-Risk Youth // Journal of Early Adolescence. 2001. 21. P. 29–49.

Hensley, Lewis 1978 – Hensley Th. R., Lewis J. M. Kent State and May 4th: A Social Science Perspective. Dubuque, IA: Kendall/Hunt, 1978.

Henton et al. 1983 – Henton J. R., Cate J., Lloyd Koval S., Christopher S. Romance and Violence in Dating Relationships // Journal of Family. 1983. Is. 4. P. 467–482.

Heritage 1984 – Heritage J. Garfinkel and Ethnomethodology. Cambridge: Polity, 1984.

Hickey 2002 – Hickey E. W. Serial Murderers and Their Victims. Belmont, CA: Wadswort, 2002.

Hoffman, Headley 1992 – Hoffman W., Headley L. Contract Killer. New York: Avalon, 1992.

Holden, Coleman, Schmidt 1995 – Holden G. W., Coleman S. M., Schmidt K. L. Why 3-Year-old Children Get Spanked // Merrill Palmer Quarterly. 1995. 41. P. 432–452.

Hollon 1974 – Hollon W. E. Frontier Violence. New York: Oxford University Press, 1974.

Holmes 1985 – Holmes R. Acts of War: The Behavior of Men in Battle. New York: Free Press, 1985.

Homans 1950 – Homans G. C. The Human Group. New York: Harcourt, Brace, 1950.

Horowitz 2001 – Horowitz D. L. The Deadly Ethnic Riot. Berkeley: University of California Press, 2001.

Horowitz 1987 – Horowitz H. L. Campus Life: Undergraduate Culture from the End of the Eighteenth Century to the Present. New York: Knopf, 1987.

Horowitz 1983 – Horowitz R. Honor and the American Dream: Culture and Identity in a Chicano Community. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1983.

Howe 2002 – Howe P. Shooting under Fire: The World of the War Photographers. New York: Workman, 2002.

Hughes 1857/1994 – Hughes Th. Tom Brown’s School Days. New York: Penguin, 1857/1994.

Human Rights Watch 1999 – Human Rights Watch. Leave None to Tell the Story: Genocide in Rwanda. HRW# 1711. 1999. Available at http://hrw.org/doc/?t=africa_pub&c=rwanda.

Human Rights Watch 2002 – Human Rights Watch. We Have No Orders to Save You: State Participation and Complicity in Communal Violence in Gujarat. 2002. Available at http://hrw.org/reports/2002/india/.

Hutchings 1988 – Hutchings N. The Violent Family. New York: Human Sciences Press, 1988.

Ikegami 1995 – Ikegami E. The Taming of the Samurai: Honorific Individualism and the Making of Modern Japan. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

Ikegami 2005 – Ikegami E. Bonds of Civility: Aesthetic Networks and the Political Origins of Japanese Culture. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2005.

Inbert, Sprague 1980 – Inbert B., Sprague J. The Dynamics of Riots. Ann Arbor, MI: Inter-university Consortius for Political and Social Research, 1980.

Ireland 2002 – Ireland J. Official Records of Bullying Incidents among Young Offenders: What Can They Tell Us and How Useful Are They? // Journal of Adolescence. 2002. 25. P. 669–679.

Jackson-Jacobs 2003 – Jackson-Jacobs C. Narrative Gratifications and Risks: How Street Combatants Construct Appealing Defeats in Physical Fights // Paper presented at Annual Meeting of American Sociological Association. 2003.

Jackson-Jacobs 2004 – Jackson-Jacobs C. Taking a Beating: The Narrative Gratifications of Fighting as an Underdog // Cultural Criminology. Ed. by Jeff Ferrell, Keith J. Hayward, Wayne Morrison, and Mike Presdee. Unleashed. London: Glasshouse, 2004.

Jackson-Jacobs, Garot 2003 – Jackson-Jacobs C., Garot R. «Whatchu Lookin At?» and «Where You From?» Provoking Fights in a Suburb and an Inner-city // Paper presented at Annual Meeting of American Sociological Association. 2003.

Jacobs 2004 – Jacobs J. E. Ululation in Levantine Societies: Vocalization as Aesthetic, Affective and Corporeal Practice // American School of Oriental Research Newsletter. 2004. 54. P. 19.

Jankowski 1991 – Jankowski M. S. Islands in the Street: Gangs and American Society. Berkeley: University of California Press, 1991.

Johnson 1995 – Johnson M. P. Patriarchal Terrorism and Common Couple Violence: Two Forms of Violence against Women // Journal of Marriage and the Family. 1995. 57. P. 283–294.

Johnson, Ferraro 2000 – Johnson M. P., Ferraro K. J. Research on Domestic Violence in the 1990s: Making Distinctions // Journal of Marriage and the Family. 2000. 62. P. 948–953.

Johnston 2000 – Johnston L. Riot by Appointment: An Examination of the Nature and Structure of Seven Hard-Core Football Hooligan Groups // The Social Psychology of Crime: Groups, Teams and Networks. Ed. by David Canter and Laurence Alison. Aldershot, England: Ashgate, 2000.

Jones 2004 – Jones N. «It’s Not Where You Live, It’s How You Live». How Young Women Negotiate Conflict and Violence in the Inner City // Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2004. 595. P. 49–62.

Jouriles, Norwood 1995 – Jouriles E. N., Norwood W. D. Physical Aggression toward Boys and Girls in Families Characterized by the Battering of Women // Journal of Family Psychology. 1995. 9. P. 69–78.

Junge et al. 2004 – Junge A., Dvorak J., Graf-Baumann J., Peterson L. Football Injuries during FIFA Tournaments and the Olympic Games, 1998–2001 // American Journal of Sports Medicine. 2004.

Kaltiala-Heino et al. 2000 – Kaltiala-Heino, Riittakerttu, Rimplela M., Rantanen P., Rimpela A. Bullying at School – An Indicator of Adolescents at Risk for Mental Disorders // Journal of Adolescence. 2000. 23. P. 661–674.

Kammer 1969 – Kammer R. Die Kunst der Bergdämonen: Zen-Lehre und Konfuzianismus in der japanischen Schwertkunst. Weilheim, Germany: O. W. Barth, 1969.

Kan 1986 – Kan S. The 19th-Century Tlingit Potlatch // American Ethnologist. 1986. 13. P. 191–112.

Kania, Mackey 1977 – Kania R. R. E., Mackey W. C. Police Violence as a Function of Community Characteristics // Criminology. 1977. 15. P. 27–48.

Kanter 1977 – Kanter R. M. Men and Women of the Corporation. New York: Basic Books, 1977.

Kapardis 1988 – Kapardis A. One Hundred Convicted Armed Robbers in Melbourne // Armed Robbery. Ed. by D. Challenger. Canberra: Australian Institute of Criminology, 1988.

Kapuscinski 1992 – Kapuscinski R. The Soccer War. New York: Vintage, 1992.

Katz 1988 – Katz J. Seductions of Crime: Moral and Sensual Attractions of Doing Evil. New York: Basic Books, 1988.

Katz 1999 – Katz J. How Emotions Work. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Kaufman, Zigler 1993 – Kaufman J., Zigler E. The Intergenerational Transmission of Abuse Is Overstated // Current Controversies on Family Violence. Ed. by R. J. Gelles and D. R. Loseke. Newbury Park, CA: Sage, 1993. P. 209–221.

Kautz 1865/2001 – Kautz A. V. Customs of Service for Non-commissioned Officers and Soldiers. Mechanicsburg, PA: Stockpole, 1865/2001.

Keegan 1976 – Keegan J. The Face of Battle: A Study of Agincourt, Waterloo, and the Somme. New York: Random House, 1976.

Keegan 1976 – Keegan J. The Mask of Command. New York: Viking Penguin, 1976.

Keegan 1993 – Keegan J. A History of Warfare. London: Hutchins, 1993.

Keegan 1997 – Keegan J., ed. Atlas of the Second World War. London: HarperCollins, 1997.

Keegan, Holmes 1985 – Keegan J., Holmes R. Soldiers: A History of Men in Battle. London: Guild, 1985.

Keeley 1996 – Keeley L. H. War before Civilization. Oxford: Oxford University Press, 1996.

Kelly 1995 – Kelly J. «That Damn’d Thing Called Honour»: Duelling in Ireland 1570–1860. Cork, Ireland: Cork University Press, 1995.

Kelly 1946 – Kelly J. E. Shoot, Soldier, Shoot // Infantry Journal. 1946. 58. P. 47.

Kerner Commission 1968 – Kerner Commission. Report of the National Advisory Commission on Civil Disorder. New York: Bantam, 1968.

Kertzer 1993 – Kertzer D. I. Sacrificed for Honor: Italian Infant Abandonment and the Politics of Reproductive Control. Boston: Beacon, 1993.

Keuls 1985 – Keuls E. C. The Reign of the Phallus: Sexual Politics in Ancient Athens. Berkeley: University of California Press, 1985.

Kiernan 1988 – Kiernan V. G. The Duel in European History: Honour and the Reign of Aristocracy. Oxford: Oxford University Press, 1988.

Kimmel 2002 – Kimmel M. S. «Gender Symmetry» in Domestic Violence // Violence against Women. 2002. 8. P. 1332–1363.

Kimmel, Mahler 2003 – Kimmel M. S., Mahler M. Adolescent Masculinity, Homophobia, and Violence: Random School Shootings, 1982–2000 // American Behavioral Scientist. 2003. No. 21.

King 1995 – King A. Outline of a Practical Theory of Football Violence // Sociology. 1995. 29. P. 635–651.

King 2001 – King A. Violent Pasts: Collective Memory and Football Hooliganism // The Sociological Review. 2001. 49. P. 568–585.

King 2003 – King A. The European Ritual. Football in the New Europe. Aldershot: Ashgate, 2003.

King 2005 – King A. The Word of Command: Communication and Cohesion in the Military // Armed Forces and Society. 2005. 32. P. 1–20.

Kiser, Yong Cai 2003 – Kiser E., Yong Cai. War and Bureaucratization in Qin China // American Sociological Review. 2003. 68. P. 511–539.

Kissel 1956 – Kissel H. Panic in Battle // Military Review. 1956. 36. P. 96–107.

Klewin, Tillmann, Weingart 2003 – Klewin G., Tillmann K.‑J., Weingart G. Violence in School // International Handbook of Violence Research. Ed. by Wilhelm Heitmeyer and John Hagan. London: Kluwer, 2003.

Klinger 2004 – Klinger D. Into the Kill Zone: A Cop’s Eye View of Deadly Force. San Francisco: Jossey-Bass, 2004.

Klusemann 2002 – Klusemann S. The German Revolution of 1918 and Contemporary Theories of State Breakdown // M. A. thesis, University of Pennsylvania, 2002.

Klusemann 2006 – Klusemann S. Micro-situational Antecedants of Violent Atrocity: The Case of Srebrenica // Paper presented at American Sociological Association, Montreal. 2006.

Kooistra 1989 – Kooistra P. Criminals as Heroes. Bowling Green, OH: Bowling Green State University Press, 1989.

Kopel, Blackman 1997 – Kopel D. B., Blackman P. H. No More Wacos: What’s Wrong with Federal Law Enforcement and How to Fix It. New York: Prometheus, 1997.

KR Video 1997 – KR Video. Somalia: Good Intentions, Deadly Results, 1997.

Kreps 1984 – Kreps G. Sociological Inquiry and Disaster Research // Annual Review of Sociology. 1984. 10. P. 309–330.

Labov 1972 – Labov W. Rules for Ritual Insults // Studies in Social Interaction. Ed. by David Sudnow. New York: Free Press, 1972.

Lang 1983 – Lang A. R. Drinking and Disinhibition: Contributions from Psychological Research // Alcohol and Disinhibition: Nature and Meaning of the Link. Ed. by R. Room, and G. Collins. NIAAA Research Monograph No. 12. Rockville, MD: U. S. Department of Health and Human Services. 1983.

Langtry 1958 – Langtry J. O. Tactical Implications of the Human Factors in Warfare // Australian Army Journal. 1958. 107. P. 5–24.

Lau, Kosberg 1979 – Lau E. E., Kosberg J. Abuse of the Elderly by Informal Care Providers // Aging. 1979. 299. P. 10–15.

Laub, Nagin, Sampson 1998 – Laub J. H., Nagin D. S., Sampson R. J. Trajectories of Change in Criminal Offending: Good Marriages and the Desistance Process // American Sociological Review. 1998. 63. P. 225–238.

Leddy, O’Connell 2002 – Leddy J., O’Connell M. The Prevalence, Nature and Psychological Correlates of Bullying in Irish Prisons // Legal & Criminological Psychology. 2002. 7. P. 131–140.

Lejeune 1977 – Lejeune R. The Management of a Mugging // Urban Life. 1977. 6. No. 2. P. 259–287.

Lejeune, Alex 1973 – Lejeune R., Alex N. On Being Mugged: The Event and Its Aftermath // Life and Culture. 1973. 2. P. 259–287.

Lenski 1966 – Lenski G. E. Power and Privilege: A Theory of Stratification. New York: McGraw-Hill, 1966.

Levine 1983 – Levine H. G. The Good Creature of God and Demon Rum: Colonial American and 19th-Century Ideas about Alcohol, Crime, and Accidents // Alcohol and Disinhibition: Nature and Meaning of the Link. Ed. by R. Room and G. Collins. NIAAA Research Monograph No. 12. Rockville, MD: U. S. Department of Health and Human Services. 1983.

Lewis 2001 – Lewis J. E. Eyewitness Britain. London: Carroll and Graf, 2001.

Lincoln 1994 – Lincoln C. E. The Black Muslims in America. 3rd ed. Grand Rapids, MI: Eerdmans, 1994.

Lithman 1979 – Lithman Y. G. Feeling Good and Getting Smashed: On the Symbolism of Alcohol and Drunkenness among Canadian Indians // Ethnos. 1979. 44. P. 119–133.

Little 1955 – Little R. W. A Study of the Relationship between Collective Solidarity and Combat Performance // Ph.D. diss., Michigan State University, 1955.

Lloyd-Smith, Davies 1995 – Lloyd-Smith M., Davies J. D., eds. On the Margins: The Educational Experience of «Problem» Pupils. Staffordshire, England: Trentham Books, 1995.

Luckenbill 1977 – Luckenbill D. F. Criminal Homicide as a Situated Transaction // Social Problems. 1977. 25. P. 176–186.

Luckenbill 1981 – Luckenbill D. F. Generating Compliance: The Case of Robbery // Urban Life. 1981. 10. P. 25–46.

MacAndrew, Edgerton 1969 – MacAndrew C., Edgerton Robert B. Drunken Comportment: A Social Explanation. Chicago: Aldine, 1969.

Mackenzie 1913/1960 – Mackenzie C. Sinister Street. Baltimore, MD: Penguin, 1913/1960.

MacMullen 1974 – MacMullen R. Roman Social Relations, 50 B. C. to A. D. 284. New Haven: Yale University Press, 1974.

Magida 2003 – Magida A. J. The Rabbi and the Hit Man. New York: HarperCollins, 2003.

Mann 1981 – Mann L. The Baiting Crowd in Episodes of Threatened Suicide // Journal of Personality and Social Psychology. 1981. 41. P. 703–709.

Marinovich, Silva 2000 – Marinovich G., Silva J. The Bang-Bang Club: Snapshots from a Hidden War. New York: Basic Books, 2000.

Markham 1963 – Markham F. Napoleon. New York: New American Library, 1963.

Marsh, Rosser, Harre 1978 – Marsh P., Rosser E., Harre R. The Rules of Disorder. London: Routledge, 1978.

Marshall 1983 – Marshall M. Four Hundred Rabbits: An Anthropological View of Ethanol as a Disinhibitor // Alcohol and Disinhibition: Nature and Meaning of the Link. Ed. by R. Room and G. Collins. NIAAA Research Monograph No. 12. Rockville, MD: U. S. Department of Health and Human Services. 1983.

Marshall 1947 – Marshall S. L. A. Men against Fire: The Problem of Battle Comand. Norman, OK: University of Oklahoma Press. Originally published by William Morrow. New York, 1947.

Marshall 1982 – Marshall S. L. A. Island Victory: The Battle of Kwajalein. Washington, DC: Zenger, 1982.

Martin 1920 – Martin E. D. The Behavior of Crowds: A Psychological Study. New York: Harper, 1920.

Mason 1976 – Mason Ph. A Matter of Honor: An Account of the Indian Army, Its Officers and Men. Baltimore, MD: Penguin, 1976.

Mastrofski, Snipes, Supina 1996 – Mastrofski S., Snipes J., Supina S. Compliance on Demand: The Public’s Response to Specific Requests // Journal of Research in Crime and Delinquency. 1996. 33. P. 269–305.

Maxfield, Widom 1996 – Maxfield M. G., Widom C. S. The Cycle of Violence Revisted Six Years Later // Archives of Pediatric and Adolescent Medicine. 1996. 150. P. 390–395.

Mazur et al. 1980 – Mazur A., Rosa E., Faupel M., Heller J., Leen R., Thurman B. Physiological Aspects of Communication via Mutual Gaze // American Journal of Sociology. 1980. 86. P. 50–74.

McAleer 1994 – McAleer K. Duelling: The Cult of Honor in Fin-de-Siècle Germany. Princeton: Princeton University Press, 1994.

McCauley 1998 – McCauley C. When Screen Violence Is Not Attractive // Why We Watch: The Attractions of Violent Entertainment. Ed. by Jeffrey Goldstein. New York: Oxford University Press, 1998.

McEvedy, Jones 1978 – McEvedy C., Jones R. Atlas of World Population History. New York: Penguin, 1978.

McNeill 1995 – McNeill W. H. Keeping Together in Time: Dance and Drill in Human History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

McPhail 1991 – McPhail C. The Myth of the Madding Crowd. New York: Aldine de Gruyter, 1991.

Meier, Miethe 1993 – Meier R. F., Miethe T. D. Understanding Theories of Criminal Victimization // Crime and Justice: A Review of Research. Ed. by M. Tonry. Chicago: University of Chicago Press, 1993. P. 459–499.

Merari 1998 – Merari A. The Readiness to Kill and Die: Suicidal Terrorism in the Middle East // Origins of Terrorism: Psychologies, Ideologies, Theologies, States of Mind. Ed. by Walter Reich. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1998.

Merari 2005 – Merari A. Social Organizational and Psychological Factors in Suicide Terrorism // The Root Causes of Terrorism. Ed. by T. Bjorgo. London: Routledge, 2005.

Mersky 1993 – Mersky P. B. Time of the Aces: Marine Pilots in the Solomons, 1942–1944. Washington, DC: Marine Corps Historical Center, 1993.

Merten 1997 – Merten D. E. The Meaning of Meanness: Popularity, Competition and Conflict among Junior High School Girls // Sociology of Education. 1997. 70. P. 175–191.

Mestrovic 2006 – Mestrovic S. G. The Trials of Abu Ghraib. Boulder, CO: Paradigm, 2006.

Meyer 1980 – Meyer M. Police Shootings at Minorities // The Police and Violence. Ed. by Lawrence W. Sherman. Philadelphia: American Academy of Political and Social Science, 1980.

Midgley 1996 – Midgley G. University Life in Eighteenth-Century Oxford. New Haven, CT: Yale University Press, 1996.

Miller 2000 – Miller W. I. The Mystery of Courage. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000.

Milner 2004 – Milner M., Jr. Freaks, Geeks and Cool Kids: American Teenagers, Schools and the Culture of Consumption. New York: Routledge, 2004.

Miron 1978 – Miron M. S. Hostage. Upper Saddle River, NJ: Allyn and Bacon, 1978.

Moffitt, Caspi 2001 – Moffitt T. E., Caspi A. Childhood Predictors Differentiate Life-Course Persistent and Adolescence-Limited Antisocial Pathways, among Males and Females // Development and Psychopathology. 2001. 13. P. 355–375.

Montagner et al. 1988 – Montagner H., Restoin A., Rodriguez D., Ullman V., Viala M., Laurent D., Godard D. Social Interactions among Children with Peers and Their Modifications in Relation to Environmental Factors // Social Fabrics of the Mind. Ed. by Michael R. A. Chance. London: Lawrence Erlbaum, 1988.

Moore 1945 – Moore R. E. Shoot, Soldier // Infantry Journal. 1945. 56. P. 21.

Morgan 1983 – Morgan P. Alcohol, Disinhibition, and Domination: A Conceptual Analysis // Alcohol and Disinhibition: Nature and Meaning of the Link. Ed. by R. Room and G. Collins. NIAAA Research Monograph No. 12. Rockville, MD: U. S. Department of Health and Human Services. 1983.

Morison 1936 – Morison S. E. Three Centuries of Harvard. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1936.

Morrison, O’Donnell 1994 – Morrison Sh., O’Donnell I. Armed Robbery: A Study in London. University of Oxford Centre for Criminological Research, Occasional Paper No. 15. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Mullen 1986 – Mullen B. Atrocity as a Function of Mob Composition // Personality and Social Psychology Bulletin. 1986. 12. P. 187–197.

Murphy 1957 – Murphy R. F. Intergroup Hostility and Social Cohesion // American Anthropologist. 1957. 59. P. 1018–1035.

Murphy 1959 – Murphy R. F. Social Structure and Sex Antagonism // Southwestern Journal of Anthropology. 1959. 15. P. 89–98.

Murray, Scales 2003 – Murray W., Scales R. H. The Iraq War: A Military History. Cambridge: Belknap, 2003.

Mustain, Capeci 1993 – Mustain G., Capeci J. Murder Machine. New York: Penguin, 1993.

Myers 1997 – Myers D. J. Racial Rioting in the 1960s: An Event History Analysis of Local Conditions // American Sociological Review. 1997. 62. P. 94–112.

Myers 2000 – Myers D. The Diffusion of Collective Violence: Infectiousness, Susceptibility, and Mass Media Networks // American Journal of Sociology. 2000. 106. P. 173–208.

Nakane 1970 – Nakane Ch. Japanese Society. Berkeley: University of California Press, 1970.

Nansel et al. 2001 – Nansel T. R., Overpeck M., Pilla R. S., Ruan W. J., Simons-Morton B., Scheidt P. Bullying Behaviors among U. S. Youth: Prevalence and Association with Psychosocial Adjustment // Journal of the American Medical Association. 2001. 285. No. 16. P. 2094–2100.

National Center for Education Statistics 1995 – National Center for Education Statistics. The Condition of Education, 1995. Washington, DC: U. S. Dept. of Education, 1995.

Ness 2004 – Ness C. D. Why Girls Fight: Female Youth Violence in the Inner City // Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2004. 595. P. 32–48.

Nevares, Wolfgang, Tracy 1990 – Nevares D., Wolfgang M. E., Tracy P. E. Delinquency in Puerto Rico: The 1970 Birth Cohort Study. New York: Greenwood, 1990.

Newman 2002 – Newman K. S. No Shame: The View from the Left Bank // American Journal of Sociology. 2002. 107. P. 1577–1599.

Newman et al. 2004 – Newman K. S., Fox C., Harding D., Mehta J., Roth W. Rampage: The Social Roots of School Shootings. New York: Basic Books, 2004.

Nye 1993 – Nye R. A. Masculinity and Male Honor Codes in Modern France. Oxford: Oxford University Press, 1993.

Oberschall 2005 – Oberschall A., Seidman M. Food Coercion in Revolution and Civil War // Comparative Studies in Society and History. 2005. 47. P. 372–402.

O’Donnell, Edgar 1998a – O’Donnell I., Edgar K. Routine Vicitimisation in Prisons // The Howard Journal. 1998. 37. P. 266–279.

O’Donnell, Edgar 1998b – O’Donnell I., Edgar K. Bullying in Prisons. University of Oxford, Centre for Criminological Research. Occasional paper no. 18. 1998.

O’Donnell, Edgar 1999 – O’Donnell I., Edgar K. Fear in Prisons // The Prison Journal. 1999. 79. P. 90–99.

O’Le 2000 – O’Leary K. D. Are Women Really More Aggressive than Men in Intimate Relationships? // Psychological Bulletin. 2000. 126. P. 685–689.

Olweus 1993 – Olweus D. Bullying at School: What We Know and What We Can Do. Oxford: Blackwell, 1993.

Osgood et al. 1996 – Osgood D. W., Wilson J. K., O’Malley P. M., Wilson J., Bachman J. G., Johnston L. D. Routine Activities and Individual Deviant Behavior // American Sociological Review. 1996. 61. P. 635–655.

Ostvik, Rudmin 2001 – Ostvik K., Rudmin F. Bullying and Hazing among Norwegian Army Soldiers: Two Studies of Prevalence, Context, and Cognition // Military Psychology. 2001. 13. P. 17–39.

Overy 1980 – Overy R. J. The Air War 1939–1945. New York: Stein and Day, 1980.

Overy 1995 – Overy R. J. Why the Allies Won. New York: Norton, 1995.

Pape 1996 – Pape R. A. Bombing to Win: Air Power and Coercion in War. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996.

Pape 2005 – Pape R. A. Dying to Win: Strategic Logic of Suicide Terrorism. New York: Random House, 2005.

Pappas, Mckenry, Catlett 2004 – Pappas N. T., Mckenry P. C., Catlett B. S. Athlete Aggression on the Rink and off the Ice: Athlete Violence and Aggression in Hockey and Interpersonal Relationships // Men and Masculinities. 2004. 6. No. 3. P. 291–312.

Parker 1993 – Parker R. N. Alcohol and Theories of Homicide // Advances in Criminological Theory. Vol. 4. Ed. by F. Adler, W. Laufer. New Brunswick, NJ: Transaction, 1993. P. 113–142.

Parker, Rebhun 1995 – Parker R. N., Rebhun L. A. Alcohol and Homicide: A Deadly Combination of Two American Traditions. Albany, NY: State University of New York Press, 1995.

Parker, Auerhahn 1998 – Parker R. N., Auerhahn K. Alcohol, Drugs, and Violence // Annual Review of Sociology. 1998. 24. P. 291–311.

Pegler 2001 – Pegler M. The Military Sniper since 1914. Oxford: Osprey, 2001.

Pegler 2004 – Pegler M. Out of Nowhere: A History of the Military Sniper. Oxford: Osprey, 2004.

Pellegrini, Long 2002 – Pellegrini A. D., Long J. D. A Longitudinal Study of Bullying, Dominance, and Victimization during the Transition from Primary School through Secondary School // British Journal of Developmental Psychology. 2002. 20. P. 259–280.

Peltonen 2003 – Peltonen M. The Duel in Early Modern England. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Perrow 1984 – Perrow Ch. Normal Accidents. New York: Basic Books, 1984.

Peterson, Braiker, Polich 1980 – Peterson M., Braiker H., Polich S. Doing Crime: A Survey of California Inmates. Santa Monica, CA: Rand, 1980.

Phillips, Carstensen 1986 – Phillips D., Carstensen L. L. The Effect of Suicide Stories of Various Demographic Groups, 1968–1985 // Suicide and Life-threatening Behavior. 1986. 18. P. 100–114.

Phillips 1983 – Phillips L. R. Abuse and Neglect of the Frail Elderly at Home: An Exploration of Theoretical Relationships // Journal of Advanced Nursing. 1983. 8. P. 379–392.

Phillips 2002 – Phillips W. A High School Fight // Unpublished ms. Department of Sociology, University of Pennsylvania, 2002.

Pihl, Peterson, Lau 1993 – Pihl R. O., Peterson J. B., Lau M. A. A Biosocial Model of the Alcohol-Aggression Relationship // Journal of Studies in Alcohol (Supplement). 1993. 11. P. 128–139.

Pillemer 1993 – Pillemer K. The Abused Offspring Are Dependent: Abuse Is Caused by the Deviance and Dependence of Abusive Caregivers // Current Controversies on Family Violence. Ed. by R. J. Gelles and D. R. Loseke. Newbury Park, CA: Sage, 1993. P. 237–249.

Pillemer, Finkelhor 1988 – Pillemer K., Finkelhor D. The Prevalence of Elder Abuse // Gerontologist. 1988. 28. P. 51–57.

Pillemer, Suitor 1992 – Pillemer K., Suitor J. J. Violence and Violent Feelings: What Causes Them among Family Caregivers // Journal of Gerontology. 1992. 47. P. 2165–2172.

Pinderhughes et al. 2000 – Pinderhughes E. E., Dodge K. A., Bates J. E., Pettit G. S., Zelli A. Discipline Responses: Influences of Parents’ Socioeconomic Status, Ethnicity, Beliefs about Parenting, Stress, and Cognitive Emotional Processes // Journal of Family Psychology. 2000. 14. P. 380–400.

Piquero 2000 – Piquero A. R. Assessing the Relationships between Gender, Chronicity, Seriousness, and Offense Skewness in Criminal Offending // Journal of Criminal Justice. 2000. 28. P. 103–116.

Piquero, Buka 2002 – Piquero A. R., Buka S. L. Linking Juvenile and Adult Patterns of Criminal Activity in the Providence Cohort of the National Collaborative Perinatal Project // Journal of Criminal Justice. 2002. 30. P. 1–14.

Piquero, Farrington, Blumstein 2003 – Piquero A. R., Farrington D. P., Blumstein A. The Criminal Career Paradigm: Background and Recent Developments // Crime and Justice: A Review of Research, vol. 30. Ed. by Michael Tonry. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Polk et al. 1981 – Polk K., Alder Ch., Basemore G., Blake G., Cordray S., Coventry G., Galvin J. Temple M. Becoming Adult: An Analysis of Maturational Development from Age 16 to 30. Center for Studies of Crime and Delinquency, National Institute of Mental Health. Washington, DC: U. S. Department of Health and Human Service, 1981.

Pratt 1980 – Pratt M. Mugging as a Social Problem. Boston: Routledge and Kegan Paul, 1980.

Preston 2000 – Preston D. The Boxer Rebellion. New York: Penguin Putnam, 2000.

Priest 1989 – Priest J. M. Antietam: The Soldiers’ Battle. Shippensburg, PA: White Man, 1989.

Prinstein, Cillessen 2003 – Prinstein M. J., Cillessen A. H. N. Forms and Functions of Adolescent Peer Aggression Associated with High Levels of Peer Status // Merrill-Palmer Quarterly. 2003. 49. P. 310–342.

Pulkkinen 1988 – Pulkkinen L. Delinquent Development: Theoretical and Empirical Considerations // Studies of Psychosocial Risk: The Power of Longitudinal Data. Ed. by Michael Rutter. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Quarantelli 1954 – Quarantelli E. L. The Nature and Conditions of Panic // American Journal of Sociology. 1954. 60. P. 267–275.

Quarantelli 1980 – Quarantelli E. L. Evacuation Behavior and Problems. Columbus, OH: Disaster Research Center, Ohio State University, 1980.

Quarantelli, Dynes 1968 – Quarantelli E. L., Dynes R. Looting in Civil Disorders: An Index of Social Change // The American Behavioral Scientist. 1968. 7–10.

Quarantelli, Dynes 1970 – Quarantelli E. L., Dynes R. Property Norms and Looting: Their Patterns in Community Crises // Phylon. 1970. 31. P. 168–182.

Ransford 1968 – Ransford H. E. Isolation, Powerlessness, and Violence: A Study of Attitudes and Participation in the Watts Riot // American Journal of Sociology. 1968. 73. P. 581–591.

Reicher 1987 – Reicher S. Crowd Behavior as Social Action // Rediscovering the Social Group: A Self-Categorization Theory. Ed. by J. C. Turner. Oxford: Basil Blackwell, 1987.

Reiss 1971 – Reiss A. The Police and Public. New Haven: Yale University Press, 1971.

Retzinger 1991 – Retzinger S. M. Violent Emotions: Shame and Rage in Marital Quarrels. Newbury Park, CA: Sage, 1991.

Rican 1995 – Rican P. Sociometric Status of the School Bullies and Their Victims // Studia Psychologica. 1995. 37. P. 357–364.

Richardson et al. 2003 – Richardson A., Budd T., Engineer R., Phillips A., Thompson J., Nicholls J. Drinking, Crime and Disorder // Home Office Report. 2003. 185. Available at www.homeoffice.gov.uk/rds/bcs1.html.

Ricolfi 2005 – Ricolfi L. Palestinians, 1981–2003 // Making Sense of Suicide Missions. Ed. by Diego Gambetta. New York: Oxford University Press, 2005.

Ringel 1979 – Ringel G. The Kwakiutl Potlatch: History, Economics, and Symbol // Ethnohistory. 1979. 26. P. 347–362.

Roberts, Benjamin 2000 – Roberts J. V., Benjamin C. J. Spectator Violence in Sports: A North American Perspective // European Journal on Criminal Policy and Research. 2000. 8. P. 163–181.

Robinson 1912 – Robinson F. N. Satirists and Enchanters in Early Irish Literature // Studies in the History of Religions, D. G. Moore Lyons. New York: Macmillan, 1912.

Room, Mäkelä 1996 – Room R., Mäkelä K. Typologies of the Cultural Position of Drinking // Journal of Studies on Alcohol. 1996. 61. P. 475–483.

Room 2001 – Room R. Intoxication and Bad Behaviour: Understanding Cultural Differences in the Link // Social Science and Medicine. 2001. 53. P. 189–198.

Rowland 1986 – Rowland D. Assessments of Combat Degradation // Journal of the United Service Institution. 1986. 131. P. 33–43.

Roy 1952 – Roy D. Quota Restriction and Goldbricking in a Machine Shop // American Journal of Sociology. 1952. 57. P. 427–442.

Rubin 1976 – Rubin L. Worlds of Pain: Life in the Working-Class Family. New York: Basic Books, 1976.

Rubinstein 1973 – Rubinstein J. City Police. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1973.

Rudolph 1962 – Rudolph F. The American College and University. New York: Knopf, 1962.

Sakaida 1985 – Sakaida H. Winged Samurai: Saburo Sakai and the Zero Fighter Pilots. Mesa, AZ: Champlin Fighter Museum Publications, 1985.

Salmivalli 1998 – Salmivalli Ch. Intelligent, Attractive, Well-Behaving, Unhappy: The Structure of Adolescents’ Self-Concept and Its Relations to Their Social Behavior // Journal of Research on Adolescence. 1998. 8. P. 333–352.

Salmivalli, Huttunen, Lagerspetz 1997 – Salmivalli Ch., Huttunen A., Lagerspetz K. M. J. Peer Networks and Bullying in Schools // Scandinavian Journal of Psychology. 1997. 38. P. 305–312.

Sanders 1994 – Sanders W. B. Gangbangs and Drive-Bys: Grounded Culture and Juvenile Gang Violence. New York: Aldine de Gruyter, 1994.

Scharf, Binder 1983 – Scharf P., Binder A. The Badge and the Bullet. New York: Praeger, 1983.

Scheff 1990 – Scheff Th. J. Micro-sociology: Discourse, Emotion and Social Structure. Chicago: University of Chicago Press, 1990.

Scheff 1994 – Scheff Th. J. Bloody Revenge: Emotions, Nationalism and War. Boulder, CO: Westview Press, 1994.

Scheff 2006 – Scheff Th. J. Goffman Unbound: A New Paradigm for the Social Sciences. Boulder, CO: Paradigm Publishers, 2006.

Scheff, Retzinger 1991 – Scheff Th. J., Retzinger S. Emotions and Violence: Shame and Rage in Destructive Conflicts. Lexington, MA: Lexington Books, 1991.

Schegloff 1992 – Schegloff E. Repair after Last Turn: The Last Structurally Provided Defense of Intersubjectivity in Conversation // American Journal of Sociology. 1992. 97.

Schwartz 2005 – Schwartz M. Terrorism and Guerrilla War in Iraq // Paper delivered at annual meeting of the American Sociological Association. 2005.

Scott 2001 – Scott. Semen in a Bullet // A Night in the Barracks. Ed. by Alex Buchman. New York: Haworth, 2001.

Scott, Lyman 1968 – Scott M. B., Lyman S. Accounts // American Sociological Review. 1968. 33. P. 46–62.

Searle 1988 – Searle E. Predatory Kinship and the Creation of Norman Power, 840–1066. Berkeley: University of California Press, 1988.

Senechal de la Roche 2001 – Senechal de la Roche R. Why Is Collective Violence Collective? Sociological Theory. 2001. 19. P. 126–144.

Shalit 1988 – Shalit B. The Psychology of Conflict and Combat. New York: Praeger, 1988.

Shannon et al. 1988 – Shannon L. W., with McKim J. L., Curry J. P., Haffner L. J. Criminal Career Continuity: Its Social Context. New York: Human Sciences, 1988.

Shaw 1930/1966 – Shaw C. R. The Jack-roller. Chicago: University of Chicago Press, 1930/1966.

Sherman 1980 – Sherman L. W., ed. The Police and Violence. Philadelphia: American Academy of Political and Social Science, 1980.

Shi Nai’an, Luo Guanzhong 1988 – Shi Nai’an, Luo Guanzhong. Outlaws of the Marsh. Beijing: Foreign Languages Press, 1988.

Shields 1999 – Shields E., Jr. Intimidation and Violence by Males in High School Athletics // Adolescence. 1999. 34. No. 135. P. 503–521.

Shils, Janowitz 1948 – Shils E., Janowitz M. Cohersion and Disintegration in the Wehrmacht in World War II // Public Opinion Quarterly. 1948. 12. P. 280–315.

Shore, Williams 1994 – Shore Ch., Williams C. Aces High: A Tribute to the Highest Scoring Fighter Pilots of the British and Commonwealth Air Forces in World War II. London: Grub Street, 1994.

Shrum, Kilburn 1996 – Shrum W. M., Kilburn J. Ritual Disrobement at Mardi Gras: Ceremonial Exchange and Moral Order // Social Forces. 1996. 75. P. 423–458.

Shu Ching 1971 – Shu Ching (Book of History). Translated by Clae Waltham. Chicago: Henry Regnery, 1971.

Simpson 1988 – Simpson A. Dandelions on the Field of Honor: Dueling, the Middle Classes, and the Law in Nineteenth-Century England // Criminal Justice History. 1988. 9. P. 137–162.

Sims 1972 – Sims E. The Aces Talk: Fighter Tactics and Strategy, 1914–1970. New York: Ballantine, 1972.

Sipes 1973 – Sipes R. G. War, Sports, and Aggression: An Empirical Test of Two Rival Theories // American Anthropologist. 1973. 75. P. 64–86.

Skolnick 1966 – Skolnick J. Justice without Trial. New York: Wiley, 1966.

Smallman 1995 – Smallman T. Ireland Lonely Planet Guide. London: Lonely Planet Publications, 1995.

Smith 1978 – Smith M. Precipitants of Crowd Violence // Sociological Inquiry. 1978. 48. P. 121–131.

Smith 1979 – Smith M. D. Towards an Explanation of Hockey Violence: A Reference Other Approach // Canadian Journal of Sociology. 1979. 4. P. 105–124.

Smith, Brain 2000 – Smith P. K., Brain P. Bullying in Schools: Lessons from Two Decades of Research // Aggressive Behavior. 2000. 26. P. 1–9.

Smoler 1989 – Smoler F. The Secret of the Soldiers Who Wouldn’t Shoot // American Heritage. 1989. 40. P. 36–45.

Snook 2000 – Snook S. A. Friendly Fire: The Accidental Shootdown of U. S. Black-hawks over Northern Iraq. Princeton: Princeton University Press, 2000.

Sommers-Effler 2004 – Sommers-Effler E. Humble Saints and Moral Heroes: Ritual, Emotion, and Commitment in High-risk Social Movements // Ph.D. diss., University of Pennsylvania. 2004.

Speidel 2002 – Speidel M. P. Berserks: A History of Indo-European «Mad Warriors» // Journal of World History. 2002. 13. P. 253–290.

Spierenburg 1994 – Spierenburg P. Faces of Violence: Homicide Trends and Cultural Meanings; Amsterdam, 1431–1816 // Journal of Social History. 1994. 27. P. 701–716.

Spilerman 1976 – Spilerman S. Structural Characteristics of Cities and Severity of Racial Disorders // American Sociological Review. 1976. 41. P. 771–793.

Spiller 1988 – Spiller R. J. S. L. A. Marshall and the Ratio of Fire // Journal of the United Service Institution. 1988. 133. P. 63–71.

Sprey, Mathews 1989 – Sprey J., Mathews S. The Perils of Drawing Policy Implica- tions from Research // Elder Abuse: Practice and Policy. Ed. by Rachel Filinson and Stanley Ingman. New York: Human Sciences Press, 1989.

Stack 2000 – Stack S. Media Impacts on Suicide: A Quantitative Review of 293 Findings // Social Science Quarterly. 2000. 81. P. 957–971.

Stark 1996 – Stark R. The Rise of Christianity. Princeton: Princeton University Press, 1996.

Starr 1988 – Starr R. H., Jr. Physical Abuse of Children // Handbook of Family Violence. Ed. by V. B. Van Hasselt, R. L. Morrison, A. S. Bellack, and M. Hersen. New York: Plenum, 1988.

Steinmetz 1993 – Steinmetz S. The Abused Elderly Are Dependent // Current Controversies on Family Violence, edited by R. J. Gelles, and D. R. Loseke. Newbury Park, CA: Sage, 1993. P. 222–236.

Stern 2003 – Stern J. Terror in the Name of God: Why Religious Militants Kill. New York: Harper Collins, 2003.

Stets 1988 – Stets J. Domestic Violence and Control. New York: Springer-Verla, 1988.

Stets 1992 – Stets J. E. Interactive Processes in Dating Aggression: A National Study // Journal of Marriage and the Family. 1992. 54. P. 165–177.

Stets, Pirog-Good 1990 – Stets J. E., Pirog-Good M. A. Interpersonal Control and Courtship Aggression // Journal of Social and Personal Relationships. 1990. 7. P. 371–394.

Stets, Straus 1990 – Stets J. E., Straus M. Gender Differences in Reporting Marital Violence // Physical Violence in American Families. Ed. by Murray Straus and Richard Gelles. New Brunswick, NJ: Transaction, 1990.

Stith, Williams, Rosen 1990 – Stith S. M., Williams M. B., Rosen K. Violence Hits Home. New York: Springer, 1990.

Stone 1967 – Stone L. The Crisis of the Aristocracy, 1558–1641. New York: Oxford University Press, 1967.

Stouffer et al. 1949 – Stouffer S. A., Lumsdaine A. A., Lumsdaine M. H., Williams R. M., Jr., Smith M. B., Janis I. L., Star Sh. A., Cottrell L. S., Jr. The American Soldier. Vol. 2: Combat and Its Aftermath. Princeton: Princeton University Press, 1949.

Straus 1990 – Straus M. A. Social Stress and Marital Violence in a National Sample of American Families // Physical Violence in American Families: Risk Factors and Adaptations to Violence in 8,145 Families. Ed. by M. A. Straus and R. J. Gelles. New Brunswick, NJ: Transaction, 1990. P. 181–201.

Straus, Donnelly 1994 – Straus M. A., Donnelly D. Beating the Devil out of Them: Corporal Punishment in American Families. New York: Lexington, 1994.

Straus, Gelles 1986 – Straus M. A., Gelles R. J. Societal Change and Change in Family Violence from 1975 to 1985 as Revealed in Two National Surveys // Journal of Marriage and the Family. 1986. 48. P. 465–479.

Straus, Gelles, Steinmetz 1988 – Straus M. A., Gelles R. J., Steinmetz S. K. Behind Closed Doors: Violence in the American Family. Newbury Park, CA: Sage, 1988.

Stump 1994 – Stump Al. Cobb: A Biography. New York: Workman, 1994.

Sugarman, Hotaling 1989 – Sugarman D. B., Hotaling G. T. Dating Violence: Prevalence, Context, and Risk Markers // Violence in Dating Relationships. Ed. by M. A. Pirog-Good and J. F. Stets. New York: Praeger, 1989.

Summers 1995 – Summers H. G. Historical Atlas of the Vietnam War. Boston: Houghton Mifflin, 1995.

Summers-Effler 2004 – Summers-Effler E. Humble Saints and Moral Heroes: Ritual and Emotional Commitment in High-risk Social Movements // Ph.D. diss., University of Pennsylvania, 2004.

Swank, Marchand 1946 – Swank R. L., Marchand W. E. Combat Neuroses: Development of Combat Exhaustion // Archives of Neurology and Psychology. 1946. 55. P. 236–247.

Taylor 1971 – Taylor A. J. P. The Struggle for Mastery in Europe, 1848–1918. Oxford: Oxford University Press, 1971.

Taylor 1983 – Taylor S. P. Alcohol and Human Physical Aggression // Alcohol, Drug Abuse, Aggression, ed. E. Gottheil, K. A. Druley, T. E. Skoloda, H. M. Waxman. Springfield, IL: Thomas, 1983.

Terrill, Reisig 2003 – Terrill W., Reisig Michael D. Neighborhood Context and Police Use of Force // Journal of Research in Crime and Delinquency. 2003. 40. P. 291–321.

Thompson 2000 – Thompson J. Political Scandal. Oxford: Blackwell, 2000.

Thorman 1980 – Thorman G. Family Violence. Springfield, IL: Charles C. Thomas, 1980.

Thorn, Palmer, Gershman 2001 – Thorn J., Palmer P., Gershman M. Total Baseball: The Official Encyclopedia of Major League Baseball. Kingston, NY: Total Sports, 2001.

Thornhill, Palmer 2000 – Thornhill R., Palmer C. T. A Natural History of Rape: Biological Bases of Sexual Coercion. Cambridge: MIT Press, 2000.

Thrasher 1927/1963 – Thrasher F. M. The Gang: A Study of 1313 Gangs in Chicago. Chicago: University of Chicago Press, 1927/1963.

Tilly 2003 – Tilly Ch. The Politics of Collective Violence. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Tjaden, Thoennes 2000 – Tjaden P., Thoennes N. Extent, Nature and Consequences of Intimate Partner Violence. Washington, DC: National Institute of Justice, 2000.

Toch 1980 – Toch H. Mobilizing Police Expertise // The Police and Violence. Ed. by Lawrence W. Sherman. Philadelphia: American Academy of Political and Social Science, 1980.

Toliver, Constable 1997 – Toliver R. F., Constable T. J. Fighter Aces of the U. S. A. Atglen, PA: Schiffer, 1997.

Tombstone 1881 – Tombstone E. October 1881. Reprint 1981. Tombstone, AZ: The National Tombstone Epitaph, 1881.

Tracy, Wolfgang, Figlio 1990 – Tracy P. E., Wolfgang M. E., Figlio R. M. Delinquency Careers in Two Birth Cohorts. New York: Plenum, 1990.

Tremblay 2004 – Tremblay R. E. The Development of Human Physical Aggression: How Important Is Early Childhood? // Social and Moral Development: Emerging Evidence on the Toddler Years. Ed. by L. A. Leavitt and D. M. B. Hall. New Brunswick, NJ: Johnson; Johnson Pediatric Institute, 2004. P. 221–238.

Tremblay et al. 2004 – Tremblay R. E., Nagin D. S., Séguin J. R., Zocolillo M., Zelazo Ph. D., Pe´russe D., Japel Ch. Physical Aggression during Early Childhood: Trajectories and Predictors // Pediatrics. 2004. 114. P. 43–50.

Turner 1999 – Turner J. C. Some Current Issues in Research on Social Identity and Self-categorization Theories // Social Identity. Ed. by N. Ellemers, R. Spears, and B. Doosje. Oxford: Blackwell, 1999.

Turse, Nelson 2006 – Turse N., Nelson D. Civilian Killings Went Unpunished // Los Angeles Times. 2006. August 6. P. A1, A8–9.

Umberson et al. 2003 – Umberson D., Anderson K. L., Williams K., Chen M. D. Relationship Dynamics, Emotion State, and Domestic Violence: A Stress and Masculinities Perspective // Journal of Marriage and the Family. 2003. 65. P. 233–247.

Umberson, Williams, Anderson 2002 – Umberson D., Williams K., Anderson K. Violent Behavior: A Measure of Emotional Upset? // Journal of Health and Social Behavior. 2002. 43. P. 189–206.

Underwood 1979 – Underwood J. The Death of an American Game. Boston: Little, Brown, 1979.

United States Congress 1979 – United States Congress, Office of Technology Assessment. The Effects of Nuclear War. Washington, DC: U. S. Government Printing Office, 1979.

U. S. Air Force 2006 – U. S. Air Force. Airman: The Book. San Antonio, TX: Air Force News Agency, 2006.

Van Creveld 1977 – Van Creveld M. Supplying War: Logistics from Wallenstein to Patton. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1977.

Van Limbergen, Colaers, Walgrave 1989 – Van Limbergen K., Colaers C., Walgrave L. The Societal and Psycho-sociological Background of Football Hooliganism // Current Psychology: Research and Reviews. 1989. 1. P. 4–14.

Venkatesh 2006 – Venkatesh S. Off the Books: The Underground Economy of the Urban Poor. Cambridge: Harvard University Press, 2006.

Vider 2004 – Vider S. Rethinking Crowd Violence: Self-Categorization Theory and the Woodstock 1999 Riot // Journal for the Theory of Social Behaviour. 2004. 34. P. 141–166.

Wacquant 2002 – Wacquant L. Scrutinizing the Street: Poverty, Morality and the Pitfalls of Urban Ethnography // American Journal of Sociology. 2002. 107. P. 1468–1532.

Wacquant 2004 – Wacquant L. Body and Soul: Notes of an Apprentice Boxer. New York: Oxford University Press, 2004.

Wagner-Pacifici 2000 – Wagner-Pacifici R. Theorizing the Standoff. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Wagner-Pacifici 2005 – Wagner-Pacifici R. The Art of Surrender. Decomposing Sovereignty at Conflict’s End. Chicago: University of Chicago Press, 2005.

Weinberg 1997 – Weinberg D. Lindesmith on Addiction: A Critical History of a Classic Theory // Sociological Theory. 1997. 15. P. 150–161.

Weinstein, Smith, Wiesenthal 1995 – Weinstein M. D., Smith M. D., Wiesenthal D. L. Masculinity and Hockey Violence // Sex Roles 33. 1995. Nos 11–12. P. 831–847.

Westermeyer 1973 – Westermeyer J. On the Epidemicity of Amok Violence // Archives of General Psychiatry. 1973. 28. P. 873–876.

Westley 1970 – Westley W. A. Violence and the Police: A Sociological Study of Law, Custom and Morality. Cambridge, MA: MIT Press, 1970.

Whitcomb 2001 – Whitcomb Ch. Cold Zero: Inside the FBI Hostage Rescue Team. New York: Warner Books, 2001.

Whiting 1999 – Whiting R. Tokyo Underworld. New York: Random House, 1999.

Wikstrom 1985 – Wikstrom P.‑O. H. Everyday Violence in Contemporary Sweden: Situational and Ecological Aspects. Stockholm: National Council for Crime Prevention, Sweden, Research Division, 1985.

Wilkinson 2003 – Wilkinson D. L. Guns, Violence and Identity among African American and Latino Youth. New York: LFB Scholarly Publishin, 2003.

Willis 1977 – Willis P. Learning to Labor. New York: Columbia University Press, 1977.

Wilson 1952 – Wilson E. The Shores of Light: A Literary Chronicle of the Twenties and Thirties. New York: Random House, 1952.

Wolfgang, Figlio, Sellin 1972 – Wolfgang M. E., Figlio R. M., Sellin Th. Delinquency in a Birth Cohort. Chicago: University of Chicago Press, 1972.

Worden 1996 – Worden R. E. The Causes of Police Brutality: Theory and Evidence on Police Use of Force // Police Violence: Understanding and Controlling Police Abuse of Force. Ed. by William A. Geller and Hans Toch. New Haven, CT: Yale University Press, 1996.

Wyatt-Brown 1982 – Wyatt-Brown B. Southern Honor: Ethics and Behavior in the Old South. Oxford: Oxford University Press, 1982.

Yoneyama, Naito 2003 – Yoneyama Sh., Naito A. Problems with the Paradigm: The School as a Factor in Understanding Bullying (with Special Reference to Japan) // British Journal of Sociology of Education. 2003. 24. P. 315–330.

Zillman, Bryant, Sapolsky 1979 – Zillman D., Bryant J., Sapolsky B. S. The Enjoyment of Watching Sports Contests // Sports, Games, and Play. Ed. by Jeffrey H. Goldstein. New York: Wiley, 1979.

Примечания

1

См., прежде всего, следующие книги: Коллинз Р. Социология философий: Глобальная теория интеллектуального изменения / Пер. с англ. Н. С. Розова и Ю. Б. Вертгейм. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002; Коллинз Р. Макроистория: Очерки социологии большой длительности / Пер. с англ. Н. С. Розова. М.: УРСС, 2015, а также ряд статей: Коллинз Р. Золотой век макроисторической социологии // Время мира. 1998. № 1. С. 72–89; Коллинз Р. Макросоциологическое предсказание: Пример коллапса СССР // Социологический журнал. 2008. № 3–4; Коллинз Р. Технологическое замещение и кризис капитализма: Выходы и тупики // Политическая концептология. 2010. № 1. С. 35–50 и др.

2

Помимо магистральной для «Насилия» американской микроинтеракционистской традиции, это немецкая традиция конфликта, основными представителями которой являются Карл Маркс и Макс Вебер, французская традиция Эмиля Дюркгейма и британская рациональная/утилитарная традиция, восходящая к философии Джона Локка. См.: Коллинз Р. Четыре социологических традиции / Пер. с англ. В. Россмана. М.: Территория будущего, 2009.

3

Со списком научных регалий и публикаций Коллинза объемом почти полсотни страниц по состоянию на конец прошлого десятилетия можно ознакомиться по адресу: https://sociology.sas.upenn.edu/sites/default/files/2014_cv_collins_randall.pdf.

4

Turner J. Randall Collins: A Smart and Influential Theorist. https://www.asanet.org/randall-collins/.

5

Гофман Э. Ритуал взаимодействия: Очерки поведения лицом к лицу. М.: Смысл, 2009.

6

Collins R. Interaction Ritual Chains. Princeton: Princeton University Press, 2004. P. 227–228.

7

Отдельные элементы теории насилия Коллинза прекрасно применимы и к тем случаям из мира спорта, где формально никакого насилия не совершается, но структура отдельных насильственных ситуаций налицо. Вспомним легендарный полуфинал чемпионата мира по футболу в Бразилии 2014 года, где хозяева сенсационно проиграли сборной Германии с совершенно нетипичным для завершающих матчей футбольных мундиалей счетом 1:7. Судьба этой игры была решена за шесть минут в середине первого тайма, когда немцы, развалив оборону бразильцев, один за другим вколотили им четыре мяча – типичный образец наступательной паники с перехватом эмоционального доминирования на поле сражения.

8

Коллинз приводит следующую статистику для двух крупнейших войн прошлого столетия: во время Первой мировой действия артиллерии стали причиной почти 60% потерь у британцев, тогда как потери от пуль составили около 40%, а во Второй мировой на артиллерию и авиабомбы пришлось около 75% потерь – доля потерь от пуль составила менее 10%.

9

Коллинз. Четыре социологических традиции. С. 117.

10

Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии. М.: Элементарные формы, 2018. С. 377–378.

11

Примечательно, что Бурдьё с его теорией символического насилия выступает для Коллинза фигурой умолчания, упоминаемой в «Насилии» лишь один раз в весьма критическом ключе (схожего отношения этот великий французский социолог удостоен и в «Четырех социологических традициях»). Нет ли здесь той самой борьбы за пространство внимания с современником сопоставимого масштаба таланта, исповедавшим совершенно другой подход к социологии? В отличие от сына мелкого почтового клерка Бурдьё, видевшего в социологии разновидность боевого искусства для практической жизни (да-да, и здесь насилие), сын высокопоставленного американского дипломата Коллинз сам много лет занимался восточными боевыми искусствами, но всю жизнь оставался типичным представителем американской академической элиты.

12

См.: Van der Zeeuw A., Keesman L., Weenink D. Sociologizing with Randall Collins. An interview about emotions, violence, attention space and sociology. DOI 10.1177/1368431017714909. Онлайн-версия: https://dare.uva.nl/search?identifier=f4ce8099-f9bb-438e-85bc-ba1f80124328.

13

Признано террористической организацией и запрещено в РФ.

14

Coghlan B. et al. Mortality in the Democratic Republic of Congo: An ongoing crisis. https://www.rescue.org/sites/default/files/document/661/2006-7congomortalitysurvey.pdf.

15

Рискнем предположить, что Коллинз просто не стал подставлять себя под критику многочисленных профильных специалистов в этой сфере, хотя брать огонь на себя для него вполне привычный шаг. Та же «Социология философий» в свое время вызвала шквал критики со стороны именно философов, обвинивших Коллинза в том, что он растворяет их «вечные темы» в анализе сетей взаимодействия между интеллектуалами и, по сути, отменяет философию социологическим анализом.

1

Соответствующие сводные данные приведены в главах 4 и 10.

2

Термин «этиология» Коллинз заимствует из медицины, где он означает изучение условий и причин возникновения болезней и патологий. – Прим. пер.

3

Американская идиома, обозначающая полицейского, склонного к насилию и способного к действиям за рамками закона, вошла в разговорный язык благодаря голливудскому фильму «Полицейский из Беверли-Хиллз». – Прим. пер.

4

Книга Коллинза вышла до самого массового в современной истории убийства, совершенного одиночкой – норвежцем Андерсом Брейвиком, жертвами которого за один день, 22 июля 2011 года, стали 77 человек, а еще 151 получил ранения. В США самое массовое на данный момент убийство подобного типа произошло 1 октября 2017 года, когда 64-летний Стивен Паддок открыл огонь по посетителям музыкального фестиваля в Лас-Вегасе, убив 60 человек и ранив по меньшей мере 413. – Прим. пер.

5

В данном случае речь идет главным образом о насилии, которое совершают отдельные лица и малые группы. Что касается другой разновидности насилия наподобие войны или геноцида, то его структура задается крупномасштабными организациями, количество убитых и раненых может быть гораздо больше, а сами насильственные действия – гораздо более продолжительными. Но даже в этом случае участвующие в насилии лица не совершают его всегда и в любых ситуациях; в те промежутки времени, когда такие люди не погружаются в привычное для себя насилие, они, как правило, ведут себя на удивление иначе.

6

В 2004 году количество погибших журналистов и работников СМИ составило от 43 до 46 человек – это самый высокий показатель начиная с 1994 года, когда происходили межэтнические конфликты на территории бывшей Югославии (см. публикацию San Diego Union Tribune от 8 января 2005 года). Значительная часть этих погибших журналистов пришлась на фотокорреспондентов и видеооператоров.

7

Использование импульсных лазеров позволяет создавать цифровые карты ландшафта, что особенно важно для реконструкции сражений, проходивших в местности со сложной топографией. Например, в 2023 году археологи Гентского университета (Бельгия) при помощи лазеров, закрепленных на беспилотных летательных аппаратах, обнаружили сотни следов Арденнской операции конца 1944 – начала 1945 года, последнего крупного наступления вермахта на европейском театре Второй мировой войны. – Прим. пер.

8

Автор этой книги получил первое представление о микросоциологии насилия, когда в конце 1960‑х годов поинтересовался у одного из ветеранов Вьетнама, какой была война на самом деле. Он говорил об этом очень неохотно, а в конечном итоге, когда я стал настаивать, сказал, что война – это совсем не то, что вы о ней думаете. Мужчины зарываются в землю, делают в штаны, плачут, как дети, – именно так выглядит нисколько не героический образ войны. Впрочем, эта картина не соответствует и тому порочному и разрушительному ее образу, которого придерживалось антивоенное движение, где я в то время активно участвовал.

9

Даже в тех кварталах, где драки – дело привычное, а большинство людей выступают в образе крутых парней, они не вступают в разборку, когда два крутых парня собираются подраться. Подобный инцидент с вооруженными чернокожими будет описан в главе 9 (пример взят из работы [Anderson 1999]) – толпа внимательно наблюдала за их противостоянием, но вела себя достаточно тихо.

10

В книге Коллинза слово football относится преимущественно к американскому футболу, для европейского футбола используется американский термин soccer. В случае необходимости в переводе вносятся контекстуальные уточнения, какой из этих видов спорта имеется в виду. – Прим. пер.

11

Это не единственная разновидность подобных развлечений. Например, во время фестиваля «Томатина», ежегодно проходящего в испанском городе Буньоле, помидорный бой происходит прямо на его центральной площади с участием нескольких тысяч человек. – Прим. пер.

12

Тотальные институты – термин крупнейшего представителя микроинтеракционизма в американской социологии ХX века Эрвина Гоффмана, посвятившего одноименную книгу (М.: Элементарные формы, 2019) таким учреждениям, как психиатрические больницы, тюрьмы, концентрационные лагеря, монастыри, казармы и др. Более подробно к практикам насилия в тотальных институтах Коллинз обращается в главе 3. – Прим. пер.

13

Этот эпизод с участием четверых представителей местных властей, с одной стороны, и пятерых (трое из них погибли) ковбоев-конокрадов, с другой, считается одним из самых известных в истории американского Дикого Запада. Популяризации этого по большому счету локального инцидента, случившегося у загона для скота (корраля) на бытовой почве, способствовали американские СМИ и кинематограф. – Прим. пер.

14

В качестве одного из примеров можно привести статью в газете Philadelphia Inquirer от 2 февраля 2005 года под заголовком: «Надежда „Филлис“ травмирована. Коул Хеймелс, которого многие в команде считают лучшим молодым питчером*, сломал рабочую руку в драке возле бара во Флориде». Множество аналогичных примеров имеется в этнографических материалах автора.

* Здесь и далее см. краткий глоссарий бейсбольных терминов в приложении в конце книги. Учитывая то, что Коллинз уделяет бейсболу значительное внимание, переводчик принял решение использовать русифицированные версии английских терминов без смыслового перевода (питчер вместо подающий и т. п.). – Прим. пер.

15

В Японии история о 47 ронинах была экранизирована около десяти раз начиная с 1916 года. – Прим. пер.

16

Драки между детьми относятся не только к маскулинной культуре. Девочки в первые годы жизни, когда они еще способны помериться силами с мальчиками, тоже часто дерутся, кусаются и пинаются примерно с той же частотой, что и мальчики, – максимальная разница составляет порядка 5%, причем иногда девочки делают все это немного чаще мальчиков [Trembley 2004]. При этом девочке, расчетливо выбирающей ситуации, в которых присутствуют родители, может сойти с рук драка со своими братьями, даже если это она на них нападает, поскольку девочка обращает в свою пользу установку «мальчики не бьют девочек», ведь именно мальчик обычно получает наказание, если дает сдачи. Все это я неоднократно наблюдал среди маленьких детей в домашней обстановке.

17

В собранной автором подборке фотоснимков 22 грабителей банков и других налетчиков в действии (в основном с камер наблюдения) нет ни одного улыбающегося лица – выражение лиц этих людей варьируется от замкнутой сосредоточенности и напряженности до страха. В 89 свидетельствах о драках, полученных из отчетов студентов и на основании собственных наблюдений автора, только в трех случаях их участники были в хорошем настроении. В одном таком случае пара мальчиков предподросткового возраста задирала мальчика помладше, бросая в него надувным мячом, а в двух остальных случаях спортивные фанаты, молодые чернокожие мужчины, сев после матча в переполненный автобус, приставали к белым университетским студентам из среднего класса. Таким образом, добродушные драчуны появляются только в тех ситуациях, где насилие – а точнее, здесь более уместно говорить о бахвальстве – со стороны групп, имеющих подавляющее преимущество перед выбранными ими мишенями, имеет очень ограниченный характер.

18

См. [Bourgois 1995; Willis 1977]. Критическое рассмотрение точек зрения, представленных в этих работах, см. в: [Wacquant 2002; Anderson 2002; Duneier 2002; Newman 2002]. В теории сопротивления присутствует мало указаний на возможные вариации насилия. Возможностью совершать насилие в порядке сопротивления наделяются лишь лица, находящиеся в подчиненном классовом и расовом положении. В то же время оказывается, что люди, занимающие подчиненное положении по критериям гендера и сексуальных преференций, не проявляют подобное насилие в сколько-нибудь значительной мере (это в большей степени характерно для ситуаций, когда подвергнувшиеся избиениям женщины убивают своих обидчиков, нежели в случае гомосексуалистов, дающих отпор) – получается, что женщины и гомосексуалисты являются в основном жертвами насилия, тогда как классовые и расовые меньшинства осуществляют насилие в качестве сопротивления. Очевидно, что здесь требуется теоретическое осмысление того, каким образом мобилизация недовольства перетекает в насилие, но на этом уровне конкретики теория сопротивления перестает работать.

19

На конференции, где я представлял какой-то из фрагментов теории, выдвинутой в этой книге, один из слушателей, задававших вопросы, вступил в полемику по поводу того, почему я рассматриваю только физическое насилие, игнорируя насилие символическое. По словам этого коллеги, он сам стал жертвой символического насилия не далее как во время предшествующей сессии докладов, когда ему не дали высказаться во время вопросов выступающему. Макросоциологи уже обращались к вопросу о том, кому предоставляется, а кому не предоставляется возможность высказаться на собраниях коллективов и в какой момент в череде выступающих это происходит или не происходит [Gibson 2001, 2005]. Но даже на этом уровне использование понятия «символическое насилие» в качестве объяснения происходящего выглядит не более чем риторическим нареканием, не предоставляющим объяснительного механизма. То обстоятельство, что искушенные интеллектуалы могут считать феномен, который они именуют символическим насилием, хоть сколько-нибудь близким к физическому насилию, демонстрирует, в какой степени для большинства интеллектуалов непривычно рассуждать в микросоциологической системе координат, и насколько мало мы знакомы с реальным насилием.

20

В одной статье Ричарда Тремблея и его соавторов [Tremblay, Nagin et al. 2004] утверждается, что насилие является результатом взаимодействия между врожденной предрасположенностью и социальными взаимоотношениями в семье. При этом врожденная предрасположенность к насилию, как правило, подавляется социумом, поскольку агрессивное поведение наиболее характерно для детей младшего возраста, но в дальнейшем оно идет на спад, за исключением меньшинства, которое впоследствии идет по преступной стезе. Однако микроситуационные детали демонстрируют, что насилие среди маленьких детей имеет очень ограниченный характер, причем в определенной степени ему потакают родители и другие дети, а зачастую оно является способом установления социальных контактов и привлечения внимания. Это согласуется с выводами того же Тремблея [Tremblay 2004], что насилие среди маленьких мальчиков и девочек более распространено, если у них есть братья и сестры, живущие в одном доме. Насилие среди маленьких детей вписывается в модель защищенного и инсценированного насилия на публику, которая будет рассмотрена в главе 6. Это насилие предопределяется ситуационными условиями взаимодействий между детьми раннего возраста – точно так же как и в случае взрослых. По данным указанного исследования Тремблея, пик детского насилия приходится на возраст не раньше примерно 30 месяцев, а его конструирование происходит в период социального развития первых трех лет. Это так называемый период «ужасных двух лет», связанный с формированием автономной личности посредством более масштабного усвоения социальных образов и точки зрения аудитории; в терминах символического интеракционизма в этот период происходит формирование «я» и «другого», а не выражение чистого первоначального «я» [Collins 2004: 79–81, 204–205].

21

Динамика военных действий будет более подробно рассмотрена в последующих главах и в продолжении этой книги, посвященном макроизмерениям конфликта. Современные армии также не слишком эффективны в контактном бою, но их способность убивать удалось усовершенствовать при помощи ряда способов. К ним относятся организационные механизмы, позволяющие удерживать войска на поле боя, технологии убийства на большом расстоянии, когда конфронтационная напряженность не слишком высока, поскольку невозможно увидеть противника в лицо, и оружие, обладающее настолько высокой разрушительной силой, что даже при незначительных навыках владения им можно нанести противнику по меньшей мере отдельные потери. Возросшая смертоносность человеческих действий в сражении связана не с тем, что отдельные люди стали более свирепыми, а с тем, что нам удалось обнаружить социальные и технологические способы преодоления конфронтационной напряженности/страха [Grossman 2004: 192–218].

22

См. [Элиас 2001]. По сути дела, Элиас осуществил историзацию теории Фрейда, представив свидетельства того, что всевозможные грубые манеры (например, привычки плеваться, сморкаться и трогать еду пальцами) постепенно подвергались укрощению с момента возникновения в Европе XVI века придворных обществ, которые ставили независимых воинов под контроль централизованного государства. Элиас утверждает, что агрессия рассматривалась как одинаковое удовольствие и в бою, и при совершении пыток, нанесении увечий и убийстве беспомощных жертв. Однако это не означает, что в микроситуационных условиях политической фрагментации средневековых обществ или в предшествующие периоды истории насилие было легким делом. Мы уже не можем, подобно Фрейду в период разработки его теории инстинкта смерти [Фрейд 2018], допускать наличие некоего первозданного резервуара агрессивности, который когда-то не подавлялся, а теперь он сдерживается лишь в той мере, в какой присутствуют механизмы социального контроля над ним, и вырывается наружу при их отключении. Напротив, в этой книге будет предпринята попытка продемонстрировать, что насилие всегда является социально сконструированным, а история насилия является историей социальных приемов конструирования определенных разновидностей насилия. Соответственно, нарастание насилия в ходе недавних исторических событий является не результатом «децивилизации», а представляет собой конструирование новых разновидностей социальных приемов насилия. Например, в главе 8 будет показано, что насилие футбольных хулиганов в том виде, в каком оно возникло в 1950–1970‑х годах, представляло собой именно создание замысловатого репертуара приемов.

23

В настоящем издании в силу технических причин фотографии не представлены, однако в тексте содержание большинства фотоиллюстраций анализируется максимально подробно. – Прим. ред.

24

Например, я обычно работаю у себя дома в Калифорнии, в кабинете на верхнем этаже, с открытыми окнами в хорошую погоду. Каждый день после обеда дети из соседнего дома, находящегося сразу за изгородью примерно в двадцати футах от меня, выходили поиграть с няней. Их регулярно повторяющееся нытье, как правило, раздражало меня, пока я не осознал, что в этом нытье присутствует особый вокальный паттерн, который можно отслеживать с помощью секундомера и блокнота. Этой порции данных нашлось место в главе 9, и надо сказать, что «включить социолога» в этой ситуации оказалось полезнее для моего душевного спокойствия.

25

Необходимо отметить, что супруга Рэндалла Коллинза Джудит Макконнелл является профессиональным юристом, с 2001 года она занимает пост судьи в Четвертом окружном апелляционном суде Калифорнии. – Прим. пер.

26

В ходе протестов против войны во Вьетнаме на территории кампуса Университета Кент Стейт в штате Огайо 4 мая 1970 года были убиты четверо и ранены девять безоружных студентов из примерно трехсот участников демонстрации; продолжительность эпизода расстрела составила 13 секунд. – Прим. пер.

27

Вторая часть книги Коллинза под заголовком Explosive Conflict: Time-Dynamics of Violence («Взрывоопасный конфликт: динамика насилия во времени») увидела свет только в начале 2022 года и по объему оказалась заметно меньше первого тома. – Прим. пер.

1

Фильм Роберта Гарнера доступен онлайн в англоязычной версии: https://www.youtube.com/watch?v=Cy46X9VIHuY. – Прим. пер.

2

Кили стремится опровергнуть мнение о том, что потери в племенных войнах невелики [Keeley 1996]. Однако в итоге он демонстрирует несколько иную картину: потери в полномасштабных сражениях между племенами в целом действительно невелики, но поскольку такие битвы могут происходить очень часто, совокупное количество погибших за несколько лет может весьма существенно превышать количество погибших в сражениях, характерное для крупных современных обществ, если взять усредненные показатели для их более многочисленного населения и относительно нечастых войн. Кили не принимает во внимание различие между микро- и макросоциологическим уровнем, хотя на микроуровне его данные соответствуют описанной мною модели.

3

Сэмюел Маршалл (1900–1977), между двумя мировыми войнами сделавший карьеру военного журналиста, был официальным историком боевых действий армии США во время Второй мировой войны и войны в Корее; при выходе в отставку имел звание бригадного генерала. Цитируемая Коллинзом самая известная работа Маршалла «Люди против огня: проблема боевого командования» на русский язык не переведена. – Прим. пер.

4

Метод Маршалла, основанный на получении полного отчета из первых уст, не предполагал, что каждому солдату задавался вопрос «Ты стрелял из своего оружия или нет?». Оценка Маршалла в 15–25% солдат, которые ведут огонь, относилась к тем бойцам, которые в его интервью выделяются на фоне остальных как люди, выполнившие основную часть действий во время сражения. Маршалла интересовал верхний, а не нижний уровень распределения, поэтому из его исследования нельзя сделать четкий вывод, что остальные 75–85% все как один застыли в страхе или бездействии. Сам Маршалл отмечал, что зачастую они предпринимали какие-то действия, помогая тем, кто стрелял наиболее активно, и если исходить из критериев Маршалла, то некоторые из этих 75–85%, возможно, время от времени и сами стреляли. В дальнейшем для восстановления более нюансированной картины будут использоваться данные Расселла Гленна по войне во Вьетнаме [Glenn 2000b] и проведенный автором анализ фотоснимков боевых действий.

5

У Маршалла также имеется описание батальона, где доля солдат, стрелявших по противнику, составляла «от 25 до 30%» – это происходило в ходе решающего для европейского западного фронта Второй мировой сражения в Арденнах в декабре 1944 года. По утверждению Маршалла, «даже при таких показателях эффективность ведения огня у этого подразделения не превосходила уровень других известных мне подразделений». Однако для этого батальона, вышедшего победителем из всех своих боев, Маршалл находит такие хвалебные слова: «Сомневаюсь, что в армии США когда-либо существовало более блестящее боевое подразделение» [Marshall 1947: 73–74].

6

Данные показатели относятся к тяжелым непрерывным боевым действиям во время Второй мировой войны, аналогичные оценки существуют для окопной войны в ходе Первой мировой. Во многих других войнах в реальном времени, проведенном в бою, могли быть довольно значительные перерывы [Holmes 1985: 75–76].

7

Данные Гленна включали две выборки: обычных пехотинцев (в основном рядовых и представителей младшего командного состава) и офицеров, которые во время сражений командовали взводами и ротами. В первой группе доля возвращенных анкет составила 52%, во второй – 70%. В первой группе примерно половина ответивших относилась к военнослужащим сержантского состава и младшего офицерского корпуса, а на штурмовых пехотинцев и других солдат, носивших оружие, пришлось только 30%. Более половины опрошенных из первой выборки были добровольцами, а не призывниками (хотя в боевых частях во время войны во Вьетнаме в целом наблюдался значительный перекос в сторону именно призывников). Практически все военнослужащие, у которых были дополнительные боевые командировки во Вьетнаме сверх годичного срока службы до ротации – а это примерно пятая часть ответивших на вопросы, – были добровольцами [Glenn 2000b: 7]. Добровольцы чаще, чем призывники, сообщали, что стреляли из своего оружия. В группе с высоким уровнем использования оружия 57% пришлось на добровольцев, тогда как доля призывников в соответствующей выборке составила 41% (рассчитано по данным работы [Ibid.: 164]).

8

Этот метод не лишен собственных проблем. На большей части снимков, которые преподносятся в качестве военных фотографий, фактически невозможно обнаружить солдат, противостоящих неприятелю в момент, когда происходит насилие. В одиннадцати имеющихся у автора подборках военных фотографий или иллюстрированных историй войн доля снимков, на которых изображены солдаты в бою, колеблется от 5 до 44%, медианный показатель составляет 22%. Эти снимки можно отнести к группе А, хотя чаще на военных фотографиях изображены другие ситуации: группа В – солдаты в ожидании боя или направляющиеся в зону боевых действий либо фото раненых и убитых после боя; группа С – солдаты в тыловых районах, включая военнослужащих и машины снабжения на дорогах, а также в госпиталях и местах содержания военнопленных; группа D – высшее военное командование и политики, а также сцены воинского призыва и обучения солдат. Границы между группами A и B на некоторых снимках утрачивают четкость, например когда на фото изображены солдаты на боевом дежурстве. Кроме того, на отдельных снимках сражений боевые действия показаны на том или ином расстоянии, как в случае с фотографиями самолетов, сбрасывающих бомбы, или артиллерии, ведущей огонь. Представленный ниже анализ будет ограничен группой А, а в ее пределах в рассмотрение попадают снимки, на которых пехота ведет бой с применением стрелкового оружия, включая пулеметы и переносные ракетные установки (а иногда и с помощью ножей, мачете и камней), при этом артиллерийские и минометные расчеты остаются за рамками рассмотрения. Все снимки разделены на три группы: обширная подборка фотографий войны во Вьетнаме (эта война наиболее масштабно запротоколирована на фото) – 104 снимка [Daugherty, Mattson 2001]; все остальные войны ХX века – 72 снимка [Arnold-Forster 2001; Бивор 2019; Bowden 2000; Гилберт 2021; Holmes 1985; Howe 2002; Keegan 1976, 1993; Marinovich, Silva 2000]; фото конвенциональной стадии войны в Ираке в 2003 году – 17 снимков [Murray, Scales 2003]. Поскольку при рассмотрении фото не всегда понятно, ведет ли огонь тот или иной солдат, это сомнение было разрешено в пользу людей, изображенных на снимках, что дает максимально возможную оценку. Далее каждая подборка фотографий в таблице 2.2 разделена на два столбца: все снимки и снимки, на которых ведет огонь (или использует оружие) хотя бы один участник боевых действий. Последняя категория снимков выступает гарантией, что стрельба в момент съемки действительно была возможна, обеспечивая максимальные шансы на то, что другие солдаты тоже вели огонь.

Разумеется, существует возможность, что солдаты, которые не стреляли в момент съемки, делали это в другие моменты. К такой ситуации мы еще вернемся в главе 11, где будет рассмотрена аналогичная проблема – небольшая численность активных участников массовых беспорядков, запечатленных на фото, и устойчивость этого показателя во времени. Во время войны в Ираке в 2003 году аккредитованные журналисты и телевизионные операторы демонстрировали в основном кадры с перемещением военной техники по пустыне, и лишь иногда в их репортажах присутствовали короткие фрагменты с действиями людей под огнем, что не противоречит модели Маршалла. Наконец, для получения непрерывных данных о поведении солдат в бою возможно использование видеозаписей с беспилотных летательных аппаратов наподобие записей с камер, которые сейчас устанавливаются в полицейских автомобилях.

9

См.: [McNeill 1995; Speidel 2002]. С другой стороны, когда римские армии терпели поражения от германцев, это обычно происходило в ситуациях, где римляне перемещались через густые лесные территории, из‑за чего их боевые порядки рассыпались. Именно такая ситуация возникла в знаменитой битве в Тевтобургском лесу в 9 году н. э.

10

Соответствующий фрагмент из «Истории» Фукидида выглядит так: «Обычно все армии при наступлении удлиняют свое правое крыло, причем каждая стремится охватить своим правым крылом левое крыло противника. Ведь каждый воин, опасаясь за свою незащищенную сторону, старается сколь возможно прикрыться щитом своего товарища справа и думает, что чем плотнее сомкнуты ряды, тем безопаснее его положение. Первый повод к этому дает правофланговый воин первого ряда. Он всегда напирает вправо, чтобы отвернуть свою незащищенную сторону от врага, и затем тот же страх заставляет и остальных воинов следовать его примеру». – Прим. пер.

11

«Большинство активно стрелявших солдат использовали несколько видов оружия; если заканчивались патроны в пулемете, они брались за винтовку, а когда больше нечем было стрелять из винтовки, они бросали гранаты» [Marshall 1947: 56].

12

См.: [Preston 2000: 399; Chadwick 2006]. У зулусов не было огнестрельного оружия, а от ударов их копьями погибло всего 17 британцев. Таким образом, уровень эффективности зулусов также был низким: всего один убитый британец приходился на 175 нападавших. Однако при нападении у зулусов действительно присутствовал высокий уровень сплоченности – это объясняется, помимо прочих причин, заимствованием боевого порядка наподобие фаланги европейского образца, который оказался очень эффективным против неорганизованных воинств других коренных африканских народов. Неэффективность ручного оружия типична для сражений прошлого. Например, после одной из битв эпохи римских гражданских войн, состоявшейся в 48 году до н. э., было собрано 30 тысяч стрел, при этом ранения стрелами получили 1500 человек (то есть на одного раненого пришлось 200 стрел), а количество убитых составило менее 20 человек [Цезарь 2020: 370].

13

Проведенные в британской армии эксперименты с использованием лазерных импульсов, позволившие смоделировать ряд сражений XIX и начала XX века, продемонстрировали, что потенциальная точность стрельбы из различных видов оружия всегда была намного выше, чем реальное количество потерь в этих битвах [Grossman 1995: 16].

14

Аллюзия на знаменитую метафору тумана войны у немецкого военного теоретика XVIII века Карла фон Клаузевица, который указывал, что война является «областью недостоверного: три четверти того, на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности, и следовательно, чтобы вскрыть истину, требуется прежде всего тонкий, гибкий, проницательный ум» (Клаузевиц К. фон. О войне. М.: Эксмо; Мидгард, 2007. С. 79–80). К этой метафоре Коллинз не раз будет обращаться в последующих главах. – Прим. пер.

15

Утверждается, что совсем недавно, уже в войнах XXI века, с появлением высокоточного оружия ситуация полностью изменилась: дальнобойное оружие якобы становится безошибочным, а следовательно, эмоции, которые порождает конфронтация, утрачивают значимость для ее исхода. Подобное оружие будет рассмотрено в следующем разделе, причем следует отметить, что упомянутое утверждение относится только к крупномасштабным военным действиям, а не к другим формам насилия, рассматриваемым в этой книге. Кроме того, фотосвидетельства войны в Ираке в 2003 году не демонстрируют, что уровень ведения огня пехотой отличался от предшествующих войн.

16

Другая разновидность таких действий предполагает, что солдаты расстреливают уже разгромленных или даже убитых противников. В качестве примера можно привести описанный Беном Шейлитом [Shalit 1988: 141–142] случай, когда израильские коммандос в 1973 году захватили позицию египтян: нападающим удалось добиться внезапности, а огонь почти полностью велся с одной стороны и затем продолжался так интенсивно, что убитые были изрешечены пулями. Как отмечает Шейлит, «стрельба представляет собой очень эффективный метод снятия напряженности и страха, поэтому она часто ведется даже тогда, когда в ней нет необходимости… Человек нередко стреляет не столько для того, чтобы уничтожить и победить врага, сколько для преодоления своего страха и контроля над ним». Из собственных наблюдений Шейлит делает вывод, что в хорошо обученных подразделениях огонь обычно ведет 100% личного состава, преодолевая «проблему Маршалла». В данном случае действует механизм, схожий с «наступательной паникой», которая будет проанализирована в главе 3.

17

Имеется следующее описание армии Фридриха Великого, считавшейся самой дисциплинированной в XVIII веке: «Вначале идет стрельба повзводно, и не исключено, что два или три взвода сделают организованные залпы. Но затем начинается всеобщая беспрерывная пальба – обычно это раскатистый огонь, когда каждый отстреливается сразу, как только зарядит свое ружье, когда ряды и шеренги перемешиваются, когда первая шеренга не в состоянии опуститься на колено, даже если бы захотела» (цит. по: [Holmes 1985: 172–173]).

18

Этот эпизод, скорее всего, не был боевым. Согласно рассказу Геродота, Камбис поранил мечом ногу, когда садился на коня, чтобы отправиться в поход из Египта в Персию, и через двадцать дней умер от гангрены. Другие античные источники также указывают, что Камбис нанес себе травму не в сражении. Общим мотивом античных авторов, которые оставили свидетельства об этом персидском царе, была его невменяемость. – Прим. пер.

19

Подобные потери от дружественного огня случаются и во время массовых демонстраций. При свержении югославского диктатора Слободана Милошевича в октябре 2000 года переломный момент наступил, когда рабочие пригнали бульдозер для прорыва через полицейское оцепление. В ходе этого эпизода в толпе погибла девочка, которую случайно переехал бульдозер (см. The Guardian, 6 октября 2000 года, p. 1).

20

См.: [Murray, Scales 2003: 269–277]. В ходе американских бомбардировок в Афганистане в 2001–2002 годах точно так же присутствовали случаи, когда их жертвами становились случайные лица. По утверждению Пентагона, воздушная война в Афганистане была самой точной в истории: 75–80% бомб и ракет попадали в цель. Тем не менее некоторые из этих воздушных бомбардировок привели к «братоубийству» среди солдат антитеррористической коалиции, на долю которого, по имеющимся оценкам, пришлось 35% ее потерь, а также погибли несколько тысяч мирных афганцев [Burgess 2002]. Аналогичные результаты имели место и при бомбардировках НАТО в Сербии в 1999 году, где одним из самых известных промахов был удар по китайскому посольству в Белграде в условиях спешки и бюрократических сложностей, когда оперативным силам предоставлялась неактуальная информация. В 2006 году во время израильских бомбардировок мест размещения ракет «Хезболлы» в Ливане неоднократным ударам подвергалось местное отделение ООН, а наблюдатели этой организации погибали, даже несмотря на то что звонили израильским официальным лицам и представлялись. Однако эта информация не доходила до верхних уровней израильской военной иерархии, где выбирались цели (см.: Los Angeles Times, 28 июля 2006 года, A11, A13).

21

С октября 2001 года по 18 апреля 2002 года коалиция из американских, канадских и европейских войск в войне в Афганистане понесла следующие потери: в общей сложности 41 погибший, включая 15 человек – от огня противника, 7 – от дружественного огня, 19 – в результате транспортных происшествий (в основном авиационных) и несчастных случаев, не связанных с боевыми действиями (см.: USA Today, 19 апреля 2002 года). Таким образом, на долю погибших от действий противника пришлось 37% смертей, а на долю потерь, не связанных с действиями противника, 63%. Эти показатели гораздо выше, чем оценка Кигана для двух мировых войн (от 15 до 25%). В ходе войны в Ираке с марта 2003 года по середину ноября 2005 года из 2083 погибших американских военнослужащих жертвами инцидентов, не связанных с боевыми действиями, стали 227 человек (11%) (см.: USA Today, 21 ноября 2005 года).

22

О воспроизводящейся структуре политических скандалов см.: [Thompson 2000]. О структуре несчастных случаев, связанных с дружественным огнем см.: [Snook 2000]. В основе их объяснения лежит теория типичных несчастных случаев Чарльза Перроу [Perrow 1984]: благодаря сочетанию сложности и нелинейной взаимозависимости между многими компонентами той или иной системы – технологическими и/или человеческими – возникает статистическая вероятность того, что непредвиденные комбинации мелких аномалий будут периодически складываться в катастрофические события. Несчастные случаи обусловлены структурой системы взаимодействия, хотя в нашем культурном ритуале всегда принято искать конкретных лиц, на которых можно возложить вину.

23

В офтальмологии понятие «туннельное зрение» означает эффект, возникающий при поражении периферического зрения: визуальное восприятие ограничено только тем, что человек видит прямо перед собой. – Прим. пер.

24

Сюда же относится такое действие ритуального характера, как ограждение мест совершения преступлений, а то и ДТП при помощи желтых лент с надписью «не входить» – одно из проявлений большого самомнения со стороны тех, кто участвует в конфликтной ситуации, по отношению ко всем, кто не имеет такой привилегии. Например, в 2002 году одна из автомагистралей Лос-Анджелеса была закрыта в обоих направлениях на семь часов, что привело к огромным скоплениям транспорта, пока полиция осматривала автомобиль, в котором обнаружили застреленного человека (см.: Los Angeles Times, 23 декабря 2002 года).

25

Осада американскими спецслужбами дома подозреваемого в экстремизме Рэнди Уивера в штате Айдахо обернулась скандалом общенационального масштаба, поскольку инцидент привлек внимание общественности к пределам полномочий правоохранительных органов. В ходе расследования Министерства юстиции США было признано, что выстрел, которым были убиты жена Уивера и его десятимесячная дочь, не соответствовал конституционным нормам, определяющим правила ведения огня на поражение. В 1997 году снайперу ФБР, совершившему этот выстрел, было вынесено обвинение в непреднамеренном убийстве, и хотя в дальнейшем дело было закрыто, руководство ФБР вынесло дисциплинарные взыскания двенадцати подчиненным, признав избыточность действий и неадекватность реакции правоохранительных органов. – Прим. пер.

26

Коллинз ссылается на книгу представительницы социалистического феминизма Джоанны Бурк «Интимная история убийства: убийство лицом к лицу в войнах ХX века», которая была отмечена серией престижных наград. – Прим. пер.

27

Во время Второй мировой войны более 50% американских солдат, направленных в Европу, никогда не были под вражеским огнем, а во Вьетнаме соответствующая доля составляла около 70% [Holmes 1985: 76].

28

Классификация эмоций проведена по методикам Пола Экмана и Уоллеса Фризена [Экман, Фризен 2022; Ekman 1985]. В данном случае подборка фото была расширена за счет снимков допросов и казней военнопленных, а также изображений раненых солдат и медиков в зоне боевых действий. Поскольку во многих случаях происходит смешение разных эмоций, сумма приведенных долей каждой группы превышает 100%.

29

В моей подборке снимков из новостных СМИ имеется одно фото, на котором человек демонстрирует почти такое же выражение ярости, как и мирный демонстрант на фото в работе [Daugherty, Mattson 2001]: челюсть выдвинута вперед, рот открыт жестко и решительно, мышцы шеи и лица напряжены. Этот разгневанный мужчина – отец убитой женщины, перед которым находится подозреваемый в убийстве (фото сделано в суде); сам убийца сидит в бесстрастной позе, а остальная публика выглядит обеспокоенно (см.: San Diego Union Tribune, 7 марта 1992 года, A1). В целом гнев на лицах гораздо чаще встречается на фотоснимках мирных демонстраций, чем в ситуациях насилия.

30

Наполеон, в 1795 году, во время Французской революции, руководивший разгоном парижской толпы, которая атаковала здание революционного правительства, четко описывал свою тактику: «Сначала я приказал войскам стрелять ядрами, поскольку стрелять холостыми по толпе, незнакомой с огнестрельным оружием, – это худшая мера. Дело в том, что гражданские, когда слышат сильный шум, после первого выстрела немного пугаются, но, оглянувшись вокруг и увидев, что никто не убит и не ранен, они воспрянут духом и сразу же станут презирать вас, станут вдвое наглее и бесстрашно бросятся дальше, после чего придется убить в десять раз больше, чем в том случае, если вначале вы стреляете ядрами» (цит. по: [Markham 1963: 29–30]). Один бывший окружной судья в Индии рассказывал на собственном опыте, что, когда полиции отдавали приказы не стрелять в участников массовых беспорядков на этнической почве, за исключением крайних случаев, толпа обычно вела себя более угрожающе по отношению к полицейским и, как правило, провоцировала среди них панику, заставляя открывать беспорядочный огонь. Напротив, там, где полицейским было разрешено стрелять, когда они считали это необходимым, их поведение, как правило, отпугивало участников беспорядков, и случаев, когда действительно приходилось открывать огонь, было очень мало (из личной беседы с С. К. Меноном, февраль 2002 года). Аналогичная картина имела место в Бельгии в конце 1980‑х годов, где полицейским, сдерживавшим толпы футбольных болельщиков, был предоставлен выбор: носить либо более неофициальную униформу, напоминающую повседневную одежду (с короткими рукавами), чтобы создавать дружелюбную атмосферу, либо милитаристскую атрибутику, включая шлемы и щиты. В первом случае полицейские сообщали, что чувствуют себя уязвимыми перед файерами, которые бросают хулиганы, – эти полицейские совершали больше насильственных действий, чем те, у которых была устрашающая экипировка [van Limbergen, Colaers, Walgrave 1989]. В деталях об этом случае автору в личной беседе сообщил Лоуд Уолгрейв из Католического университета Лёвена (сентябрь 2004 года).

31

Как соотношение между стреляющими и нестреляющими, так и уровень точности в данном случае, по-видимому, гораздо выше, чем у солдат или полицейских. Однако следует отметить, что в 105 инцидентах из 151 огнестрельное оружие имелось более чем у одного человека, а в 79 из 107 случаев, когда велась стрельба, это могли делать несколько человек – следовательно, и соотношение между стреляющими и нестреляющими, и уровень точности могли быть гораздо ниже. Респонденты, которые стреляли сами, утверждали, что попадали в своих противников в 51% случаев, а когда стреляли противники, они попадали в респондентов в 13% случаев (рассчитано по данным: [Wilkinson 2003: 129–130, 216]). В результате мы имеем преимущество в пользу респондентов в соотношении 3,8:1, и вполне возможно, что в их воспоминаниях присутствует некоторая эгоистическая предвзятость. Но не исключено, что данный момент свидетельствует о том, что эти суперкрутые парни устраивали свои поединки в основном тогда, когда имели преимущество над противниками. Как будет показано в главе 6, уличные банды, как и громилы-одиночки, стараются избегать насильственных ситуаций, в которых они с самого начала не имеют преимущества. Согласно данным Уилкинсон, та сторона, которая начинала схватку (стреляла первой), чаще наносила ущерб противнику [Wilkinson 2003: 181].

32

Этот момент подчеркивает Маршалл: «Обычной сценой в боевых действиях открытого типа является ландшафт: полное отсутствие движущихся предметов выступает самым верным признаком того, что черта, за которой начинается опасность, достигнута… Лишь в тот момент, когда огневой тупик наконец прорван, военные подразделения обретают на поле боя ту видимость непрерывного развертывания сил в виде линии, которую непосвященные ошибочно принимают за реальность победоносного тактического построения, когда видят такую линию на киноэкране» [Marshall 1947: 44–48].

33

Одно исследование, посвященное попыткам осуществления насилия [Gelles 1977], продемонстрировало, что 80% американских детей в возрасте от трех до восемнадцати лет, у которых есть братья и сестры, признались, что в течение года пытались нанести им физический ущерб; почти половина опрошенных пинали, били или кусали брата или сестру, 40% использовали для ударов твердые предметы, а шестая часть наносила сильные побои. Однако уровень травматизма от ударов, зарегистрированных в отделениях неотложной помощи у детей в возрасте от пяти до четырнадцати лет, составляет 3,1% (и 2,7% в возрасте до четырех лет). Даже если предположить, что все эти травмы были нанесены братьями и сестрами, и допустить, что на каждого ребенка приходится всего один инцидент насилия в год, то доля нападений со стороны братьев и сестер, которые привели к реальному насилию, окажется очень незначительной. Приведенные расчеты основаны на совокупных абсолютных и относительных показателях несмертельных травм от нанесенных и полученных ударов (2001) Национального центра США по профилактике и контролю травматизма (см.: www.cdc.gov/ncipc/wisqars).

34

В качестве характерного примера можно привести действия одного медика, который под сильным огнем пошел вперед, чтобы оказать помощь раненому солдату, явно находившемуся при смерти. Вот как объяснял свои действия сам этот медик: «Когда кто-то зовет врача, испытывая боль, если ты врач, ты побежишь на этот крик» [Miller 2000: 42].

35

Например, на одном снимке с камеры наблюдения, сделанном во время ограбления банкомата, вооруженный преступник держит пистолет у задней части шеи склонившей голову жертвы. Лицо преступника напряжено, но контакт с жертвой глаза в глаза отсутствует (4 октября 1991 года, фото из Мейтленда (Флорида), предоставленное полицией и распространенное агентством AP).

36

Коллинз определенно имеет в виду не полевую жандармерию (Feldgendarmerie) Третьего рейха, которая входила в состав вермахта и выполняла типовые для военной полиции функции правоприменения в отношении военнослужащих, а обычные полицейские силы. В 1936 году в нацистской Германии было учреждено две полицейские службы. Одна из них, полиция порядка (Ordnungspolizei, или Орпо), номинально подчинялась Министерству внутренних дел, однако фактически была встроена в систему СС во главе с Генрихом Гиммлером и возглавлялась высшими функционерами СС, что позволяло задействовать сотрудников полиции в акциях массового уничтожения. Вторая служба, Полиция безопасности (Sicherheitspolizei, или Зипо), занималась борьбой с криминальными и антисоциальными элементами, в ее состав входили уголовная полиция (крипо) и тайная политическая полиция (гестапо). С 1939 года Полиция безопасности подчинялась подконтрольному Гиммлеру Главному управлению имперской безопасности (РСХА), ее сотрудники также участвовали в массовых казнях в составе зондеркоманд. Взаимодействие между полицейскими службами и СС в ходе Холокоста детально описано в знаменитом романе Джонатана Литтелла «Благоволительницы». – Прим. пер.

37

Данные из интервью с сотрудниками полиции Филадельфии. Можно привести и другой случай, когда силы ООН в Сребренице (бывшая Югославия) в июле 1995 года оказались эмоционально подавленными сербскими парамилитарными формированиями и в результате не смогли предотвратить массовое убийство семи тысяч боснийских пленных. Нидерландский командующий войсками ООН, «включивший заднюю» в конфронтации лицом к лицу с командующим сербских сил, в последующие несколько дней утратил дееспособность из‑за сильной диареи [Klusemann 2006].

К этому рассуждению Коллинза можно отнестись с долей трагической иронии, однако не следует забывать, что подобные объяснения масштабных исторических событий не редкость. Один из самых известных примеров – приступ геморроя у Наполеона во время сражения при Ватерлоо, который якобы сыграл решающую роль в поражении французов. – Прим. пер.

38

В английском оригинале – «intestinal fortitude» and having the «guts» or the «stomach» for fighting. В современном русском языке органам пищеварения в этих английских идиомах соответствуют либо репродуктивные части организма в вульгарных разговорных выражениях, либо бестелесные формулировки типа «иметь волю» или «собраться духом» в литературном варианте. – Прим. пер.

39

Аналогичная ситуация возникает в аудитории, слушающей политические выступления: аплодисменты длятся гораздо дольше, чем освистывание, причем начать освистывать оратора и поддерживать свист труднее, чем хлопать ему, поскольку в этом случае массовое участие выключается легче [Clayman 1993].

40

В оригинальном тексте «Элементарных форм религиозной жизни» Дюркгейма на французском использовалась формулировка effervescence collective, которая перекочевала в английский перевод этой работы в виде collective effervescence. На русский этот термин переводится либо как «коллективное возбуждение», либо как «коллективное бурление». Второй вариант более точный, учитывая ряд конкретных лексических значений слова effervescence, обозначающего, например, вспенивание пузырьков газа при открытии бутылки игристого вина. – Прим. пер.

1

Концепция, разработанная в 1880–1890‑х годах американским психологом Уильямом Джеймсом и датским медиком Карлом Ланге, предполагает, что эмоции возникают в результате осознания человеком рефлекторных физиологических изменений в организме. В частности, Джеймс в статье «Что такое эмоция» (1884) писал, что «телесное возбуждение следует непосредственно за восприятием вызвавшего его факта, и осознание нами этого возбуждения в то время, как оно совершается, и есть эмоция». – Прим. пер.

2

Аналогичный случай избиения полицейскими Лос-Анджелеса угонщика автомобилей в заключительном эпизоде преследования на бегу, был заснят с вертолета новостной службы и затем представлен в виде серии фотоснимков в газете Los Angeles Times (24 июля 2004 года).

3

Впрочем, пострадавший, судя по всему, не был совершенно невинным и пассивным лицом: он проявлял словесную агрессию – по меньшей мере до начала драки, занимался опасным ручным трудом, а также обладал определенным положением в местных политических кругах, будучи протеже шерифа (см. [Stump 1994: 206]). Данный тип личностей представляется характерным как для грубой политики, так и для грубой зрительской атмосферы в бейсболе того времени.

4

Такое достижение, как средний коэффициент отбивания 0,400 два года подряд, было повторено лишь однажды Роджерсом Хорнсби в 1924–1925 годах. Из всех бейсбольных рекордов игрок, вероятно, испытывает самое сильное давление в ситуации, когда необходимо показывать средний коэффициент отбивания более 0,400, поскольку для этого каждый игровой день сезона (с учетом того что отдельные дни будут безрезультатны) требуется делать два хита* или более, в связи с чем практически каждый выход на биту становится принципиальным, не допуская никакого расслабления.

5

За это наблюдение автор признателен социологу Роберту Лайену, изучавшему эмоции в спорте высших достижений.

6

Об ослабляющем воздействии выброса адреналина, которое препятствует тому, чтобы ситуация переросла в драку, свидетельствует следующий случай. В 1923 году во время игры на нью-йоркском стадионе «Янки» Тай Кобб вышел во главе «Детройт Тайгерс» против питчера Карла Мейза, который был известен тем, что однажды нанес смертельную травму игроку Рею Чепмену, поразив его мячом при подаче фастбола*. Поручив бэттеру* своей команды при первой же точной подаче упасть навзничь и корежиться на земле, Кобб направился к питчерской горке, где находился Мейз. В дальнейшем этот бэттер вспоминал: «Я думал, что он собирается наброситься на Мейза. Но, к моему удивлению, он лишь сказал: „Сегодня, мистер Мейз, будь поосторожнее с тем, куда бросаешь мяч. Помнишь про Чепмена?“ Потом Кобб вернулся на домашнюю базу, покачивая головой. Мейз и правда дрожал… Он был настолько взволнован, что не смог никого вывести из игры. Мы заработали на нем пять ранов* и легко обыграли Нью-Йорк» [Stump 1994: 351]. Репутация Кобба как самого жестокого человека в бейсболе заставляла питчера настраиваться на серьезную драку, однако этого не произошло, и его тело сотрясалось от адреналина, не находившего выхода. Этот инцидент заодно демонстрирует, что даже такой крайне агрессивный человек, как Тай Кобб, не просто отдавался на милость бушующих импульсов. Подобно ряду других людей, построивших свою карьеру на агрессивности – например, головорезов из мафии, – Кобб мог не только позволять себе погружаться в туннель насильственных эмоций, но и распознавать ожидания других людей по поводу его поведения и играть на этих ожиданиях в свою пользу.

7

Похожую реакцию можно обнаружить у спортсменов во время празднования побед в соревнованиях – сочетание выражений восторга с чем-то вроде символического или усеченного гневного жеста. В бейсболе, например, игрок, совершающий хоумран, огибая базы, размахивает кулаком, а питчер после страйкаута* в решающий момент совершает жест, напоминающий боксерский удар. На ряде фото можно увидеть вскинутые вверх кулаки и выступающие нижние челюсти питчеров.

8

Анализ ритмического самововлечения, включающий приватные формы заклинаний магического характера, таких как проклятия и плач, см. в работах [Collins 2004: 205–211; Katz 1999, в особенности 18–83 и 229–273].

9

Мы склонны воспринимать подобный смех во время злодеяния, совершаемого в момент наступательной паники, как еще одно доказательство исключительной моральной испорченности преступников. Однако это представление относится к «народной психологии», в которой перевернут фактический порядок причинно-следственных связей; истерический смех представляет собой выражение неконтролируемой самововлеченности.

10

Рабочая группа по расследованию военных преступлений армии США во Вьетнаме представила свидетельства аналогичного инцидента, когда американские пехотинцы в сентябре 1969 года нападали на деревни в долине Ку Сон, убивая животных заодно с мирными жителями и детьми и одновременно поджигая дома в ходе зачисток против партизан. Краткое изложение этих документов см. в: Los Angeles Times, 6 августа 2006 года, р. A9.

11

На основании имеющихся данных трудно оценить, какая часть японских солдат и с какой степенью энтузиазма участвовала в резне. Как уже было показано на примере соотношения между стреляющими и нестреляющими солдатами в исследованиях Маршалла (более подробно мы вернемся к этой теме в главе 10), практически во всех коллективных действиях основную часть насилия осуществляет небольшая часть группы; однако там, где жертвы совершенно беспомощны, многие присоединяются к лидерам, совершающим насилие.

12

Автором этого термина является Уильям Джеймс, а в социологию его привнес Эверетт Дин Мартин [Martin 1920].

13

Этот пример Йона Рабе*, члена нацистской партии, который пытался остановить убийства в Нанкине и даже писал письма с протестами своему партийному руководству в Германии с просьбой принять политические меры в отношении японцев [Chang 1997: 109–121], еще раз демонстрирует ситуационный характер зверств. Даже нацисты при всех их зверствах демонстрировали жестокость не во всех ситуациях; там, где их не поглощала собственная динамика убийств, они могли занимать позицию сторонних наблюдателей, шокированных подобным насилием.

* Йон Рабе (1882–1950), чьими усилиями во время Нанкинской резни было спасено до 300 тысяч китайцев, был чрезвычайно статусной фигурой. Он прибыл в Китай еще в 1911 году в качестве сотрудника компании Siemens, а в 1931 году возглавил ее местное подразделение. После возвращения в Германию в 1938 году Рабе был арестован гестапо по подозрению в симпатиях к коммунистам, однако вскоре его отпустили. После капитуляции Германии в 1945 году Рабе проходил подозреваемым в соучастии в нацистских преступлениях, однако и в этот раз все обвинения с него были сняты. – Прим. пер.

14

В этом отношении они аналогичны более безобидному феномену «разгульных зон», рассмотренному в главе 7.

15

Наличие у официально проводимой политики непреднамеренных последствий, приводящих к совершению зверств, является еще одной разновидностью «ответственности верхов». Джеймс Уильям Гибсон в своей работе [Gibson 1986] делает основной акцент на том, что во время войны во Вьетнаме к нечеткости определения того, кто именно является участником боевых действий, и к убийствам мирных жителей привело приоритетное внимание американского военного командования к высокому уровню потерь противника с целью калькуляции достигнутого прогресса в войне на истощение. Такое объяснение соответствует классической организационной теории о непреднамеренных последствиях целенаправленных действий и, скорее всего, является верным. Тем не менее убийства мирных жителей происходили не в любом возможном столкновении, а в отдельных ситуациях; во многих из них присутствовала эмоциональная динамика наступательной паники, хотя и трудно установить, в какой доле инцидентов она проявлялась.

16

Например, массовые изнасилования, как правило, являются результатом наступательной паники, которая открывает возможности для «моральных каникул». И наоборот, «моральные каникулы», как будет показано в главе 7, могут случаться сами по себе, без присутствия наступательной паники.

17

Эта пассивность не является константой – она имеет ситуационный характер. Например, в 1938 году один еврейский активист убил в Париже немецкого дипломата, а в 1943 году в Варшавском гетто произошло два вооруженных восстания. Евреи проявляли пассивность во время депортаций и в лагерях смерти, где вся атмосфера взаимодействия была подготовлена таким образом, чтобы нацисты доминировали не только физически, но и эмоционально.

18

С появлением артиллерии, пулеметов и другого смертоносного оружия дистанционного действия в продолжительных сражениях с атаками на оборонительные позиции окопавшегося противника армии несли более значительные потери – в качестве примера можно привести Наполеоновские войны, гражданскую войну в США и две мировые войны. В американской гражданской войне потери в крупных сражениях варьировались от минимальных показателей 6–12% до максимальных 25–29%. В указанных условиях тяжелые потери обычно несла атакующая сторона, если только не происходило внезапного разгрома противника и его панического отступления, как в случае с северянами в сражении при Чикамоге и с войсками Конфедерации в битве при Чаттануге в 1863 году [Griffith 1986: 46; 1989].

19

Юлий Цезарь явным образом выбирал подобные цели для нападения во время одного сражения на продолжительном марше в ходе своей африканской кампании: «Когда затем был дан сигнал и враги уже вяло и небрежно метали свои снаряды, он [Цезарь] вдруг бросил на них свои когорты и эскадроны. В одно мгновение враги были без всякого труда прогнаны с поля» [Цезарь 2020: 473].

20

Случаи, когда локальное разгромное поражение влечет за собой деморализацию и дезорганизацию целой армии, по-прежнему имеют место даже в условиях современной механизированной войны. В качестве примеров можно привести катастрофическое отступление итальянской армии после сражения при Капоретто в 1917 году и реакцию французской армии на немецкий блицкриг в 1940 году. Основные особенности наступательной панической атаки воспроизводятся на макроуровне, когда одной из сторон удается парализовать противника, навязав ему собственный эмоциональный ритм. Во время войны в Персидском заливе в феврале 1991 года иракские войска перешли к паническому отступлению на автомобилях, устремившихся по шоссе из Кувейта в направлении Ирака. Их безжалостно обстреливали американские летчики – эта военно-воздушная версия наступательной паники привела к тысячам жертв, а пилоты докладывали о результатах своих действий в состоянии восторга от стрельбы по легким целям. В рамках конвенциональной стадии войны в Ираке в марте – апреле 2003 года нападения американцев настолько дезорганизовали иракскую армию, что она испарилась – организованное сопротивление оказали лишь немногие ее подразделения. Как и в случае с наступательной паникой в менее крупных масштабах, соотношение потерь победителей и проигравших было крайне диспропорциональным. У немцев во французской кампании 1940 года потери составили 1:150 солдат противника, тогда как практически вся французская армия оказалась в плену; в Войне в заливе потери США составили 1:3000 солдат противника, при вторжении в Ирак – 1:1400, а для Ирака обе эти войны привели к дезинтеграции армии, которая насчитывала сотни тысяч человек [Biddle 2004; Lowry 2003; Murray, Scales 2003] (см. также: www.icasualties.org/oif). На ситуационную природу таких расхождений в потерях указывает тот факт, что относительный уровень потерь армии США оказался гораздо выше на стадии партизанской войны, которая последовала за оккупацией Ирака, когда обе стороны вели боевые действия без распада своих организационных структур.

21

В то же время стоит упомянуть, что события развивались совершенно иначе на Балканском театре Первой мировой, где в итоге произошел классический обвал фронта с далеко идущими политическими последствиями. После затяжного противостояния сторон на Салоникском фронте, начавшегося осенью 1915 года, войска Антанты в сентябре 1918 года смогли всего за две недели нанести решающее поражение Болгарии, выведя ее из войны. После этого военные действия были перенесены на оккупированную Австро-Венгрией территорию Сербии, освобожденную в течение месяца, а затем сербская армия, почти не встречая сопротивления, заняла исторически входившую в состав Венгрии территорию Воеводины (регион к северу от Савы и Дуная), которая по итогам войны была присоединена к Королевству сербов, хорватов и словенцев и в настоящий момент является автономным регионом Сербии. – Прим. пер.

22

Коридор здания имел пять футов в ширину и семь футов в длину [1,5×2,1 метра]. Двое полицейских вели огонь, выпустив каждый по 16 пуль, и эти действия оказались заразительны для двух их коллег, которые вместе выпустили еще девять пуль (см.: New York Post, 9–13 февраля 1999 года, USA Today, 28 февраля 2000 года, www.courttv.com/archive/national/diallo).

23

Дальнейшее изложение во многом опирается на работу Дональда Л. Хоровица [Horowitz 2001], в которой представлено исследование 150 случаев этнического насилия. Почти все они относятся к периоду после Второй мировой войны, главным образом в Азии, Африке и постсоветских странах, с наибольшим количеством примеров столкновений между индуистами и мусульманами в Индии.

24

См.: [Horowitz 2001: 80]. Описанное особенно характерно для беспорядков на этнической почве в Южной Азии и Африке, а не для расовых волнений в США. Однако в ситуациях, когда происходят линчевания по расовому признаку, зачастую имеет место схожий процесс: появляются преувеличенные слухи о ритуальных посягательствах, которые, в свою очередь, получают ответ той же монетой – в виде слухов о соответствующих ритуальных увечьях [Senechal de la Roche 2001; Allen 2000]. Поскольку первоначальный слух, как правило, не соответствует действительности, распространяемые в этот период изображения увечий в большей степени представляют собой формирования образности, предвосхищение или планирование того, что будет сделано с жертвой.

25

Один из таких случаев произошел в Гуджарате на западе Индии в промежутке с 27 февраля по 2 марта 2002 года, когда мусульмане закидали бутылками с зажигательной смесью два железнодорожных вагона, забитых индуистскими активистами, которые проезжали через эти места, следуя к одному сакральному месту в центральной Индии, оспариваемому двумя конфессиями. В этом инциденте погибли 58 человек, а за три следующих дня нападений индуистов на мусульманские деревни несколько тысяч жителей оказались в ловушке и сгорели заживо, пока на место событий не пускали пожарных (см.: Human Rights Watch 14, no. 3 [April 2002]; онлайн-версия: http://hrw.org/reports/2002/india/).

26

«Как только беспорядки приобретают интенсивный характер, любой возможный настрой жертв на сопротивление и ответные удары почти наверняка исчезнет. В относительно немногих случаях серьезного сопротивления на ранних стадиях беспорядков присутствовали сообщения о жертвах, которые затем становились „удручающе пассивными и позволяли резать себя, как овец“» [Horowitz 2001: 74].

27

Кроме того, цели нападения не выбираются по принципу максимальной культурной дистанции. Сравнивать близкие объекты проще, чем далекие, поэтому близкие этнические мишени часто имеют относительное культурное сходство с нападающими [Horowitz 2001: 187–193].

28

В отдельных случаях меньшая этническая группа может напасть на более многочисленную. Хоровиц называет такие случаи, когда одна из групп уступает в численности из‑за более высокой рождаемости или иммиграции конкурирующей группы, «демографией отчаяния» [Horowitz 2001: 393]. Но и в этих случаях также всегда имеет место локальное количественное превосходство: нападения совершаются только в тех районах, где баланс сил благоприятен, а их мишенью оказываются более воспитанные группы среднего класса, которые не склонны прибегать к насилию. Более «прогрессивные», образованные, урбанизированные и принадлежащие к среднему классу этнические группы редко бунтуют против менее «передовых» по этим критериям групп, хотя иногда могут выступать базой для вербовки участников партизанских или террористических движений [Ibid.: 180].

29

Например, Хоровиц [Horowitz 2001] указывает на то, с какой тщательностью группа, готовящая беспорядки, может выбирать цели, избегая ложно положительных результатов – представителей не той этнической группы, которых можно принять за подходящих жертв. Это можно рассматривать как некую форму расчетливой рациональности, позволяющей вести борьбу только с избранной в качестве мишени этнической группой, избегая появления новых врагов и необходимости вступать в конфликт с несколькими противниками одновременно.

30

Это предположение Коллинза может служить вполне рабочей гипотезой для реконструкции событий «июльских дней» в Петрограде. В отличие от Кровавого воскресенья 9 (22) января 1905 года, когда огонь по демонстрантам велся по приказу (в частности, приказ о расстреле на Полицейском мосту на Невском проспекте отдал полковник Николай Риман, первым выстреливший в толпу), детали расстрела демонстрации на Невском проспекте 4 июля 1917 года до сих пор оставляют массу вопросов. Автором приведенного в оригинале книги Коллинза знаменитого снимка расстрела, сделанного с крыши петроградского Пассажа, является Виктор Булла, представитель известной династии фотографов. По утверждению исследователя жизни и творчества этой семьи Юрия Светова, сразу после «июльских дней» публикация снимка в России была запрещена цензурой, расследования инцидента не проводилось. В интервью «Санкт-Петербургским ведомостям», посвященном столетию этих событий, Светов отмечал: «Информации, где похоронили жертв расстрела на углу Невского и Садовой, нигде в газетах нет. Нет даже их имен. Кто были эти люди – до сих пор остается загадкой. Кто стрелял и откуда – тоже до сих пор неизвестно. Никто не взял на себя ответственность за этот расстрел. Есть только догадки и версии» (см. https://spbvedomosti.ru/news/nasledie/kto_nbsp_strelyal_i_nbsp_kto_pogib/). – Прим. пер.

31

Во время шествия в Петербурге после первого столкновения несколько мятежных солдат, находившихся в рядах демонстрантов, открыли ответный огонь, и в дальнейшем правительственные войска отступили; с каждой стороны оказалось примерно одинаковое количество убитых и раненых [Троцкий 1997].

32

Описание того, что испытывает жертва полицейского нападения именно в таких обстоятельствах, приводит Билл Бьюфорд [Buford 1990: 303–308]. В качестве журналиста, сопровождавшего большую группу британских спортивных хулиганов во время одного из матчей чемпионата мира по футболу, проходившего на Сардинии, он очутился на пути у итальянской полиции, которая пошла в контратаку на большую группу хулиганов, только что устроивших бесчинства в городе. Бьюфорд решил отделиться от толпы и присесть на землю в оборонительной позе, прикрыв голову руками, в расчете на то, что отделается просто легким ударом, пока полицейские будут направляться в сторону основной группы, чтобы напасть на нее. Но вместо этого он неосознанно занял наиболее уязвимую позу жертвы, которая привлекла внимание трех полицейских – они долго избивали журналиста, пока тот лежал на земле, пытаясь прикрыть уязвимые части тела. Похоже, что такая поза подстрекает полицейских устроить мини-соревнование в попытке оторвать плечи и ладони жертвы от земли, чтобы можно было наносить ей более болезненные удары.

33

Обобщения, содержащиеся в этом разделе и в главе 11, основаны на собранной автором коллекции из четырехсот фотоснимков насилия в толпе, сделанных в период с 1989 по 2005 год в Америке, Европе, на Ближнем Востоке, в Африке и Азии. Читатель может найти многие из фотографий, упоминаемых в этой книге, с помощью поиска в следующих онлайн-архивах изображений: APImages.com, pictures.Reuters.com, procorbis.com, GettyImages.com.

34

Можно добавить и четвертый фактор, который привел к продолжительному избиению Кинга: полицейским, исходно возглавлявшим погоню за Кингом и первым попытавшимся его задержать, была женщина. Манера поведения Кинга, когда он в итоге вышел из машины, чтобы сдаться, в первые секунды его задержания была не столько угрожающей, сколько вызывающей. В показаниях этой женщины из полицейского дорожного патруля говорится, что Кинг схватил себя за ягодицу и потряс ею у нее на виду. Кинг не воспринимал задержание всерьез и даже демонстрировал сексуальные намеки в отношении женщины-полицейского – во всяком случае, именно так восприняли этот жест присутствовавшие на месте ее коллеги. Когда эта женщина поняла, что усмирить Кинга нелегко, она выхватила пистолет, после чего находившийся там же сержант полиции Лос-Анджелеса попросил ее отойти и сказал, что теперь арестом займутся он сам и его люди (показания с видеозаписи Court TV «The Rodney King Case», 1992). Затем Кинг бросился на полицейского, пытавшегося надеть на него наручники, и сбил его с ног, после чего второй полицейский ударил Кинга дубинкой по лицу, и избиение продолжилось. Все это соответствует закономерности, в целом характерной для драк, хотя чаще такие инциденты происходят во время гулянок, в барах и ночных клубах: мужчины более склонны драться в присутствии женщин (см. работу Дэвида Грейзиана: [Grazian 2003: 21], а также данные получены автором из личного общения с ним в 2004 году). Это не означает, что они дерутся именно из‑за женщин – собранная автором подборка этнографических данных из студенческих отчетов демонстрирует, что мужчины, которых не сопровождают их подруги, устраивают драки с другими мужчинами без подруг. Все это можно рассматривать как особую разновидность эффекта стороннего наблюдателя: присутствие женщин, даже если они совершенно пассивны, как правило, способствует тому, что мужчины ведут себя более задиристо по отношению друг к другу и допускают ситуации, когда конфронтация перерастает в насилие. В определенном смысле и Кинг, и полицейские, которые взялись его арестовать вместо своей коллеги-женщины, выпендривались именно перед ней. Таким образом, на микроуровне эскалация напряженности продолжалась даже после окончания погони.

35

Похожая цепочка событий, случившихся в 1901 году в Западной Виргинии, закончилась судом Линча. Все началось с того, что шеф полиции одного городка погнался за чернокожим, убегавшим от задержания за нарушение порядка на улице; в ходе последующей стычки чернокожий выстрелил в полицейского из своего револьвера и выпрыгнул в окно, после чего его стала преследовать толпа из пятисот человек, которые собрались поглазеть на драку. Беглец сумел пробежать полмили, после чего был схвачен, избит и повешен на дереве [Allen 2000: 193].

1

См.: [Maxfield, Widom 1996]. Данное проспективное исследование жертв жестокого обращения в возрасте до 32 лет (именно в этом промежутке совершается большинство преступлений) отличалось необычайной тщательностью. Аналогичное соотношение было обнаружено и для прочих задержаний по уголовным делам о ненасильственных преступлениях. Если исключить нарушения правил дорожного движения, то в группе жертв жестокого обращения и пренебрежительного отношения доля задержанных составила 49%, а в контрольной группе – 38%, то есть соотношение опять равно 1,3:1. Несомненно, с учетом невыявленных преступлений и случаев насилия процентные показатели должны быть выше, но соотношение между двумя группами, скорее всего, останется прежним.

2

Дж. Кауфман и Э. Зиглер в рамках ретроспективного исследования дают максимальную оценку масштабов перехода серьезных проявлений дурного обращения из поколения в поколение в 30% [Kaufman, Ziegler 1993]; иными словами, при выборке по зависимой переменной 70% лиц, совершавших подобные действия, не сообщали о том, что сами им подвергались. Б. Иджленд, делая выборку по независимой переменной в рамках многолетнего исследования, обнаруживает масштаб такого перехода в 40% [Egeland 1993: 203]; однако в данном случае исследование было посвящено последствиям жестокого обращения и не охватывало всю группу лиц, жестоко обращавшихся с другими людьми. Кроме того, этот результат был получен при исследовании семей, в которых присутствовали многочисленные источники стресса; при более широкой выборке, с меньшим количеством факторов риска, уровень перехода насилия из поколения в поколение мог бы с легкостью оказаться ниже. Так или иначе, приведенные показатели гораздо выше, чем оценки уровня жестокого обращения с детьми среди населения США в целом, составляющего примерно 2–4% [Straus, Gelles 1986]. Пережитый опыт жестокого обращения имеет определенное причинное воздействие на дальнейшее аналогичное обращение с другими. Если расширить определение жестокого обращения, включив в него все разновидности телесных наказаний, то этот прогнозирующий параметр окажется очень слабым, поскольку людей, которые подвергались телесным наказаниям в формах, не доходивших до крайностей, гораздо больше (около 90%), чем тех, кто в следующем поколении допускает крайне жестокое обращение с другими людьми. М. П. Джонсон и К.Дж. Ферраро, подводя итоги изменений позиций исследователей в 1990‑х годах, отмечают, что большинство работ предшествующего десятилетия, благодаря которым получило популярность объяснение с использованием термина «цикл жестокого обращения» (cycle of abuse), были основаны на клинических данных, не имели контрольных групп и опирались на ретроспективные сведения [Johnson, Ferraro 2000].

3

Аналогичная ситуация с трансляцией в следующее поколение насилия между супругами по примеру родителей. Джонсон и Ферраро указывают, что «даже в той группе мужчин, чьи родители имели два стандартных отклонения выше среднего уровня насилия между семейными партнерами, 80% взрослых сыновей за последние 12 месяцев ни разу не совершали актов жестокого насилия по отношению к своим партнершам» [Johnson, Ferraro 2000: 958].

4

Для сравнения можно рассмотреть привычную неэффективность миротворческих сил в ходе этнонациональных конфликтов. Местные боевики быстро осознают, что в силу альтруистических склонностей войск ООН и других нейтральных сторон угроза применения насилия в их отношении оказывается неправдоподобной. Поэтому боевикам не только не препятствуют в дальнейших нападениях на своих местных противников – они еще и, как правило, воруют гуманитарные грузы и шантажируют миротворцев, заставляя их вести себя угодливо в обмен на любое проявление сотрудничества [Oberschall, Seidman 2005; Калдор 2015].

5

Мартин Дейли и Марго Уилсон утверждают, что отчимы и другие лица, не приходящиеся детям родственниками, гораздо более склонны причинять вред детям своих сексуальных партнеров, тогда как биологические отцы этого не делают благодаря генетической склонности к максимальному распространению собственных генов [Daly, Wilson 1988]. Тем не менее в любой подобной генетической теории должен быть представлен механизм, при помощи которого действует эта дифференцированная склонность к насилию над детьми. Принцип действия этого механизма должен представлять собой нечто вроде дифференцированного восприятия борьбы с плачущим и требующим внимания ребенком. Чисто социологическое объяснение заключается в том, что у биологических отцов (пусть не у всех, но у многих) уже имеются успешные ритуалы взаимодействия обоих родителей с ребенком, находящимся в фокусе внимания, – ребенок становится сакральным объектом, эмблемой их отношений и их идентичности как семьи. Отсутствие этой символической связи в виде уважения к маленькому ребенку (сколь бы сильное давление на нее ни оказывали другие процессы) и выступает ключевым отличием, объясняющим, почему лица, не являющиеся кровными родителями, совершают больше насилия в отношении детей своих партнеров. Эту гипотезу можно проверить: в таком случае биологические отцы, у которых не было ритуальных контактов с матерью и ребенком в период беременности, должны вести себя как лица, не являющиеся отцами, в своей склонности к жестоким действиям.

6

Точно так же идеологические установки родителей не имеют значения в случае с объемом телесных наказаний, применяемых в отношении подростков, – вероятно, это связано с тем, что у родителей имеется более значительный диапазон ресурсов контроля, из которых можно делать выбор [Straus, Donnelly 2001: 208]. Согласно имеющимся исследованиям, родители бьют примерно 50% подростков в течение любого отдельно взятого года [Dietz 2000; Straus 1994].

7

См.: [Daly, Wilson 1988: 37–94]. С точки зрения эволюционной психологии матери убивают своих детей, когда приходят к выводу, что у них отсутствуют хорошие шансы воспитывать их до зрелого возраста. Однако есть сомнения, что матери, совершающие детоубийство, руководствуются подобными рационалистическими соображениями, – зачастую они поступают так в виде реакции на собственную стигму, связанную с нежелательным или незаконным в глазах социума рождением ребенка [Kertzer 1993].

8

Если обратиться к использованию телесных наказаний в учебных заведениях, то этим были печально известны некоторые традиционные католические школы, где монахини применяли дисциплинарные методы, граничащие с пытками, например заставляли детей сидеть на горячих батареях. Кроме того, монахини иногда применяли жестокие наказания к послушницам в женских монастырях. Причиной того, что монахини применяли больше насилия, чем другие современные педагоги, являются насыщенный духовным пафосом характер власти в подобных организациях, а также присущий им в более значительной степени традиционализм. В данном случае хотелось бы подчеркнуть, что во всем этом нет ничего изначально мужского: там, где женщины располагают предельной степенью контроля над другими, они также применяют насилие.

9

Чем больше детей имеют матери, тем больше вероятность того, что они применяют телесные наказания и жестоко обращаются с детьми [Eamon, Zuehl 2001]. Это вполне объяснимо, поскольку женщины в такой ситуации больше поглощены воспитанием детей, в большей степени социально изолированы и располагают меньшим объемом ресурсов для контроля над каждым ребенком – в конкретной подобной ситуации насилие оказывается наименее затратным и наиболее быстро применимым методом контроля. Однако это обстоятельство также означает, что женщины, которые, на первый взгляд, воплощают собой «материнство», в то же время проявляют и наибольшую жестокость по отношению к своим детям. В структурном отношении перед нами та же самая картина, что и в случае с немецкими солдатами, которые демонстрировали больше жестокости при сборе жертв Холокоста для отправки в концентрационные лагеря (и убивали их большее количество, в пропорции 4:1) в ситуациях, когда соотношение между количеством охранников и заключенных было низким [Browning 1992: 95]. То же самое можно утверждать о тюремных охранниках, которые изолированы от внешнего мира и сильно превосходят по численности заключенных [Haney, Banks, Zimbardo 1983].

10

Эту аналогию Коллинза можно отчасти передать русским фразеологизмом «Наша песня хороша – начинай сначала». – Прим. пер.

11

Или нападающей в случае жестокого отношения к маленьким детям, как в истории с няней, которая держала руку ребенка в обжигающе горячей воде.

1

В основе классификации, предложенной в этой работе, лежит статусная иерархия, разработанная основателем социометрии, американским психиатром Якобом Леви Морено и его последователями, см.: Морено Я. Л. Социометрия. Экспериментальный метод и наука об обществе. М.: Академический проект, 2004. Из работ на русском языке среди наиболее значимых остается книга Я. Л. Коломинского «Человек среди людей» (М.: Молодая гвардия, 1970). В ней выделяется пять основных статусов: «звезды», «предпочитаемые», «пренебрегаемые», «изолированные» («нейтральные»), «отверженные» («изгои»). – Прим. пер.

2

Имеется онлайн-перевод этой книги на русский язык, выполненный Юлией Глек, см.: https://proza.ru/2012/05/04/668?ysclid=lvxeq95dl8777713579. – Прим. пер.

3

Однако Дан Олвеус на скандинавском материале обнаружил более низкий показатель пересечения этих групп: 17% жертв также выступали в роли задир, а в общей массе детей на этих задир/жертв пришлось 1,6% [Olweus 1993: 14].

4

В оригинале: preps, сокращение от preparatory school – учебное заведение, где готовят к поступлению в университет. – Прим. пер.

5

У учащихся начальных классов вероятность подвергнуться травле в школе в два раза выше, чем по дороге в школу или обратно; в старших классах – в три раза выше [Olweus 1993: 21]. Школа является полем деятельности задир, причем особенно интенсивно это проявляется в старших классах, хотя, как уже отмечалось, издевательства приобретают вербальный и в меньшей мере физический характер. Как установил Дан Олвеус, в младших классах жертв гораздо больше, чем задир, но к моменту перехода к средним классам задир становится больше, чем жертв [Ibid.: 15–16]. Это подразумевает переход от индивидуальной травли к коллективной.

6

В оригинале приведены два сленговых слова в этом значении – американское snitches и английское grasses. – Прим. пер.

7

Базовое значение английского слова fagging – тяжелая, утомительная работа. Соответственно, слово faggot, имеющее вульгарное значение «пидор», исходно означало вязанку дров или охапку хвороста. В русском языке уничижительные наименования гомосексуалов не связаны с подобными ассоциациями, поэтому подобрать аналогичную пару при переводе не представляется возможным. – Прим. пер.

8

Поскольку многие нападения в тюрьмах, равно как и в других местах, не являются травлей в строгом смысле этого слова (травля – это длительные эксплуататорские отношения доминирования, а не просто опыт получения побоев в драке), существует серьезная методологическая проблема выделения травли как отдельной категории при попытке оценить ее масштаб в тюрьмах и проверить, является ли она устойчивым и непереходящим явлением либо передается другим посредством циклического обратного движения.

9

Согласно данным одного исследования, 56% молодых правонарушителей и 26% взрослых заключенных в течение месяца, предшествовавшего опросу, сталкивались с вербальными оскорблениями, но лишь 20% серьезных нападений в течение того же месяца были связаны с оскорблениями. Кроме того, тот факт, что 70% молодых и 80% взрослых заключенных не подвергались нападениям в течение месяца, указывает на то, что в большинстве случаев оскорбления не влекут за собой эскалацию [Edgar, O’Donnell 1998: 640]. Аналогичным образом Джейн Айрленд установила, что оскорбления происходят гораздо чаще, чем драки [Ireland 2002].

10

Гомофобная риторика часто используется учениками из популярной массовки, чтобы очернить участников музыкальных групп и драматических кружков, которые в иерархии учащихся американских средних школ занимают среднее положение как представители «альтернативных» культур [Milner 2004: chap. 4 и n. 62]. По мнению Милнера, большинство учеников не принимают такие обвинения на веру всерьез и используют их лишь для оправдания презрительного отношения к положению определенных лиц в школьной статусной системе. Майкл Киммел и Мэтью Малер [Kimmel, Mahler 2003] отмечают, что большинство учеников, устраивавших массовые убийства в американских школах в 1990‑х годах, называли гомосексуалами, хотя ни один из них на самом деле таковым не был. Эти убийцы оказались слабыми жертвами коллективной травли: они имели либо мелкое и худосочное телосложение, либо значительный лишний вес, испытывали проблемы с цветом лица и вообще находились далеко от школьного идеала спортсмена и «звезд» сексуального рынка – именно это низкое положение в школьной статусной иерархии придавало определенный ситуационный смысл тому, что к ним приклеивался гомосексуальный ярлык.

11

Анализ одного из национальных опросов общественного мнения обнаружил, что чернокожие считают травлю менее серьезной проблемой, чем белые [Gaughan, Cerio, Myers 2001].

12

В работе [Franzoi et al. 1994] рассматривается пять групп учащихся: популярные, проблемные, среднестатистические, пренебрегаемые и отвергаемые. Последняя группа подвергается особенно открытой травле, по меньшей мере в виде насмешек над репутацией и подчеркнутой маргинализации.

13

В оригинале используется бывшее в ходу в начале ХX века сленговое слово jack-roller, которое стало заголовком упоминаемой Коллинзом классической американской работы по криминологии Клиффорда Шоу. Перевод этого термина как «глухарь» позаимствован из словаря фени, приведенного в работе Александра Кучинского «Тюремная энциклопедия» (см.: https://libking.ru/books/nonf-/nonfiction/173132-aleksandr-kuchinskiy-tyuremnaya-entsiklopediya.html). – Прим. пер.

14

Решающим фактором, влияющим на вероятность убийства, является наличие капюшона именно у жертвы, а не у убийцы [Grossman 1995: 128]. Эта же модель работает и в случаях, не влекущих за собой смерть. В качестве примера можно привести унижения, которым вооруженные американские охранники подвергали заключенных в одежде с капюшоном в тюрьме Абу-Грейб в 2004 году [Mestrovic 2006].

15

Грабители могут быть участниками уличных банд, но в целом такая группировка, как правило, представляет собой «зонтичную» структуру для совершения разнообразной преступной деятельности, а грабежи обычно совершаются небольшими компаниями, на какое-то время отделившимися от банды [Jankowski 1991]. Подавляющее большинство грабителей (98%) являются мужчинами, а около 20% их жертв – женщины; жертвами грабителей-женщин почти всегда тоже оказываются женщины [Pratt 1980].

16

Имеется в виду разновидность мошенничества, при котором жертва преступников сама может оказаться заподозренной в преступлении либо подвергается шантажу, например ограбление клиента проститутки внезапно появившимся в ее квартире человеком, разыгрывающим роль «возмущенного отца». – Прим. пер.

17

Формальный анализ подобных ситуаций дает Гоффман в книге «Стратегическое взаимодействие» [Goffman 1969], рассматривая их устройство в виде иерархии конспиративных ходов обмана и его разоблачения. В качестве примера можно привести роман Шодерло де Лакло «Опасные связи». Один из его героев, соблазнитель наивной юной девушки, делает первый ход, предлагая доставить ей письма от возлюбленного, который пришелся не ко двору ее матери. Девушка соглашается и дает соблазнителю ключ от своей спальни, а затем тот обнаруживается в ее постели и не дает ей позвать на помощь, ставя девушку перед фактом, что ей придется объяснять матери, зачем она дала ему ключ.

18

В атмосфере общественного сочувствия к расовым меньшинствам, сложившейся в конце прошлого и начале нынешнего столетия, их представители порой разыгрывают эту уличную драму, так сказать, из любви к искусству, без цели получить деньги. Митчелл Дунейер [Duneier 1999: 188–216] приводит подробное описание (с приложением записей разговоров и фотографий) того, как один агрессивный бедный чернокожий способен занимать доминирующую позицию на улице в квартале Манхэттена, где живут белые представители высшего среднего класса, совершая настойчивые сексуальные «подкаты» к молодым белым женщинам, которые смущенно отбиваются от его домогательств. В данном случае в качестве платы выступает ситуационное доминирование само по себе, возникающее благодаря овладению техникой конфронтации лицом к лицу. Сам факт, что вежливый стиль поведения, характерный для белых представителей среднего класса, представляет собой то, что Гофманн называет «гражданским невниманием», чернокожий превращает в источник их слабости, интерпретируя эту особенность как расистское отторжение. Тем самым он получает возможность контролировать ситуацию и наращивать свою эмоциональную энергию за счет утраты этой энергии другими.

19

См.: [Katz 1988]. Именно такую ситуацию описал мне один молодой человек мексиканского происхождения, на которого было совершено нападение, когда он работал в магазине алкогольных напитков.

20

Подобные налетчики особенно нервничают в моменты, непосредственно предшествующие ограблению, когда пытаются заставить себя приступить к делу. Вот слова одного из них: «Я думал: „Сделаю ли я это?.. Смогу ли я это сделать?“» А вот что говорил другой: «Исходно… то, что ты делаешь, представляется невероятным. Но как только вам удается это преодолеть, все становится проще» [Morrison, O’Donnell 1994: 74].

21

Чернокожий националист Элдридж Кливер* в знаменитом фрагменте своей книги «Душа на льду» описывает, как он стал насильником: «Чтобы отточить свои приемы и modus operandi [способ действий, лат.], я стал упражняться на чернокожих девушках в гетто… и когда я решил, что могу действовать довольно аккуратно, то завязал с этим делом и переключился на белую добычу» [Cleaver 1968: 33]. Кливер не поясняет, какие именно приемы он довел до совершенства, но если вспомнить, что Кливер был крупным мускулистым мужчиной, то едва ли выработанные им техники сводились исключительно к грубой силе. Один из моих студентов, который также общался с Кливером (примерно через десять лет после того, как он написал процитированную книгу), рассказывал, что тот учил его смотреть на повседневные детали городской сцены подобно охотнику, который выискивает добычу, подмечая привычные занятия привлекательных женщин и находя способы застать их врасплох.

* Лирой Элдридж Кливер (1935–1998), один из основателей леворадикальной Партии черных пантер, в 1968 году выпустил сборник эссе «Душа на льду», в котором признался в многочисленных изнасилованиях черных и белых женщин – эти действия Кливер считал «повстанчеством». В конечном итоге Кливер стал сторонником консервативного крыла Республиканской партии. – Прим. пер.

22

Можно привести такой пример из сборника «Ночь в казарме» с рассказами о сексуальных практиках в вооруженных силах [Scott 2001]. Сержант-гомосексуал совершает акт фелляции своему сослуживцу (который сам не является гомосексуалом и никогда не отвечает взаимностью). Их отношения становятся навязчивыми, поскольку они начинают постоянно искать ситуации, в которых им грозит опасность быть застигнутыми другими солдатами, находящимися поблизости; однако оба четко осознают, что основную часть острых ощущений приносит именно риск, на который они идут.

1

Эти поединки чрезвычайно идеализированы в принципиальном для нашего анализа смысле: практически каждая схватка в описании Гомера предстает как короткий и смертельный бой, обычно завершающийся одним ударом победившего героя; в поединках, в которых участвуют два особо важных героя, сражение несколько затягивается, потому что один из его участников отражает первый удар соперника. Гомеровские герои практически не промахиваются, действия каждого из них грамотны и точны. Исключение составляют лишь те поединки, где противник иногда промахивается (хотя его оружие было очень близко к цели), либо от смертельного удара героя просто спасают доспехи, выступающие одним из ритуальных фокусов внимания и первоочередным предметом среди захватываемых победных трофеев. Гомер наглядно описывает раны и предсмертную агонию, что придает его повествованию жестокую достоверность. Впрочем, военным сюжетам всегда была присуща такая достоверность кровавого месива, отвлекающая внимание от нереалистичной идеализации воинской храбрости и сопутствующего ей мастерства.

2

В данном случае уместен перевод термина guest-friend распространенным среди северокавказских народов словом «кунак» (тюрк. гость), обозначающим особо близкого друга, который всегда может рассчитывать на любую помощь. – Прим. пер.

3

В переводе Н. И. Гнедича (Илиада, песнь VI: 215–218) этот фрагмент речи Диомеда звучит так:

Сын Гипполохов! ты гость мне отеческий, гость стародавний!

Некогда дед мой Иней знаменитого Беллерофонта

В собственном доме двадцать дней угощал дружелюбно.

Оба друг другу они превосходные дали гостинцы. – Прим. пер.

4

Когда греческие герои выставляют свои кандидатуры, они испытывают определенное смятение, поскольку Гектор считается превосходящим практически их всех; сильнее Гектора среди греков только их лучший боец – Ахилл, – однако он сидит обиженный в своем лагере, отказываясь сражаться из‑за ссоры с верховным греческим царем Агамемноном, поскольку они не поделили пленных женщин. Среди героев «Илиады» существует четкая ранговая расстановка. Менелай и Парис, участвовавшие в первом поединке битвы, считаются стоящими на довольно низких позициях в этой иерархии, в связи с чем Менелаю запрещено выходить от греков против Гектора. На этой социальной арене не только четко известны репутации всех друзей и врагов – они еще и строго ранжированы по своему боевому мастерству. Последовательность поединков один на один, составляющих сюжет «Илиады», напоминает боксерский турнир в тяжелом весе: сначала проводятся схватки между бойцами низших рангов, а в конце на ринг выходят двое лучших.

5

В описании Гомера этот жребий в пользу Аякса явно оказывается огромной удачей, поскольку Аякс (наряду с Диомедом) считается лучшим героем, которого греки могут выставить против Гектора в этот момент: в первой десятке самых сильных греческих героев Аякс и Диомед занимают второе и третье места после Ахилла.

6

Подобная организация превосходит манеру единоборств в двух смыслах – во-первых, это превосходство в возможности выигрывать сражения силой, уничтожая противника, а во-вторых, это превосходство в доминировании над эмоциональным фокусом ситуации. У римлян не было некоего кодекса чести, включающего дуэли или кровную месть, поскольку их армия была организована совершенно иначе, а также потому, что во внутренней политике римского государства влиятельные семьи формировали гигантские коалиции, основанные на собственности и власти, с помощью политических связей и организованной силы [MacMullen 1974]. Ни один римлянин не стал бы рисковать жизнью на дуэли, имея возможность использовать собственные деньги и влияние для покупки поддержки сторонников либо прибегнув к помощи своих уполномоченных лиц, если противника требовалось убить. В том случае, если оба противника были сильны, они собирали крупные армии при помощи денег и полководческой репутации – эти факторы давали шансы на победу, – а также в некоторой степени за счет родственных связей и патрон-клиентских отношений. В центре представлений римлян о чести находилась главным образом почетная смерть, в особенности самоубийство, когда человек терпел поражение в битве или политической борьбе. Личная храбрость была последним способом избежать унизительного шествия в триумфальном кортеже завоевателя, а не демонстрацией боевого мастерства того или иного человека. Нечто напоминающее дуэли существовало лишь в виде представлений с участием гладиаторов и в школах их подготовки, однако гладиаторы не были римскими гражданами – они относились к низшему классу, который обеспечивал развлечения. Вместо дуэлей римляне вели гражданские войны. Поэтому ни вендетта, ни дуэль не поддаются простому объяснению как «древние средиземноморские» традиции, поскольку самые известные народы Средиземноморья не практиковали ни то ни другое.

7

Рейды гомеровских героев по рядам неприятельского воинства в сюжете «Илиады» имеют второстепенное значение в сравнении с их единоборствами, однако эти набеги можно рассматривать и как демонстрацию способности героя действовать в роли берсеркера, мчась в неистовой атаке, и как способ укрепления их репутации в ходе повествования, чтобы придать должную обоснованность дальнейшему вниманию к их поединкам.

8

В ходе лабораторных экспериментов с малыми группами выяснилось, что присутствие публики приводит к эскалации в виде обмена оскорблениями, причем она имеет более значительный масштаб, когда к ней подталкивает нарушитель спокойствия, и менее существенный, когда кто-нибудь выступает в роли миротворца с советами [Felson 1994: 33–34]. Такие «лабораторные» конфликты один на один обходились без насилия и оставались на том уровне, который я бы назвал пустыми угрозами; однако в насилии, которое имеет место в реальной жизни, да еще и с большой аудиторией, последствия, как можно убедиться, гораздо более ощутимы.

9

Согласно имеющейся статистике, больше всего нападений происходит вечером пятницы и субботы в местах, где люди предаются кутежу [Budd 2003: Table 6]. Однако здесь не проведены замеры, имеют ли драки более высокую частоту в расчете на одного человека, присутствующего в подобных местах.

10

Автор этого фрагмента – известный деятель японской культуры эпохи Мэйдзи, первый президент Токийской академии Фукудзава Юкити (1835–1901) – был выходцем из семьи самурая низкого ранга. – Прим. пер.

11

Штаны самурая, напоминающие юбку. – Прим. пер.

12

В действительности Фукудзава был в целом храбрым человеком, который на протяжении своей карьеры не раз подвергался опасности убийства, поскольку в ходе политической борьбы вокруг открытия Японии внешнему миру он выступал одним из ведущих «западников». За пять или шесть лет до описанного случая, когда Фукудзава учился в Осаке, они вместе с однокашниками летними вечерами устраивали потешные драки посреди толпы ради того, чтобы просто испугать прохожих из низших слоев купеческого класса [Fukuzawa 1981: 66]. В каждом из указанных случаев ситуация взаимодействия способствовала насилию, контролировала насилие или оказывала на него демобилизующий эффект.

13

В этой сделанной автором подборке насильственных столкновений почти полностью отсутствует применение оружия, имевшее место лишь в одном случае, и то участник инцидента лишь продемонстрировал пистолет, а не выхватил его; публика отреагировала на это нейтрально, и столкновение было прервано. Возможно, что в среде основательно вооруженных представителей низших слоев эффекты аудитории менее важны. Дианна Уилкинсон в своем исследовании, посвященном совершающим насилие молодым чернокожим и латиноамериканцам мужского пола [Wilkinson 2003], не обращается напрямую к воздействию различных позиций, занимаемых зрителями. Данные Уилкинсон демонстрируют, что 26% драк без использования оружия резко прекращаются или прерываются еще до того, как события приняли серьезный оборот, и только в 14% случаев возникает устойчивое ожидание, что драка возобновится в другое время. Но если в драке используется огнестрельное оружие, то прерываются только 8,5% инцидентов, а в 40% следует продолжение; при исключении удавшихся разбойных нападений эти показатели увеличиваются соответственно до 10 и 48% (расчеты на основании [Ibid.: 205]). Таким образом, столкновения с применением огнестрельного оружия (даже если из него не стреляли или обошлось без пострадавших) труднее прервать, и такие инциденты с большей вероятностью будут способствовать продолжению конфликта. Остается непонятным, насколько сильно на это влияют типичные сценарии уличных драк в городах восточного побережья США, хотя на западном побережье среди уличных банд наиболее распространенной формой использования оружия является стрельба «с колес», которая обычно происходит быстро и чем-то напоминает досрочное прекращение инцидента [Sanders 1994]. Из судебных материалов известны также многочисленные случаи, когда участники соперничающих банд провоцируют друг друга на школьном дворе или спортплощадке, поднимая рубашки, чтобы показать противнику «пушку», заткнутую за пояс, но не вступают в перестрелку. По данным Уилкинсон, огнестрельное оружие присутствовало в 78% (59 из 76 случаев) столкновений между двумя «бригадами», а стрельба велась в 36% случаев (21 из 59), где у участников стычек было оружие (рассчитано по [Wilkinson 2003: 130, 188]). Как мы вскоре увидим, в случае дуэлей оружие само по себе не исключает мощных эффектов аудитории.

14

Посторонние, как правило, не вмешиваются в постановочные честные бои, как и в большинство других поединков, если только они не связаны с одним из их непосредственных участников и испытывают неприязнь к группе, в которую входит его противник (наподобие «фирмы» футбольных болельщиков или этнической группы). Ряд исследователей (см., например, [Tilly 2003]) делали настолько значительный акцент на активации коллективных идентичностей в групповых поединках, что упустили из виду эту модель, которая, вероятно, встречается гораздо чаще. Даже при наличии групповой идентичности должны присутствовать особые условия, чтобы мобилизовать аудиторию до такого уровня, когда она сможет преодолеть конфронтационную напряженность/страх и действительно вступит в драку.

15

Можно сравнить два происшествия во время бейсбольных матчей, которые произошли в Чикаго в сентябре 2002 года и апреле 2003 года. В обоих случаях на поле врывались один или два буйных фаната, напавшие соответственно на тренера 54 лет и арбитра. По всей видимости, причинами этого нападения были пьяное буйство и желание оказаться в центре внимания, попав в выпуски теленовостей, о чем говорили сами виновные. Однако для нас наиболее важна общественная реакция на случившееся: и в том и в другом случае на вторгшихся на поле лиц набросились игроки обеих команд и избивали их, пока их не забрала полиция; зрители при этом активно освистывали непрошеных гостей и подбадривали игроков, которые дали им отпор. Ворвавшиеся на поле фанаты отвлекали внимание от состязания, ради которого сюда пришли люди, – именно это нарушение границ вызвало реакцию в виде поучительного наказания, которая нашла практически всеобщую поддержку.

16

Спустя двенадцать лет во время шоу Опры Уинфри Тайсон извинился перед Холифилдом, который простил своего соперника, а в интервью газете «Спорт-Экспресс» в 2019 году даже заявил, что «с Майком мы проводим множество совместных мероприятий, но каждый из нас живет своей жизнью… Есть одна вещь, из‑за которой, мне кажется, ему не нравится находиться со мной – просто я становился чемпионом мира больше раз». – Прим. пер.

17

В древней Греции самые первые школы предназначались для обучения разных возрастных групп юношей из высшего класса играм и гимнастическим упражнениям, обеспечивавшим готовность к различным видам поединков. Такие школы появились на несколько столетий раньше, чем школы, где обучали грамотности и речевым навыкам [Марру 1998; Collins 2000].

18

Существуют и другие ритуалы, например последовательность боевых приемов (ката), выполняемых против воображаемого противника, которые можно интерпретировать как реконструкцию знаменитых поединков прошлого мастерами той или иной традиции единоборств. Источниками наблюдений, представленных ниже в этом разделе, выступают работа Донна Ф. Дрэгера* [Draeger 1974] и пять лет собственного опыта автора в трех различных школах боевых искусств, а также наблюдения за такими школами, которые посещают его дети.

* Дональд «Донн» Фредерик Дрэгер (1922–1982) – крупнейший американский исследователь и популяризатор японских боевых искусств, автор трехтомной работы «Японские воинские искусства и принципы»; на русский язык переводился ее заключительный том «Современные будзюцу и будо» (М.: ФАИР-ПРЕСС, 2001). – Прим. пер.

19

Постановочные бои, повсеместно практикуемые в таких школах, выдают их приемы за гораздо более смертоносные и эффективные, чем есть на самом деле; в реальной жизни опытные мастера боевых искусств слишком редко соответствуют идеалу, который пропагандируется в школах. Однажды в ответ на вопрос, адресованный моему преподавателю карате, о том, что надо делать, если рядом окажется человек с «пушкой», я услышал такой ответ: «Бежать что есть сил». Своеобразной иллюстрацией этого утверждения может служить история чемпиона мира по кикбоксингу в тайском стиле Алекса Гонга, который был застрелен на одной из улиц Сан-Франциско, когда преследовал водителя, врезавшегося в его припаркованную машину (см.: San Diego Union, 5 августа 2003 года).

20

Поэтому боксерские школы в чернокожих гетто американских городов выступают чем-то вроде прибежища, где не действует уличный кодекс насилия, а не предоставляют оружие, которое можно использовать в уличных драках [Wacquant 2004].

21

За сотни часов, проведенных в школах карате, и как свидетель сотен поединков я ни разу не видел схватки, которая продолжалась бы после того, как поединок останавливается. Во время схватки ее участники могли разозлиться и пытаться наносить более сильные удары, но прекращали драться после того, как мастер объявлял раунд оконченным, и не забывали поклониться друг другу. Участники школ карате могли иметь затаенные обиды друг на друга, но обычно они выражали их не в поединке, а в том, как использовали этикет. Особенно часто это происходило, когда боец более низкого ранга побеждал в поединке более статусного соперника (например, обладатель зеленого пояса побеждал соперника с красным поясом). Ответные действия обычно выражались в том, что в дальнейшем боец более высокого ранга поручал своему менее статусному сопернику мыть пол или выполнять какую-то другую неприятную работу.

22

В качестве вида спорта бокс возник в XVIII–XIX веках в Англии из поединков, которые устраивали сельские жители и представители низших слоев общества. Эти бои поддерживались и посещались «спортивными кругами» высшего класса, видевшими в них некую разновидность постановочного ажиотажа и азартной игры (в период, о котором идет речь, английское слово sport означало прежде всего различные забавы и потехи – от охоты до посещения злачных мест. – Прим. пер.). Именно эти аристократы установили правила бокса, включая появившееся в дальнейшем использование мягких перчаток. Бои без перчаток, длившиеся неограниченное количество раундов до тех пор, пока один из бойцов не терял силы драться дальше, к 1880‑м годам в значительной степени ушли в прошлое. В 1920‑х годах типичным образцом увлечения боксом был Эрнест Хемингуэй, который постоянно участвовал в спаррингах, чем очень гордился, но никогда не выходил на ринг во время публичных состязаний [Dunning 1999: 55–60; Callaghan 1963].

23

В отчете одного из студентов описывается случай, который произошел в начале 2000‑х годов, когда группа американских студентов корейского происхождения затеяла кулачную драку за то, кто будет провожать девушку. Один из участников этой драки учился боевым искусствам, однако он не использовал ни одного из соответствующих приемов. Именно так выглядит ритуальное разделение двух сфер: идеализированный поединок в школе боевых искусстве и низкосортная драка на улице.

24

Дуэль в финале «Гамлета», по сути, представляет собой поединок, напоминающий тренировочные бои в фехтовальной школе. Бой состоит из нескольких раундов и ведется на затупленных рапирах, клинок одной из которых отравлен. Поединок начинался с того, что один придворный, выступающий в роли посредника между сторонами, передает вызов, причем дуэль принимает форму пари, заключенного королем, который выступает организатором состязания; на кону стоят новые французские дуэльные шпаги вместо более традиционного приза – боевых коней. Однако дуэль, изображенная Шекспиром, еще не представляет собой сугубо частный поединок не на жизнь, а на смерть двух врагов, проводимый в соответствии с этикетом.

25

В этом отношении дуэли существенно отличались от средневековой практики, когда тяжба разрешалась поединком сторон; эта практика имела официальный и правовой характер, если на нее давал разрешение монарх, причем такие поединки обычно проходили в присутствии специально приглашенных лиц, облеченных властью. В случае же с дуэлями поводом для вызова выступали обиды сугубо частного порядка, причем довольно пустяковые, в отличие от претензий имущественного характера и связанных с местью, которые выносились на судебные поединки в Средние века; кроме того, дуэли проводились скрытно, чтобы об этом не узнали официальные круги. В Средние века возможность разрешить спор в поединке предоставлялась любому свободному человеку – дуэли же стали монополией аристократии как признак ее статуса.

26

В оригинале используется французское по происхождению слово épée, которым в XIX веке стали называть шпаги для учебного и спортивного фехтования с гнущимся клинком и затупленным острием и лезвием. Для таких учебных шпаг также используется термин «эспадрон» – исходно колюще-рубящее оружие, сочетавшее небольшой вес шпаги с возможностью нанесения рубящего удара, как у палаша или сабли. Примечательно, что фехтование на шпагах (épée) было включено в программу Олимпийских игр несколько позже, чем на рапирах и саблях (соответственно в 1900 и 1896 годах). – Прим. пер.

27

См.: [McAleer 1994: 75, 93–94, 114, 224; Nye 1993: 185]. В Германии за дуэли наказание властей, включая специальные армейские суды, обычно полагалось лишь в случаях с летальным исходом – отсюда и высокий уровень оценок дуэлей без убитых.

28

В качестве одного из самых знаменитых примеров подобного рода можно привести состоявшуюся в 1897 году дуэль между Марселем Прустом и критиком Жаном Лорреном, который в своей статье намекнул на гомосексуальность будущего классика модернизма, а на тот момент начинающего салонного писателя. Потребовавший сатисфакции Пруст и Лоррен стрелялись с расстояния 25 шагов, и оба промахнулись. – Прим. пер.

29

Во Франции в 1880‑х годах примерно треть потенциальных дуэлей заканчивались урегулированием конфликта без поединка [Nye 1993: 186].

30

Даже сегодня эффективная дальность стрельбы из военного пистолета 45‑го калибра официально составляет 83 фута (см.: U. S. Air Force 2006: 50), то есть 27 шагов. Большинство перестрелок с участием полиции происходит на расстоянии десяти футов [3 метра] или меньше, и промахи, как мы уже видели, случаются часто.

31

Для сравнения можно привести первые главы романа Льва Толстого «Война и мир», в которых присутствуют сцены с пьянством, азартными играми и демонстрацией смелости офицерами (один из них, например, выпивает бутылку рома, с риском для жизни сидя на подоконнике верхнего этажа). В этом романе, опубликованном в 1867 году, отразился собственный армейский опыт Толстого до и во время Крымской войны 1854–1855 годов*.

* Классическим исследовательским текстом о дуэли в русской дворянской культуре является фрагмент из комментариев Ю. М. Лотмана к «Евгению Онегину» Пушкина (Л.: Просвещение, 1980. С. 92–105). На английский этот текст был переведен в 2018 году, см.: https://muse.jhu.edu/article/717588/pdf. См. также: Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство – СПб., 1994. С. 164–180. – Прим. пер.

32

Среди бедных белых фермеров и батраков действительно существовал особый «неотесанный» стиль поединков, который преобладал на Юге до того, как там распространился дуэльный стиль, исходивший от высших слоев [Gorn 1985]. В этих «беспорядочных» поединках не было никаких ограничений – допускалось выдавливать противнику глаза, а также вырывать волосы и наносить увечья; неистовство таких поединков, судя по всему, намеренно контрастировало с эмоционально сдержанными, вежливыми манерами дуэлянтов из высшего класса. В XVIII и начале XIX века представители высших слоев считали дуэли с белыми бедняками ниже своего достоинства, однако по мере демократизации два указанных стиля сближались.

33

Это не означает, что среди умиротворенной элиты XIX века не было оскорблений и споров, однако в этой среде шло формирование этикета, включавшего такие санкции, как «отсечение» нарушителя (в сугубо метафорическом смысле) при помощи отказа от вежливых жестов признания на публике, а также возможного внесения нарушителя в «черные списки» целого ряда институтов наподобие частных клубов [Baltzell 1958; Cannadine 1990].

34

Билли Кид, самый известный стрелок конца 1870‑х годов, работал на один из конкурирующих синдикатов землевладельцев во время событий, получивших название войны в графстве Линкольн на территории штата Нью-Мексико. Он стал знаменитостью благодаря широкому освещению в газетах этого конфликта, где присутствовали взаимные претензии на организацию охраны правопорядка в отдаленных районах, а его участники были связаны с более масштабными политическими группировками [Kooistra 1989]. Стрелки Дикого Запада, как правило, были наемниками, а также грабителями и профессиональными азартными игроками – иными словами, они выступали частью «боевой массовки», схожей с городской криминальной средой. Они также напоминали британских разбойников XVIII века в том, что точно так же совершали нападения на новые службы перевозок на дальние расстояние наподобие маршрутных дилижансов. Подъем популярной культуры, героизирующей умевших обращаться с пистолетом разбойников-плебеев, должно быть, выступал одним из аспектов процесса, благодаря которому статус дуэлей на пистолетах между благородными людьми снизился и к 1820‑м годам в британском обществе они в значительной степени ушли в прошлое.

35

Мы часто по привычке используем схему эволюционной последовательности между племенной организацией и ранними государствами, однако зачастую существует некая промежуточная формация, которая не относится ни к тому ни к другому феномену [Вебер 2017: 48–49; Borkenau 1981; Collins 1986: 267–297; Гринин 2006]. Такая формация возникает не только тогда, когда племена начинают объединяться, но и в тот момент, когда воины перестают отождествлять себя со своими кланами и присоединяются к группам, промышляющим хищничеством. В качестве примеров можно привести ватаги викингов и многие коалиции германских племен за пределами Римской империи; к древнегреческим примерам, которые нашли отражение в мифологии, относятся аргонавты – группа героев, объединившихся с целью дальней экспедиции в поисках добычи, – и ситуационная военная коалиция, осаждавшая Трою.

36

Героев-воинов этого типа следует отличать от знаменитых бандитов, которые также могут иметь идеализированную репутацию храбрых, дерзких и непобедимых бойцов. Структуры, в рамках которых появляются подобные фигуры, возникают либо в условиях распада государства (в качестве примера можно привести периоды ослабления власти китайских династий), либо где государство проникает в племенные или локальные сельские районы настолько существенно, чтобы этот момент выступал мотивом для формирования групп (bands) сопротивления (отсюда и понятие «бандиты»); государство не обладает достаточной административной структурой для отправления своей власти, а бандитам не хватает организационного потенциала, чтобы заместить собой государство [Eberhard 1977; Хобсбаум 2020]. Все это наделяет героев-бандитов репутацией романтических индивидуалистов, чудесным образом бросающих вызов власти и умеющих от нее ускользать, – герои-аристократы не делают ни того ни другого.

37

Браунсвилл – район Бруклина с большим количеством многоэтажного социального жилья, заселенный преимущественно афро- и латиноамериканцами и известный напряженной криминальной обстановкой. – Прим. пер.

38

Еще одной разновидностью намеренно изобретенных современных структур племенного типа являются спортивные команды: сами они включены в напоминающие вендетту паттерны насилия (например, в бейсболе могут происходить конфликты вокруг случаев, когда поданный мяч попадает игроку по голове), а их фанаты участвуют во взаимной корпоративной мести. Эта идея будет подробно рассмотрена в главе 8.

39

Эрвин Гоффман вводит понятие «состязание характеров» в заключительной части эссе «Где находится действие?» своей работы «Ритуал взаимодействия. Очерки поведения лицом к лицу» [Гофман 2009: 278–299]. – Прим. пер.

40

Существует также некая промежуточная форма таких поединков, когда одна из сторон конфликта предлагает или требует от другой «выйти» – в данном случае происходит назначение времени и места схватки, но, в отличие от формальных дуэлей, делается это без промедления и без посредничества секундантов. Подобный масштаб планирования почти всегда ограничивается кулачными драками – более того, если соперник соглашается на предложение «давай выйдем», то подразумевается, что дальше такой драки дело не пойдет. Именно поэтому постановочные честные поединки начиная с ХX века (а в Англии и Америке с середины XIX столетия) почти всегда принимают форму кулачных драк.

41

Обратим внимание на следующее явное исключение. Участники уже упоминавшихся поединков, описанных в работе Робина Фокса [Fox 1977], были персонажами сплетен, имевших широкое хождение в обществе, и считались знаменитостями. Этот момент позволяет подчеркнуть отличительные особенности драк в анонимных городских локациях. Для сравнения, в общине жителей островов, расположенных у западных берегов Ирландии, имелась обширная сеть контактов, которая связывала практически всех, в результате чего репутация каждого человека превращалась в общий публичный объект. Именно эта сеть играла важную роль в поддержании того, чтобы поединки организовывались по правилам, а их эскалация имела ограниченный характер.

42

В моей подборке студенческих отчетов есть описания и таких случаев: «Плотный поток выходит из поезда на Пенсильванском вокзале Нью-Йорка, люди пихаются и сталкиваются друг с другом (дело происходит в конце ноября 2001 года). Быстро перемещающаяся в толпе чернокожая женщина в наушниках при столкновении с белой женщиной роняет свой дисковый плеер. Чернокожая женщина кричит: „Вот дерьмо! Смотри, куда идешь!“ Белая женщина раздраженно вздыхает, делает небольшую паузу и решает стремительно покинуть место происшествия. Чернокожая женщина, возмущенная ее безразличием, кричит: „Эй, подними его! Подними мой плеер, сука! Ты, СУКА!“ Белая женщина оглядывается и продолжает удаляться. Чернокожая женщина кричит „ТЫ БЕЛАЯ ГРЕБАНАЯ СУКА!“ и пинает ее в спину – поскольку другие пассажиры расступились от них, в толпе образовалось небольшое пустое пространство. Оказавшийся рядом белый мужчина поднимает плеер и протягивает его чернокожей женщине, та грубо забирает его и бежит прочь. Значительной эскалации спора не происходит, поскольку одна из сторон (белая женщина) просто отказывается остаться на месте и вступать в конфликт – она не столько видит в этой ситуации утрату чести, сколько не признает ее как инцидент, имеющий отношение к вопросам чести.

43

В главе 10 будут приведены свидетельства того, что на долю участников уличных банд обычно приходится не более 10% молодых мужчин в том или ином сообществе. Элис Гофманн (личное сообщение, октябрь 2005 года) подтверждает, что склонные к насилию торговцы наркотиками, которых она исследовала, принимают в свои ряды лишь незначительную часть тех, кто мог бы пополнить их ряды. Невозможность попасть в криминальную элиту является важной причиной того, почему другие представители сообщества занимаются низкооплачиваемой постоянной работой.

44

Как отмечает Уильям Сандерс [Sanders 1994: 148], в американских уличных бандах мексиканского происхождения «всегда можно сохранить лицо, указав на неподходящий характер ситуации и потребовав возмездия позже, когда ситуация будет более уместной для того, чтобы дать ответ». Уилкинсон приводит множество примеров ситуаций, когда конфронтация заканчивается потому, что одна или обе стороны убегают при появлении «пушки» [Wilkinson 2003: 137, 141, 144, 151, 154–155, 169]. В одном из таких случаев вооруженная «бригада» вторгается в чужой район, чтобы отомстить за ограбление одной из своих подруг, но после короткой перестрелки, в которой никто не пострадал, они уходят и больше не возвращаются [Ibid.: 156–157].

45

В эпизоде во время бейсбольного матча, описанном в прим. 15 на с. 935, один из двух фанатов, вломившихся на поле и напавших на тренера, на вопрос, почему он это сделал, ответил так: «Он послал нас к черту». Если это правда, то такие действия тренера могли быть реакцией на подначки этого фаната. Кроме того, старший из них сделал несколько звонков по мобильному друзьям с просьбой посмотреть этот матч по телевизору, сообщив, что во время игры должно произойти нечто связанное с ними. Как отмечает Сандерс [Sanders 1994: 147], несмотря на то что участники банд используют риторику возмездия для объяснения того, как начинаются драки, «имеется слишком много случаев, когда банды сами провоцируют насилие, чтобы признать это за правду».

46

Французский аналог русской поговорки «на воре шапка горит», восходящий к формулировке раннехристианского богослова Иеронима Qui se excusat, se accusat (кто себя оправдывает, тот себя обвиняет, лат.). – Прим. пер.

47

Эти названия контрастируют с прозвищами, которые выбирают для себя банды представителей белого среднего класса, иронично обыгрывающие контркультурную позицию изгоев (например, «Неудачники»). Как и в случае с контркультурными молодежными группами в целом [Milner 2004], они стремятся не к уважению, а к чему-то прямо противоположному, иронично высмеивая стандарты уважения, одаренности и популярности.

48

Летом 2004 года один из сотрудников отдела по борьбе с бандитизмом полицейского управления Сан-Диего рассказал мне о соглашении, заключенном между членами мексиканской мафии – своего рода почетной ассоциации участников банд чикано, которые отбывали тюремные сроки и считались особенно «крутыми». После перестрелки «с колес», во время которой погиб маленький ребенок из семьи одного из представителей мексиканской мафии, тот собрал вместе вожаков банд и заставил их договориться о том, что во время стрельбы одна нога должна стоять на земле (вместо того чтобы обе ноги находились в машине). Предположительно, это правило было придумано для того, чтобы стрельба стала более точной. В целом оно соблюдалось бандами чикано, однако игнорировалось «черными» группировками, тогда как белые и азиатские банды, напротив, не занимались стрельбой «с колес». Банды мотоциклистов в основном состояли из белых, а их конфликты преимущественно не выходили за пределы себе подобных противников. Все этнические группы разделялись по приемам и мишеням насилия, у каждой из них были собственная аудитория и репутационное поле.

49

Это утверждение основано на имеющейся у авторов подборке случаев; в ходе дуэлей публика не подбадривает стороны поединка, но принимает чрезвычайно активное участие в его организации и имеет решающее значение для того, состоится ли дуэль вообще.

50

В моей подборке случаев только пять из 26 серьезных поединков состоялись без планирования хотя бы какого-то из значимых аспектов ситуации. Все остальные подобные эпизоды (81%) либо анонсировались или заранее планировались как драки, демонстрации или конфронтации (8 случаев), либо возникали в разгар запланированных ситуаций разгула (уличные праздники, вечеринки, игры, всего 11 случаев), либо имели место на многолюдных школьных сборищах (два случая). Напротив, 22 из 40 (55%) легких или непродолжительных поединков состоялись в запланированных ситуациях; из 23 сорванных драк семь (30%) имели место в запланированных ситуациях.

И наоборот, из 50 конфликтов, возникших в запланированных ситуациях, 21 (42%) перерос в серьезные драки, тогда как в 39 незапланированных ситуациях было лишь пять серьезных драк (13%); в запланированных ситуациях драки прекращались только в 14% случаев (семь эпизодов), тогда как в незапланированных ситуациях они прекращались в 41% случаев (16 инцидентов), а остальные 46% случаев (18 эпизодов) представляли собой легкие драки (см. таблицу 6.3).

51

Восемь из 17 случаев в моей базе данных, когда зрители поддерживали поединок, представляли собой схватку один на один; остальные случаи принимали форму нападения на слабых. Все эти инциденты происходили в запланированных ситуациях.

52

Например, Гамлет не может принять решение, как совершить месть в духе вендетты, и отказывается от возможности получить несправедливое преимущество в ситуации, когда он может убить короля, застав его одного и безоружного. В итоге Гамлет участвует в ритуальной дуэли, получает смертельное ранение из‑за жульничества противника и в конце концов осуществляет возмездие, убивая всех причастных к нарушению правил дуэли. Почти во всех случаях Гамлет демонстрирует свое моральное превосходство, следуя правилам честного поединка, за исключением случая, когда он убивает подслушивающего Полония, пронзив его шпагой сквозь настенный гобелен. Но даже этот эпизод оказывается наказанием за обман, причем в отношении лица с более низким статусом.

53

На этой интерпретации делает акцент Янковски [Jankowski 1991]. В том, что мне представляется некомпетентностью, он усматривает намеренное культивирование наводящего ужас имиджа, который идет на пользу делу, если вы пытаетесь торговать протекцией или создавать монополии на противозаконные предприятия. Два эти объяснения не являются взаимоисключающими: мое утверждение состоит лишь в том, что некомпетентность является повсеместной и общей характеристикой, даже если банды извлекают из нее выгоды в собственных целях.

54

Данные Уилкинсон (см.: [Wilkinson 2003: 182, 188, пересчет автора]) демонстрируют, что драки один на один чаще всего происходят без оружия (51%, 60 из 118 случаев), и только в 28% из них используется оружие (33 из 118 случаев); во всех остальных видах драк (навал на одну жертву, драки «бригада» на «бригаду») только 20% (33 из 162 случаев) обходились без оружия, а в 68% (110 из 162 случаев) оно присутствовало. Реже всего оружие используется в драках между друзьями (32%, 11 из 34 случаев) или знакомыми людьми (38%, 33 из 86 случаев), чаще всего – между соперниками (66%, 35 из 63 случаев); промежуточный вариант представляют собой поединки между незнакомыми людьми (52%, 67 из 130 случаев). В рассматриваемых группах присутствует представление о честном поединке, и соответствующие свидетельства приводятся на всем протяжении интервью, записанных Уилкинсон, однако четких количественных данных о таких поединках нет.

55

Здесь мы обращаемся прежде всего к насилию внутри мафиозных организаций и между ними – именно в этих ситуациях и происходит большинство убийств. Насилие гангстеров приобретает более открытый и публичный характер, когда оно используется против жертв из внешнего мира, которые становятся объектами вымогательства – мафия стремится обложить их собственными налогами и платежами за протекцию. В значительной степени это некое шоу с целью запугивания, но его цели – формирование и поддержание регулярного потока доходов – напоминают бизнес.

56

Одна из причин того, почему мафия является достаточно сильной и самовоспроизводящейся организацией, заключается в том, что она набирает своих участников из полноценных семей. Уличные банды из низших слоев, напротив, часто вербуют людей из распавшихся семей и не могут использовать семейные связи в качестве основы своей организации, хотя этот момент в большей степени относится к «черным», нежели к латиноамериканским бандам [Horowitz 1983].

57

Еще одна причина романтизации мафии кроется в историческом моменте, когда появились популярные фильмы о мафиозных семьях с сентиментальным оттенком наподобие «Крестного отца». Именно в это время, в 1970‑х годах, мафия стала терять свои позиции в качестве основной силы организованной преступности: сначала ямайские и латиноамериканские синдикаты захватили оптовый наркобизнес, а в 1990‑х годах в таких давних промыслах мафии, как вымогательство и организованная проституции, стал господствовать криминальный бизнес из России и других бывших советских республик. К сокращению традиционной сферы криминальной протекции также привела широкомасштабная легализация азартных игр. В конце XX – начале XXI века сфера деятельности мафии гораздо более локализована, а ее опасность в культурном плане снижена – именно это и является реальной основой для ее романтизации.

1

В контексте этой главы книги Коллинза значим следующий фрагмент из «Элементарных форм религиозной жизни» Дюркгейма: «Часто всеобщее бурление оказывается таким, что ведет к исключительным действиям. Высвобожденные страсти становятся столь неистовыми, что ничто не может сдержать их. Люди оказываются так далеки от обычного хода жизни и так хорошо это понимают, что чувствуют нечто вроде необходимости выйти за рамки обычной морали, подняться над ней» [Дюркгейм 2018: 386]. – Прим. пер.

2

Последнее ощущение не вполне надежно. Основанием для большинства задержаний во время крупных и продолжительных массовых беспорядков становится мародерство. Во время спровоцированных убийством Родни Кинга беспорядков в Лос-Анджелесе в 1992 году было арестовано в общей сложности 9500 человек; во время блэкаута в Нью-Йорке в 1977 году – 3000 человек, в ходе беспорядков в Уоттсе (Лос-Анджелес) в 1965 году – 3900 человек [Halle, Rafter 2003: 341–342]. Однако в атмосфере моральных каникул о подобной случайности мало кто задумывается, и действительно, шанс на то, чтобы заслужить отдельного внимания властей среди других участников беспорядков, относительно невелик. Преобладающим ощущением здесь выступает принадлежность к коллективному целому, временно невосприимчивому к внешним авторитетам.

3

Марди Гра (фр. «жирный вторник») – последний день перед началом католического великого поста, сопровождаемый карнавалом. В США наиболее массовые празднования Марди Гра традиционно происходят в Новом Орлеане, где практикуется ритуал оголения женщинами груди в обмен на безделушки (прежде всего бусы). – Прим. пер.

4

Битью стекол присуще драматическое и символическое качество, которое используется во многих ситуациях. Похоже, это излюбленный прием людей, которые останавливаются на полпути к насилию – они демонстрируют свое недовольство, но опасаются приступить к полноценной драке. Вспомним сцену из главы 2, когда драка началась с того, что кто-то выбросил на улицу бутылки из мусорного бака, однако быстро сошла на нет, а в главе 8 мы встретимся с английскими футбольными хулиганами, которые, уходя из паба, просто швыряют на пол свои пивные бокалы. В Восточной Европе буйные празднования (например, Новый год в Праге) в основном сводятся к метанию бутылок на городских площадях, после чего остаются впечатляющие кучи осколков стекла. В 2004 году в британских пабах начали проводить эксперименты в рамках законопроекта о замене стеклянных кружек на пластиковые; предварительные результаты демонстрируют, что это привело к снижению уровня насилия (разговор автора с Мередит Росснер, сентябрь 2004 года).

5

Поджог имущества противника, напротив, представляет собой совершенно иную тактику. Использование поджога в качестве оружия имеет продолжительную историю. Этот прием применялся во время восстаний против землевладельцев, в качестве наказания за неуплату налогов (оно использовалось в государствах с низким организационным потенциалом), в виде буквального применения политики «выжженной земли» для подавления партизан и мер демонстративной угрозы со стороны армии завоевателей, направленных на принуждение к капитуляции [Goudsblom 1992: 118, 160, 184].

6

Как указывает Ханнерц [Hannerz 1969: 173], во время беспорядков в Вашингтоне, округ Колумбия, в 1968 году имело место несколько вторжений в преимущественно белый торговый район в центре города – нападавшие разграбили ряд магазинов одежды, но поджогов практически не было. Почти все поджоги происходили в гетто, на их главных торговых улицах, то есть в местах скопления людей.

7

Аналогичным образом обстояло дело с беспорядками североафриканских иммигрантов во Франции, которые продолжались около двадцати дней, с 27 октября по середину ноября 2005 года. Их отличительной особенностью были ночные поджоги автомобилей (а также общественных зданий) и забрасывание камнями транспортных средств и полиции, начавшиеся в одном из пригородов Парижа. С четвертого по шестой дни беспорядков они распространились на другие пригороды, населенные иммигрантами из рабочего класса, а в седьмой и восьмой дни – на отдаленные города, тогда как вокруг Парижа насилие затухало. Масштаб разрушений постепенно нарастал, достигнув пика в промежутке с десятого по двенадцатый день, когда беспорядки имели максимальное территориальное распространение, а затем неуклонно снижался. В большинстве городов максимальная продолжительность насилия составляла пять-семь дней подряд. Общий уровень насилия во Франции снижался по мере того, как на территориях, вовлеченных в беспорядки, достигался этот временной предел активного участия, а новых мест их возникновения появлялось все меньше (расчеты автора на основе хронологии и статистических данных, приведенных в: www.en.wikipedia.org/wiki/2005_Paris_suburb_riots).

8

Сеймур Спайлермен [Spilerman 1976] в своем исследовании беспорядков на расовой почве, происходивших в 170 американских городах с 1961 по 1968 год, обнаружил, что лишь в немногих местах такие события повторялись; большинство из них сопровождались небольшим масштабом деструктивности и были непродолжительными по времени. Основная часть беспорядков пришлась на вторую часть указанного периода, в особенности на несколько недель после убийства Мартина Лютера Кинга в апреле 1968 года. Сразу после этого события, получившего огромную публичную огласку, в городах, где беспорядки вспыхивали впервые, отмечались более серьезные проявления насилия и разрушений (то есть больше мародерства и поджогов), чем в городах, где прежде уже имели место беспорядки. В оставшиеся месяцы 1968 года в городах с более существенным опытом предшествующих беспорядков наблюдалось снижение уровня насилия. Как установил Дэниел Майерс [Myers 2000], беспорядки в небольших населенных пунктах (то есть в городах с меньшим количеством чернокожего населения и «черных» кварталов) длились меньше и были менее жестокими во всех отношениях.

9

Тилли [Tilly 2003] обобщает широкий спектр свидетельств, приходя к выводу, что мародерство, которое он рассматривает как выгодную возможность легкой наживы, имеет место на периферии практически всех разновидностей коллективного насилия, то есть вдали от центрального фокуса внимания или субординации. По моему мнению, так происходит потому, что насилие уничтожает большинство форм власти, за исключением собственной, а там, где у повстанцев отсутствует военная командная структура, ситуация превращается в «моральные каникулы».

10

Контрастным примером для описанных случаев выступает мародерство, разворачивающееся после стихийных бедствий наподобие ураганов и наводнений. Он демонстрирует, что просто отсутствие власти не является достаточным основанием – должно произойти именно разрушение власти, на фоне которого толпа воспринимает себя как восставший коллектив. Доля лиц, занимающихся мародерством во время стихийных бедствий, ничтожно мала в сравнении с 20% населения, которые участвуют в грабежах во время гражданских беспорядков. Мародеры, орудующие во время стихийных бедствий, обычно являются одиночками, «залетными» лицами на конкретной территории, они совершают свои действия скрытно и почти ни у кого не встречают одобрения; для сравнения, во время гражданских беспорядков мародерами выступают местные жители, которые предаются коллективным грабежам открыто и в атмосфере социальной поддержки [Quarantelli, Dynes 1970].

(Возможность для эмпирической проверки этих утверждений Коллинза возникла почти сразу после выхода его книги в свет, в августе 2005 года, когда на Новый Орлеан обрушился ураган «Катрина», ставший самым разрушительным в истории США. Согласно материалам СМИ и данным расследований, мародерство, спровоцированное этим стихийным бедствием, имело массовый характер. В течение месяца, прошедшего после урагана, уровень насильственных преступлений в Новом Орлеане подскочил на 49% в сравнении с тем же периодом годом ранее, а в течение шести дней после удара стихии более 53% преступлений, зарегистрированных в городе, были направлены против собственности. – Прим. пер.).

11

Тем не менее тринадцатью годами ранее в тех же самых бедных районах города, населенных чернокожими и испаноговорящими жителями, происходили протестные выступления на расовой почве.

12

82% задержанных в течение первого часа беспорядков ранее уже подвергались аресту; среди задержанных во второй волне этот показатель снизился до 67%, а среди задержанных рано утром и в светлое время суток – до 55%.

13

На опубликованных в СМИ снимках беспорядков в Лос-Анджелесе в 1992 году 16% мародеров, которых можно различить на фото, являются женщинами (рассчитано по публикациям в Los Angeles Times, 1–2 и 12 мая 1992 года). Среди задержанных во время беспорядков в ходе нью-йоркского блэкаута женщины составляли 7% [Curvin, Porter 1979: 86].

14

Наиболее подробное из этих описаний представлено в третьей книге автобиографического романа Комптона Маккензи «Скверная улица» (1913); сатирическое изображение данная сфера получает в романах Макса Бирбома «Зулейка Добсон» (1912) и Ивлина Во «Упадок и разрушение» (1928); описание в серьезном тоне см. в романе Во «Возвращение в Брайдсхед» (1945).

15

Хорошим индикатором «буйных вечеринок» выступают масштабы зрелищности разрушений. Во время одной нашумевшей серии уикенд-матчей по американскому футболу в Принстоне (эту историю рассказывали еще в начале 1960‑х годов, хотя произошла она, вероятно, в 1930‑х годах) толпа студентов умудрилась столкнуть с рельсов вагоны местной железной дороги. Пьяные студенты Дартмутского университета «отличились» тем, что совершали прыжки с лыжного трамплина в детской коляске.

16

Как правило, так происходит в тех случаях, когда жилые помещения и окружающая обстановка имеют временный характер; тот, кто устраивает разгром, разбивает не свое ключевое, наделяющее идентичностью имущество, а вещи, которыми пользуется в силу своего статуса привилегированного временного жильца. Худшая разновидность подобных разрушений – это кошмарный сон родителей, принадлежащих к среднему классу: оставить свое жилье на юных детей, которые устроят там домашнюю вечеринку, в результате чего дом окажется полностью разгромлен. Как правило, информация о таких вечеринках распространяется через отдаленные сетевые взаимосвязи, через знакомых, когда из уст в уста передается информация о том, что где-то есть, по сути, свободная зона для разгула. В конечном итоге оказывается, что большинство участников вечеринки не имеют никакого отношения к ее хозяевам и лишены чувства ответственности, а одновременно первые же признаки небрежной безвкусицы (когда что-то проливается или повсюду оставляется мусор) посылают сигнал, что дальнейшие разрушения допустимы, а в какой-то момент даже ожидаемы. Если родители отсутствуют долго, дом может быть подвергнут сильному разгрому. Структурно схожие возможности могут привести к аналогичным результатам. В 1920‑х годах в Чикаго имел место следующий случай. Несколько молодежных банд заявились в один из центров социальной помощи, соблазнившись наличием там комнаты отдыха (и попустительством со стороны сотрудников), после чего варварски испортили бильярдный стол и игровой инвентарь, развели костры из игральных карт и учинили полнейший разгром [Thrasher 1927/1960: 78].

17

Беспорядки в Детройте в июле 1967 года, приведшие к массовым жертвам, начались с того, что полиция попыталась провести рейд в клубе для любителей выпить в неурочное время и поиграть в азартные игры, расположенном в самом центре «черного» района. Для этих действий полиция нашла наиболее неподходящее время: разгар субботнего вечера – кульминация разгульного уикенда. После неудачной попытки проникнуть в клуб в десять часов вечера, которая лишь насторожила завсегдатаев заведения, полиция вернулась с более крупными силами в четыре часа утра. На этот раз полицейским удалось закрыть клуб, но собравшаяся толпа забрасывала их разными предметами, пока они загружали задержанных в автозаки. Столкнувшись с такой контрэскалацией, полиция отступила, после чего начались полномасштабные «моральные каникулы» с грабежами и поджогами [Kerner Commission 1968: 84–87].

18

Роджер Гулд [Gould 2003] утверждает, что причиной насилия является не неравенство, а горизонтальные отношения и смежные позиции в непоследовательной или нестабильной статусной иерархии.

19

Действительно, в буквальном словарном смысле слово «разгул» (carousing) означает «шумную, оживленную вечеринку с выпивкой» (определение из Oxford Concise Dictionary)*. Однако мы используем слово «разгул» в более широком смысле эмоционального подъема в социально сконструированной ситуации «моральных каникул». Архетипом бурной вечеринки выступает потлач североамериканских индейцев. Правда, потлачи – по меньшей мере до самого последнего периода их истории – проводились без алкоголя (см. источники, приведенные в соответствующем фрагменте выше). Наряду с физической интоксикацией, присутствует и эмоциональная; суть моего основного тезиса, как обычно, заключается в том, что ключевым фактором, предопределяющим, когда насилие происходит или не происходит, является эмоциональная динамика групповых ситуаций.

* Этимологически слово carousing, появившееся в английском языке в середине XVI века, происходит от немецкого выражения gar aus trinken – совершенно пьяный. – Прим. пер.

20

Другие социально-психологические и культурные механизмы связи между алкоголем и насилием были представлены в следующих работах: [MacAndrew, Edgerton 1969; Lithman 1979; Bogg, Ray 1990; Lang 1983; Gantner, Taylor 1992; Pihl, Peterson, Lau 1993; Taylor 198; Room 2001; Room, Mäkelä 1996].

21

Не вполне понятно, в какой степени пьянством сопровождается мародерство во время массовых беспорядков. Описания подобных инцидентов, приведенные выше в этой главе, демонстрируют, что эмоциональный настрой «моральных каникул» сам по себе выступает в качестве эмоциональной интоксикации, поэтому сообщения об употреблении алкоголя не занимают значительного места в рассказах о таких событиях. Если представляется такая возможность, то мародеры грабят алкогольные магазины, но, судя по всему, серьезные погромщики пьют в меру, поскольку опьянение помешает им унести много награбленного добра. Согласно полицейским отчетам, во время массовых беспорядков, случившихся в 2002 году после победы футбольной команды «Огайо Стейт», ни один из задержанных (как правило, эти лица наиболее активно участвовали в разрушениях или противостоянии с полицией) не находился в состоянии опьянения [Vider 2004: 146]. Это подтверждает тезис, что наибольшую эффективность или воинственность в насилии проявляют самые трезвые, хотя поддержку им оказывает ликующая толпа (в масштабах которой они составляют лишь небольшую долю), где многие действительно пьяны.

22

Хронические алкоголики чаще напиваются, поэтому у них больше шансов ввязаться в драку. Хронически пьющие составляют примерно четверть от количества тех, кто пьет «редко, но метко», однако выпивают они как минимум в пять раз чаще. Средний американский любитель выпить время от времени напивается около двенадцати раз в год; хронические алкоголики напиваются около 60 раз в год, что в совокупности составляет 720 миллионов попоек; это может показаться удивительным, но их шансы ввязаться в драку в расчете на одну попойку несколько ниже, чем у тех, кто выпивает от случая к случаю.

23

В главе 6 были представлены свидетельства того, что отношение толпы оказывает сильное воздействие на бойцов; в описанном выше инциденте у общежития толпа зрителей с нетерпением ждет драки, хотя ближайшие друзья ее участников, кажется, не испытывают энтузиазма по этому поводу.

24

Журналисты как-то спросили одного из членов олимпийской сборной США по карате тхэквондо, применял ли он когда-нибудь свои навыки на улице. Тот ответил, что был один такой случай: «Знаете, на вас могут наброситься всякие люди… Они пьяны или еще что-нибудь. Всякое бывает». Но этот поединок быстро закончился: «Я думаю, это худший момент для того, кто пытается ввязаться в драку. Пьяные не настолько держат равновесие, чтобы взяться за дело. Какая же это драка?» (San Diego Union-Tribune, 28 августа 2004 года). Полицейские также считают, что из всех разновидностей воинственно настроенных нарушителей именно пьяных легче всего усмирить; к ним чаще применяют минимальную силу, чем к трезвым подозреваемым, а сами пьяные оказывают наименее насильственные ответные действия при задержании полицией, обычно ограничиваясь словесными оскорблениями и пассивным сопротивлением [Alpert, Dunham 2004: 67, 81, 164].

25

Наименьшая вероятность столкнуться в подозреваемыми в состоянии опьянения была у полицейских, расследующих имущественные преступления (12%), а наибольшая – при вызовах в связи с семейными инцидентами (48%) [Alpert, Dunham 2004: 73]. Это соответствует паттерну, в рамках которого домашнее насилие, как мы видели, в основном представляет собой нападение на слабого; алкоголь чаще всего присутствует в инцидентах, когда насилие уже легко совершить, а не наоборот. По данным Обзора преступности в Британии, жертвы ограблений в 17% случаев считали, что нападавшие на них были пьяны [Budd 2003: Table 1.1].

26

Вся эта последовательность демонстрирует, насколько трудно преуспеть в совершении насилия. Во время одной из предыдущих стычек у главного героя этой истории была «пушка», но он курил марихуану и не смог выстрелить в своего противника; впоследствии они также дрались на кулаках, между ними была драка с ножом у одного из противников (во всех этих случаях агрессором выступал главный герой) и, наконец, двусторонняя перестрелка, в которой оба промахнулись [Wilkinson 2003: 212, 213]. В конце концов этот человек добивается успеха, когда использует все возможные преимущества: обеспечивает численное превосходство над противником, маскируется, подкрадывается сзади, а также выходит трезвым против пьяного.

27

Таким образом, то, что антропологи (см., например, [Marshall 1983]) называют «псевдоопьянением», когда человек притворяется пьяным, может быть идеальной тактикой, если кто-то действительно хочет добиться успеха в драке. Но обычное развитие таких ситуаций, похоже, не обязательно ведет к насилию, ограничиваясь просто оскорбительными действиями и пустыми угрозами, а упоминаемые в этих исследованиях лица, находящиеся в состоянии псевдоопьянения, как правило, получают преимущество перед более трезвыми, а не перед более пьяными.

28

Основоположником стрейтэджа является Иэн Маккей, основатель и вокалист хардкор-панк-группы Minor Threat начала 1980‑х годов, в чьем репертуаре имеется песня Straight Edge («Прямое острие») продолжительностью 45 секунд. – Прим. пер.

29

По утверждению некоторых моих источников, стрейтэджеры обычно ограничивают свои драки панк-сценой. Их отличительным знаком является эмблема XXX на предплечьях, а также (по меньшей мере в определенные периоды за последние 25 лет существования панк-культуры) полностью черная одежда вместо цепей, ирокезов и разноцветных волос – всех тех атрибутов, которые можно назвать стилем «панк-мейнстрима». Другие источники сообщают, что стрейтэджеры также дерутся с «качками» и скинхедами; последние являются их особыми врагами, поскольку скинхеды обычно отираются вокруг панк-концертов, хотя придерживаются радикально иной политической идеологии (правой, а не левой). По словам еще одной группы источников, стрейтэджеры не устраивают драки, а лишь участвуют в слэмах (к которым мы вскоре обратимся), видя в них правильный способ выражения гнева против окружающей социальной системы. Среди моих источников информации о стрейтэджерах были женщина, выступающая в панк-группе, бывший стрейтэджер начала 1980‑х годов и полдесятка человек студенческого возраста. О стрейтэджерах также пишут в «подпольных» панк-журналах. О месте стрейтэджеров в статусной системе средней школы см. также [Milner 2004: 42, 248].

Отношения между стрейтэджерами и другими подгруппами неформалов подразумевают процесс выстраивания внутренних рангов в пределах разобщенной молодежной субкультуры. Здесь присутствует параллель с анализом поведения английских футбольных хулиганов, который будет представлен в следующей главе: хулиганы также предпочитают сложные сценарии развития драк (хотя это относится к сфере коллективных маневров, а не к преимуществу в трезвости над противниками) и напоминают стрейтэджеров в том, что вырабатывают внутреннюю иерархию в пределах более широкой категории спортивных фанатов. В среде бельгийских футбольных хулиганов конца 1980‑х годов самые жесткие бойцы избегали употребления алкоголя и наркотиков, чтобы при столкновениях с соперниками иметь преимущество в виде трезвой головы, а в остальном они сознательно подражали тактике английских хулиганов [van Limbergen et al. 1989]. Кроме того, существует старая традиция грабить или «раскручивать» пьяных [Shaw 1966], хотя такие действия не совершаются участниками разгульных сцен и не имеют большого престижа. Изощренность приемов драк как развлечения в ХX веке, вероятно, развивалась вместе с локальными стандартами престижа.

30

78 из 89 таких случаев представляли собой единичные изолированные инциденты (включая как состоявшиеся, так и прерванные драки); в шести случаях, когда за первым инцидентом следовал второй, в нем участвовали все или некоторые действующие лица исходного эпизода (четыре последующих инцидента были прерваны); в пяти случаях имели место две или более совершенно самостоятельных драки в одном месте сборища (6% от общего количества случаев). 38 инцидентов произошли в местах разгула или развлечений; 30 из них были единичными, в четырех случаях драки повторялись, еще в четырех эпизодах происходило несколько отдельных драк (11%).

31

В этот список входят следующие инциденты: две драки один на один, увиденные одним из наблюдателей в толпе на Марди Гра, за которыми последовали беспорядки; многочисленные драки и беспорядки, которые наблюдал еще один человек, присутствовавший на Марди Гра в другом году; два отдельных случая затяжных домогательств в толпе после матча всех звезд НБА, имевших место в разных автобусах; драка один на один рядом со слэмом, за которой последовала не связанная с ней стычка между двумя группами скинхедов, заявившихся на танцпол (сам по себе слэм я не отношу к дракам). Один случай произошел в ситуации, не связанной с развлечениями: это была крупная политическая демонстрация, в которой участвовали 2300 человек, а также 700 полицейских. Насилие здесь приняло типичную для толпы форму: обе стороны разбились на небольшие группы разной численности, при этом скопления тех, кто занимался избиениями, изолировали отдельных представителей массы противника.

32

Некоторые случаи запротоколированы в судебных материалах Калифорнии, когда в адрес того или иного бара подается иск за телесные повреждения, полученные во время драк, – в этих материалах упоминается несколько драк, начавшихся в одном и том же баре. В одном из таких эпизодов толпа затеяла несколько драк прямо на выходе из бара в момент его закрытия (в данном случае перед нами вариант насилия как сопротивления завершению разгула).

33

В этом отношении группа испаноязычных учеников ничем не отличается от групп пользующихся популярностью старшеклассников, которые доминируют в школьных столовых (это характерно и для школ, где учатся дети из белого среднего класса), а также насмехаются над незваными гостями, бросают друг в друга едой и другими предметами в качестве развлечения. См. [Milner 2004] и соответствующие фрагменты главы 5. Отличие заключается только в масштабе эскалации.

34

В главе 1 отмечалось, что нарушение правила «один поединок за один эпизод» может иметь место в таких разновидностях потешных боев, как обливание водой, игра в снежки или бросание друг в друга едой. Однако такие поединки сохраняют свой многосторонний характер лишь до тех пор, пока являются легкомысленными и несерьезными (а в следующем разделе этой главы мы обратимся к такому явлению, как слэм на концертах). Во всех этих очевидных исключениях действует одно правило: драки, которые грозят тем, что понимается как реальное насилие, делают ситуацию крайне поляризованной как для зрителей, так и для участников, создавая простую биполярную структуру.

35

Любопытно, что Коллинз не упоминает в связи с этим о знаменитом фильме Дэвида Финчера «Бойцовский клуб», вышедшем на экраны в 1999 году. Главный герой этой картины – успешный представитель среднего класса, решивший разнообразить свой досуг участием в драках. – Прим. пер.

36

В описании Джексона-Джейкобса возникающая у этих любителей подраться на вечеринках эйфория после успешной драки связана прежде всего с пониманием того, что им наконец-то удалось все устроить: «Меня избили – ну и пусть, я был вполне счастлив, что мы подрались. Это же просто полезно время от времени, чтобы не забывать… как оно вообще бывает – подраться» [Jackson-Jacobs 2003]. Показательным представляется сравнение с солдатами после боя, которые почти никогда не испытывают эйфории от поражения. Более того, солдаты зачастую не испытывают эйфории даже после победы, особенно если она была одержана в долгой битве. Разумеется, с военными сражениями связано множество ритуальных повествований, однако бурные разговоры и рассказывание таких историй в основном характерны для солдат в тыловых зонах, тогда как солдаты на передовой относятся к таким разговорам с презрением (о чем уже говорилось в главе 2). Почему нарративные ритуалы столь далеки от реального боевого опыта? Одна из причин заключается в том, что вокруг сражения существует множество мифов; уровень страха и некомпетентности в бою очень высок, и для того, чтобы это не признавать явно, существует сложный защитный механизм. Кроме того, присутствует (в особенности в современных армиях с их значительной диспропорцией между «зубами» (боевыми соединениями) и «хвостом» (частями материально-технического обеспечения)) большое количество военных, находящихся в промежуточных зонах, чьими слушателями могут выступать солдаты, дислоцирующиеся еще дальше от фронта. Инсценировка «крутизны» а-ля Гоффман в виде бахвальства и рассказывания историй о сражениях, похоже, рассчитана в основном на самую наивную аудиторию: с солдатами на передовой, которые лучше знают, что такое сражение, подобные штуки не пройдут. Солдаты на передовой не конструируют сюжеты о собственной храбрости, а военные истории воспринимаются как признак того, что рассказывающий их в действительности не является участником боевой группы. Акцент на рассказывании историй, который делают любители подраться на вечеринках, демонстрирует то, насколько их инсценированный опыт далек от реалий настоящих сражений.

37

Дальнейшее изложение основано на пяти студенческих отчетах и нескольких интервью с музыкантом панк-группы.

38

Такие феномены, как слэм и мош, появились в американской субкультуре хардкора в начале 1980‑х годов. Слэм как коллективное действо фанатов у сцены возник на концертах таких групп из Лос-Анджелеса, как Black Flag и Circle Jerks. Мош, зародившийся на нью-йоркской и бостонской хардкор-сцене, является разновидностью слэма с определенным набором танцевальных движений. Предполагается, что в начале моша участники слэма создают круг – мош пит; этим понятием также именуется все происходящее. – Прим. пер.

39

Очевидно, что в ходе концерта может присутствовать только один слэм. На некоторых концертах в стороне от основного слэма могут возникать другие, поменьше, однако они быстро распадаются. Вероятно, это происходит потому, что слэм нуждается в активной поддержке толпы, которая в конкретный момент времени может удерживать только один агрессивный фокус внимания. Эта закономерность подтверждает предположение, что пространство внимания занимает одна схватка на одной точке.

40

Этот человек напоминает инструментального лидера (в отличие от экспрессивного) в малых группах любого типа [Bales 1950]. Примечательный момент в данном случае состоит в том, что самый крупный мужчина не использует преимущество своей комплекции, чтобы вести себя более агрессивно, чем прочие; поскольку чрезмерное насилие фактически угрожает существованию группы, способ руководства ею заключается в том, чтобы лидер использовал свою комплекцию, выступая защитником и негласным блюстителем правил.

41

В этом отношении мошеры отличаются от уличных банд, где присутствуют плотные связи взаимных знакомств и, как правило, этническая гомогенность. Именно этот момент выдает ориентацию мошеров на средний класс, которая является более индивидуалистичной и более космополитичной, чем у банд из низших классов. Несколько информантов из среды участников слэмов отмечают, что «яма» для моша – это настоящий плавильный котел, который держится вместе благодаря созданной собственными силами солидарности.

42

Наблюдение из собственного опыта автора. В 1960 году я присутствовал на танцах в Принстоне во время уикенд-серии матчей по американскому футболу с Гарвардом. На закрытой спортплощадке одновременно играли три коллектива, относившиеся к главным звездам эпохи свинга и рок-н-ролла – группы Каунта Бейси, Джерри Ли Льюиса и (в боковом помещении) The Coasters. Мало того что этим ансамблям приходилось конкурировать друг с другом за внимание, так еще и зрители больше времени проводили за танцами, вместо того чтобы толпиться возле сцен, где они играли.

43

Мы уже наблюдали это в предшествующем обращении к стрейтэджерам, которые очень активно участвуют в слэмах.

1

На ранних этапах истории различных видов спорта происходили многократные изменения правил, которые порой придавали игре впечатляюще иной облик (см.: [Thorn, Palmer, Gershman 2002: 79–103]). В последние десятилетия также произошли многочисленные изменения. Например, в профессиональном американском футболе были изменены правила штрафов, защищающие квотербеков и ресиверов*, чтобы стимулировать более зрелищную игру в пас.

2

Эти состязания второго плана выступают неким способом поддержания интереса к игре, помимо основного результата соревнований, но, похоже, не играют значимой роли в нарастании спортивного насилия. Матчи в американских видах спорта отличаются особо сложными драматическими форматами – этот момент можно назвать американской традицией изобретения социальных технологий для спортивных развлечений. В более старых спортивных состязаниях наподобие скачек или легкой атлетики также делается некоторый акцент на установлении рекордов, но это, как правило, не меняет драматической структуры состязания. Например, установление мирового рекорда в беге на сто метров обязательно подразумевает победу в забеге и не может быть его побочным результатом.

3

В социальных науках насилие в спорте рассматривается в рамках более масштабного вопроса о том, почему зрители находят насилие привлекательным зрелищем. Соответствующие гипотезы анализирует Джеффри Голдстейн [Goldstein 1998], приходя к выводу, что хорошо обоснованная теория привлекательности развлечений, связанных с насилием, отсутствует. Кларк Макколи [McCauley 1998] отмечает, что существующие психологические теории неспособны объяснить, почему смотреть на вымышленное или искусственно сконструированное насилие порой привлекательно – в отличие от зрелища реального насилия (например, в экспериментах, участникам которых показывают фильмы с реальными съемками на бойнях или с демонстрацией жестоких травм). Разница, конечно же, заключается в драматической напряженности сюжета.

4

На практике в некоторых параллельных состязаниях присутствуют элементы как защиты, так и нападения. Бегуны во время забегов могут блокировать друг друга, иногда они запутываются в давке и падают, а очень быстрые спортсмены нередко проигрывают забеги, поскольку оказываются зажатыми в массе участников и не могут вырваться вперед. Такие случаи происходят в основном в беге на средние дистанции, где каждому бегуну не отведена отдельная дорожка и при этом не хватает времени для того, чтобы скопление участников рассосалось. Подобные ситуации могут привести к горьким поражениям, а порой и к затяжным обидам. Самый известный такой инцидент произошел во время женского забега на дистанцию 1500 метров на Олимпийских играх 1984 года, когда южноафриканка Зола Бадд поставила подножку американке Мэри Декер Слейни, в результате чего обе знаменитые звезды сошли с дистанции; после этого Слейни на протяжении многих лет враждебно относилась к Бадд. Однако блокировки во время забегов почти никогда не приводят к дракам, хотя состязания бегунов действительно могут быть жесткими. Например, известны случаи, когда африканские марафонцы, для которых призовые деньги являются очень важным фактором из‑за бедности некоторых спортсменов, бросали свои бутылки с водой в столы, где стояла вода их соперников, чтобы выиграть у них время, но за этим, кажется, не следовали драки. Такое развитие событий исключает сама структура действа: если спортсмен отвлечется от забега на то, чтобы подраться, он проиграет состязание.

В то же время зафиксированы случаи драк между командами механиков во время автогонок. В одной из гонок NASCAR в Чикаго лидерством завладел Кейси Кейн, но его автомобиль был отброшен на обочину машиной Тони Стюарта; Кейн врезался в стену (хотя и не получил серьезных травм), а Стюарт одержал победу (см.: Los Angeles Times, 14 июля 2004 года). Команда механиков Кейна отправилась на «точку» Стюарта, где между ними завязался жаркий спор, перешедший в потасовку, которая в итоге была пресечена официальными лицами. Однако эта драка произошла не между гонщиками, а между их помощниками, которые сами не участвуют в гонках, и была спровоцирована командой, выбывшей из гонки – вопрос о потере времени в гонке для нее не стоял.

5

На фоне практически всех видов спорта, включая наиболее конфронтационные, необычная особенность бокса состоит в том, что в нем довольно часто проводятся предматчевые поединки. В других видах спорта драки обычно происходят в завершающей части игры, когда уже произошло нагнетание драматической напряженности. Однако в профессиональных боксерских матчах спортсмены обычно появляются перед публикой на церемонии взвешивания, где они позируют для прессы и фотографируются лицом к лицу. Ритуализированные дуэли взглядами и обмен словесными выпадами, которые могут происходить на таких мероприятиях, иногда перерастают в короткие драки, однако они почти всегда ограничиваются толчками, иногда происходит опрокидывание мебели, а еще один привычный компонент – потасовки с людьми, сопровождающими противника. В основном все это представляет собой пустые церемониальные угрозы – кулаки идут в ход редко. В некоторых случаях таким стычкам намеренно придается шумиха, чтобы подогреть интерес к коммерчески срежиссированному бою. Все это соответствует паттерну боя как развлечения, ориентированного на зрителей. Даже в тех случаях, где бойцы действительно враждебно настроены по отношению друг к другу, насилие перед поединком имеет очень сдержанный характер, что позволяет сосредоточиться на том насилии, которое предусмотрено регламентом боя. В других видах спорта отдельные игроки или команды иногда могут бросать пустые угрозы в адрес друг друга за несколько дней до игры, однако это обычно не поощряется тренерами и самими игроками, чтобы не возбуждать соперников. Как будет показано ниже, наибольшее количество предматчевых потасовок (помимо взвешиваний боксеров) происходит в американском футболе; тренеры не возражают против этого, поскольку при помощи такого способа можно установить агрессивное доминирование в непосредственной игровой ситуации, тогда как простые разговоры в предшествующие тренировочные дни рассматриваются как содействие в эмоциональной подготовке другой команды.

6

Имеется в виду борьба как олимпийский вид спорта со своими школами или матчами любительских федераций. Напротив, профессиональный рестлинг, имеющий мало общего с правилами и приемами спортивной борьбы, обладает сильной сценической составляющей, направленной на то, чтобы создать впечатление тотального насилия. Здесь регулярно имеют место случаи, когда бойцы дерутся со своими противниками за пределами ринга, постоянно используют в качестве оружия предметы, применение которых вопиюще нарушает правила, и такие же приемы при нападении на противника. Все это действо срежиссировано и отрепетировано, но, как мне кажется, серьезный борец-любитель сможет легко блокировать профессионального рестлера, работающего на публику, применив стандартные приемы захвата и обездвиживания соперника. В борьбе сумо схватки также, похоже, никогда не выходят за рамки известных наперед ситуаций. Борцы сумо действительно тратят много времени на позерство и топание ногами непосредственно перед тем, как занять исходные позиции для поединка. Эти действия в определенной степени представляют собой попытки нарушить концентрацию противника, в особенности если борец встает и уходит с ринга на несколько секунд, демонстрируя жест презрения. О том, что подобные ходы имеют символический характер, свидетельствует такой факт: сумоистам более высокого ранга официально предоставляется больше времени на эти предшествующие схватке ритуалы, а зрители часто одобряют такие жесты за их театральность (эти выводы основаны на собственных наблюдениях автора и пояснительных заметках, сделанных на арене сумо в Токио в мае 2005 года).

7

В исследовании Эдгара Шилдса руководителям спортивных секций средних школ Северной Каролины было предложено оценить частоту случаев словесного и физического запугивания, а также открытого насилия в трех видах спорта [Shields 1999]. Согласно их оценкам, самый высокий уровень насилия характерен для американского футбола (хоккейных секций в этих школах не было), а в европейском футболе словесные запугивания происходили несколько чаще, чем в американском (этот момент выглядит неожиданным, однако он может быть связан с тем, что словесные угрозы остаются единственным доступным оружием для футболистов в условиях строгих ограничений на реальное насилие, предусмотренных правилами игры). В баскетболе отмечались умеренные масштабы словесного и физического запугивания, а уровень насилия оценивался почти так же низко, как в европейском футболе. Запугивание выстраивается в такую последовательность: словесное запугивание объясняет 45% вариаций физического запугивания (то есть толчков и захватов), а физическое запугивание, в свою очередь, выступает причиной 42% вариаций физического насилия. Однако эти цифры следует воспринимать с долей недоверия, поскольку они основаны не на подсчетах реальных инцидентов во время матчей, а на общих утверждениях руководителей спортивных секций, основанных на их впечатлениях по поводу совокупного объема различных видов запугивания и насилия.

8

Кроме того, директора школьных спортивных секций в исследовании Шилдса отмечали, что запугивание и насилие чаще случались в играх серий плей-офф, а не в обычных матчах [Shields 1999].

9

За 11 сезонов НБА с 1987 по 1997 год в шести играх серии плей-офф случались достаточно серьезные драки, дававшие основания для отстранения игроков от соревнований руководством лиги. В трех из этих матчей один из игроков удалялся с площадки за удар соперника (то есть без серьезной ответной реакции), а еще в трех играх происходили потасовки, однако в каждой из них принимали основное участие только два игрока, а остальные получали наказание за выход на площадку во время драки (см.: San Diego Union-Tribune, 16 мая 1997 года). В одном сезоне НБА проходит около 80 игр серии плей-офф, то есть драки случаются примерно в 0,7% этой категории матчей. В групповой части чемпионата, по моим оценкам, драки происходят реже. Социологи, наблюдающие за любительскими и школьными баскетбольными командами, подтверждают, что драки случаются крайне редко (личная беседа с Рубеном А. Бьюфордом, август 2005 года). По словам Скотта Брукса (личная беседа, 2003 год), баскетболистам из городских гетто не приходится драться за репутацию, хотя это требуется от других молодых чернокожих мужчин. В исследовании Уилкинсон собраны случаи драк среди чернокожих и испаноязычных хулиганов; различные игровые виды спорта, включая баскетбол, являются их формой досуга, однако драки, случающиеся во время таких игр, в их интервью упоминаются только применительно к американскому футболу [Wilkinson 2003].

10

Полный репертуар возможностей неспортивного поведения в теннисе демонстрирует знаменитый сербский игрок Новак Джокович, которому принадлежит ряд рекордных результатов в этом виде спорта. Вот лишь несколько из многочисленных инцидентов с его участием. В 2020 году во время одного из матчей Открытого чемпионата США Джокович был дисквалифицирован после того, как, проиграв сет, не глядя отбросил мяч ракеткой в сторону задней стенки корта и попал в горло женщине-арбитру, которой пришлось покинуть игру. За 52 года истории турниров Большого шлема это был лишь третий случай дисквалификации теннисиста в одиночном разряде. В 2021 году в матче за третье место на Олимпиаде в Токио Джокович бросил одну ракетку на трибуны, а другую разбил о сетку, но отделался только предупреждением от арбитров. Однако в 2023 году за удар ракеткой о стойку сетки в проигранном испанцу Карлосу Алькарасу финале Уимблдона Джокович был оштрафован на 8 тысяч долларов. – Прим. пер.

11

В хоккее штрафные санкции варьируются от удаления на две минуты за обычные нарушения правил до удаления на четыре минуты за чрезмерно грубую игру; если игроки продолжают драться дольше, чем 10–20 секунд, которые обычно требуются судьям, чтобы их разнять, они могут быть удалены с поля. Но поскольку в таких случаях обычно удаляются оба игрока, а правила позволяют проводить замены, это не слишком идет на пользу одной или другой команде.

12

В оригинале используется термин goal-tending – помеха попаданию, особое нарушение правил в баскетболе, когда защитник касается мяча, который летит в корзину по нисходящей траектории. – Прим. пер.

13

В хоккее наиболее серьезные травмы, возникающие в результате насильственных действий, происходят не во время драк, когда игра прекращается, а в ходе самого матча из‑за порочащих репутацию спортсмена ударов. Например, игрок в отместку за предшествующую стычку может применить к сопернику силовой прием со «слепой стороны», когда тот маневрирует по льду без шайбы и не видит надвигающейся угрозы.

14

В играх Национальной футбольной лиги 1980–1988 годов на одну команду приходилось в среднем 65 серьезных травм в год, или около трех травм на одну команду в каждом матче (см.: Los Angeles Times, 24 января 1997 года). Почти 10% состава команд получают травмы каждую неделю. Особенно жестокой игрой американский футбол был на рубеже ХX века – например, в 1905 году в межуниверситетских соревнованиях (профессионального футбола тогда еще не существовало) погибло восемнадцать игроков (см.: [Rudolph 1962: 373–393]). В прошлом высокий уровень травматизма отчасти был обусловлен незначительной эффективностью защитной экипировки игроков. Только после 1950 года на смену относительно тонким кожаным шлемам и накладкам на тело пришло тяжелое защитное снаряжение из пластика и пенопласта, а куртки типа военных бронежилетов и защищающие лицо козырьки появились и вовсе в конце ХX века. До того как в конце 1940‑х годов в американском футболе не был принят шлем с жесткой оболочкой, захват и блокировка осуществлялись плечом, подобно тому как боксер уворачивается от ударов вместо того, чтобы принимать их прямо на себя (см.: [Underwood 1979: 93–109]). В результате летальных травм стало меньше, хотя сегодняшние игроки крупнее и сильнее, чем в начальный период истории американского футбола. Благодаря усовершенствованным методам тренировок, упражнениям в тяжелой атлетике, стероидам и другим мерам по укреплению организма футболисты сегодня, несомненно, наносят куда более сильные удары, чем их предшественники, что демонстрирует важность защитной экипировки, которая обеспечивает гораздо более высокий уровень контролируемого насилия. Теперь почти все смертельные случаи в американском футболе происходят из‑за очень высоких нагрузок во время тренировок.

15

Игроки пытаются отобрать мяч у соперников в нижней части этой кучи-малы, кусая друг друга, выдавливая глаза, царапаясь и нанося тычки в уязвимые части тела, включая яички (см. интервью с футболистами в журнале Sport Illustrated, 31 января 2005 года, р. 38–39). Вот слова одного из игроков: «Мяч, как правило, переходит от одной команды к другой только один раз. В этом замесе не то что мяч куда-то катать – дышать трудно. Обычно у кого-то одного получается стащить мяч у другого – на том все и заканчивается». Таким образом, здесь перед нами грязная игра без правил, которую не видят и не контролируют судьи, определяющие, на чьей стороне мяч, только после того, когда эта груда тел наконец рассасывается. Однако эти драки, остающиеся вне поля зрения арбитров, имеют самодостаточный характер и не приводят к дальнейшим столкновениям, когда игроки снова стоят на ногах.

16

Уровень травматизма в европейском футболе (в мировом масштабе на всех уровнях соревнований – от молодежных до профессиональных лиг) составляет порядка двух-трех травм за матч, в котором участвуют 22 игрока, в мужских состязаниях и вдвое меньше – в женских. В основном это ушибы, растяжения и вывихи ног; переломы и сотрясения мозга случаются гораздо реже. Частота травм, из‑за которых игроку приходится пропускать следующий матч, в профессиональном европейском футболе составляет примерно один случай на матч [Junge et al. 2004]. Это гораздо меньший уровень травматизма, чем в американском футболе, где о травмах сообщают только в том случае, если они существенно влияют на возможности игрока выступить в матче на следующей неделе.

17

В разделе «Чего боятся люди?» в конце главы 2 утверждалось, что солдаты и другие участники серьезных поединков меньше обеспокоены возможностью получить физические травмы, нежели конфронтационной напряженностью, связанной с угрозой другому человеку при контакте лицом к лицу. Конфронтационная напряженность/страх прежде всего предполагает нарушение базовой ритмики взаимодействия между людьми, выступая символической/эмоциональной травмой. В случае со спортсменами специфика напряженности заключается прежде всего в утрате самоуверенности, внутренней дисциплинированности на открытой для всеобщего обозрения арене, где они находятся в центре внимания.

18

Эти средства защиты иногда действительно используются в драках между бейсболистами. Имеется несколько фотоснимков, на которых изображено, как кетчеры вступают в драку с соперником. Например, в июле 2004 года кетчер «Бостон Ред Сокс» Джейсон Варитек встрял в стычку между своим обладающим сильным ударом заклятым соперником Алексом Родригесом из «Нью-Йорк Янки» и питчером собственной команды, который только что залепил по Родригесу мячом. И в том и в другом случае драка принимает привычную форму взаимных толчков: кетчер, остающийся в своей нагрудной защите и лицевой маске, движениями назад и вверх пихает сопернику в челюсть и лицо обе вытянутые руки. Защита позволяет кетчеру не опасаться эффективных ответных действий, но в то же время он не наносит особого вреда противнику, поскольку в тот момент, когда кетчер сует свою руку ему в лицо, на ней еще надета перчатка. См. также Los Angeles Times, 29 июля 2002 года.

19

Похоже, что это относится и к дворовым спортивным играм. В этнографическом отчете одного из студентов описывается, как между двумя их участниками на протяжении нескольких дней нагнеталась ссора, а когда наконец вспыхнула драка, их товарищи стояли вокруг и наблюдали за происходящим.

20

Один из игроков так вспоминал свой первый день в команде высшей лиги: «У нас было две потасовки, когда все сорвались со скамейки. Я просто сорвался оттуда вместе с остальными. Я не знал, что делать. Это был мой первый день, и я уже нервничал» (см.: San Diego Union-Tribune, 13 августа 2001 года; см. также [Adler 1984]).

21

Впрочем, бейсбольные биты иногда используются в качестве оружия в уличных драках и при ограблениях (см., например, [Felson 1994: 32; Morrison, O’Donnell 1994; Fisher 2002]).

22

Задним числом за Коббом закрепился ярлык «психопата», однако исторические обстоятельства конкуренции лучше объясняют его поведение, чем попытки наделить его личность какой-то сущностью. Личность Кобба формировалась бейсболом.

23

Правила футбола, который в США именуют соккером, в последние годы действительно значительно меняются, хотя и не в том гипотетическом направлении, которое предлагал Коллинз. Основной проблемой, с которой столкнулся футбол в конце ХX века, было снижение результативности (например, в ходе чемпионата мира 1990 года был установлен антирекорд этих турниров – всего 2,21 гола за игру). Повышению результативности и зрелищности футбола должны были способствовать такие меры, как увеличение количества замен с двух до трех, введение видеопросмотров арбитрами спорных моментов, а также отмена преимущества «выездного гола» в европейских кубковых турнирах. Однако принципиального увеличения результативности добиться пока не удалось. Например, средняя результативность трех последних чемпионатов мира (2014, 2018, 2022) находилась в диапазоне 2,6–2,7 гола за игру. – Прим. пер.

24

Команды, которые терпят поражение, теряют не только эмоциональное доминирование, но и сплоченность. В одном из интервью звезду американского футбола Эрика Дикерсона, рекордсмена по такому показателю, как количество ярдов, набранных при игре на выносе мяча, спросили: «Как вам становится понятно, что защита дает трещину?» Ответ звучал так: «Это когда в команде противника все начинают цапаться друг с другом. Тогда и понимаешь, что они попали. И они уже ваши: „Что же вы, парни, не делаете захваты спереди?“ А потом: „Что же вы не делаете захваты сзади?“» (Los Angeles Times, 27 декабря 2003 года).

25

Здесь важно провести различие между кратковременными и длительными потоками эмоциональной энергии (ЭЭ). В той формулировке теории ритуальных цепочек взаимодействия, которая была представлена в моей предшествующей работе [Collins 2004], отмечалось, что ЭЭ имеет тенденцию к накоплению, причем как в позитивном, так и в негативном направлении. Представим себе серию столкновений между людьми. С каждым новым таким эпизодом те, кто подходит к нему с высокой ЭЭ, будут доминировать над теми, чей уровень ЭЭ низок, и эта ситуация повторяется на протяжении всей цепочки. Серия повторяющихся столкновений между одними и теми же людьми приводит к стабилизации их уровня ЭЭ по отношению друг к другу. В случае спортивных состязаний такая схема привела бы к скучным и предсказуемым играм, лишенным драматизма. Даже если бы команды изначально подбирались по масштабам своих предшествующих успехов, та из них, которой удастся вырваться вперед, будет доминировать на всем протяжении оставшегося времени. Правила спортивных игр придумываются именно для того, чтобы не допустить таких ситуаций. У игроков должны быть возможности вернуть себе утраченную ЭЭ (также говорят о возвращении инициативы). Поэтому в спортивных играх оставляется возможность для случайностей (наподобие удачных или неудачных отскоков мяча), а также для того, чтобы очень маленькие различия в эффективности влекли за собой большие последствия. Например, в бейсболе разница в доли дюйма при броске мяча может привести к таким разным игровым ситуациям, как страйкаут, фал-бол или хоумран. В этом заключается еще один момент, демонстрирующий искусственную природу спортивных игр. В обычной жизни гораздо меньше справедливости, меньше равновесия. Например, лица, занимающиеся издевательствами, предаются своему делу монотонно, а их жертвы редко переворачивают эту ситуацию. В спорте же на протяжении многих лет развивались приемы создания драматизма, позволяющие представить публике нечто более удовлетворительное с точки зрения драматургии.

26

В связи с этим примечательно, что бэттеры и питчеры редко смотрят друг другу в глаза или даже в лицо. Похоже, они пытаются максимально использовать хитрости игры в угадайку, беря на вооружение манеру поведения игроков в покер. Другой аспект этой ситуации заключается в том, что игроки воспринимают прямые взгляды как враждебные жесты; зрительный контакт провоцирует драку точно так же, как словесные оскорбления. Однажды драка бейсболистов началась во время тренировки перед матчем высшей лиги, когда игрок одной из команд подошел к игроку соперника, чтобы извиниться за инцидент, произошедший в предыдущей игре. Соперник воспринял попытку установить зрительный контакт как вызов и начал потасовку, которая продолжалась четыре минуты (см.: San Diego Union-Tribune, 28 июля 2004 года). С этим случаем можно сравнить мое собственное наблюдение за ситуацией, близкой к драке, которая возникла в длинной очереди на прохождение контроля в аэропорту в августе 2006 года: один мужчина предупредил другого, с которым он ссорился по поводу того, что тот пытался встать вне очереди: «Не маячь у меня перед глазами». Нарушитель не стал вступать в зрительный контакт, поэтому столкновение между ними не состоялось.

27

Некоторые питчеры, например Роджер Клеменс или Боб Гибсон в прошлом, приобрели известность благодаря своей угрожающей манере игры – именно им принадлежат рекорды по количеству страйкаутов и показателю ERA, хотя другие игроки-рекордсмены на этой позиции не отличались таким же конфронтационным стилем. Запугивание выступает лишь одним из многих приемов.

28

Некоторые бэттеры придерживаются противоположного подхода. Частью их репертуара приемов становится нахождение поблизости от «дома», даже несмотря на риск часто получать удары мячом – такие действия позволяют находиться на базе и нарушать модель игры питчера. В результате именно эти игроки ежегодно возглавляют рейтинг американского чемпионата по количеству полученных ударов мячом при подаче. Гипотеза, согласующаяся с моими наблюдениями, заключается в том, что таких бэттеров не приводит в гнев попадание по ним мяча, а также они не становятся главными участниками драк. Точно так же как среди питчеров присутствуют те, кто полагается на обман, и те, кто делает упор на открытое доминирование, среди бэттеров тоже есть игроки, которые больше рассчитывают на хладнокровную технику, и те, кто полагается на всплески энергии (к недавним примерам бэттеров первого типа относятся Барри Бондс, Ичиро Сузуки и Тони Гвинн, ко второму типу принадлежит Мэнни Рамирес). Именно от второй группы игроков ожидается, что они будут затевать больше драк. Аналогичным образом можно ожидать, что питчеры, которые пытаются подавлять бэттеров, более склонны вступать в драки, чем те питчеры, которые полагаются на обман и точный выбор позиции. Таким образом, драки наиболее вероятны там, где питчер, который рассчитывает на силу, сталкивается с бэттером, который полагается на безоговорочное силовое доминирование или масштабный эмоциональный накал.

29

Уэйн Гретцки, абсолютный лидер среди бомбардиров в профессиональном хоккее, пользовался среди соперников репутацией «пронырливого» игрока, который ловко и неожиданно продвигался к воротам, не ввязываясь в противоборства.

30

Количество таких игроков, необходимых команде, ограничено. Вот, к примеру, заголовок и подзаголовок одного из материалов СМИ о клубе «Филадельфия Флайерз»: «Федорук борется за место нападающего. Но „Флайерз“, возможно, не смогут держать двух крутых парней» (Philadelphia Inquirer, 28 сентября 2001 года).

31

В хоккее, по утверждению моих источников из числа осведомленных болельщиков, драки особенно вероятны после того, как команда явно проиграла матч. Такие столкновения затевают игроки проигравшей команды, как бы демонстрируя, что они еще остаются в игре, даже несмотря на то что уже не могут победить.

32

Иными словами, игровая ситуация для «Ройялз» может развиваться в разных направлениях: если при следующей подаче они получат третий аут от соперника, то по правилам команды поменяются позициями, а если бэттер успешно справится с подачей, то раннер добежит до «домашней» базы и сравняет счет в матче. – Прим. пер.

33

Здесь будет уместно такое дополнение, подтверждающее рассуждения Коллинза о том, как изменения правил влияют на эмоциональную динамику игры. Первоначально филд-гол приносил команде пять очков, тогда как в современном американском футболе его ценность снизилась до трех очков, а ценность тачдауна повысилась с четырех до шести очков. В результате наиболее зрелищными моментами в игре стали прорывы в зачетную зону соперника, а не попадания в ворота ударом ногой (в связи с чем американский футбол, в отличие от европейского, имеет мало общего с этимологическим значением «ножной мяч»). – Прим. пер.

34

Вспомним предложенный в главе 7 принцип: «одна драка в одной точке» заполняет пространство эмоционального внимания. В спортивном матче может быть и несколько драк, как в приведенном примере. Тем не менее все они выступают эпизодами одной и той же драмы, разворачивающейся между двумя противоборствующими сторонами; подобно некоторым дракам в местах массового разгула, они представляют собой серию связанных между собой поединков с пересекающимся составом главных и второстепенных действующих лиц.

35

Выше было выдвинуто общее предположение, что драки, происходящие в переломный момент игры, обычно происходят во второй части матча. Однако в тех случаях, когда игры проходят на фоне череды постоянных конфликтных ситуаций, настрой всей игре иногда задают драки на предматчевых разминках. В заключительном матче регулярного чемпионата 2002 года по американскому футболу команда «Питтсбург Стилерз», пытавшаяся досрочно выиграть чемпионат северного дивизиона Американской футбольной конференции, находилась на домашнем стадионе клуба «Тампа-Бей Букканирз», которые уже вырвали победу в своем дивизионе. Когда звездный дефенсив тэкл (защитник) «Тампы» Уоррен Сэпп – огромный человек, известный своими резкими высказываниями, – на предматчевой разминке разгуливал с надменным видом и подбадривал толпу, на него натолкнулся и пнул такой же огромный раннинбек (нападающий) «Питтсбурга» Джером Беттис (благодаря своим габаритам он получил прозвище «автобус»). По словам Беттиса, «в прошлом году во время разминки они смотрели на нас свысока, и мы хотели дать им понять, что собираемся поиздеваться над ними на их собственном поле». Еще несколько игроков из каждой команды во время разминки толкали и пихали друг друга. Когда игра началась, «Стилерз» в течение первых четырех минут стремительно повели со счетом 14:0, а затем одержали победу со счетом 17:7. «Питтсбург» имел преимущество во владении мячом, а Сэпп не сделал ни одного тэкла, ассиста или сэка* – его «всухую» обыграли линейные игроки нападения «Питтсбурга» (см.: San Diego Union-Tribune и Los Angeles Times, 24 декабря 2002 года).

36

В качестве примера можно привести серию матчей за чемпионский титул Американской бейсбольной лиги 2003 года между «Нью-Йорк Янкиз» и «Бостон Ред Сокс» (см.: Los Angeles Times, 10–13 октября 2003 года). Вокруг «Ред Сокс», которые не выигрывали первенство США на протяжении 85 лет, была раздута сильная шумиха – утверждалось, что команда имеет наилучшие шансы за многие годы. После того как в двух первых матчах на стадионе «Янкиз» команды по очереди выиграли друг у друга, совершив взаимную серию яростных подач, заставлявших бэттеров падать на землю, «Ред Сокс» вернулись на домашнюю арену, где состоялась решившая исход серии игра с участием лучших питчеров каждой команды, Педро Мартинеса и Роджера Клеменса. В первой половине четвертого иннинга, когда «Ред Сокс» пытались преодолеть преимущество «Янкиз» со счетом 4:2, Мартинес гневно угрожал бэттерам «Янкиз» отправить мяч им в голову, а соперники истошно кричали ему в ответ.

Во второй части того же иннинга Клеменс вышел на питчерскую горку от «Янкиз», получив предупреждение от судей, что за любые ответные действия он будет удален с поля; партнеры по команде говорили, что от напряжения на шее Клеменса выступали вены, когда он пытался держать свои эмоции под контролем. Следующим бэттером «Ред Сокс» был Мэнни Рамирес, звездный игрок с сильным ударом, который в этой игре сделал первый ран в первом иннинге. Клеменс запустил мяч высоко, но без приема внутренней подачи; мяч не прошел рядом с головой Рамиреса, однако он отреагировал на это так, как будто подача была действительно направлена ему в голову, и сделал шаг к питчерской горке, размахивая битой – этим опасным оружием, которое бэттеры почти никогда не используют в драках (размахивание битой было блефом – она так и не пошла в ход). После этого игроки обеих команд выбежали на поле и устроили пятнадцатиминутную свалку. Сразу после возобновления игры первая же подача Клеменса завершилась тем, что Мэнни Рамирес конвульсивно промахнулся, даже несмотря на то что подача была далеко за пределами страйковой зоны. В ходе всего эпизода драки Рамирес утратил контроль над эмоциями, и до конца игры ему так и не удалось сделать ни одного хита. После драки «Ред Сокс» сдулись и в итоге проиграли матч со счетом 4:3, а «Янкиз» под конец игры перешли в наступление, затеяв еще одну драку, в которой избивали и пинали хозяйственного сотрудника стадиона, болевшего за команду хозяев. После этой эмоциональной кульминации в оставшихся четырех играх соперников драк больше не было. Команды выиграли друг у друга по два матча, идя ноздря в ноздрю, и «Ред Сокс» снова не смогли победить в первенстве США.

37

Эти же два игрока ранее, в июле, затеяли драку между двумя командами, которая упоминалась выше (см. прим. 18 на с. 960–961). Та драка была воспринята многими как воплощение драматичного соперничества между двумя командами, которые боролись за лучшее собственное достижение в Американской лиге, и как повторение их же драки в конце предшествующего сезона. После той июльской драки «Ред Сокс» силами всей команды начали победное восхождение, которое в итоге привело их к выходу в плей-офф и противостоянию с заклятыми соперниками.

38

В полицейских протоколах о беспорядках на стадионах обычно не делается различий между нападениями, нахождением в нетрезвом состоянии в общественных местах и другими нарушениями, а если исходить из простых подсчетов лиц, не допущенных на стадион, штрафов за серьезные нарушения и болельщиков, которых удалили с конкретных матчей, то мы получим мало представления о том, что именно произошло и в каком контексте. Цифры, время от времени приводимые в газетах, не демонстрируют четких закономерностей или тенденций (см.: San Diego Union-Tribune, 31 октября 2004 года).

39

Каких-либо дополнительных сведений об этом матче найти не удалось, однако это явно не самый показательный случай насилия с участием футбольных болельщиков из бывшей Югославии. Наиболее известным инцидентом из этой серии является знаменитый «матч ненависти» между командами «Динамо» (Загреб) и «Црвена Звезда» (Белград) на загребском стадионе «Максимир» во время матча Чемпионата Югославии по футболу 13 мая 1990 года. На эту игру из Белграда прибыло около трех тысяч радикальных фанатов группировки «Делие» («Герои»), которой руководил Желько Ражнатович по прозвищу Аркан – профессиональный грабитель, ставший ультранационалистом, а затем, во время войн начала 1990‑х годов, известным сербским полевым командиром. За несколько часов до игры в Загребе начались уличные беспорядки, а вскоре после начала матча фанаты «Динамо» выскочили на поле, прорвав оцепление полиции, и противостояние сербских и хорватских болельщиков превратилось в массовое побоище, в котором пострадали десятки человек. Кроме того, имело место неспортивное поведение игроков: капитан «Динамо» Звонимир Бобан с разбега ударил ногой полицейского-боснийца Рефика Ахметовича. В итоге «матч ненависти» стал одним из важных факторов, ускоривших начало гражданской войны в Югославии. – Прим. пер.

40

Согласно данным исследования Майкла Смита (см.: [Smith 1978]), только в 10% из 68 случаев серьезного насилия в спорте насилие со стороны толпы не было связано с драками игроков или ситуациями на поле, близкими к дракам.

41

Вот случай из хоккейных соревнований. В сентябре 2004 года в Окленде во время напряженной борьбы между двумя командами за выход в плей-офф Главной лиги бейсбола (MLB) один из игроков клуба «Техас Рейнджерс» запустил креслом по трибунам в назойливого крикуна, сидевшего неподалеку от скамейки запасных, в результате чего пострадал случайный человек: у женщины, сидевшей рядом с этим болельщиком, был сломан нос. После этого все игроки «Рейнджерс» собрались у скамейки, чтобы поддержать своего товарища, демонстрируя обычную солидарность команд в драках (см.: USA Today, 15 сентября 2004 года).

42

Вспомним о бейсбольном ритуале ловли выбитого за пределы поля мяча (при выполнении хоумрана), попавшего на трибуны. Болельщики относятся к этому как к делу огромной важности, и тот из них, кто ловит мяч, на мгновение становится героем в своем ближайшем окружении. Бейсбольный мяч рассматривается как сакральный объект, как связующее звено между периферийной сферой трибун и ядром коллективного пространства внимания на поле. Для зрителя достаточно прикоснуться к мячу любым доступным способом – неважно, катится он или хотя бы находится в руках вспомогательного персонала стадиона, но особый престиж – по-настоящему поймать мяч на лету. Так выглядит один из способов, при помощи которого болельщик может мгновенно возвыситься над своим статусом, реально подражая одному из действий игроков. Такие ситуации всегда вызывают аплодисменты со стороны других болельщиков. Этот феномен похож на коллекционирование автографов – еще одну разновидность раболепного контакта с кумирами публики в обмен на символическое подтверждение связи с ними. Тот, кому не чужд прагматизм, вспомнит, что бейсбольные мячи порой стоят огромных денег на рынке памятных спортивных атрибутов – например, мячи, с помощью которых были установлены рекорды хоумранов. Однако это не объясняет ни то, почему болельщики с ритуальным уважением относятся и к обычным бейсбольным мячам, ни то, почему «мячи-рекордсмены» имеют такую стоимость на рынке. Знаменитые мячи увеличивают ритуальную ценность обычных.

43

На тот момент Югославией называлась конфедерация Сербии и Черногории, которая прекратила существование в 2006 году после референдума о независимости Черногории. – Прим. пер.

44

Подробный анализ беспорядков по случаю победы представлен в работе Джерри М. Льюиса «Насилие спортивных фанатов в Северной Америке» [Lewis 2007].

45

В этом разделе речь пойдет о европейском футболе, который в США называется соккером. Для обозначения группировок агрессивных фанатов, или «болельщиков» (supporters), можно также использовать британский термин «фирмы». Он появился в криминальном мире Лондона благодаря одной «напоминающей мафиозный клан банде, которая совершала свои преступления в корпоративном духе. В 1970‑х годах этот термин был присвоен группировками агрессивных футбольных болельщиков» [Buford 1993: 316]. Впоследствии «фирмами» могли называть небольшие коллективы, которые держались вместе и принимали активное участие в драках (американцы сейчас называют такие группы словом posse), либо этот термин мог использоваться в широком смысле для обозначения всех болельщиков той или иной футбольной команды, чья тактика действий предполагала намеренное участие в драках. Болельщики в целом являются более многочисленной группой, чем хулиганы или «фирмы».

46

Такая же схема обнаруживается в мобилизации рабочего класса в рабочих движениях прошлого. Степень мобилизации зависит не от масштабов недовольства экономической ситуацией, а от ресурсов для мобилизации. На пике насилия футбольных хулиганов, состоявшемся в 1980‑х годах, в экономике был период относительного процветания.

47

В описании Билла Бьюфорда большинство видных лидеров футбольных хулиганов предстают людьми, щеголяющими дорогой одеждой, автомобилями и другими ценными вещами [Buford 1993: 29, 213]. Некоторые из них являются профессиональными преступниками, промышляющими воровством и фальшивомонетничеством (этот момент подтвердил Энтони Кинг в нашей личной беседе, ноябрь 2000 года). Однако футбольное насилие не является для них обычной преступной деятельностью, поскольку оно приносит больше затрат, чем прибыли; лидеры фанатских группировок, описанные Бьюфордом, ведут себя так, будто получают от этого огромное удовольствие. Для вопросов, рассмотренных в этом разделе в целом, актуальны следующие работы: [Dunning et al. 1988, 2002; Dunning 199; King 2001; Johnston 2000; Marsh, Rosser, Harrć 1978; Van Limbergen et al. 1989].

48

Нечто очень похожее на «джиббинг» обнаруживается и в более высоких социальных слоях, преимущественно среди детей, хотя обычно в очень незначительных масштабах. Фрэнсис Скотт Фицджеральд в романе «По эту сторону рая» описывает, как небольшая группа студентов Принстона в годы перед Первой мировой войной устроила продолжительный загул в Атлантик-Сити совершенно без денег. Они бесцеремонно заказывали еду в ресторанах, а затем уходили, не заплатив – герои Фицджеральда усвоили урок Гоффмана, который указывал, как важно сохранять нормальность внешних атрибутов.

49

Согласно новаторской формулировке Элиаса и Даннинга [Elias, Dunning 1986], организация спортивных соревнований начиная с XVIII века была направлена на то, чтобы обеспечить доставляющее удовольствие ощущение напряженности, которого недостает в жизни человека эпохи модерна. Процесс цивилизации, развивают свою мысль указанные авторы, приводит к вытеснению естественных импульсов (по сути, перед нами фрейдистский тезис, что вытеснение является ценой, которую мы платим за цивилизацию), однако спорт позволяет создать безопасную параллельную вселенную выдуманных конфликтов, в которой можно воплотить ту же самую напряженность, что прежде вылилась бы в насилие. Помимо ослабления различных противоречий, спорт создает приятные накал и возбуждение, которые востребованы тем больше, чем более монотонным является опыт зрителей в их повседневной жизни.

В такой логике рассуждения присутствует два слабых места. Во-первых, насилие не было таким уж легким и беспрепятственным делом и до наступления эпохи модерна. Конфронтационная напряженность/страх существовали на протяжении всей истории человечества, поэтому в древние времена насилие было не доставляющим удовольствие выражением естественных импульсов, а принимало те же самые формы бесчестного нападения на слабого или почетного – обставленного ограничениями и инсценированного – поединка, которые рассматриваются в этой книге. То, что выражает собой спорт, никогда не принимает форму естественного неподавляемого насилия. Во-вторых, до наступления эпохи модерна спортивные состязания – начиная с племенных игр, Олимпийских игр в античной Греции, гонок на колесницах в Византии и заканчивая средневековыми рыцарскими турнирами и народными играми – также позволяли людям ощутить приятную напряженность. Как отмечают сами Элиас и Даннинг на примере средневекового простонародного футбола в Англии, главное отличие от современности заключалось в том, что игры низших классов имели незначительный уровень формальной организации. В них не было ни судей, ни кодифицированных правил, а поучаствовать в таких состязаниях являлись целые общины: вместо того чтобы отбирать самых искусных, поощрялось большое количество игроков без какой-либо специализации, которые могли быть совершенно разными людьми – конными и пешими, любого возраста и комплекции, а в ходе соревнований можно было пускать в ход дубинки, кулаки или ноги, – именно поэтому серьезные травмы или летальный исход в таких состязаниях были обычным делом. Новым моментом при переходе к эпохе модерна было возникновение формальных специализированных организаций, контролировавших одни аспекты насилия, но способствовавших другим с целью создания максимально драматичного переживания зрелищ, в которых сохраняется длительное и сложное сюжетное напряжение. В тех спортивных играх, которым предавались представители высших классов в античные и средневековые времена, такая организация присутствовала в большей степени, поскольку у верхушки общества имелись ресурсы для сдерживания конфронтационной напряженности/страха при одновременной демонстрации высокого статуса при помощи постановочных поединков между равными соперниками, которые следовали условным правилам. Главным историческим сдвигом оказалось увеличение благосостояния и времени для досуга среди всех социальных классов, а также продолжающееся расширение периода получения образования в нашем жизненном цикле; благодаря этому у нас появилось больше возможностей и «пустого» времени, которое раньше у большинства людей было занято непосильным трудом. Поэтому имеются сомнения в том, что объем жизненной монотонности на протяжении истории человечества сильно менялся. Модерн вытесняет в сферу спорта не насилие предшествующего периода, которое якобы было необузданным, а существовавшее прежде повсеместное присутствие труда. Отличительные формы спортивного насилия являются не цивилизационным замещением, а продолжающимся цивилизационным созиданием.

50

Этот момент также можно заметить на снимке в репортаже Reuters от 16 февраля 1995 года с подписью «Английские фанаты нападают на ирландского болельщика за пределами стадиона в Дублине», где соотношение сил составляет трое на одного.

51

Значительное количество примеров, иллюстрирующих подобную закономерность, представили мне в 2000–2001 годах английские полевые исследователи Энтони Кинг и Эрик Даннинг. Вот еще один пример из работы Бьюфорда [Buford 1993: 93–95]. Устроив разгром в итальянском городе после футбольного матча, английские болельщики вечером собрались в баре, но их оживленные разговоры касались не самой игры, в которой «Манчестер Юнайтед» уступил*, а их собственной победы и того, «как итальянцы „обделались“. У всех было ощущение, что дело идет к вечеру, стояла атмосфера конца хорошего рабочего дня». Рядом на площади собралось несколько тысяч итальянцев, которые жаждали отомстить двум сотням англичан, находившимся в баре. Но англичане не стали выходить, а дождались прибытия полиции, чтобы та сопроводила их на обратном пути. Обратим внимание, что итальянцы стоят на улице, хотя имеют большое численное преимущество, и не пытаются ворваться в бар. Как и в других рассмотренных нами случаях, пустые угрозы и конфронтационная напряженность/страх характерны и для футбольных хулиганов и их противников. В более ранних работах, посвященных футбольным хулиганам, делался акцент на том, что они вырабатывают намеренные тактические и организационные решения, чтобы избежать полицейских мер противодействия им. Однако теперь необходимо добавить, что хулиганы искушены и в том, как преодолеть извечную проблему любого поединка – конфронтационную напряженность и страх. В данном случае они достигают этого с помощью продуманных приемов сдерживания перехода в атаку, пока им не удастся застать своих противников врасплох.

* Речь идет об ответном матче второго круга Кубка УЕФА 1976–1977 годов, в котором «Манчестер Юнайтед» проиграл туринскому «Ювентусу» со счетом 0:3 и по итогам двух встреч выбыл из розыгрыша. Этот эпизод Билл Бьюфорд излагает в своей нашумевшей книге «Среди головорезов» со слов информантов из «ветеранов» болельщиков «Манчестера». После следующего еврокубкового матча «Манчестера» с французским «Сент-Этьеном» в 1977 году из‑за агрессивного поведения болельщиков на выезде английской команде было запрещено проводить ответную игру на домашнем стадионе. – Прим. пер.

52

Американская патриотическая песня, сочиненная в самом начале Гражданской войны в США (1861) писательницей-аболиционисткой Джулией Уорд Хау на базе солдатской песни «Тело Джона Брауна». – Прим. пер.

53

См.: [King 2001]. Когда оказавшийся в Германии английский болельщик бродит по улицам и кричит «Хайль Гитлер!», это подходящий способ задеть нидерландских болельщиков, с которыми Англия встречается на турнире* [Buford 1993: 228]. А вот общая характеристика идеологической самопрезентации бельгийских хулиганов: «Они притворяются расистами, сексистами и регионалистами. Их идеи отличаются упрощенностью и антидемократизмом. Эта идеология довольно плохо проработана и не слишком продумана. Они скандируют конкретные лозунги лишь ради провокации» [van Limbergen et al. 1989: 11].

* Скорее всего, имеется в виду чемпионат Европы по футболу 1988 года, проходивший в ФРГ; на групповом этапе сборная Англии проиграла сборной Нидерландов со счетом 1:3. – Прим. пер.

54

Скауз – прозвище фанатов футбольных клубов «Ливерпуль» и «Эвертон», жителей Ливерпуля; кроме того, это слово означает ливерпульский говор английского языка. – Прим. пер.

55

Часто утверждается, что встречи на игровом поле замещают собой межнациональное насилие и выступают способом примирения врагов, хотя в таких встречах заодно и присутствует тенденция к разжиганию и даже формированию враждебных межнациональных отношений. Ричард Сайпс [Sipes 1973] на основе сравнения домодерных обществ пришел к выводу, что те из них, где имелись игры, напоминающие войну, также чаще нападали на другие общества. Этот момент не имеет непосредственного отношения к вопросу международных (или в данном случае межплеменных) соревнований; несомненно, здесь существует множество причин, поскольку для проведения международных спортивных состязаний необходимы то или иное мирное состояние и международные контакты. Учитывая это обстоятельство, можно задаться вопросом: какие более отдаленные последствия имеет спорт? В Древней Греции Олимпийские игры проводились в регионе, где постоянно происходили насильственные конфликты между полисами, а борьба за честь на Олимпийских играх получала шовинистическое толкование.

56

Имеются в виду события на стадионе «Лужники» 20 октября 1982 года во время матча 1/16 Кубка УЕФА между московским «Спартаком» и нидерландским «Харлемом», когда во время давки при выходе с трибун погибли 66 человек (Коллинз приводит несколько неточные данные). Однако этот инцидент едва ли можно считать примером футбольного хулиганства, поскольку причиной гибели болельщиков стали непродуманная планировка подтрибунных помещений и неправильные действия персонала арены по организации логистики зрителей (в дальнейшем директор и главный комендант стадиона получили судебные приговоры за халатность). Аналогичный эпизод имел место на стадионе «Айброкс» в Глазго в 1971 году, где во время давки также погибли десятки болельщиков. – Прим. пер.

57

См.: [Dunning et al. 1988]. История бейсбольных матчей в Америке в некоторых из перечисленных аспектов была схожей: в начале ХX века места для публики за пределами поля были стоячими, а зрительская зона была отделена от поля только канатами. В 1908 году в Нью-Йорке состоялся нашумевший матч, в заключительной части которого толпа зрителей выбежала на поле, когда команда хозяев в девятом иннинге совершила ран, который все посчитали победным. Однако бежавший в этом раунде игрок хозяев по фамилии Мёркл не коснулся базы (поэтому инцидент в дальнейшем получил название «промашка Мёркла»), и гости, «Чикаго Кабс», погнались за мячом сквозь толпу, коснулись базы, после чего потребовали от «Нью-Йорк Джайентс» вернуться в игру, а их ран был аннулирован. В конце сезона, когда на кону стоял чемпионский титул, состоялась переигровка при небывалом скоплении зрителей; этот матч несколько раз прерывался из‑за вторжения болельщиков на поле, а когда «Джайентс» потерпели поражение, на стадионе начались беспорядки.

58

Во время чемпионской серии матчей Американской бейсбольной лиги между «Бостон Ред Сокс» и «Нью-Йорк Янкиз» в октябре 2004 года фанаты последней команды приветствовали питчера соперника Педро Мартинеса рефреном, напоминающим детскую песню. После того как «Бостон» проиграл несколько матчей, Мартинес заявил журналистам, что «Янкиз» напоминают его отца, и фанаты постоянно скандировали одну и ту же фразу на манер песни: «Кто твой папа? Кто твой папа?» вверх-вниз в малой терции, в точности повторяя мелодию детсадовской дразнилки, предназначенной для изгоя в группе дошкольников (традиционно «Ня-ня, коза-нянька»).

59

«Они считают себя истинным сердцем клуба, а большинство игроков – простыми наемниками» (из личного общения с Энтони Кингом, ноябрь 2004 года). «Настоящий матч происходил не на стадионе, а на улицах за его пределами. Именно здесь обнаруживались толпа, пресса, телекамеры и публика» [Buford 1993: 215].

60

Разумеется, есть и существенные различия: участники слэмов практикуют псевдонасилие и в идеологическом плане кардинально отличаются от футбольных хулиганов, равно как и от скинхедов – их ближайшего американского аналога.

1

Джордж Лакофф в своем анализе общепринятых идиом, используемых для выражения гнева, даже утверждает, что указанная расхожая теория является точной производной от человеческого опыта – что причины насилия действительно именно таковы [Лакофф 2004]. Между тем Лакофф не предлагает никаких доказательств этого, помимо собственно языковых выразительных средств.

2

Именно поэтому важно проводить различие между реальным физическим насилием и прочими разновидностями агрессивности. Социальные активисты и официальные контролирующие органы, в чье поле зрения входят различные виды насилия и жестокости, пытаются расширить определение и масштаб данной проблемы, представляя вербальную агрессию и эмоциональные вспышки в качестве отдельных форм «абьюза», «харассмента» или «буллинга», после чего панацеей от агрессивности (как сопровождаемой насилием, так и без него) объявляются различные программы «управления гневом». Однако такой подход сильно запутывает причинно-следственные связи: реальное насилие невозможно объяснить при помощи модели обычных, институционализированных пререканий; причинно-следственные схемы двух этих явлений противоположны в своих важнейших аспектах. Элайджа Андерсон описывает ситуацию, когда группа чернокожих подростков из городского гетто смотрит видеофильм о том, как разрешение конфликтов может выступать альтернативой дракам [Anderson 1999: 97]. Их реакция на увиденное – отвергнуть такую альтернативу как нереалистичную, поскольку подростки полагают, что насилие можно предотвратить или по меньшей мере сдерживать, лишь устроив демонстрацию притворного гнева и других поз из уличного кодекса поведения (для понимания контекста этой и последующих цитат из работ известного американского исследователя «уличного кодекса», профессора Йельского университета Элайджи Андерсона необходимо отметить, что этот чернокожий социолог длительное время использовал метод включенного наблюдения за жизнью расовых гетто крупных городов США. – Прим. пер.).

3

Гоффман дает следующее определение этого понятия: «Действия, предпринимаемые человеком для того, чтобы все, что он делает, соответствовало его лицу. Работа лица помогает нейтрализовать „инциденты“ – события, символические следствия которых грозят потерей лица» [Гофман 2009: 27]. – Прим. пер.

4

В незападных обществах зачастую присутствуют еще более строгие стандарты защиты собственного лица и спасения лица другого человека; у того же Гоффмана (см.: [Гофман 2009: 31–32]) приводятся некоторые сравнения с классическими китайскими манерами поведения; о современных китайских и японских манерах см. соответственно работы [Bond 1991; Ikegami 2005]. Практики взаимодействия в этих культурных регионах производят впечатление ультраконфуцианских.

5

В качестве примера можно привести события, развернувшиеся в академической сфере США около 1970 года. В ходе политической дискуссии один профессор ударил другого, в результате началось судебное разбирательство, и первый профессор, несмотря на то что был весьма выдающейся фигурой в своей отрасли знаний, не смог получить новое назначение в американском университете; в конечном итоге все кончилось тем, что администрация университета упразднила саму его кафедру.

6

В оригинале – needler, то есть буквально: тот, кто любит подкалывать других, «подкольщик». – Прим. пер.

7

Приведу два подтверждающих это утверждение собственных наблюдения:

В тот промежуток времени, когда я работал над этой книгой вне академических стен, однажды вечером мы вместе с детьми – четырехлетним мальчиком и восьмилетней девочкой – сидели дома и ждали, когда их мать вернется с работы, ведя ненавязчивую беседу. Когда мать вошла в дом, дети приветствовали ее возбужденными криками и объятиями. В течение нескольких минут она тепло отвечала им взаимностью, а затем села за стол, чтобы рассказать мне, как прошел ее день. Именно в этот момент дети начинают ныть, а время от времени заодно и переругиваются друг с другом. В итоге мать теряет терпение и разражается жалобами на то, что я пришла домой, а вы меня тут так встречаете, – и удаляется в другую часть дома. Рассмотрим эту ситуацию с точки зрения внимания: вначале дети в течение примерно получаса находятся в центре внимания взрослого, одновременно предвкушая момент, когда они увидят свою мать. Но после этого пика возбуждения они оказываются на втором плане, когда взрослые погружаются в поток собственного разговора. Затем дети начинают ныть, и это ненадолго – и в негативном ключе – возвращает внимание к ним, но в то же время происходит и завершение разговора между взрослыми, сопровождаемое обидами. Данный момент, по-видимому, восстанавливает равновесие для детей, поскольку после этого они перестают хныкать и возвращаются к своему нормальному настроению.

На протяжении многих месяцев у меня была возможность ежедневно после обеда слышать, как двое маленьких детей из соседнего дома (одному ребенку было два-три года, другому – четыре-пять лет) выходили играть на задний двор. Соседний дом находился за оградой примерно в 20 футах [6 метров] от моего кабинета, в котором я работал, впуская в окна теплый воздух южной Калифорнии. Дети выходили гулять в сопровождении няни, и через несколько минут после их появления в соседнем дворе я слышал, как младший ребенок, девочка, начинает плакать. Ее голос приобретал различную интенсивность – от раздражающего хныканья до сильного плача. Как правило, поводом для этого становился спор со старшим братом (возможно, из‑за того, кому принадлежит какая-нибудь игрушка), однако плач начинался и в тех случаях, когда голоса их няни не было слышно в течение нескольких минут – признак того, что ее внимание переключалось на что-то другое. Далее неизбежно раздавался ответный голос няни, после чего плач ребенка стихал, иногда совершенно внезапно. Такие эпизоды повторялись всякий раз, когда няня замолкала, до тех пор, пока наконец она не сдавалась и не забирала детей в дом. Этот сценарий воспроизводился каждый день почти без сбоев. Маленькие дети плачут не просто спонтанно – из‑за боли и дискомфорта, – они могут использовать плач в качестве реакции на конкретную социальную ситуацию. У маленьких детей имеется мало ресурсов для осуществления власти над другими, однако среди тех ресурсов, которые им все же доступны, есть плач – и порой дети используют его тираническим способом (ср.: [Katz 1999: 229–273]).

8

Вот пример из одного из студенческих отчетов. В конце семейной посиделки в ресторане разгорается спор о том, кто возьмет счет для оплаты. Одна из участниц встречи, овдовевшая мать, воспринимает как оскорбление то, что одна из ее замужних дочерей пытается заплатить за всех, заявляя, что та, мол, думает, будто мать не может позволить себе заплатить за собственных детей. Другие присутствующие братья и сестры занимают сторону того или иного из двух основных участников инцидента; супруги братьев и сестер хранят смущенное молчание, как бы извлекая молчаливое преимущество из того, что находятся в менее близких отношениях с двумя сторонами, и это дает им возможность не вмешиваться в ссору. Кульминацией сцены становится гневная перепалка на парковке, после чего две группы спорящих расходятся по разным машинам и уезжают, хлопнув дверьми. Так выглядит спор лицом к лицу в духе Гоффмана, в котором ни одна из сторон не уступает другой. Тем не менее, несмотря на этот скандал, вся эта большая семья продолжает периодически собираться вместе; их способом обращения с инцидентом в ресторане становится решение никогда больше не упоминать о нем, продолжая обычные инсценированные встречи, как будто ничего не произошло. На основе сопоставления антропологических данных Дональд Блэк приходит к общему выводу, что группы, основанные на очень близких и сравнительно эгалитарных отношениях, склонны гасить ссоры, а не искать их разрешения [Black 1998].

9

Среди знакомых друг с другом мужчин разжигание ссоры зачастую выступает способом оживить скучную встречу – так выглядит относительно мягкая версия описанной в главе 7 траектории, ведущей к насилию в ситуациях разгула, когда его участники ощущают опустошенность. Эту гипотезу можно проверить на примерах ситуаций и последовательностей эмоций, в которых возникают такие ссоры. Как правило, они происходят в ситуациях общения, а с еще большей вероятностью в ситуациях разгула, когда их участники осознанно ожидают выходящего за обычные рамки возбуждения, «экшена». Мужчины из среднего класса, как правило, удерживают спор на уровне эмоционально накаленного словесного обмена; мужчины из рабочего класса, в особенности молодые, более склонны к угрозам насилием, пусть и не всегда приводят их в исполнение. В таких ситуациях ссорятся и супружеские пары; согласно данным опросов, развлечения являются вторым по частоте поводом для супружеских ссор после споров о деньгах [Blood, Wolfe 1960: 241].

10

Институционализированной формой бахвальства являются банкеты или церемонии награждения. Во время этих мероприятий на сцене один за другим выступают люди, которые рассказывают виновнику торжества о том, какой он (она) замечательный, удерживая тем самым внимание собравшихся, а виновник торжества, в свою очередь, благодарит других, рассказывая им о том, какие они замечательные. Тем самым представителям высших слоев общества удается избежать похвальбы от первого лица, разыгрывая прекрасный образец ритуального обмена дарами, о котором писал Марсель Мосс [Мосс 1996].

11

В качестве одного из характерных примеров можно привести «Перебранку Локи» – песнь «Старшей Эдды», где бог-трикстер Локи на пиру ставит на вид другим асам (богам скандинавского пантеона) их прегрешения, демонстрируя себя в выгодном свете. Еще один примечательный в контексте рассуждений Коллинза о насилии во время разгульных мероприятий мотив этой песни заключается в том, что Локи вначале не пускают на пир, и он начинает действовать в отместку, проникнув в палаты, где происходит действо. – Прим. пер.

12

См.: [Labov 1972]. Аналогичным обычаем среди представителей некоторых профессий среднего класса является специфическая разновидность банкетов, в английском языке именуемая словом roast [букв.: прожарка], во время которых почетный гость становится мишенью для шуточных издевательств. Такое мероприятие представляет собой строго контролируемую версию бурного маскулинного ритуального конфликта для среднего класса. Этот обычай появился в 1970‑х годах – возможно, отчасти в подражание манерам низших слоев, что было характерно для тех времен. Такие мероприятия нехарактерны для более учтивых или более традиционных групп среднего и высшего классов – например, они отсутствуют в академических кругах или в высшем обществе. В таких вечеринках могут участвовать и женщины, однако по происхождению подобный ритуал является отчетливо мужским.

13

Зафиксированные на пленку подражания звукам животных можно услышать в фильме «Мертвые птицы», о котором шла речь в главе 2, где участники сражений между племенами в Новой Гвинее используют звуки, похожие на птичьи крики; вторая из указанных разновидностей представлена в документальном фильме «Битва за Алжир», посвященном городскому восстанию в этой стране в 1958 году. Исследование улюлюканья представлено в работе [Jacobs 2004].

14

См.: [Anderson 1999: 112]. Уличный кодекс более четко выражен в одежде и стиле телесного поведения мужчин, нежели женщин. Основными участниками группы, несущей на себе маркеры уличного кодекса, являются именно мужчины; к этой группе могут принадлежать и женщины, однако они обычно либо сопровождают мужчин, либо находятся на второстепенных ролях. Как отмечает Линн Грин [Green 2001] в исследовании сексуальной жизни чернокожих девушек подросткового возраста из рабочего класса, в их повседневной жизни доминируют занятия их парней, если девушки «зависают» с ними, а если девушки хотят сосредоточиться на учебе или просто следовать собственным интересам, они ощущают, что с парнем придется разорвать отношения.

15

Этот конфликт помогает объяснить привлекательность мусульманских или африканских аксессуаров среди чернокожих мужчин: подобные предметы выступают способом выразить неприятие принадлежности к белому большинству, но в то же время продемонстрировать приверженность упорядоченному образу жизни среднего класса. Именно так выглядит воинственная версия «пристойной» культуры черного гетто. Функция африканской и мусульманской одежды зачастую неверно воспринимается белыми, которые видят в ней враждебную форму «обратного расизма», при этом упуская из виду приверженность конвенциональному поведению среднего класса, выражением которого выступают эти же символы. Отнюдь не находясь на стороне уличной культуры, данные аксессуары являются ее альтернативой. О возникновении этого стиля см. работу [Lincoln 1994].

16

Однако поражение в трэш-токе не обязательно приводит к насилию. Как правило, в таких ситуациях присутствует публика, и словесный ритуал обычно осуществляется с учетом наличия зрителей. Тот, кто потерпел неудачу в словесной перепалке, может занять позицию зрителя, присоединившись к смеху публики и признав, что это была хорошая шутка. В данном случае происходит ситуационное перемещение себя в другую часть группы, а поскольку группа также транслирует принадлежность к уличной сцене, подобный шаг может на какое-то время спустить насилие на тормозах.

17

См.: [Jones 2004]. В конце 1990‑х годов в средних школах Филадельфии мишенью для нападений стали чернокожие девочки-подростки, носившие верхнюю одежду и головные уборы в мусульманском стиле. Такие нападения совершали другие девочки, утверждавшие, что ощущают унижение со стороны мусульман, которые открыто критикуют их сексуальное поведение и употребление наркотиков. Мусульманский гардероб представляет собой крайнее неприятие уличного стиля одежды (прежде всего это проявляется в женских вещах, включая длинные халаты, своеобразные головные уборы и хиджабы) и ассоциируется с сигналами, открыто бросающими вызов уличной культуре как морально неполноценной. Эти драки между девочками напоминают ситуации, когда парни, ориентированные на уличный кодекс, нападают на учеников, которые по внешним признакам принадлежат к «пристойной» культуре, на том основании, будто они утверждают, что «лучше нас».

18

Еще одним свидетельством против того, чтобы рассматривать неуважение как мотив для насилия, является следующее обстоятельство: уличный стиль в той или иной степени нашел широкое признание среди белой молодежи, включая ее состоятельную часть [Anderson 1999: 124]. Среди этих белых молодых людей уличный стиль – это отнюдь не реакция на неуважение, а, напротив, претензия на высокий статус в молодежной среде. Об этом можно судить по тому, как ведет себя белая молодежь в зависимости от конкретных ситуаций: для разгульных мероприятий наподобие вечеринок по выходным они предпочитают одежду и манеры, характерные для уличных банд, но отбрасывают их, когда приходится возвращаться к утилитарной рутине учебы и работы.

19

См.: [Anderson 1999: 73]. Подобный паттерн характерен для преступных организаций наподобие мафии, в особенности для тех их участников, которые приводят в исполнение ее решения. У многих таких гангстеров имеются прозвища наподобие «Сумасшедший Джо». Им удалось подняться по ступеням иерархии и занять в ней заметное положение благодаря приобретению репутации людей, которые впадают в неистовство насилия, совершая крайне жестокие действия сверх необходимости или проявляя беспричинную жестокость по отношению к тем, кого они пытаются запугать (например, занимаясь «акульим промыслом» – навязыванием грабительских займов, вымогательством или в схватках с конкурирующими гангстерами). Определенным свидетельством того, что все это представляет собой намеренные действия по созданию репутации, выступает следующая закономерность. Подобные акты неистового насилия обычно имеют место на начальном этапе карьеры гангстера, а в дальнейшем, после того как он поднялся до руководящих постов в своей организации, он может действовать вполне обыденными методами, сам прибегая к насилию редко или вообще его не используя, поскольку теперь он может делегировать совершение насилия другим. Например, Сэм «Муни» [Лунатик] (на сленге 1930‑х годов это слово значило «сумасшедший») Джанкана и Тони «Джо Бэттерс» Аккардо, получивший свою кличку за то, что однажды нанес удар бейсбольной битой по голове жертвы, превратились в умелых руководителей чикагской мафии, последовательно занимавших эту позицию в период с 1950 по 1966 год (см.: Chicago Sun Times, 18 августа 2002 года).

20

С другой стороны, стремление не оказаться «чушпаном» (chump), легкой добычей грабителей, является одним из основных мотивов, побуждающих «пристойных» людей нацеплять на себя личину уличного кодекса [Anderson 1999: 131].

21

Длинные туннели насилия будут рассмотрены во второй части этой работы, посвященной временно́й динамике насилия, где также пойдет речь о его долгосрочных макроизмерениях.

22

Иной способ решения этой проблемы предлагал дуэльный кодекс. Конфронтация немедленно прекращалась, когда одна из сторон делала вызов на дуэль, а другая его принимала – тем самым фактическое насилие откладывалось на другое время. Стадия бахвальства и оскорблений завершалась назначением дуэли. Вызов на дуэль решал гоффмановскую проблему «создания сцены», предоставляя учтивый способ оказаться объектом оскорбления, который сохранял лицо каждого ценой риска расстаться с жизнью чуть позже.

23

Когда-то давно еще Фрэнсис Бэкон советовал, что обычные оскорбления можно использовать в ссорах, не нажив себе заклятых врагов, но оскорбления, которые нацелены на особую слабость человека, не будут прощены [Бэкон 1962: 141]*. Здесь возникает проблема для эмпирического исследования: можно ли утверждать, что обобщенные оскорбления типа «мудак», «тупое дерьмо» и т. д. с меньшей вероятностью приведут к насилию, чем оскорбления, затрагивающие особенности конкретного человека?

* Имеется в виду следующее рассуждение о правилах предупреждения последствий гнева из «Опытов и наставлений нравственных и политических»: «Воздерживаться от чрезмерно обидных слов, в особенности лично кого-либо задевающих; ибо Communia maledicta [общераспространенные ругательства, лат.] действуют не так сильно». – Прим. пер.

24

Бустеризм (от to boost – проталкивать) – распространившаяся в США в начале ХX века практика продвижения привлекательности территорий для инвестиций, прежде всего в недвижимость; главного героя своего романа бизнесмена Джорджа Ф. Бэббита Льюис характеризует как «ловкого в деле продажи домов за бо́льшую сумму, чем люди могли себе позволить заплатить». – Прим. пер.

25

В данном случае Коллинз отдает должное противопоставлению традиционного и модерного, характерному для работ одного из его учителей социологии, основателя структурно функционализма Талкотта Парсонса, в связи с чем возникает любопытная коллизия перевода. В оригинале Драйзер и Льюис характеризуются как self-conscious modernists (осознающие себя модернисты) – явное расхождение с их местом в российской (советской) литературоведческой категоризации, где оба автора обычно выступают как реалисты или натуралисты. В то же время такой писатель-модернист в строгом смысле этого понятия, как Марсель Пруст, стрелялся на дуэли (см. прим. 28 к главе 6 на с. 938), то есть прибегал к «традиционному» способу выяснения отношений с недоброжелателем, в 1897 году, существенно ближе по времени к инциденту с Драйзером и Льюисом, чем восемьдесят лет. – Прим. пер.

26

Примером такого механизма может служить описанный Элайджей Андерсоном инцидент, в котором громила кричит «он меня обокрал» (см. предыдущий раздел этой главы).

27

Таким образом, одна из причин того, почему стычка Драйзера и Льюиса заканчивается так легко, заключается в том, что она происходит в приватной обстановке. Кроме того, публика в лице единственного случайно зашедшего в комнату человека, пусть даже и знакомого с участниками инцидента, не поддерживает драку, а, наоборот, пытается ее разнять.

28

Англоязычная идиома, обозначающая ситуацию, в которой ничего нельзя утаить; ближайшие русские аналоги: «все как на ладони», «у стен есть уши». – Прим. пер.

1

Получить информацию о распределении лиц, склонных к насилию в полицейских структурах, сложно. Полицейские профсоюзы охраняют конфиденциальность подобных данных, а в отделениях полиции опасаются судебных исков. Лучшим источником такой статистики являются данные Комиссии Кристофера, которая расследовала деятельность полицейского департамента Лос-Анджелеса после скандала, связанного с делом Родни Кинга; ее данные охватывают период с 1986 года по начало 1991 года.

2

Под «неподобающими методами», как правило, понимается крайне агрессивное или безрассудное поведение в обращении с подозреваемыми. С точки зрения ответственности это административный проступок, менее тяжелый, чем чрезмерное применение силы, которое подлежит уголовному преследованию. Однако указание на «чрезмерное» или «ненадлежащее» применение силы во внутренних документах полицейских департаментов обычно не подразумевает, что соответствующему сотруднику были предъявлены обвинения либо был вынесен судебный приговор или хотя бы административное взыскание за применение насилия.

3

См. следующие работы: [Tracy, Wolfgang, Figlio 1990; Shannon et al. 1988; Piquero, Farrington, Blumstein 2003; Piquero 2000; Piquero, Buka 2002; Polk et al. 1981; Nevares, Wolfgang Tracy 1990; Moffitt, Caspi 2001; Farrington 2001; Wikstrom 1985; Pulkinnen 1988; Guttridge et al. 1983]. Эти исследования охватывают многочисленные города США и других стран мира.

4

Кражи со взломом иногда происходят без применения насилия, но они относятся к числу более авантюрных и нервных преступлений, способных привести к столкновениям с жертвами, а следовательно, к нападениям и изнасилованиям.

5

Данные расчеты подтверждают результаты, полученные в ходе когортных исследований. Концентрация преступлений среди заключенных-женщин аналогична концентрации преступлений среди мужчин [English, Mande 1992]. Однако женщины, как правило, совершают менее жестокие преступления, чем мужчины.

6

Расчеты по данным Министерства юстиции США, Национального центра по борьбе с молодежными бандами, Единой отчетности ФБР о преступлениях, переписи населения США и информации, предоставленной отделом по борьбе с бандитизмом Департамента полиции Сан-Диего.

7

Расчеты по материалам работы [Thrasher 1927/1963: 130–132, 282–283].

8

Известно, что на убийства, совершенные лицами моложе восемнадцати лет, приходится лишь 5,2% от общего числа убийств, а среди чернокожих подростки в возрасте от 13 до 19 лет составляют всего 12,9% от общего количества жертв убийств в этой расовой группе, причем большинство жертв среди подростков приходится на возрастной диапазон от 17 до 19 лет. (Согласно имеющимся данным, 92% убийств всех чернокожих происходит от рук других чернокожих.) Для сравнения, 53,2% чернокожих жертв убийств – люди в возрасте от 20 до 34 лет. В целом это подразумевает, что значительная часть участников уличных банд в возрасте до двадцати, а в особенности до восемнадцати лет, совершает очень мало убийств даже в криминализированных районах (расчеты на основе Единой отчетности ФБР о преступлениях за 2003 год, раздел «Насильственные преступления», таблицы 2.4, 2.6 и 2.7).

9

Источниками этих расчетов являются данные, приведенные в главе 6 (с. 408–412), a также следующие источники: [McEvedy, Jones 1978; Gilbert 1970: 11; Cambridge Modern History XI: 409, 579; Klusemann 2002]. Прусская (а затем германская) армия с 1870 по 1913 год увеличилась с 500 тысяч до 790 тысяч человек; согласно одной имеющейся оценке, доля офицеров в ней составляла 2%.

10

По утверждению ряда учителей, в течение одного и того же урока иногда происходит несколько драк, в которых участвуют разные дети, – в данном случае речь идет о занятиях в шестом, седьмом и восьмом классах в школах бедных городских районов (информация из личных бесед с Молли Рубин, ноябрь 2004 года, и Патрицией Малони, октябрь 2005 года). В исследовании Мюррея Милнера [Milner 2004: 105] описывается случай, который произошел в большой и смешанной по расовому составу (хотя преимущественно там учились дети из белого среднего класса) школе, когда во время обеда с промежутком в десять минут вспыхнули две драки. В первой из них участвовали только белые ученики, а во второй – только черные. В столовой в этот момент находилось несколько сотен учащихся, и большинство из них не обратили внимания на драки, в особенности между представителями другой расовой группы, – все это свидетельствует о сегрегации пространства внимания в данной школе. Единственным встречавшимся мне в источниках случаем, когда несколько драк одновременно в одном и том же пространстве внимания устраивали взрослые, является сообщение одного заключенного из тюрьмы «Райкерс-Айленд» в Нью-Йорке. По словам этого человека, в момент, когда он шел по тюремному блоку, происходили три драки, причем вокруг каждой пары их участников собрались зрители, «имевшие возможность выбирать, за каким поединком им наблюдать» [Hoffman, Headley 1992: 45]. При этом рассказчик, профессиональный киллер, похоже, посчитал данный эпизод очень необычным и свидетельствующим о том, насколько крутые парни сидели в этой тюрьме. Ключевым для этих множественных (хотя в действительности ограниченных условием один на один) драк фактором могло быть стремление заключенных продемонстрировать открытое неповиновение охранникам, подобно тому как множественные драки в классе представляют собой способ выжать из учителя все соки. В данных пространствах внимания принципиальным элементом может быть власть, которой бросают вызов.

11

См.: [Worden 1996]. Учитывая сопротивление и манеры поведения, расовая принадлежность подозреваемого также предопределяет вероятность насилия со стороны полиции – большему насилию подвергаются чернокожие. Однако расовый фактор является наиболее слабым. Если судить по необработанным полевым данным, чернокожих полиция станет избивать с большей вероятностью, но основная часть этого насилия объясняется расово-нейтральными факторами; чернокожие с большей вероятностью, чем представители других рас, оказывают сопротивление полиции и демонстрируют враждебное, а не сговорчивое поведение. В данном случае присутствует значительный разрыв между эмпирическими данными и общественным восприятием. Наиболее часто утверждается, что объяснением насилия со стороны полиции является расизм. Однако быть расистом еще не значит с легкостью совершать насилие – для этого все так же необходимы ситуационные условия, которые к тому же на деле функционируют и без расизма.

12

В этом отношении нашумевшее убийство 46-летнего чернокожего Джорджа Флойда в Миннеаполисе 25 мая 2020 года, спровоцировавшее самые крупные после дела Родни Кинга массовые беспорядки на расовой почве в США, безусловно, стоит особняком. Флойд, бывший преступник-рецидивист, при задержании по подозрению в использовании фальшивых денег практически не оказывал сопротивления четырем полицейским, никакой взаимной эскалации в этот момент не было. Однако старший патрульный Дерек Шовин – типичный «ковбой-полицейский» (44 года, 19-летний стаж работы в полиции, три эпизода стрельбы по подозреваемым с одним погибшим) – прижал шею Флойда коленом к асфальту и продержал его в таком состоянии почти девять минут, из‑за чего подозреваемый скончался. Между тем расовые аспекты убийства Флойда требуют отдельного анализа, поскольку среди трех других полицейских, участвовавших в инциденте, один (Дж. Александр Кинг) тоже был афроамериканцем, а второй (Тау Тао) был выходцем из хмонгов – этнической группы, проживающей на юго-востоке Азии. – Прим. пер.

13

Питер Москос (личная беседа, апрель 2005 года) на базе своего исследования с включенными наблюдениями за полицией одного крупного города сообщает, что сотрудники, которые заслужили репутацию людей, причастных к серьезному насилию, как правило, попадают в специализированные подразделения наподобие групп по борьбе с наркотиками или уличными бандами. По тому же принципу полицейские принимают персональные решения о том, чтобы перейти в силы спецназа (SWAT: специальное оружие и тактика), особой сферой которых являются насильственные столкновения.

14

Стрелять ему доводилось только в трех из этих столкновений – еще одно свидетельство того, что даже в самых опасных ситуациях полицейские открывают огонь лишь в небольшой доле случаев. Одно исследование, проведенное в четырех полицейских департаментах крупных городов, продемонстрировало, что полицейские стреляли только в «части» ситуаций, когда это позволяли закон и целесообразность [Scharf, Binder 1983]. В интерпретации Клингера [Klinger 2004: 58] такие случаи рассматриваются как проявление разумной сдержанности, однако детали микровзаимодействий свидетельствуют в пользу того, что стрельбу ведут полицейские, которых такие столкновения в наибольшей степени заряжают энергией. Тот факт, что в подобных ситуациях стрельба чаще всего не происходит, также можно интерпретировать как присутствие конфронтационной напряженности/страха – данный случай соответствует нормальной модели: активно участвующих в насилии немного.

15

Похожее замечание об удовольствии от игры в кошки-мышки во время автомобильных погонь прозвучало из уст одного сотрудника полиции, когда в 2004 году я сам присутствовал при проведении рейда – его патрульная машина присоединилась к отделу по борьбе с наркотиками во время облавы на наркодилеров. Этот полицейский входил в состав элитного спецподразделения – отряда по борьбе с уличными бандами. Однако в тот раз задержание прошло без какого-либо насилия: подозреваемые безропотно сдались, когда их машина в итоге была прижата к обочине.

16

В исследовании Питера Москоса, в центре которого находились полицейские, больше всего заинтересованные в легких задачах и возможности дополнительного заработка, участие в перестрелках рассматривалось такими сотрудниками как способ нажить неприятности с начальством (информация из личной беседы, апрель 2005 года). Соответственно, полицейские, стремящиеся к легкой работе, стараются работать в ночные смены, поскольку в это время, в особенности после трех часов ночи, происходит относительно мало «движухи».

17

Один полицейский, участвовавший в трех перестрелках с летальным исходом, так описывал свои эмоции в конце одного столкновения: «Я ощущал гигантское возбуждение. Это был реальный порыв, никогда больше не чувствовал ничего подобного. Хей, он пытался убить меня, но я убил его первым! Ну и хер с ним. Помню, что потом, когда за него взялись врачи из скорой помощи, я подумал, что не хочу, чтобы они его спасли» [Artwohl, Christensen 1997: 164]. Этот полицейский добровольно отправлялся на передовые позиции в ходе операций спецназа по прочесыванию местности; на какое-то время его жене удалось отговорить его не идти в первых рядах, но вскоре он вернулся к этой роли [Ibid.: 171].

18

В 1990‑х годах в США при исполнении служебных обязанностей ежегодно погибало около 65 полицейских, в подавляющем большинстве случаев они были убиты из огнестрельного оружия. За десятилетний промежуток несколько тысяч полицейских остались в живых после того, как в них стреляли, а десятки тысяч подвергались нападениям (см. Единый отчет ФБР о преступлениях, раздел «Убийства и нападения на сотрудников правоохранительных органов», 2000 год, а также [Geller, Scott 1992]). Эти данные демонстрируют, что в большинстве столкновений с участием полиции она фактически одерживала победу: соотношение между подозреваемыми, убитыми полицейскими, и полицейскими, убитыми подозреваемыми, составляло от 10 до 15 к одному, а соответствующее соотношение случаев стрельбы – примерно 10:1. Полицейские, совершающие серьезное насилие, мысленно представляют себя людьми, которые подвергаются значительной опасности, но в неявной форме склонны к очень высокой степени доминирования даже в этой сфере.

19

Речь идет о Людмиле Павличенко из 25‑й Чапаевской стрелковой дивизии, которая получила особую известность в США после того, как в 1942 году ее пригласил на торжественный прием президент Франклин Рузвельт; в американской прессе Павличенко называли «Леди Смерть». – Прим. пер.

20

Именно поэтому в случае, если местоположение снайпера удалось установить противнику, оно подвергается интенсивным обстрелам, причем даже с использованием артиллерии или авиации. Но наиболее эффективный способ противодействия снайперам заключается в том, что противоположная сторона задействует собственных снайперов, которые для обнаружения неприятеля используют свои неведомые профанам познания в искусстве маскировки, а также свои навыки стрельбы, чтобы разделаться с вражеским снайпером метким выстрелом. В условиях неподвижной линии фронта при избытке опытных снайперов с одной и другой стороны, как правило, происходят снайперские дуэли, которые дорого обходятся обоим противникам. Такие снайперские поединки представляют собой разновидность войны между элитами. Вспомним, что в криминальном мире самые крутые парни обычно не вступают в борьбу с другими самыми крутыми парнями. О том, что произойдет, если такая борьба начнется, свидетельствуют высокие потери в снайперских дуэлях, которые в двух мировых войнах достигали уровня 90–100% [Pegler 2001: 58; 2004: 140–142].

21

Похожие соотношения приведены в одном советском наглядном пособии для снайперов от 1942 года, где указано, какие части человеческого тела, постройки и различные природные объекты можно увидеть на разных расстояниях. Аналогичная детализация содержится в справочнике армии США 1865 года [Kautz 1865/2001: 241–243]. Его автор Август Каутц отмечает, что на расстоянии от 25 до 30 ярдов можно разглядеть белок глаза – отсюда и знаменитый приказ из практики войн XVIII века, когда огнестрельное оружие было очень ненадежным: «не стреляй, пока не увидишь белки глаз противника».

22

Еще один подобный пример приводит Ардан дю Пик [du Picq 1921: 8]. В ходе Крымской войны два небольших отряда солдат противоборствующих сторон без сопровождения командиров внезапно столкнулись друг с другом на развороченном участке земли на расстоянии в десять шагов. Забыв о том, что у них есть огнестрельное оружие, противники попятились назад, бросая друг в друга камни. Наконец, когда подошедший с фланга отряд подкрепления одной из сторон обратил противника в отчаянное бегство, солдаты восстановили самообладание и открыли огонь по убегающим. Этот эпизод дю Пик поместил в начале своего трактата о ведении боя, чтобы показать важность внезапности для успешного совершения насильственных действий – иными словами, необходимо застать противника врасплох и навязать ему собственный эмоциональный импульс. Подвергшийся неожиданному нападению неспособен защитить себя, а если неожиданное нападение обоюдно, то обе стороны не могут совершить серьезное насилие.

23

Примерно 1050 американских летчиков, участвовавших в Первой мировой войне, сбили от 780 до 850 самолетов противника, или чуть менее одного самолета на каждого пилота. Доля асов была необычайно высока – около 8% пилотов, причем на них приходилась столь же значительная часть УСП – 68% сбитых неприятельских самолетов. В ходе Второй мировой войны действовало около 1200 асов при общей численности летчиков-истребителей примерно от 125 до 135 тысяч человек, то есть асы составляли чуть менее 1% от этого количества, а суперасы, сбившие десять и более самолетов, и вовсе 0,1% (расчеты автора по данным работ: [Gurney 1958: 83, 158–163, 187–207, 226–227, 254, 256–265, 270–272; Keegan 1997: 139; Dyer 1985]).

24

Согласно имеющимся оценкам, в ходе Второй мировой войны даже лучшие пилоты вели огонь лишь примерно в трети своих боевых вылетов [Толивер, Констебль 2013: 397].

25

Рассчитано по следующим источникам: www.au.af.mil/au/awc/awcgate/aces/aces.html, [Shore, Williams 1994: 10; Overy 1980: 143–144; Mersky 1993; Boyd 1977].

26

См.: www.acepilots.com/german/ger_aces.html, [Толивер, Констебль 2013: 396–397]. Хартманн участвовал более чем в 800 воздушных боях, поэтому показатель его результативности составлял примерно 44% от всех боевых эпизодов, хотя мы не знаем количество самолетов противника, с которыми в действительности сталкивался этот пилот. Количество боевых вылетов всегда выше, чем количество реальных сражений, однако последние данные редко являются доступными, поэтому нам приходится обращаться к приблизительному показателю количества сбитых самолетов на количество вылетов.

27

Подобный подсчет рекордов льет слишком много воды на мельницу национализма, поэтому традиционная публичная подача таких достижений часто содержит искаженную картину. У лучших французских и британских асов насчитывалось 75 и 73 сбитых самолета противника соответственно. Совокупный результат американца Рикенбекера в Первой мировой превзошли в общей сложности восемь французских, более 15 британских и более 20 немецких пилотов [Gurney 1965: 173–175]. Отчасти такое несоответствие объясняется тем, что эти страны участвовали в войне более чем вдвое дольше, чем США. Воздушные бои начались в июле 1915 года, а уже в 1916 году стали привычным явлением.

* В дополнение к статистике, которую дает Коллинз, следует привести аналогичные показатели для знаменитых советских асов Второй мировой войны. Наиболее результативный из них, Иван Кожедуб, согласно официальной советской историографии, одержал 64 победы над противником в воздухе, совершив 330 боевых вылетов (соотношение 19,4%); при этом имеются данные, что Кожедуб участвовал в 120 воздушных боях – в этом случае показатель его эффективности составляет 53,3%. Еще один знаменитый советский ас Александр Покрышкин, по данным советской статистики, совершил 650 вылетов, провел 156 воздушных боев и сбил 65 самолетов противника (в том числе 6 в группе). Исходя из этих данных, его эффективность составляла 10% в соотношении к количеству вылетов и 42% к количеству боев. – Прим. пер.

28

Этот показатель в 6,3% представляет собой максимально возможное среднее значение; данные о том, какая доля УСП приходилась на самолеты, сбитые экипажами бомбардировщиков, отсутствуют, хотя она, вероятно, гораздо меньше, чем для истребителей. Кроме того, необходимо учесть, что 40% УСП приходилось на долю асов из военно-морских сил, поэтому для остальных пилотов показатель успешных вылетов составлял около 4%.

29

В качестве показной бравады американские летчики во время Первой мировой войны не надевали парашюты, хотя они использовались экипажами аэростатов, не считавшимися героями [Gurney 1958: 23].

30

В те времена обладателем абсолютного рекорда по количеству сбитых самолетов противника за один боевой эпизод считался лейтенант Пол Липскомб, который 11 января 1945 года уничтожил семь японских самолетов. Сержант Артур Бенко также сбил семь японских самолетов 2 октября 1943 года, однако он был бортстрелком бомбардировщика и не получил признание в качестве рекордсмена [Gurney 1958: 121, 140].

31

Во время Второй мировой войны 68% потерь самолетов ВМФ США от действий противника пришлось на зенитный огонь, а во время Корейской войны соответствующий показатель для всех самолетов союзников составлял 86% [Gurney 1958: 273].

32

Например, когда в 1943 году американский ас Ричард Бонг побил прежний рекорд своего соотечественника Рикенбекера в 26 сбитых самолетов противника, установленный во время Первой мировой, командование решило снять его с театра военных действий и вернуть обратно в США. В дальнейшем Бонгу удалось с помощью уловок получить назначение в качестве не участвующего в боях инструктора по стрельбе на Тихоокеанском фронте, однако там он в нарушение правил сопровождал своих учеников в боях и увеличил свой послужной список до 40 сбитых самолетов – это достижение по сей день остается абсолютным рекордом для американских летчиков. За семь месяцев до окончания войны верховное командование вновь вывело Бонга из зоны боевых действий, и ему пришлось вернуться на родину [Gurney 1958: 113]. Серьезным мотивом для возвращения в бой для него являлось то, что его исходный совокупный результат – 28 сбитых самолетов – был превзойден несколькими другими пилотами, которые улучшили его до 38 самолетов.

33

См.: www.acepilots.com/index.html#top. Среди мастеров снайперской винтовки даже близко нет столь активного расширения списка возможных рекордов. Армией, где снайперам уделялось наибольшее внимание, были советские вооруженные силы времен Второй мировой войны – их лучшие снайперы с рекордным количеством уничтоженных противников иногда также снимались с участия в боевых действиях и выставлялись на всеобщее обозрение в качестве героев для внутренней аудитории; в особенности это касалось женщин-снайперов, которые считались символом всеобщей мобилизации ради нужд фронта [Pegler 2004: 177].

34

В ходе Второй мировой войны пилоты ВМФ США сбивали японские самолеты в среднем соотношении 10,2:1, причем эта пропорция росла по ходу боевых действий: от 3,1:1 в 1941–1942 годах до 21,6:1 в 1945 году, поскольку качество японских самолетов и летчиков падало [Gurney 1958: 82]. Это и объясняет тенденцию к резкому росту рекордных показателей американских пилотов в последний год войны на Тихоокеанском театре, хотя они даже близко не напоминали масштаб достижений в боевых действиях в Европе.

35

Именно по этой причине общее количество асов снижалось в каждой последующей войне, начиная со Второй мировой. Во время Корейской войны в ВВС США было очень мало «двукратных асов», сбивших десять и более самолетов противника. Китайские авиабазы находились к северу от реки Ялуцзян, позади «дипломатической» границы между сторонами войны на Корейском полуострове. Между тем американским самолетам проходилось пролетать несколько сотен миль, отделявших их базы на юге от фронта боевых действий, пытаясь спровоцировать противника поднять в воздух советские МИГи и встретиться в бою. Эти сражения происходили в пределах коридора высотой восемь миль, который американские летчики между собой называли «аллей МИГов» (каким аналогичным выражением пользовались китайские пилоты, неизвестно). Соотношение между сбитыми самолетами противника составляло 14:1 в пользу американцев [Gurney 1958: 210], но несмотря на это, китайцы продолжали вылетать им навстречу – должно быть, это противостояние было чрезвычайно почетным для обеих сторон. Сражения между реактивными истребителями практически никак не соотносились с остальными боевыми действиями, вновь превратившись в отдельную нишу, почти столь же ограниченную, как и в ходе Первой мировой войны*. Во Вьетнаме у американцев было всего два аса, каждый из которых уничтожил как минимум по пять самолетов противника. В меньших по численности ВВС Северного Вьетнама было по меньшей мере два аса, лучший из них сбил 13 американских самолетов, выгодно воспользовавшись обилием неприятельских целей [Toliver, Constable 1997: 322–332].

* Учитывая гибридный характер Корейской войны, оценки потерь боевой авиации с обеих сторон сильно разнятся. Согласно американским данным, истребители F-86A Sabre уничтожили 792 МИГа и 108 других самолетов, тогда как с советской стороны приводилась совершенно иная статистика: 1106 воздушных побед и 335 МИГов, потерянных по всем причинам, включая небоевые; самым результативным советским асом времен Корейской войны считается Николай Сутягин, сбивший 21 самолет. – Прим. пер.

36

Тэчинг, или узор Тэча, получил название по имени американского летчика-истребителя Джона Тэча, который применил этот прием в 1942 году в сражении с японцами за атолл Мидуэй. – Прим. пер.

37

См.: www.acepilots.com/german/ger_aces.html. Медленно начинал свою карьеру и Отто Киттель, который в итоге сбил 267 самолетов (четвертое место в рейтинге асов). За первые шесть месяцев на советском фронте он сбил 17 самолетов противника (по три в месяц), а за следующие 14 месяцев еще 22 (менее двух в месяц). Но после этого Киттель достиг пика своей карьеры и в течение двух полных лет сбивал в среднем девять-десять самолетов в месяц. Хартманн сбил свой первый самолет на второй месяц участия в боевых действиях (ноябрь 1942 года), но на второй самолет противника ему потребовалось еще три месяца. В последующие месяцы его тактика становилась все более четкой: к девятому месяцу карьеры аса у Хартманна было 23 сбитых самолета (теперь уже по пять в месяц), а затем он ускорился, достигнув пикового показателя – 26 сбитых самолетов в месяц – примерно через год практики.

38

МР-5 – семейство пистолетов-пулеметов немецкого концерна Heckler & Koch, в эксплуатации с 1966 года. Модель обрела популярность благодаря пониженной отдаче и повышенной кучности стрельбы. В США МР-5 используется рядом спецподразделений. – Прим. пер.

39

Гольфист Тайгер Вудс так объяснял свою способность наносить удары в ключевые моменты игры: «В такие моменты моя концентрация находится на высочайшем уровне… Все вокруг становится более четким. Это какое-то волшебство» (Philadelphia Inquirer, 1 марта 2006 года, E2).

Нечто подобное характерно даже для профессиональных шахмат. Знаменитый советский шахматист Михаил Ботвинник утверждал, что, гроссмейстеры, видя ту или иную позицию на доске, способны вспомнить, в каких других партиях она встречалась, и принять решение о следующем ходе на этом основании, в отличие от менее классных игроков, которые просто продумывают несколько ходов вперед или пытаются угадать эмоциональное состояние соперника. – Прим. пер.

40

См. прим. 46 в главе 11 на с. 1001.

41

В качестве примера можно привести убийство предводителя французских католиков герцога де Гиза, совершенное во время религиозных войн в 1588 году. Для этого герцога пригласили на аудиенцию с королем-протестантом, и как только он вошел в переднюю, стражники напали на него, не оставив де Гизу и его свите ни единого шанса обнажить свои клинки (см.: Cambridge Modern History III: 45).

42

См.: [Pegler 2004: 195, 199]. В подобных ситуациях элитный снайпер мог сделать за несколько минут двадцать попаданий, однако не включал их в зачет персонального рекорда. Такие попадания профессионал не считал настоящей снайперской стрельбой, тем самым демонстрируя четкие разграничения между различными приемами ведения огня.

43

Можно вспомнить два известных примера из истории американского футбола. В 2003 году «Окленд Рейдерс» проиграли Супербоул «Тампа-Бэй Буканьерс» со счетом 48:21, оказавшись полностью подавленными как в нападении, так и в защите почти с самого начала игры; в один из моментов матча «Тампа» вела 34:3. А в чемпионате среди профессионалов 1940 года «Вашингтон Редскинс» под предводительством квотербека Сэмми Бо, которому принадлежал ряд рекордов, были разгромлены со счетом 73:0 командой «Чикаго Бэрз»*.

* Не менее знаменитым примером из европейского футбола стал полуфинальный матч чемпионата мира 2014 года, в котором сборная Германии разгромила сборную Бразилии с «хоккейным» счетом 7:1. Бразильцы как хозяева чемпионата считались заведомыми фаворитами, однако игра была сделана за семь минут в середине первого тайма, когда немцы один за другим забили четыре мяча – беспрецедентный случай для тех мировых футбольных первенств, когда в турнирной сетке остаются соперники высокого класса. После этого разгрома бразильцы не смогли достойно выступить и в матче за третье место, проиграв сборной Нидерландов с разгромным счетом 0:3, а в двух последующих чемпионатах мира сборная Бразилии не смогла пройти дальше четвертьфинала. – Прим. пер.

44

Печально известно, что квотербеки, которые являются звездами американского футбола на уровне колледжей, зачастую не превращаются в хороших профессионалов, а игроки, начинавшие на посредственном уровне, иногда при помощи тренировок вырабатывают великолепную эффективность в ритме профессиональной игры. Характерные для профессиональной игры скорость, сложность и большое количество обманных приемов находятся на другом уровне и требуют формирования иной разновидности гештальта.

1

Именно по такому пути я пошел во время демонстраций в ходе национального съезда Демократической партии в Лос-Анджелесе в 2000 году*. Наблюдения за этими демонстрациями совпали с моими воспоминаниями об участии в шествиях и беспорядках в студенческом кампусе в 1964–1968 годах. Кроме того, я изучил необработанные видеозаписи уже упоминавшегося в главе 7 празднования Марди Гра, проходившего в 2002 году на территории четырех кварталов злачных мест на Саут-стрит в Филадельфии. Насильственные столкновения между полицией и отдельными людьми из толпы либо драки в толпе можно было наблюдать в десяти инцидентах продолжительностью от пяти до 80 секунд; в общей сложности на насильственные действия пришлось четыре минуты и 20 секунд из четырехчасового видео.

* В ходе этого четырехдневного съезда, на котором состоялось выдвижение Эла Гора кандидатом в президенты от демократов, в Лос-Анджелесе состоялась серия массовых беспорядков; участники этих протестов варьировались от противников запрета абортов до бездомных активистов, антиглобалистов и анархистов. – Прим. пер.

2

Во время демонстраций наподобие митингов или шествий без прямого столкновения с противоположной стороной также присутствуют сплоченные и относительно единые массы людей [McPhail 1991]. Демонстрации, для которых отсутствуют фотоматериалы, фиксирующие разворачивающееся вокруг таких событий насилие, исключены из дальнейшего рассмотрения.

3

Обратимся к еще одному снимку (AP, 28 июня 2002 года), сделанному во время протестов в Буэнос-Айресе. На нем изображена группа безработных, отступающих перед семью надвигающимися на них полицейскими. Все 17 участников протеста, находящиеся на тротуаре, в испуганных позах прижимаются к стене (за исключением двух человек с камерами, которые пытаются остаться там, где стояли), при этом нападение полиции сосредоточено на группе из девяти человек, находящейся на проезжей части. Пять человек, располагающихся ближе всего к полицейским, держат в руках (либо только что бросили) палки, которые они явно использовали в качестве оружия; еще двое споткнулись о землю, а один продолжает драться с полицейским, который стоит на острие клинообразного построения правоохранителей. Так выглядит буквальный пример уличной схватки, или конфронтации с властями. В работе Бьюфорда [Buford 1993: 283–285] присутствуют описания моментов в начале беспорядков, устраиваемых футбольными хулиганами, которые зависят от того, будет ли сделан кем-то первый шаг с тротуара на проезжую часть и последуют ли за этим человеком другие. Когда этот коллективный порог наконец удается преодолеть, толпа обретает уверенность и радость от ощущения, что ей удалось чего-то достичь: она «захватила улицу» в присутствии властей, которые также рассматривают этот момент в качестве порогового.

4

На еще одном фото АР с места тех же событий в Генуе показано, как задняя часть толпы отворачивается от активных действий – и здесь вновь присутствует небольшое количество (двое) тех, кто бросает камни, выйдя из первого ряда массовки.

5

Можно привести чисто рационалистическое объяснение ношения масок: они позволяют сохранять анонимность для полиции, выявляющей тех, кто совершает насильственные действия. Тем не менее подобная гипотеза не согласуется с тем обстоятельством, что одни и те же люди натягивают свои банданы на лицо или опускают их в зависимости от того, вступают ли они в действо, хотя при этом их можно будет идентифицировать путем постоянного наблюдения. Кроме того, некоторые аксессуары (например, капюшоны) не закрывают лицо, а в контексте ряда поединков маркером является снятие рубашки (см. также рассказ о драке в главе 7, с. 508–509). На схожем снимке, представленном в работе [Crespo 2002: 8], изображен одиночный активист, бросающий «красящую бомбу» во время демонстрации протеста, приуроченной к съезду Республиканской партии в Филадельфии в 2000 году. В отличие от остальной массовки, заметной на снимке, у него есть бандана и защита на голове, а также он снял рубашку – все эмблемы насильственных действий в комплекте. Можно также предположить, что маски на лицах представляют собой утилитарное средство защиты от слезоточивого газа, но если это действительно так, то лишь немногие участники подобных акций беспокоятся об этом в отдельно взятый момент времени.

6

Вернемся к эпизоду, рассмотренному в главе 2, где палестинские мальчики бросают камни в направлении израильского танка. Из двенадцати человек, присутствующих на фото этой сцены, восемь отвернулись от происходящего, не предпринимая никаких действий; у одного из мальчиков в кадр попало только лицо с выражением страха. Еще один мальчик готовится бросить камень, а двое других рядом с ним пригибаются с камнями в руках. Тем временем пятеро других прижимаются к земле позади них (один из них съежился у стены), а четверо сидят у выступающей стены, повернувшись спиной к противнику.

7

На снимке избиения рыночного воришки в Кении, опубликованном в 1996 году AP/World Wide, этому предаются лишь двое из двадцати присутствующих в кадре мужчин. На снимке протестов в Сербии, опубликованном в Daily Telegraph 1 октября 2000 года (р. 2, фото EPA), четверо мужчин избивают спецназовца, а на заднем плане тем временем просматриваются еще шестеро оглядывающихся по сторонам. На снимке, опубликованном Reuters 1 мая 1992 года, трое чернокожих мужчин пинают одного белого в ходе беспорядков в Атланте, связанных с делом Родни Кинга; при этом на заднем плане на разных расстояниях присутствуют еще семеро чернокожих. Только в одном имеющемся в распоряжении автора случае, зафиксированном на фото (Reuters, 1996), в насильственные действия включаются все представители стороны, которая одерживает победу. Этот эпизод уже упоминался в главе 3 – речь шла о нападении турок на упавшего мотоциклиста, грека-киприота. Все участники нападения на фото этого инцидента – 13 человек – либо избивали жертву, либо спешили присоединиться к избиению, либо по меньшей мере пытались присутствовать на максимально близком расстоянии, пока оно происходит. В результате жертва была убита.

8

На пяти снимках из пятидесяти фото, на которых видно присутствие толпы, отдельные лица демонстрируют ту или иную степень радости, однако на их долю приходится заметно меньше 10% от общего количества лиц в толпе, присутствующих на этой группе снимков.

9

Разумеется, то же самое делает и вся толпа зрителей, но на большем расстоянии. В некоторых случаях наблюдатели, присутствующие на снимках (см.: [Allen 2000: ил. 32 и p. 176, 194]) сжимают куски одежды, сорванной с тела жертвы и брошенной в толпу. Расизм многих из этих снимков настолько потрясает (хотя 23 из 87 жертв линчевания в подборке Аллена – это белые, которых, как правило, подвергали самосуду после убийств или во время войн за скот на Диком Западе), что мы склонны упускать из виду следующий социологический момент: толпы линчевателей, как и в целом совершающие насилие толпы, ощущают свою моральную правоту, полагая, что они совершают возмездие за несправедливость – предполагаемое убийство или изнасилование, становящееся причиной для самосуда. Отсюда и их ритуальное поведение, когда они становятся рядом с телом жертвы: это способ выразить солидарность с общим делом. То же самое можно наблюдать на снимках интифады, из Могадишо и Ирака, которые рассматривались выше. См. также: [Senechal de la Roche 2001].

10

Майкл Манн [Манн 2020б: II, 304, 341] указывает на присутствие аналогичного паттерна церемониальных столкновений между рабочими и полицией в Германии перед Первой мировой войной, которые завершались немногочисленными телесными повреждениями, однако не вполне понятно, каким образом шеренги демонстрантов вели себя на микроуровне.

11

Некоторые демонстранты также несут плакаты с надписями или флаги, но в основном они находятся за десять шеренг от первой линии толпы – это другая разновидность демонстрации протеста, совершенно отличающаяся от насилия. Примечательно, что присутствующий на фото человек, размахивающий флагом, повернулся к своим, а не в сторону противника. Можно выдвинуть следующую гипотезу применительно к спортивным состязаниям: люди с флагами и транспарантами, находящиеся в толпе болельщиков, не относятся к тем, кто выбегает на поле первым или совершает другие насильственные действия со стороны зрителей.

12

Воинственную группу демонстрантов поддерживают не все, кто находится рядом с ними. Сразу позади двух человек, которые замахиваются палками, находится участник демонстрации, пригибающийся к земле, подняв руки над головой в защитном жесте. Единственное другое выражение страха, которое обнаруживается в толпе, запечатлено на лице человека, находящегося в двух рядах сзади, за одним из сторонников воинственной группы, который что-то истошно кричит. В непосредственной близости от них достигается переломный момент: большинство из находящихся поблизости очертя голову устремляются по пути насилия – либо в своих действиях, либо в эмоциональных проявлениях, – однако реакцией меньшинства оказываются страх и отход назад. Очевидно, что эти люди опасаются не противника, а своих же товарищей; это в большей степени страх перед насильственной конфронтацией, достигшей кульминационного момента, нежели страх перед физической опасностью. Можно с уверенностью предположить, что в момент перехода к насилию толпа распадется: эти люди начнут отступать, оставив поле действия небольшим скоплениям воинственно настроенных демонстрантов.

13

В ходе насилия между религиозными общинами в Индии реальные убийства и поджоги совершаются мужчинами, однако некоторые женщины, формирующие задние ряды толпы, могут использовать тактику ненасильственного сопротивления, ложась на проезжую часть улиц, перекрывая въезд пожарным машинам, что делает возможным новые убийства и разрушения (см.: [Horowitz 2001; Human Rights Watch 2002]). Это пограничная форма совершения активного насилия, вторичная по отношению к основному действию и достаточно удаленная от него в пространстве для того, чтобы эти женщины, осуществляющие «ненасильственные» действия, не видели, как сжигают их врагов из другой этнической группы. Подобная разновидность участия также может быть стратифицирована, однако мы не располагаем данными, какая доля женщин и других зрителей на заднем плане принимала участие в блокировании доступа для пожарных машин.

14

Вспомним приведенные в главе 3 свидетельства того, что более крупные толпы чаще устраивают суды Линча и осуществляют другие акты насилия, а вероятность полицейского насилия тем выше, чем больше полиции и зрителей присутствует при задержании подозреваемого – даже несмотря на то что в насилии участвует лишь небольшая часть группы.

15

Отдельные параметры различных слоев этого конуса проясняются на основании данных о нескольких массовых беспорядках. В случае беспорядков в Уоттсе (район Лос-Анджелеса) в 1965 году 5–10% взрослых чернокожих мужчин из городских гетто утверждали, что участвовали в них, а еще от 33 до 40% их поддерживали [Ransford 1968]. Еще один опрос жителей продемонстрировал, что участвовали в беспорядках 15%, а 31% «наблюдали с близкого расстояния» [Inbert, Sprague 1980: 2–3]. Применительно к беспорядкам в Детройте в 1967 году, которые стали одними из самых серьезных и насильственных массовых беспорядков на расовой почве в 1960‑х годах, 11% опрошенных заявили, что участвовали в них, а 20–25% наблюдали за происходящим (см.: [Kerner Commission 1968: 73]). Что касается разгула и беспорядков, сопровождающих празднования, то в описанных в главе 8 событиях, которые произошли в кампусе Университета Миннесоты после победы его хоккейной команды, участвовали 3% из 30 тысяч студентов, находившихся в кампусе; многие из них были зрителями, а численность толпы, которая предавалась праздничному вандализму, была и того меньше – примерно 300 человек, или 1% студентов (см. источники в главе 8). В еще одних беспорядках на территории кампуса, случившихся в штате Огайо в 2002 году после победы в соревнованиях по американскому футболу, принимали участие от четырех до шести тысяч студентов (от 8 до 12% от их общей численности). Большинство из них стояли и смотрели, как небольшая группа опрокидывает машины и поджигает мусорные баки и диваны; количество задержанных составило 70 человек, или около 1,2–1,8% от численности толпы [Vider 2004]. В ходе беспорядков на музыкальном фестивале в Вудстоке в 1999 году, которые состоялись в конце массового концерта, из толпы в 155 тысяч человек активно занимались мародерством и вандализмом лишь около 200–500 (около 0,1–0,3 %), а несколько тысяч (около 1–3% толпы) их подбадривали. Количество задержанных составило 40 человек, то есть от 10 до 20% от числа особо активных участников беспорядков [Ibid.]. Из 97% или даже более сторонних наблюдателей большинство просто смотрели на происходящее в озадаченном, оторопелом или испуганном состоянии.

16

Последующее изложение основано на микроситуационных подробностях, отобранных из описаний, которые приводятся в следующих работах: [Fisher 2002, 2003; Hoffman, Headley 1992; Mustain, Capeci 1993; Dietz 1983; Anastasia 2004]. Эти описания основаны преимущественно на автобиографических рассказах профессиональных киллеров или их помощников. Кроме того, используется мое собственное четырехчасовое интервью с человеком, имевшим репутацию киллера, который, судя по всему, работал на организованную преступность, а не занимался заказными убийствами «гражданских лиц», которые не столь щедро оплачиваются и не приносят их исполнителю высокий статус. Далее будут рассматриваться не конкретные убийства, а приемы и взаимодействие в процессе совершения насилия. Основная часть информации в данном случае относится к топовым американским киллерам, которые действовали в период с 1950‑х по 1990‑е годы. Существуют и наемные убийцы-женщины, однако, насколько мне доводилось слышать, они действуют лишь на нижнем ярусе этой профессии. Слово «человек» применительно как к самим киллерам, так и к их жертвам далее подразумевает мужчин, поскольку именно мужчины фигурируют во всех рассматриваемых примерах из указанных источников, если отдельно не оговариваются исключения.

17

Один из детройтских наемных убийц, чье высказывание цитирует Мэри Лоренц Диц, утверждал: «Мы не судьи своим жертвам, мы их палачи» [Dietz 1983: 79]. «Джоуи» (псевдоним киллера из работ Дэвида Фишера (см.: [Fisher 2002, 2003]) и «Тони Грек» Франкос (см.: [Hoffman, Headley 1992]) приводили такое обоснование своих действий: их жертвы были очень плохими парнями – и это вполне могло соответствовать действительности, поскольку жертвы обычно были связаны с организованной преступностью. Мой собеседник в ходе интервью спонтанно сделал такое же утверждение, а также отметил, что в чисто техническом плане он вынужден восхищаться тщательной конспиративной тактикой угонщиков самолетов во время событий 11 сентября, хотя сам он патриотичный американец и при возможности отомстил бы за эти теракты.

18

Профессиональные убийцы обычно выпускают до трех пуль. Именно в этом их действия отличаются от избыточного насилия, учиняемого в порыве наступательной паники, которым часто сопровождаются убийства, совершаемые военными, полицейскими и в домашней обстановке.

19

В одном случае (весьма необычном, поскольку жертвой была женщина) двое молодых людей из «бригады» Димео* получили задание убить красивую девятнадцатилетнюю девушку – подругу одного мелкого гангстера. Эта пара была посвящена в деятельность мафии, и считалось, что они способны сделать донос в полицию. Пока девушка сидела в машине своего приятеля, тот находился в помещении, где собирались бандиты, – там его и расстреляли из пистолета с глушителем. Тем временем один киллер заигрывал с девушкой через открытое окно машины, а другой всунулся через противоположное окно и внезапно в нее выстрелил [Mustain, Capeci 1993: 152–153]).

* Рой Альберт Димео (1940–1983) – один из самых знаменитых американских гангстеров второй половины ХX века, работавший на нью-йоркский мафиозный клан Гамбино; под фамилией Димео также был известен один из участников его «бригады» Крис (Харви) Розенберг (1950–1979). Кроме того, фамилию Димео носит семья мафиози, изображенная в сериале «Клан Сопрано». – Прим. пер.

20

См. соответствующий пример в: [Hoffman, Headley 1992: 105–107]. Мой собственный анализ социальной структуры пыток приведен в статье [Collins 1974], а более подробно данная тема будет рассмотрена во втором томе этой книги; см. также работу [Einolf 2005]. Главным исключением из всех приведенных здесь рассуждений являются серийные убийцы, которые обычно действуют в одиночку и иногда пытают своих жертв перед убийством. Данный тип насилия является самым редким из всех. Серийные убийцы напоминают киллеров в том, что тайно планируют свои действия и разрабатывают инструментарий приемов, однако их единственным «заказчиком» выступают они же сами, плюс они в гораздо большей степени эмоционально вовлечены в отношения со своими жертвами, тогда как киллеры избегают любых поводов для эмоционального взаимодействия. Выделяется несколько разновидностей серийных убийц, различающихся по методам поиска жертв и способам применения насилия. Однако серийные убийцы с длинным списком жертв, как правило, используют неконфронтационные приемы, например отравляют пациентов в больницах или отключают их от систем жизнеобеспечения [Hickey 2002]. Это вновь подтверждает тезис о том, что неконфронтационное насилие совершать легче всего.

21

Киллер по кличке Тони Грек имел средний рост и весил 160 фунтов [72,5 килограмма]; Джоуи был чуть ниже среднего роста, хотя и крепко сложенным; Харви Розенберг, он же Крис Димео, был ростом пять футов пять дюймов [165 сантиметров] и среднего телосложения; Рой Димео был сильным, но пузатым и неатлетичным; Джоуи Галло, который в 1957 году убил босса мафии Альберта Анастасиа, когда тот сидел в кресле парикмахера, а позже развязал войну с еще одной группировкой бандитов, был ростом пять футов семь дюймов и худощав. Джо Салливан по кличке Бешеный пес, на счету которого было более сотни убийств, а Тони Грек считал его лучшим в их ремесле, имел рост 5 футов 11 дюймов и вес 180 фунтов [180 сантиметров, 82 килограмма] (см.: [Hoffman, Headley 1992: xxii, 92, 96, 133, 154, 236; Fisher 2002: vii–viii, 198; Mustain, Capeci 1993: 2837]). Тони заодно занимался сбором долгов для ростовщиков мафии, иногда делая это в компании мужчины весом 300 фунтов, который пугал и избивал жертв, а также упоминает еще нескольких других подобных коллекторов весом от 245 до 300 фунтов [от 111 до 136 килограммов]. Однако подобные наемные «мускулы» отличаются от собственно наемных убийц: такие лица специализируются на промежуточных стадиях физического устрашения, к тому же криминальному бизнесу нужны постоянно платящие клиенты и работающие, а не мертвые сотрудники. По словам Джоуи, «в этом бизнесе почти каждый способен работать мускулами. Сила не так уж важна, хотя чем круче ты выглядишь, тем реже тебе приходится доказывать, насколько ты крут. Но помахать бейсбольной битой или железной трубой способен почти всякий» [Fisher 2002: 82].

22

Джоуи приводит аналогичное описание того, как загнал свою жертву в угол, чтобы убить ее из соображений мести: «Я чувствовал запах страха. Вы хоть когда-нибудь задумывались, почему животное нападает на того, кто его боится? Потому, что страх просто выливается из него, и появляется запах. Я видел его. Я чувствовал его запах» [Fisher 2002: 68].

23

Так выглядит одна из версий нагнетания гнева, мотивирующего к участию в схватке. Спортсмены (например, боксеры), а также тренеры в контактных видах спорта отыскивают в сделанном или сказанном их противником любые поводы, которые могут быть истолкованы в качестве оскорбления или неуважения, с целью разжечь гнев перед будущим поединком. Таким образом, специалисты в сфере насилия могут хранить воспоминания о прежних унижениях или намеренно затаивать обиду. Их «затянувшиеся обиды» не следует воспринимать просто как бессознательное подавление или обойденный стороной стыд, который вырывается наружу в виде ярости. Не приходится отрицать, что модель Шеффа [Scheff 1994] может работать прямолинейно, однако существуют и сложные версии самостоятельного управления эмоциями, в которых предшествующие эмоции сознательно используются как ресурс, чтобы получить преимущество в текущей конфронтации.

24

Такая реакция киллера может показаться проявлением моральной «отмороженности», но она совпадает с действиями немецкого пилота-аса Эрика Хартманна, который сбивал несколько советских самолетов во время вылета в три часа утра, возвращался на базу, чтобы немного подремать, и затем совершал еще один вылет в шесть утра, во время которого сбивал еще несколько самолетов противника (см.: www.acepilots.com, ср.: [Fisher 2002: 56, 63]).

25

Точно так же большинство людей плохо умеют лгать, поскольку не знают, как контролировать свои паралингвистические проявления, выдающие, что они говорят неправду. Но и тех немногих, кто преуспел во лжи, также обычно выдают микроскопические признаки на лице, которые Пол Экман [Ekman 1985: 76–79] называет «восторгом от надувательства» – проявлениями радости от того, что все сошло им с рук.

26

См.: [Fisher 2002: x; Hoffman, Headley 1992: xxv–xxvii]. Мой собственный информант, как оказалось, был глубокомысленным человеком с хорошо поставленной речью, более серьезным и не столь буйным в сравнении с обычными мужскими компаниями, собирающимися в барах.

27

Можно привести такой пример гомогамии дружбы по критерию профессионального ранга: ближайшим другом Тони Грека был Салливан – Бешеный пес – эта парочка была лучшими наемными убийцами в криминальном мире Нью-Йорка [Hoffman, Headley 1992: 263–264].

28

Во избежание распространенного недопонимания следует подчеркнуть, что организованная преступность не является каким-то единым бюрократическим организмом – она представляет собой сочетание нескольких рыхлых организационных форм. Ее превалирующей структурой выступает федерация вооруженных групп, чьи действия направлены на ограничение юрисдикционных споров и монополизацию территорий, либо присутствует мирный пакт между ними. На другом уровне находится бизнес организованной преступности, который регулярно обеспечивает нелегальные товары и услуги наподобие наркотиков, азартных игр, грабительского ростовщичества и автосервиса, – все это осуществляется не преступными семействами, а отдельными лицами, которые действуют под их покровительством. Американские мафиозные семейства, строго говоря, представляли собой нелегальные органы власти, организованные по принципу, который Макс Вебер назвал бы патримониализмом, и существовавшие помимо и сверх совокупности незаконных предприятий.

29

Из этого тезиса следует, что киллеры низкого пошиба менее компетентны: поскольку они не включены в плотную репутационную сеть, они получают меньше эмоциональной поддержки.

30

Джефф Гудвин [Goodwin 2006] определяет терроризм как нападение на лояльных гражданских лиц с целью ослабить их поддержку военных или политических властей либо добиться сплочения атакующей стороны для восстания – в последнем случае предполагается еще и поддержание собственного боевого духа за счет выразительной, пусть и локальной победы. Черты сходства с терроризмом имеет партизанская война – здесь также присутствует тайная подготовка к нападению, после которого партизаны снова становятся мирными жителями. Однако партизаны нападают на военные объекты, тогда как террористы атакуют гражданские цели; разница между ними состоит еще и в том, что тактика партизанских действий, как только наступает момент конфронтации с противником, обычно продолжительна (речь по меньшей мере идет о нескольких минутах или часах, тогда как на совершение террористических атак требуется несколько секунд), а эмоциональная поддержка конфронтации обычно сопоставима с действиями регулярных армий, когда небольшие группы действуют сообща. В силу различных способов преодоления конфронтационной напряженности/страха террористы и партизаны, вероятно, используют разные методы вербовки и имеют разные организационные структуры на оперативном уровне.

31

Оценки того, как часто бомбы с дистанционным управлением или бомбы замедленного действия не срабатывают в сравнении с действиями террористов-смертников, отсутствуют. Впечатляющим примером того, как ставка на бомбу с дистанционным управлением не сыграла, является заговор с целью убийства Гитлера в июле 1944 года. Замысел его организаторов, вероятно, оказался бы удачным, если бы немецкий офицер, который принес бомбу в бункер Гитлера, совершил самоподрыв, а не оставил бомбу в помещении и не вышел оттуда до взрыва. Согласно имеющимся оценкам, теракты с участием смертников в 10–15 раз эффективнее других видов террористических атак. С 1980 по 2001 год на теракты с участием смертников пришлось всего 3% от общего количества террористических атак во всем мире, но они стали причиной смерти 48% погибших от рук террористов [Pape 2005; Ricolfi 2005].

32

Можно привести такой пример из истории Религиозных войн во Франции периода раннего Нового времени, подробно иллюстрирующий способы избежания конфронтации. 28 июля 1589 года французский король-протестант Генрих III был готов напасть на Париж – оплот враждебных протестантам сил. Но тут в дом в пригороде Парижа, где остановился король, явился некий католический монах – якобы для того, чтобы вручить ему одно письмо. И пока король его читал, монах, стоявший перед ним на коленях в привычной позе религиозного просителя, вытянул руку, в которой находился нож, и ударил короля в живот. Между ними находился лист бумаги, поэтому нападение было совершено буквально без противостояния лицом к лицу (см.: Cambridge Modern History: III, 5, 47).

33

Согласно имеющимся оценкам, провалом завершаются от 5 до 10% палестинских акций с использованием смертников [Ricolfi 2005: 79].

34

Параллельным примером, рассмотренным выше, выступает профессиональный киллер, предпочитающий действовать в одиночку, избегая отвлекающих моментов со стороны сообщников, которые нарушают его самопоглощенность.

35

Подобная сложная работа с эмоциями имеет определенные аналогии в среде профессиональных киллеров. Один из них создавал собственный имидж на публике (в криминальном мире), притворяясь гневным и неуправляемым, дабы те, кого он планировал убить, успокоились на мысли, будто этому человеку не хватает хладнокровных приемов, чтобы представлять реальную опасность (об этом рассказывается в интервью, упоминаемом в прим. 16 к этой главе). Кроме того, в обычном криминальном бизнесе наподобие вымогательства или взыскания долгов путем запугивания, профессионалы из тех, кого называют «мясом», могут притворяться разгневанными или ввергать себя в гнев, чтобы добиться просчитанного результата – заставить жертву раскошелиться.

36

Вот фрагмент ретроспективных воспоминаний матери одной девятнадцатилетней жительницы Ливана, которая входила в подпольную ячейку сопротивления и стала террористкой-смертницей: «Бывало, мы смотрим телевизор с соседями, и тут всплывает какой-нибудь вопрос об [израильской] оккупации [Ливана], и тогда я начинала бурно обсуждать его с соседкой. Но Лаула обычно ничего не говорила – она просто смотрела на нас и улыбалась. Теперь-то мы знаем, что у нее были дела поважнее» [Davis 2003: 79]. Самоуспокоение для совершения законспирированного насилия, по-видимому, предполагает овладение продолжительной техникой эмоционального самоконтроля. В советах самому себе, которые содержатся в предсмертной записке Мухаммеда Атты, лидера терактов 11 сентября, он также концентрируется не на обидах, а на самоуспокоении, избегании того, чтобы казаться нервным, и на повторении имени Бога во внутреннем диалоге [Ibid.: 87]; последний момент не только имеет религиозный смысл, но и представляет собой метод самоконцентрации.

37

Альтернативная интерпретация видеороликов, на которых присутствуют террористы-смертники, действовавшие в ходе интифады, предполагает, что все это выступает в качестве механизмов принятия на себя обязательств, способов, при помощи которых этим людям требуется публично продемонстрировать свои намерения, чтобы они уже не могли включить задний ход (см.: [Gambetta 2005: 276] со ссылкой на работу [Merari 2005]). Однако такая интерпретация не объясняет, почему эмоциональные проявления этих людей спокойны, а не страстны – на видеозаписи террористы-смертники, идущие на дело, фактически демонстрируют те же выражения, что и на видео, снятых для широкой общественности.

38

Как указывает Лука Рикольфи [Ricolfi 2005], на смену захвату самолетов – самому известному методу террористических организаций в 1950–1970‑х годах – в 1980‑х годах пришло распространение террористов-смертников. Оба эти метода представляют собой привлекающие всеобщее внимание способы публично продекларировать некую политическую повестку. Но если угоны самолетов – это всего лишь одна из форм шантажа, то взрывы смертников содержат претензию на мученичество, по меньшей мере для отдельных аудиторий. К этому можно добавить, что как только они приобрели известность, база для вербовки смертников стала гораздо шире, поскольку данная техника минимизирует конфронтацию. Угоны самолетов находятся на противоположном конце спектра как техника, которая, наоборот, продлевает конфронтацию.

39

Роберт Пейп [Pape 2005] обнаруживает мало свидетельств криминального прошлого среди террористов-смертников (см. также: [Сейджман 2008]). Действительно, угрожающее бахвальство, свойственное конфронтационному криминальному стилю взаимодействия, сделало бы выполнение тайной миссии смертника крайне затруднительным. Один террорист-смертник (вероятно, довольно типичный), убивший 16 и ранивший 130 израильтян, включая маленьких детей, в иерусалимской пиццерии в августе 2001 года, в описаниях предстает застенчивым «юношей с мягкими манерами, который никогда не дрался, даже со своими братьями» [Davis 2003: 106].

40

Во время событий, получивших название бойня при Петерлоо, которые случились неподалеку от Манчестера в 1819 году, кавалерийский отряд численностью около 200 человек, въехал в толпу воодушевленных сторонников избирательной реформы, нанося им удары саблями. Несмотря на весь ужас этой сцены, из 50 тысяч присутствовавших демонстрантов погибли всего 12, а раненых и получивших другие травмы (например, от копыт лошадей) было 40 человек – эти цифры подразумевают, что не каждый кавалерист совершал насилие результативно (см.: Cambridge Modern History: Х, 581). Один из очевидцев отмечал, что часть солдат занималась лишь тем, что срывала плакаты с трибуны, откуда велись выступления, – иными словами, они совершали лишь символическое и номинальное насилие [Lewis 2001: 358–360]. Нападение на демонстрантов началось с того, что члены местного магистрата, напуганные предшествующими случаями насилия во Франции и других странах, а также доносившимися из толпы выкриками «Свобода или смерть!» и прочими риторическими крайностями, приказали войскам атаковать.

41

Хотелось бы сделать акцент на одном моменте, который, возможно, беспокоит читателя: здесь мы не задаемся вопросом о том, почему большинство людей не становятся профессиональными киллерами или ковбоями-полицейскими и т. д. Простой ответ на этот вопрос заключается в том, что большинство людей этого не хотят в силу собственных этических возражений. Но в действительности мы можем найти благоприятную возможность для применения насилия, находясь на любой стороне закона или представлений о морали, а во многих разновидностях насилия присутствуют собственные моральные кодексы, причем с точки зрения тех, кто ими руководствуется, весьма почетные. Зададимся вопросом: почему большинство людей, находящихся в конкретных ситуациях конфликта – солдаты, полицейские, толпы, которые мобилизовались для борьбы с противником, считающимся ими морально приемлемым, представители преступного сообщества, – не становятся частью небольшого меньшинства тех, кто активно применяет насилие, и еще меньшей группы, применяющей насилие умело? По моему мнению, это не просто вопрос мотивации. Даже если большинство людей в группе не хотят становиться представителями одной из разновидностей элит насилия, то тех, кто к этому стремится, несомненно, больше, чем количество тех, кто добивается в этом успеха. Ключевыми детерминантами в данном случае выступают социальные ограничения для возможностей обучения и применения соответствующих приемов, а не глубинная мотивация людей к совершению насилия.

42

Мартин Янковски называет участников уличных банд демонстративными индивидуалистами, а не групповыми конформистами [Jankowski 1991]. Следовательно, их действия не подлежат простому объяснению при помощи их принадлежности к культуре своей группы – в ее пределах они пытаются стоять особняком. В качестве аналогии с интеллектуалами можно привести различия между теми, кто с удовольствием читает чужие книги или пишет книги, подражая другим, и теми, кто пишет оригинальные книги, – все они принадлежат к интеллектуальной субкультуре, но более легкие варианты соответствия ее правилам не сделают вас ее известной фигурой.

43

Повторим, что в теории ритуалов взаимодействия эмоциональная энергия понимается как наличие инициативы, уверенности и энтузиазма в том или ином виде интеракционных практик.

44

Как отмечает Янковски, участники уличных банд мало спят – отсюда следует его предположение, что из‑за недосыпания они часто бывают раздражены и склонны к непредсказуемому поведению [Jankowski 1991]. В то же время нехватка сна свидетельствует о том, насколько упорно им приходится заниматься своим ремеслом и насколько опасной может оказаться передышка.

45

Вопрос о том, насколько эта аналогия применима к элите насилия, находится на границе наших знаний о карьерных траекториях в области насилия. В этой книге представлен широкий спектр типов насилия – некоторые из них, возможно, более встроены в сетевые связи с лицами, преуспевшими в совершении насилия, нежели другие. Существуют гипотезы, что сетевые связи важны для карьеры в организованной преступности мафиозного типа, а также для террористов – но важны ли они для летчиков-асов, ковбоев-полицейских или вооруженных грабителей? А поскольку необходимо рассматривать две разновидности сетей, для выяснения этого вопроса потребуется масштабный исследовательский проект. Истоки той или иной сети (межпоколенческое измерение) и ее возникновение (горизонтальное измерение) могут иметь разный вес для разных видов насилия. Являются ли представители элиты насилия воспитанниками своих предшественников в этой группе? Идут ли им на пользу связи с ними, проявляющиеся в том, что эти предшественники выступают для них близкой ролевой моделью? Вступают ли новые поколения элиты насилия на свой путь в качестве амбициозной группы, представители которой подпитывают друг друга энергией и решимостью, чтобы вместе добраться до ранга элиты?

46

Можно привести такой пример. Тед Уильямс, самый хладнокровный и техничный из всех великих бейсбольных хиттеров, совершил 39 боевых вылетов в качестве летчика-истребителя, но так и не сбил ни одного вражеского самолета. В ходе боевой подготовки Уильямс установил рекорд на соревнованиях по стрельбе, но в реальных боевых условиях не смог продемонстрировать сопоставимый результат. После первых восьми или десяти вылетов во время войны в Корее его статус среди летчиков резко снизился, и когда это стало очевидным, Уильямс стал болеть, его преследовали постоянные простуды, которые не поддавались лечению, – вполне возможно, это была психосоматическая реакция на ту нагрузку, которую он испытывал в связи со своим положением в новом для себя поле. Однако после увольнения в запас здоровье Уильямса быстро восстановилось, и он снова стал демонстрировать привычную для себя высокую результативность в бейсболе* (см.: www.tedwilliams.com, [Thorn et al. 2001]).

* Необходимо уточнить хронологию этого сюжета. Тед Уильямс (1918–2002) начал службу в ВМС США в 1943 году, до этого его карьера в профессиональном бейсболе продолжалась всего три года. После возвращения в бейсбол в 1946 году он впервые был признан самым ценным игроком Американской лиги, но в 1952 году вновь отправился в армию. Вернувшись из Кореи в 1953 году, Уильямс выступал за свою команду «Бостон Ред Сокс» еще семь лет, дважды став самым результативным отбивающим игроком. – Прим. пер.

47

Жизненный срок активного поколения в сфере насилия короче, чем среди интеллектуалов; кроме того, он, по-видимому, варьируется в зависимости от конкретных видов насилия: для молодежных банд это десяток лет или еще меньше, для летчиков-асов, возможно, лишь пара лет и т. д. На пределы преемственности поколений среди такой отдельной группы элиты насилия, как полицейские, участвующие в перестрелках, может указывать их профессиональное выгорание. Эта проблема еще ждет своего исследователя.

1

В нашей личной беседе в 2006 году Андерсон сделал акцент на том, что во время этой встречи он держал одну руку в кармане – это создавало двусмысленное впечатление, что у него может быть «пушка».

Content

Рэндалл Коллинз
Насилие. Микросоциологическая теория

Предисловие переводчика. Маленькие ключи к большим грязным секретам

Благодарности

Глава 1 Микросоциология насильственных конфронтаций

Насильственные ситуации

Микросвидетельства: ситуационные записи, реконструкции и наблюдения

Сравнение ситуаций между разными типами насилия

Мифы о драках

Насильственные ситуации формируются эмоциональным полем напряженности и страха

Альтернативные теоретические подходы

Историческая эволюция социальных техник контроля над конфронтационной напряженностью

Источники

Краткий обзор содержания книги

Взаимодополняемость микро- и макротеорий

Часть I Грязные секреты насилия

Глава 2 Конфронтационная напряженность и неумелое насилие

Храбрые, умелые и равные по силам?

Ключевая реальность: конфронтационная напряженность

Напряженность/страх и уклонение от сражения во время войны

Низкий уровень боевых навыков

Дружественный огонь и попадания по случайным целям

Удовольствие от битвы: в каких условиях это происходит?

Континуум напряженности/страха и эффективность в бою

Конфронтационная напряженность в насильственных столкновениях с участием полиции и вне военных действий

Чего боятся люди?

Глава 3 Наступательная паника

Конфронтационная напряженность и ее разрешение: горячка, навал, чрезмерное насилие

Зверства на войне

Необходимое разъяснение: множественность причин чрезмерной жестокости

Асимметричная вовлеченность при наступательной панике и жертвы, охваченные параличом

Наступательная паника и дисбаланс потерь в пользу одной из сторон в решающих сражениях

Чрезмерная жестокость в мирное время

Насилие в толпе

Демонстранты и силы, контролирующие толпу

Мультипликатор толпы

Альтернативы наступательной панике

Глава 4 Нападение на слабого: I. Домашнее насилие

Эмоциональное определение ситуации

Фоновые и фронтальные объяснения

Жестокость по отношению к самым слабым: временны́е паттерны от нормальной ситуации до крайнего насилия

Три траектории: нормальный ограниченный конфликт, резкая наступательная паника и режим запугивающих пыток

Согласование приемов взаимодействия для насилия и виктимности

Глава 5 Нападение на слабого: II. Травля, уличный бандитизм и вооруженные ограбления

Континуум тотальных институтов

Уличный бандитизм и разбойные нападения

Нажива на слабости во взаимодействии

Часть II Тщательно упорядоченное и постановочное насилие

Глава 6 Постановка честных поединков

Герой против героя

Поддержка публики и границы насилия

Школы единоборств и манеры ведения поединков

Демонстрация риска и манипуляция опасностью в дуэлях на шпагах и пистолетах

Закат элитных дуэлей и вытеснение их перестрелками

Честь без честности: вендетты как цепочки несбалансированных поединков

Эфемерная ситуационная честь и скачкообразные эскалации, приводящие к «одноствольным» поединкам

Что находится за фасадом чести и неуважения?

Культурный престиж поединков по правилам и без правил

Глава 7 Насилие как забава и развлечение

«Моральные каникулы»

Мародерство и разрушения как главные движущие силы участия в «моральных каникулах»

Буйные вечеринки как элитный потлач

Зоны разгула и насилие, обусловленное ограничениями допуска

Насилие как сопротивление окончанию разгула

Разочарование от разгула и активизация коллективного бурления

Парадокс: почему алкогольное или наркотическое опьянение в большинстве случаев не приводит к насилию?

Ограничение «одна драка в одной точке»

Поединки как «движуха» и веселье

Потешные бои и слэмы

Глава 8 Насилие в спорте

Спортивные состязания как драматически выстроенные конфликты

Динамика игры и насилие, осуществляемое спортсменами

Победа при помощи практических навыков, порождающая доминирование в эмоциональной энергии

В какие моменты происходит насилие между спортсменами: драки из‑за разочарования в поражении и драки в переломные моменты игры

Насилие со стороны зрителей спортивных матчей

Насилие болельщиков за пределами спортивных арен: беспорядки, связанные с победами и поражениями

Насилие на выездных матчах как изощренный набор приемов: футбольные хулиганы

Драматическое локальное конструирование антагонистических идентичностей

Мятеж зрителей в эпоху господства шоу-бизнеса

Часть III Динамика и структура насильственных ситуаций

Глава 9 Как начинаются – или не начинаются – поединки

Пререкания, не выходящие за пределы нормы: сетования, нытье, перепалки, ссоры

Бахвальство и пустые угрозы

Уличный кодекс: шумиха и угрозы в институционализированном виде

Траектории, ведущие в туннель насилия

Глава 10 Элита насилия

Малочисленность активных и грамотных субъектов насилия

Лидеры конфронтации и искатели «движа»: полиция

Кто побеждает?

Военные снайперы: работа из укрытия и поглощенность техническими аспектами

Пилоты-асы: агрессивное навязывание импульса

Нахождение в зоне поединка и «гололед схватки»: микроситуационные приемы доминирования во взаимодействии

9/11: схватка в кабине пилотов

Глава 11 Насилие как доминирование в пространстве эмоционального внимания

Чем занята остальная часть толпы?

Насилие без зрителей: профессиональные убийцы и конспиративное насилие

Минимизирующая конфронтацию тактика террористов

Ниши насилия в конфронтационном пространстве внимания

Глава 12 Эпилог: практические выводы

Приложение Глоссарий спортивных терминов, используемых в книге

Термины американского футбола

Термины бейсбола

Библиография

Примечания