Татьяна Миронова

Оптика документальности. Практики работы с памятью и историей в современном искусстве

УДК 7.067.3

ББК 85.100,003

М64

Редактор серии Г. Ельшевская

Татьяна Миронова

Оптика документальности. Практики работы с памятью и историей в современном искусстве / Татьяна Миронова. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Очерки визуальности»).

«Каждый человек заслуживает собственного музея», – говорил французский художник Кристиан Болтански, на протяжении многих лет исследовавший вопросы памяти и забвения. Он оказал большое влияние на современных художников, также ищущих способы осмысления и репрезентации напряжения между «маленькой памятью» и «большой памятью» (пользуясь выражением Болтански). В своей книге Татьяна Миронова показывает, что этот поиск приводит художников к работе с документом, которым становится практически любой предмет: дневник, памятный сувенир, письмо или случайно найденная фотография. Как утверждает автор, соединение таких материалов и художественных средств выражения формирует особое пространство, в котором статус документа меняется, а вслед за ним расширяется наше восприятие истории и памяти. Татьяна Миронова – исследовательница современного искусства, куратор, преподаватель НИУ ВШЭ.

ISBN 978-5-4448-2816-8

© Т. Миронова, 2025

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Введение

Об интересе к памяти и истории

С конца 1980‑х годов в современном искусстве все более актуальными становятся темы истории и памяти. Многие художники обращаются к вопросам личного опыта, переживания исторических событий и передачи воспоминаний; так же и кураторы сегодня уделяют особое внимание проектам, связанным с репрезентацией прошлого. Выставки, посвященные индивидуальной памяти, глубоко переплетенной с историей стран и эпох, проходят как в крупных музеях и центрах искусства, так и в независимых пространствах.

Изучая прошлое, художники чаще всего обращаются к ситуациям конфликтов, войн, распада государств. Иначе говоря, они выбирают те моменты, которые наиболее полно отражают влияние истории на частную жизнь людей. В этом моменте пересечения глобальных, затрагивающих целые страны событий и жизни «маленького человека» и раскрывается вся полнота памяти с ее противоречивостью и оттого пронзительностью, которая отвечает интонации современного искусства. Чилийская художница Сесилия Викунья, только недавно «открытая» для международной художественной сцены, в своем проекте Palabrarmas создавала словарь, описывая абстрактные понятия через конкретность истории или поэтические образы. Использование слов как оружия, о чем нам буквально сообщает название проекта (palabras (слова) + armas (оружие)), отсылает к ситуации захвата власти в Чили Аугусто Пиночетом, но Викунья ищет способ сопротивления через простоту и конкретность личных ассоциаций и историй. Альфредо Джаар, также родом из Чили, в своих работах Rwanda Rwanda[1] и The Silence of Nduwayezu[2] исследует историю геноцида в Руанде с помощью фотографий и документальной хроники. Израильско-французская художница Эстер Шалев-Герц (о ней потом речь пойдет подробно) записывает рассказы людей, переживших Холокост, а также тех, кто оказался в вынужденной эмиграции. Каждая история выявляет не только силу обстоятельств, повлиявших на человека, но и переплетение политики, экономики, истории с повседневностью. Другими словами, важность опыта каждого человека как носителя определенных воспоминаний осознается художниками особенно остро.

Интерес к личной памяти, который возникает в искусстве, существует не изолированно, а является частью более общего процесса в культуре, который затронул литературу, кино, театр. Он неразрывно связан с событиями XX века, поскольку именно Вторая мировая война и Холокост повлияли на то, как мы формируем наши представления об истории. Вторая половина прошлого века в культуре почти целиком посвящена поиску способов разговора о том, что практически не поддается описанию. Это оказывает воздействие и на художников, поскольку становится невозможно осмыслять современность, не обращаясь к травматическому опыту прошлого. Поэтому в искусстве начинаются активные поиски способов выражения того, что очень сложно было помыслить, а тем более изобразить.

Однако сдвиг в художественных способах высказывания происходит только спустя годы после окончания войны. Подобная ситуация обусловлена необходимостью временной дистанции, которая позволяет сформировать оптику взгляда на прошлое. Например, многие книги, посвященные пережитому опыту, начинают публиковаться сразу после окончания войны. Однако значительное количество произведений, посвященных анализу травматического опыта, будучи написаны «по свежему следу», требуют дистанции для их осмысления – и публикуются только спустя время, потому что люди наконец готовы услышать свидетельства, которые до этого воспринять было практически невозможно.

Постепенно к 1960‑м годам пережитый травматический опыт становится неотъемлемой частью культуры и требует пересмотра старых и поиска новых форм выражения. Художники начинают работать с образами Холокоста, чтобы наиболее точно зафиксировать состояние мира после Второй мировой войны. Например, Ансельм Кифер создает серию фотографий Occupations[3], где позирует в позе нацистского приветствия на фоне пейзажей разных стран Европы, а Кристиан Болтански работает над произведениями Purim, Les Enfants de Dijon, обращаясь к фотографиям детей, ставших жертвами Холокоста.

С конца 1980‑х и начала 1990‑х годов начинается новый этап разговора об истории и памяти в современном искусстве. Такие события, как распад социалистического блока и падение Берлинской стены, привлекают внимание не только к вопросам Второй мировой войны, Холокоста, но и к истории и памяти о ГУЛАГе, что проявляется в творчестве художников, например Деймантаса Наркявичюса, последовательно исследующего влияние советского опыта на историю собственной семьи и на общество в целом. Например, его работа His-story посвящена его отцу, ставшему жертвой карательной психиатрии. Наркявичюс, рассказывая эту историю, делает попытку понять, как он может сейчас говорить о прошлом, какие средства может найти.

Осознание временно́й дистанции и постепенный уход свидетелей способствует активации интереса к памяти и истории именно в 1990‑е годы. Важнейшей вехой оказывается вышедший в 1986 году фильм Клода Ланцмана «Шоа», где режиссер восстанавливает память о Холокосте через голоса тех, кто был жертвами, и тех, кто был причастен к насилию. Ян Ассман связывает «экзистенциальную суть»[4] интереса к теме истории и памяти с тем, что, «переходя естественный рубеж, когда живое воспоминание свидетеля оказывается под угрозой исчезновения, общество сталкивается с потребностью выработки культурных форм памяти о прошлом»[5]. Другими словами, осознание ускользающей и удаляющейся от нас памяти свидетелей способствует усилению интереса к способам сохранения и передачи личных воспоминаний.

Одновременно происходит развитие новых пространств для диалога современного искусства и истории. Открываются новые музеи и мемориальные комплексы, такие как музей «Яд Вашем»[6] в Иерусалиме и зал Холокоста в Еврейском музее в Берлине[7], а также музеи, посвященные истории репрессий. Иначе говоря, происходит переосмысление роли музея в публичном пространстве, и острее встает проблема сохранения памяти о травматических событиях прошлого. Появляются новые пространства для диалога, где возможно соединять и музейные стратегии экспонирования истории и включать новые механизмы работы с аудиторией, в том числе художественные. Именно в таких музеях разрабатывается педагогика памяти, направленная на предотвращение повторения произошедшего. Томас Кранц, исследующий педагогику памяти, рассматривает художественные практики как образовательный инструмент, обладающий большим потенциалом для проработки травматичных исторических событий[8].

В 2010‑х годах сеть такого типа музеев расширяется. Среди открывающихся в этот период институций можно упомянуть музей Red Line[9] (Антверпен, 2013), посвященный эмиграции людей из Европы в Америку, в том числе в период перед Второй мировой войной, Музей Второй мировой войны в Польше[10] (Гданьск, 2017), а также новое здание и новую экспозицию Музея истории ГУЛАГа[11] (Москва, 2015). Нельзя сказать, что упомянутые музеи стоят на одних и тех же политических и социальных позициях: каждый из них имеет собственную историю и собственные причины возникновения. Однако мы объединяем их, чтобы показать, что поиски способов работы с личными историями осуществляются не только на уровне отдельных выставок и спектаклей, но и охватывают разные сферы культуры и культурной политики.

Иначе говоря, активация работы с историей на новом этапе представляет собой не ряд разрозненных проектов и инициатив: скорее речь идет о формировании системы работы с памятью, о выработке стратегий репрезентации и развитии пространств, которые делают возможным пересечение художественных способов выражения и музейных, исторических методов работы. Именно о практиках, которые начинают формироваться в этот период, мы и будем говорить.

Вокруг оптики документальности. Поворот к документу

Соединение самых разных факторов, включая расширение сети музеев, а также интерес к свидетельствам и личным историям порождает определенную специфику практик обращения к памяти. Наша цель – увидеть нечто общее в стремлении художников, кураторов, режиссеров обращаться к собственным воспоминаниям, семейным историям и прошлому совсем незнакомых людей.

В основе проектов, о которых мы будем говорить, лежит не просто интерес к памяти как образу или абстрактной категории. В качестве примера такого отношения к памяти можно вспомнить работы Ансельма Кифера, которого интересует живописное воплощение памяти об ужасах войны и Холокоста: в его работах память предстает вымышленным размытым пятном, набором фактур и движений кисти. Нас же будет интересовать память, воплощенная в конкретном материале: дневнике, устной истории, фотографии. Другими словами, в том, что художники рассматривают как документ.

Обращение к документу в культуре происходит еще до 1980‑х годов. Различные события 1960‑х годов в политической и художественной жизни влияют на отношение к документальности. Во многом это связано с тенденциями в кино, фотографии, искусстве. В литературе и кинематографе происходит открытие жанра репортажа и кино авангарда. В тот же период активно ведутся дискуссии о возможностях отражения действительности в документальном кино. Документальные кадры используются в различных практиках политического кино. А листовка как способ художественного выражения, которая приобретает важность в 1960‑е годы, также является документальной формой. Говоря о современном искусстве, стоит упомянуть Кристиана Болтански, который еще в 1970‑х годах работал с фотографией, показав ее возможности как документального материала. Однако конец 1980‑х и начало 1990‑х годов предлагают новые контексты для переосмысления понятия документа.

Для начала, развитие новой сети музеев – музеев памяти – открыло художникам доступ к архивам и документам. В коллекции таких музеев находится большое количество устных свидетельств, предметов и артефактов, которые хранят историю. И художники получили возможность работать с этими материалами, не просто включая их в свои работы, но исследуя их на долгосрочной основе.

Кроме того, распространение практик sustainable art, как части более глобального поворота к устойчивому развитию (sustainable development), несколько поменяло взгляд художников на наследие. Проблема sustainability, помимо внимания к экологическим проблемам, включает в себя изменение всех аспектов жизни в целом: смещение фокуса на сохранение устойчивых связей между людьми, стабильный экономический рост, внимание к наследию и осмысление исторического опыта. Поэтому sustainable art зачастую рассматривается как искусство, поднимающее экологические и остросоциальные вопросы, – так его позиционируют кураторы Майя и Рубен Фоукс[12], которые одними из первых обратились к термину «устойчивость» в контексте искусства. Однако более широким и в то же время более точным кажется определение польского историка искусства Анны Марковски[13], которая пишет о том, что практики sustainable art заключаются в исследовании существующих контекстов и ситуаций с помощью архивов и артефактов истории. Художники начинают уделять внимание существующим системам и структурам вместо того, чтобы производить новые работы. Документы оказываются в центре внимания потому, что позволяют утвердить оптику взгляда на историю через конкретные материалы, «экологично» работая с пространством памяти, а не идя по пути перепроизводства новых образов.

Характерно, что в последнее время многие выставки включают в себя работу с документальными источниками. Среди таких выставок Fields of Our Loneliness[14] (Миттельбау-Дора, 2013), «Кронштадтские истории – 2. Архив»[15](Потерна и каземат Государева бастиона, Санкт-Петербург, 2017), «Засушенному – верить»[16] (Музей «Международного Мемориала»[17], Москва). Однако не только музейные архивы и экспозиции интересуют художников – они работают также и с собственными семейными источниками, среди которых могут быть письма, фотоальбомы, памятные вещи. Кроме того, художники работают и с найденными вещами, выброшенными или случайно увиденными, например, на блошином рынке, – то есть в качестве документа могут выступать практически любые материалы, которые хранят информацию о прошлом: в тексте, голосе, запахе и изображении.

И все же обращение художников к работе с документальными материалами ставит перед нами вопрос определения документа: ведь само это понятие не является раз и навсегда сложившейся данностью, а конструируется в определенных условиях и меняется в зависимости от контекста. И наша задача – попытаться проанализировать эти условия, позволяющие выстроить работу с материалом как с документом, и выделить свойства, необходимые для наделения его документальным статусом.

Вопрос взгляда на материал как на документ связан с проблемой оптики документальности. Она подразумевает комплекс отношений внутри выставки или произведения, который формируется вокруг документальных материалов и определяет рамки нашего взгляда на историю и память. По сути, оптика документальности включает в себя несколько составляющих. Первой является сама оптика как направленный взгляд художника, выделяющего и очерчивающего границы материала, истории, пространства памяти. В качестве второй можно обозначить пространство, в котором этот взгляд приобретает форму, становится объектом или выставкой. И третий элемент оптики документальности – это взгляд зрителя, то есть того, кто оказывается в пространстве художника и начинает действовать согласно правилам, установленным в нем. То, как он видит, какой взгляд на память формирует, становится важнейшим элементом оптики документальности.

Для того чтобы сформировать представление об оптике, необходимо обратиться к нескольким проблемным полям. В первой главе мы сфокусируемся на определении границ понимания памяти и истории в современном искусстве, чтобы увидеть, какие вопросы поднимают художники, обращаясь к документальным материалам. Во второй поговорим о типологии документов: здесь нам важно оттолкнуться не от исторических классификаций, а от концепций самих художников и кураторов, чтобы увидеть, насколько важен контекст и угол зрения в момент, когда материал наделяется документальным статусом. В третьей главе мы обратимся к выставочным практикам работы с памятью и историей, чтобы увидеть, как пространственное измерение выставок влияет на формирование оптики документальности.

Среди рассмотренных проектов упоминаются как выставки художников, последовательно исследующих стратегии работы с памятью (Кристиан Болтански, Эстер Шалев-Герц), так и произведения тех, кто обращается к различным локальным контекстам и личным историям (Деймантас Наркявичюс, Эрик Бодлер). Но вместе с этим в текст включены и проекты более молодых художников, в том числе российских (Наталья Зинцова, Анастасия Кузьмина, Павел Отдельнов), что позволяет увидеть, как они воспринимают дистанцию между собой и тем временем, к которому они обращаются. Кроме того, анализ подобных проектов дает возможность посмотреть на то, как подобные проекты вписываются в более общий контекст работы с памятью.

Рамки нашего взгляда на историю и память не очерчены только художественной сферой, потому что документы включаются и в музейные выставки, и в исторические экспозиции, где также возникают вопросы о способах показа, организации материалов в пространстве и интерпретации личных историй. Таким образом, оперируя понятием «оптика документальности», мы выводим вопрос работы с документом за пределы событий и проектов, существующих только в поле искусства, и стремимся преодолеть границу между художественными и историческими способами показа. Это дает возможность рассмотреть, как сближаются художественная и историческая работа с памятью, когда и в тех и в других случаях используются одни и те же материалы. В этих случаях можно увидеть, как исторический материал функционирует как художественный, и в то же время как с художественной точки зрения можно рассматривать выставку, полностью построенную на документальном материале.

Глава 1

Наведение фокуса. Память, история, документ

Документальная оптика представляет собой явление, в котором пересекаются сразу множество линий развития культуры в целом и современного искусства в частности. Что привело к тому, что в одной точке вдруг соединились выставки, художественные поиски языка разговора о памяти, документы, музеи совести и многое другое? Пытаясь обозначить систему координат, в которой существуют художественные практики работы с документом, мы сможем понять, что они существуют не автономно, а являются частью более общего процесса. И хотя осмысление памяти и истории имеет свою специфику в каждой конкретной области культуры, оно представляет общее поле, объединенное похожими вопросами и инструментами для ответов на них.

Специфический интерес к документу в современном искусстве получает распространение в начале 1990‑х годов и проходит ряд трансформаций. Этот интерес связан с целым комплексом политических, социальных и культурных изменений, в результате которых возрастает важность институций, исследующих документы (музеи, архивы), появляется большое количество практик работы с документами (кино, театры, выставки). Расширяется пространство памяти – художники обращают внимание на документальные материалы, отражающие реальные, повседневные факты жизни; прошлое изучается через личные истории.

Проблема оптики документальности состоит еще и в том, что в ее основе лежит соединение исторического материала и художественной практики. Она позволяет преодолеть границы дисциплин и увидеть, что возникает в зазоре между ними. Поэтому при разговоре о ключевых процессах, которые привели к интересу современных художников к документам, мы вынуждены соединять точками самые разные линии от процессов в послевоенном искусстве XX века до развития музеев в 1980‑е годы. Мы отталкиваемся от понимания истории и памяти, наиболее близкого современным художникам, чтобы от этих общих понятий двигаться дальше: в сторону изменений, которые происходят в культуре, а также по направлению к тем процессам в современном искусстве, которые привели к формированию оптики документальности.

§ 1. История и память: границы понятий

Память всегда основана на личном опыте переживания истории. Она связана с вопросами о том, как помнит человек и что подвергает забвению, как он говорит о собственном прошлом, как хранит воспоминания. Немецкий культуролог и исследователь коллективной памяти Ян Ассман описывал память как «метонимию, основанную на материальном контакте между вспоминающим разумом и напоминающим объектом»[18]. Таким образом, следуя определению Ассмана, мы выделяем три составляющие памяти: того, кто помнит, что именно он вспоминает и что становится материальным воплощением памяти. Иначе говоря, память, как и история, представляет собой конструкцию, которая создается, когда мы обозначаем, кто и каким образом может помнить.

Первая составляющая памяти связана с формами ее воплощения. Среди них могут быть мемуары, дневники, письма – как различные способы запечатлеть собственный опыт. В них прошлое представляется как личное измерение времени, наполненное подробностями, переживаниями, впечатлениями, которые формируют изменчивую ткань памяти. В то же время история претендует на создание универсального, всеобщего взгляда на прошлое. Там, где память апеллирует к субъективному, фрагментарному, история стремится выйти за пределы индивидуального опыта. Поэтому для нас будет важно увидеть, какие формы хранения памяти выбирают для себя современные художники и как в них реализуется соотношение между историей и личным опытом.

Вторая составляющая памяти связана с фигурой вспоминающего, с тем, кто является носителем памяти определенной группы, семейной истории, памяти поколения, – которые переплетаются, формируя уникальный опыт переживания прошлого.

Внимание к фигуре вспоминающего оказывается наиболее ценным особенно сейчас, когда мы видим, как уходят поколения участников Второй мировой войны, а с ними уходят их воспоминания, истории, которые они могут рассказать, события, о которых они могут свидетельствовать.

Память как субъективный опыт приводит нас к фигуре свидетеля, роль которого возрастает именно во второй половине XX века. Память свидетеля предполагает взгляд от первого лица, рассказ очевидца, который за счет непосредственности опыта обладает определенной силой воздействия. Ситуации массового насилия, которые во многом определили наше восприятие истории XX века, сформировали и новые ориентиры, одним из которых стала необходимость предотвращения повторения Второй мировой войны, повторения Холокоста. Поэтому возникает необходимость обратиться к памяти тех, кто стал очевидцем событий, в связи с чем фигура свидетеля наделяется определенными моральными и этическими обязательствами. Об этом особом статусе свидетеля, ответственного по отношению к следующим поколениям, пишет Роберт Харви в книге Witnesses. Beckett, Dante, Levi and the Foundations of Responsibility[19]. И в этой ситуации необычайный вес приобретают голоса жертв. Так, показания свидетелей на Нюрнбергском процессе сформировали представление о масштабе нацистских преступлений и дали возможность детально восстановить то, что происходило в Аушвице и в других лагерях смерти[20].

Проблема сохранения истории и памяти встает особенно остро не в тот момент, когда свидетельства создаются, а когда появляется необходимость их услышать. Вопрос разделения истории и памяти обостряется, когда возникает фигура свидетеля – носителя опыта, о котором до этого умалчивали. Таким образом, проблема разделения двух понятий встает, когда возникает фигура свидетеля, что позволяет поставить вопрос о том, в какой момент рассказ и личный опыт начинает оказывать большее влияние, чем учебники или исторические исследования.

Фигура свидетеля заключает в себе живую память, которая не позволяет полностью дистанцироваться от произошедшего и рассматривать его как нечто давно случившееся и не имеющее на нас влияние[21]. Одновременно с этим рассказ от первого лица соединяет в себе еще и память в истории. Какие события помнит человек? Как он помнит? Как в его воспоминаниях отражены личные моменты и исторические события?

Таким образом, мы приходим к третьему аспекту определения памяти, которое предложил Ян Ассман, связанному с тем, что именно вспоминает человек, а что предает забвению. Особенно остро вопрос памяти и забвения встает в литературе, причем связанной не только с историей Второй мировой войны, но и с советской историей. В этом аспекте вспоминается повесть Юрия Трифонова «Дом на набережной»[22], опубликованная в 1976 году. Название повести отсылает к известному Дому правительства, расположенному напротив Московского Кремля. Действие происходит в Москве в трех временны́х отрезках: середина 1930‑х, вторая половина 1940‑х, начало 1970‑х годов. Герой повести Вадим Александрович Глебов после случайной встречи со старым другом вспоминает детство в Доме правительства, друзей, а затем студенческую жизнь и историю взаимоотношений с научным руководителем профессором Ганчуком.

Мы обращаемся к повести Трифонова потому, что в этом литературном произведении поздних 1970‑х годов уже разрабатывается проблема репрезентации прошлого и появляется фигура свидетеля, которая попадет в фокус чуть позже. Литературное описание истории, особенно истории периода репрессий, само по себе кажется явлением, которое требует упоминания. Однако повесть Трифонова важна нам и потому, что в ней соединяются и основанное на детских воспоминаниях писателя ощущение периода 1930‑х годов, скрытой опасности, которую чувствуют, но не могут уловить действующие лица, и выдуманная история главного героя. Перед нами своего рода «панорама памяти», которая проявляется в рассказе свидетеля – самого автора, в умолчаниях и намеренном забвении части истории, в почти физическом ощущении проступания этой истории вопреки всем умолчаниям. Эти приемы будут использовать современные художники, исследуя соединение разных способов рассказа о прошлом.

Трифонов буквально препарирует процесс забвения и памяти, раскрывая читателю, как главный герой, ученый и литературовед Вадим Глебов, намеренно корректирует свои воспоминания. Историю предательства своего научного руководителя Ганчука он выдает за череду случайностей и перекладывает ответственность на других действующих лиц. Одновременно с личной историей протагониста, который вспоминает о своем детстве в 1930‑е годы, героем повести становится Дом на набережной, чья история раскрывается через детское восприятие и непонимание, куда исчезают люди, почему дом окутан атмосферой страха и неизвестности. Воспоминания о друзьях детства, у каждого из которых были реальные прототипы, неразрывно связаны с историями «взрослых» – родителей, родственников, знакомых, которые исчезают по неизвестным причинам и о которых больше нельзя упоминать.

Соединение в «Доме на набережной» документальной точности в описании и передаче атмосферы времени и художественного вымысла создает сложно устроенную картину того, как работает память, существующая в намеках и умолчаниях, в намеренно «забытых» воспоминаниях и в вымышленных историях.

Пересечение в рамках произведения разных пластов истории, например детства, наполненного играми, первой влюбленностью и приключениями, и трагическими событиями, происходящими в стране, но при этом никому как будто не известными, позволяет нам на примере повести поставить вопрос о том, как в одной судьбе соотносится друг с другом память и история. Как можно говорить о собственном прошлом и одновременно отделить себя от него? В повести Трифонова этот вопрос стоит очень остро, потому что он раскрывается через личные воспоминания. Мы видим все происходящее глазами героя, его воспоминания являются нашим единственным источником, поэтому мы можем только догадываться, что он от нас скрывает, а что искажает. Взгляд Глебова особенный потому, что он одновременно участник и свидетель событий. Это позволяет навести резкость на историю, которая разворачивается на наших глазах.

Повесть «Дом на набережной» является важным примером осмысления вопроса истории и памяти в литературе – личной памяти, которая при этом может быть неполной, временами неясной и даже искаженной. Но мы все равно ищем возможность прикоснуться к этому опыту, потому что он кажется наиболее непосредственным и конкретным.

Как мы видим, вопрос определения памяти и истории напрямую связан с вопросом о формах сохранения прошлого, то есть о том, что нам остается от прошлого и что помогает нам помнить. Когда мы делаем попытку разделить историю и память, мы сталкиваемся с невозможностью провести четкую границу. Например, в какой момент, обращаясь к мемуарам, мы определяем, когда прошлое формируется историей, а когда памятью? Какая часть воспоминаний раскрывает проблему субъективного опыта, а какая обращена к истории? Мы постоянно сталкиваемся с противопоставлением большой истории и частной памяти, что отчетливо видно и на примере «Дома на набережной». И это противопоставление напрямую связано с теми формами репрезентации прошлого, которые выбирает художник или писатель. В мемуарах, которые зачастую пишутся как итог жизненного пути, трудно понять, где субъективное переживание автора, а где то, что он вспоминает как бы не от себя, а скорее транслируя некое общее представление. Дневники же показывают другое соотношение личного и общего в описании событий, но важно то, что эти границы постоянно меняются.

Память и история: направления художественного интереса

Среди множества вопросов, связанных с художественной репрезентацией памяти и истории, один из основных – вопрос о том, как именно осуществляется взгляд на историю из настоящего момента. То есть это вопрос о дистанции в разговорах о памяти. С него мы и начнем.

Одним из первых письменных свидетельств Холокоста стала книга Примо Леви «Человек ли это?»[23], где он описывает собственный арест нацистами (как члена Итальянского антифашистского комитета), а затем заключение в лагере Аушвиц. Книга была впервые опубликована небольшим тиражом в 1946 году (характерно, что крупное итальянское издательство отказалось ее печатать) и должного внимания не получила. Только в 1958 году выходит второй тираж, а затем книгу переводят на разные языки, и она наконец начинает активно обсуждаться. То есть осознание истории случается не сразу, а как бы постфактум – когда возникает необходимость сохранить память о прошлом, рассказать о том опыте, который пережило множество людей и который долгое время замалчивался. А сразу после произошедших событий говорить о них практически невозможно[24], потому что необходима временна́я дистанция, чтобы сформировать наш взгляд на прошлое. Для нас вопрос дистанции оказывается наиболее важным, потому что с ней работают все художники, формируя собственный взгляд на событие и как будто отстраняя его от себя. Как пишут Елена Рождественская и Виктория Семенова, «[ч]ерез культурную память прошлое сворачивается в символические фигуры, значимые с позиции настоящего»[25].

Этот момент зазора между событием в историях свидетелей или в документальных материалах и восприятием художника создает удвоение взгляда и позволяет нам исследовать, как настоящее конструирует наш взгляд на прошлое. К примеру, в концепции Мориса Хальбвакса[26] социальная память обусловлена нашим взглядом из настоящего момента. Таким образом, память включает не только сам момент в прошлом, но и то, как мы на него смотрим сейчас, в какой ситуации мы находимся, какими рамками ограничен наш взгляд. Из какого момента мы обращаемся к истории? Что мы видим в ней сейчас?

Момент взгляда из настоящего является ключевой проблемой для современных художников, обращающихся к теме памяти и истории. Например, французский художник Эрик Бодлер в работе Letters to Max[27] (см. ил. 1 на вкладке) выводит вопрос роли настоящего момента на первый план, переплетая историю государства Абхазия и историю собственной дружбы с бывшим министром иностранных дел Абхазии. Таким образом он формирует особую оптику взгляда на историю через индивидуальный опыт соприкосновения с ней. Внимание к настоящему моменту как неотъемлемой части памяти позволяет проявить то, как строится художественная оптика взгляда на прошлое, всегда основанная на субъективном опыте и переживании.

Дистанция как возможность сделать шаг назад предполагает, что существует множество точек зрения на событие, а значит, возникает и многообразие форм репрезентации памяти. Все тот же Хальбвакс подчеркивает, что «индивиды помнят как члены группы»[28], что предполагает возможность сосуществования множества типов памяти. Этот тезис напрямую связан с современными художественными практиками, в основе которых работа с теми, кто оказывается на периферии видимости, кто не имеет возможности быть услышанным, чья память не репрезентируется в общественном пространстве. Через обращение к концепции Хальбвакса мы можем проявить существование способов репрезентации разных типов памяти в пространстве современного искусства, когда художники обращаются к людям, чей опыт невидим в обычной жизни, «давая голос» тем, кто не может быть услышан в связи с политическими и идеологическими причинами.

Память в современном искусстве постоянно переопределяется в зависимости от того материала, с которым работают художники. Это позволяет понять, почему они стремятся работать именно с живой, актуальной памятью свидетелей, которая, в отличие от стремящейся к универсальности истории, может быть гибкой и меняться согласно оптике, которую выстраивает художник. Однако акцент на коллективной памяти групп и отсутствии внимания к личным воспоминаниям требует рассмотрения вопроса: как соотносятся индивидуально-автобиографическая память субъекта коллективного опыта с понятием «коллективная память»?[29]

Здесь художников начинает интересовать возможность выхода в публичные пространства, связанные напрямую с репрезентацией памяти и истории. Так возникает интерес к музеям истории, монументам, мемориальным комплексам, стратегии работы с прошлым которых существенно отличаются от индивидуальных практик.

Существует целое направление, в рамках которого художники исследуют памятники как особую форму сохранения памяти. В качестве примера нам кажется необходимым упомянуть «Монумент против фашизма»[30], созданный Эстер Шалев-Герц и Йоханом Герцем в Гамбурге. Авторы предлагают вместо памятника как статичного объекта концепцию памятника как действия. Колонна монумента постепенно уходит под землю, и уйдет совсем после того, как люди заполнят пространство колонны подписями против фашизма. Похожий проект разрабатывал Оскар Хансен, предложивший вместо скульптурного памятника жертвам в «Аушвиц-Биркенау» проложить дорогу по всей территории бывшего лагеря, чтобы каждый посетитель прошел собственный путь и прожил собственный опыт.

В 1999 году была создана Международная коалиция мест памяти, объединившая музеи, проекты и мемориальные комплексы, работающие над увековечением памяти жертв нарушений прав и свобод. Среди таких музеев наиболее интересны Мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне, музей «Яд Вашем» в Иерусалиме, мемориальный комплекс «Аушвиц-Биркенау», Музей ГУЛАГа в Москве. Их работа с самого начала была направлена на поиск возможностей осмысления и признания исторических событий – тех, которые мы определяем как «общественные преступления против человечества»[31]. И осмысление этих недавних событий, таких как геноцид армян, Холокост, апартеид, позволяет по-новому посмотреть на явления более далекие от нас, включая рабство. Миссия музеев совести состоит в изменении взгляда на прошлое и смещение фокуса на историю отдельного человека, который раньше оказывался за пределами хода истории. Взаимодействие художников с этими музеями осуществляется все активнее, например, с музеем «Яд Вашем» и комплексом «Аушвиц-Биркенау» работает израильская художница Микаль Ровнер[32], а в постоянной экспозиции Музея Холокоста в Вашингтоне представлены работы художников Элсворта Келли, Ричарда Серры, Сола Левитта[33]. Подобное сотрудничество представляет особый тип работы с памятью и историей, основанный на соединении художественных инструментов и способов показа истории в музейных экспозициях.

Следующий вопрос, возникающий в поле художественного интереса, связан с «конкретностью памяти» и множественностью ее проявлений. Другими словами, это вопрос материала. Художников всегда интересует возможность субъективного и уникального способа фиксации событий, через запахи, вкусы, которые рождают воспоминания. Когда мы говорим о памяти, мы никогда не думаем о чем-то общем, а всегда представляем запахи, напоминающие детство, какие-то памятные предметы, которые мы сохранили из сентиментальности, вспоминаем близкого человека через нюансы, интонации, шутки, нелюбимую песню и любимую еду. Память собирается из небольших осколков, которые никогда не составят полную картину, но покажут самые важные для нас моменты.

Такими осколками становятся личные вещи, фотографии, дневники и другие, иногда самые непредсказуемые, предметы, по какой-то причине сохранившие память о человеке, о семье, о прошлом мире. Их можно назвать документами в широком смысле, так как они сохраняют в себе моменты прошлого. Причем неважно, будет ли это фотография, зафиксировавшая семейное торжество, дневник, который вели на протяжении многих лет, или вышивка с изображением деревенского пейзажа. С точки зрения искусства они все равны и все одинаково свидетельствуют о прошлом, иерархии здесь не существует.

Репрезентация памяти в современном искусстве предполагает возможность постоянного переопределения понятий исходя из взгляда художника в настоящий момент времени и в определенном контексте, и этот взгляд существует только в тот момент, когда он воплощен в конкретном и отсылающем к определенному событию материале, зачастую приобретающем документальный статус.

§ 2. Современное искусство вокруг документа

«Большая память» и «маленькая память»

Французский художник Кристиан Болтански в одном из интервью предложил собственное понимание типов отношения к прошлому. Он упомянул, что для него память делится на большую и маленькую, где маленькая – «это шутки вашей бабушки», а большая отражена в книгах. Другими словами, мы можем сравнить такое противопоставление с памятью и историей, где память представляется субъективным взглядом на прошлое, а история тяготеет к универсальности языка описания. Или же маленькую можно назвать личной, а большую – исторической памятью. Инсталляция Болтански No Man’s Land[34]и ее более ранняя версия Personnes (см. ил. 2 на вкладке) представляли собой множество ношеных одежд, выложенных по всему пространству зала; периодически подъемный кран забирал несколько предметов, чтобы поместить их в огромную груду одежды в центре. Многие связывают эту работу с памятью о Холокосте, о тотальном уничтожении людей, символом которых на выставке стала ношеная одежда. Однако работу можно трактовать и как противостояние маленькой памяти, показанное через одежду, имеющую следы но́ски, запах – собственную историю, – и подъемный кран, в случайном порядке забирающий вещи в одну большую груду, где одежда становится неразличимой. В своей работе Болтански ставит вопрос: как связаны индивидуальные воспоминания и общая память[35]. Он намеренно дистанцируется от уже существующих созданных исследователями типологий, предлагая в определениях исходить из собственной художественной практики. А это означает ситуативное определение видов памяти и перенос акцента на их изменчивость в зависимости от смены контекстов.

Ситуация со- или противопоставления маленькой и большой памяти возникает потому, что практики работы с документом, которые мы рассматриваем, касаются материалов, которые имеют не просто личную или семейную ценность, но еще гражданское и этическое измерение и ценны как свидетельства в политическом смысле. Поэтому столкновение разных типов памяти как разных типов отношения к прошлому играет такую важную роль.

Отталкиваясь от определения Болтански, для которого большая память заключена в книгах, мы несколько расширим его, оставив при этом акцент на тех местах и пространствах, которые в себе память концентрируют. При этом в его определении важен и вопрос языка: устные рассказы (шутки бабушки) и объемные тексты (книги). Поэтому, говоря о большой памяти, мы коснемся вопросов, связанных с пространствами, которые аккумулируют большие объемы документов. Это пространства, которые так или иначе влияют на художественную практику работы с памятью. Мы посмотрим, какие изменения происходят в этих пространствах и формах выражения, как они влияют на формирование оптики документальности.

Маленькая память предполагает внимание к личному, субъективному восприятию истории. Говоря о «шутках вашей бабушки», Болтански подразумевал устные истории, которые передаются внутри семьи, где переплетается личное и более общее, где рассказы и анекдоты соседствуют с фрагментами травматичного прошлого. Сам Болтански неоднократно рассказывал о том, что его отцу во время Второй мировой войны приходилось жить под полом дома, чтобы его, еврея, не нашли нацистские солдаты. Правда ли это в том дословном варианте, который рассказывает художник? Это не так важно для нас, потому что эта история легла в основу выставки «Призраки Одессы», которая прошла в Музее архитектуры в Москве во время Биеннале современного искусства в 2005 году. Болтански мифологизирует собственную историю, делая ее основой для образов-призраков, бестелесных черных пальто, развешанных в пространстве музея.

Подход Болтански в «Призраках Одессы» можно описать как создание мифологии вокруг своей семьи, а герои этой легенды становятся персонажами, которые населяют музей. Парящие абстрактные фигуры выходят на первый план, заменяя реальных людей: отца, мать, самого Болтански. Поэтому мы воспринимаем эту выставку скорее как пространство вымысла. Как и во многих своих работах, здесь Болтански переосмысливает документальность, которая сочетает в себе действительность и вымысел, фрагменты реальности и их художественную интерпретацию. Но с чего начинается этот интерес к маленькой памяти в современном искусстве? Откуда вообще возникает документ как единица, с которой можно работать, которую можно редактировать, изменять, перемещать из архива в музей, из квартиры на выставку?

Документ как способ фиксации художественного действия: между документальным и художественным

Мы говорим о документе, который позволяет исследовать механизмы работы истории и памяти, однако первоначально в пространстве искусства он возникает в 1960‑е годы вне контекста интереса к памяти и истории. Процессы детерриториализации и дематериализации искусства, описанные арт-критиком Люси Липпард в книге «Шесть лет: дематериализация арт-объекта с 1966 по 1972»[36], приводят к тому, что документ становится одним из инструментов художественной работы.

Тенденция к дематериализации объекта искусства широко проявляет себя в разных областях современного искусства, среди которых перформанс и ленд-арт. Художники начинают все больше внимания уделять первоначальному замыслу и концепции, а не материальному воплощению. Процесс создания порой становится более важен, чем конечный результат, что приводит, во-первых, к расширению понимания объекта искусства, и, во-вторых, к расширению территории искусства.

Распространение практик перформанса и ленд-арта предполагает, что действие или работа удалены от места показа искусства. Таким образом, у художников возникает необходимость в фиксации художественного действия с помощью фото- и видеодокументации. Здесь стоит вспомнить о ленд-арт-объектах, которые зачастую создавались в удаленных от городов и труднодоступных для зрителя местах: например, работы Роберта Смитсона можно было увидеть только на фотографиях, снятых с определенного ракурса, позволяющего рассмотреть работу целиком.

Однако обращение к документации связано не только с необходимостью вписывать собственные практики в существующую систему искусства и, соответственно, показывать их в выставочных пространствах, что предполагает институциональная теория искусства[37]. Как пишет исследователь Филипп Ауслендер, описывающий различные стратегии документации перформанса, документация понималась в том числе и как архив, создающийся для будущих зрителей[38].

Кроме того, процесс работы с документом связан и с интересом к самофиксации, когда действие художника становится объектом показа. В качестве примера можно упомянуть «тихие» акции чешского художника Иржи Кованды, в основе которых – исследование повседневного поведения людей, обнаруживаемого посредством незаметных действий, совершаемых художником. Его акция November 1976. Wenceslas Square представляла собой осуществление подобных действий и жестов, бессмысленных и автоматических (скрещивание ног, почесывание носа), у всех на глазах, так, чтобы никто из прохожих не подозревал, что является участником театра. В другой акции он ездил по эскалатору и, нарушая привычный ход движения, поворачивался лицом к стоящим на эскалаторе людям, как бы случайно встречаясь с ними взглядом, – и в момент этой встречи воспринимаемый как должное порядок пребывания вдруг ломался и, таким образом, становился видимым. Люди начинали обращать внимание не только на самого художника, но и на то, где они находятся, как они стоят, что происходит вокруг. Этот жест встречи взглядов создавал ситуацию, когда неосознанное вдруг становилось видимым. Художника не интересует открытое соучастие и открытое взаимодействие с людьми, знающими, что они участвуют в перформансе. Он исследует собственное вмешательство в повседневную жизнь города и фиксирует собственные действия с помощью документа.

Таким образом, процессы, происходящие в искусстве в 1960‑е годы, приводят к тому, что документ появляется как инструмент показа работ, недоступных для зрителя, расположенных в труднодоступных местах или, как перформанс вне стен галерей, порой существующих незаметно для потенциального зрителя. То есть документ выступает как часть процесса документации. Кроме того, он становится инструментом самоисследования художника, ставшим следствием расширения понимания объекта искусства и осознания важности процесса – в противовес законченным работам.

В дальнейшем, когда художники начинают активно исследовать память и историю, документ как способ фиксации собственных действий остается важным инструментом для работы. Из документации художественных действий он превращается в способ исследования. К примеру, литовский художник Деймантас Наркявичюс берет интервью у Питера Уоткинса, режиссера-документалиста, а затем использует запись в своей работе The Role of a Lifetime (см. ил. 3 на вкладке). То есть на новом этапе обращения к документу трансформируется из способа фиксации художественного действия и начинает формировать структуру художественной работы, что ставит вопрос о соотношении документального и художественного в современном искусстве.

Документ и повседневность: личная память в публичном пространстве

Интерес к обыденным действиям, который отражали перформансы Иржи Кованды, является частью более широкого явления, связанного с интересом к повседневности в целом. В 1950–1960‑х годах происходит пересмотр отношений между высоким и низким в искусстве, снятие границ между ними, и, как следствие, открытие художниками повседневности. Ярким примером снятия границ являются работы художников поп-арта, активно включавших в свои коллажи и инсталляции вырезки из рекламных журналов, а также предметы, купленные в супермаркете. Здесь кажется важным упомянуть работу Энди Уорхола Brillo Boxes, когда в галерее художник показал коробки мыла, или же работы Роя Лихтенштейна, использовавшего стилистику комиксов.

Возникновение новых средств художественного выражения привело к включению предметов повседневной жизни, среди которых оказались и документы, в пространство искусства. К примеру, Кристиан Болтански уже в 1960‑е годы создает книги и инсталляции, основанные на фотографиях и фотоальбомах. К 1973 году относится Inventory of Objects Belonging to a Young Man of Oxford[39] – серия фотографий предметов быта, якобы принадлежащих студенту Оксфорда. Примерно то же самое он делает во многих своих работах, например в Album de Photos de la Famille D., где фото разных семей объединены в один альбом. В контексте обращения к повседневности интересна и работа Болтански вместе с художником Жаном Ле Гаком. Художники подписывали окна парижских домов, обозначая, что там жили выдуманные люди, таким образом «документируя» городское пространство и как будто бы приоткрывая двери в частную жизнь людей. Как часто бывает с работами Болтански, принадлежность предметов человеку оказывается вымышленной, позволяющей художнику соединить разные объекты и наделить их общей историей, а фотографии – статусом документа.

Попадая в пространство современного искусства еще и как инструмент исследования повседневной, частной жизни, документ начинает существовать на границе личного и публичного. Работы Болтански, в которых вопрос об этой границе выражен очень внятно, оказываются крайне важны для последующих периодов работы с документом.

Именно в тот момент, когда художник начинает исследовать повседневность, выставляя личные документы на выставках, встает вопрос о работе документа в публичном пространстве. Под публичным пространством понимается пространство выставки, которое формирует, согласно Юргену Хабермасу, пространство дискуссии, открытое и основанное на принятых всеми участниками критериях и стандартах[40]. Публичное пространство в понимании Хабермаса представляет собой среду взаимодействия, которая определенным образом «модерирует критическое поле»[41]. Показанный на выставке документ существует уже не только для художника внутри его мастерской, он оказывается предъявленным зрителю, причем не сам по себе, а опосредованный рамкой, заданной выставкой. Таким образом, документ попадает в пространство множества интерпретаций, зрительской оценки, художественных репрезентаций. Однако может ли он при этом сохранять воспоминания или теряет это свойство? Необходимо проследить, как он трансформируется, перемещаясь из пространства личной памяти в публичное пространство.

Эти вопросы появляются еще в 1960‑е годы, когда интерес к личному, к повседневному только возникает. Однако позже, когда документ становится не только способом исследования повседневности, но и механизмом для исследования истории и памяти о XX веке, они становятся не просто важными, – они становятся ключевыми. Потому что в работу включаются не только документы обычной мирной жизни, но и свидетельства войны, репрессий, которые предполагают совсем другие стратегии показа в публичном пространстве.

Документальные свидетельства личной памяти об истории войн, геноцида, репрессий часто обозначают как sensitive material, подразумевая, что они фиксируют ужасные события и человеческие страдания. Таковыми эти материалы делает связь с конкретными людьми, которые стали участниками, жертвами, свидетелями истории. А значит, работа с ними подразумевает особое отношение и особые инструменты, которые позволят показать то, что документы сохраняют. Другими словами, художник работает с чужими воспоминаниями, зачастую трагическими, что предполагает поиск баланса между вмешательством в личную память и выстраиванием условий для его показа.

Художественные практики работы с архивом: между историческим и художественным

Безусловно, обращение к документу нельзя не связывать с «архивным поворотом» в современном искусстве, который описал Хэл Фостер в тексте «Архивный импульс»[42]. Он связывает всплеск архивного искусства с расширением личных архивов и развитием интернета, что заставляет художников искать возможности

обеспечить физическое присутствие исторической информации, часто утерянной или вытесненной. Для этого они работают с найденными образами, объектами и текстами[43].

Архивное искусство Фостер трактует довольно широко: среди архивных практик в искусстве и исследование исторических архивов, и создание собственных коллекций и хранилищ.

Однако интерес к архивам у художников появляется гораздо раньше, что обозначил куратор и арт-критик Окуи Энвезор в тексте и выставке Archive Fever: Uses of the Documents in Contemporary Art[44]. Точкой отсчета интереса к архиву для него становятся концептуальные работы Дюшана, в рамках которых он собирает миниатюрные версии своих работ, таким образом самоархивируя собственные художественные практики.

Существует множество типов архивных художественных практик, среди которых самоархивация, работа с вымышленными архивами, что часто используют художники Восточной Европы: к примеру, группа IRWIN создает фиктивные архивы и генеалогию собственного искусства, точкой отсчета выбирая супрематизм. Как пишет Наташа Петрешин-Башлез, для художников Восточной Европы работа с архивом становится важной частью интеграции в общее европейское поле искусства, потому что позволяет преодолеть разрыв в способах выражения и создать ситуацию сопричастности к истории искусства[45].

Кроме того, архив может становиться пространством для взаимодействия зрителя и истории. Так происходит в работах Томаса Хиршхорна из серии «Монументы», посвященных философам. «Монумент Грамши» в Бронксе – это инсталляция, состоящая из музея, посвященного Грамши, библиотеки, площадки для публичных выступлений и дискуссий, и архива. Архив содержит не только документы, связанные с Грамши, но дополняется записями, которые оставляют посетители. Хиршхорн проблематизирует соотношение документа как исторического факта и документа как материала, созданного в процессе существования художественной работы. Традиционный в нашем понимании архив представляет собой организованную систему хранения, зачастую подчиненную определенной иерархии, – но документы акций, отзывы посетителей, случайные записки, найденные в пространстве монумента, вступают во взаимодействие с этой традиционной структурой, разрушая ее изнутри[46]. Происходит пересечение исторического и художественного в одном выставочном пространстве, что ставит вопрос о том, где проходит граница между ними.

Этот вопрос о взаимодействии исторического и художественного материалов станет еще более острым, когда художники обратятся к работе с историей XX века: когда личные свидетельства, дневники, письма и фотографии, фиксирующие сложные события, окажутся в пространстве выставки и пересекутся с художественными образами, материалами и концепциями. Это случится тогда, когда художники начнут открывать для себя архивы исторических музеев, в том числе музеев совести.

Этика памяти

Художников в любых документальных материалах в первую очередь интересует личная история и человек, который стоит за воспоминаниями. Поэтому возникает вопрос о том, как выстроить баланс между сохранением документа, истории, личной вещи и возможностью художественного вмешательства в способ показа материала.

Поль Рикер в книге «Память, история, забвение» говорит о существовании «справедливой памяти»[47]

в особом историческом контексте современного общества, отмеченном бесконечными официальными процедурами увековечивания тех или иных событий и героев, публичными декларациями и призывами к прощению от лица сообществ, стремящихся с помощью этих мероприятий приобрести признание[48].

Речь идет о способах репрезентации, которые должны предотвратить эмоциональное злоупотребление памятью и манипуляции историями. Рикер размышляет о том, где граница между реальной живой памятью и постоянно возникающими практиками коммеморации, среди которых установка памятников, отмечание памятных дат и тому подобное[49].

Художники, как уже говорилось, часто работают с воспоминаниями, с дневниками, вещами и предметами, рассказывающими личную историю, – и необходимо понять, как показать эту историю, чтобы избежать манипуляций. Обращение к концепции Рикера позволяет сделать вопрос этики работы с памятью видимым в самых разных контекстах. Например, в какой степени возможен монтаж свидетельств? Показанные в выставочном пространстве личные истории и воспоминания могут исказиться, если художник подвергнет материалы монтажу и изменениям. Насколько возможно такое вмешательство в документы?

Этот вопрос, безусловно, связан с контекстом того места, в котором показана выставка. К примеру, художник может создавать выставку в институции, которая является выразителем государственной культурной политики. Или же работать с независимым пространством, целью устроителей которого становится создание альтернативного взгляда на историю. И от этого в значительной мере зависит выбор художника – что показать, а что скрыть от зрителей. Рикер подчеркивает, что память неотделима от забвения, и эти процессы необходимо исследовать одновременно, чтобы увидеть, что́ остается забытым или что́ современное общество предпочитает считать таковым. Вопрос забвения напрямую связан с проблемой выбора того, что мы помним и на какие документы, отпечатки, свидетельства прошлого ориентируемся. Поэтому, когда мы рассматриваем способы внутреннего устройства произведения, то анализируем не только те материалы, которые выбирает художник, но и то, что остается за рамками показа.

Таким образом, вопрос работы с документами в современном искусстве имеет несколько аспектов рассмотрения. Во-первых, аспект взаимодействия документального и художественного, в основе которого интерес к художнику как исследователю. В этом случае документ выступает как способ фиксации процесса художественной работы, которая зачастую существует на границе между искусством, историей, антропологией или журналистикой. То есть художник начинает заимствовать такие методы работы, как интервью, архивное исследование, запечатлевая весь процесс исследования и делая этот материал частью готовой работы.

Во-вторых, существует аспект пересечения личного и публичного. Интерес художников к повседневности, отраженной в предметах быта, в случайных обыденных вещах, побуждает их использовать в устройстве выставок эти самые вещи (семейные альбомы, одежду и так далее) – в поисках фрагментов другого времени, другого мира. Однако такое использование чревато этическим вопросом об отношениях между документом, человеком и художником, о допустимости и возможностях показа личных документов.

В-третьих, «архивный поворот» в искусстве предполагает, что вслед за личными архивами, коллекциями, которые собирают сами художники, они (художники) приходят к работе с историческими архивами и музеями. Привнося в пространство музеев собственный язык и способы выражения, авторы создают новый контекст для восприятия документов, сталкивая исторические и художественные материалы.

Глава 2

Способы работы с документом в современном искусстве

§ 1. Между документом и поэтическим образом

Когда на лекции в Еврейском музее и центре толерантности в Москве Кристиану Болтански задали вопрос о том, считает ли он фотографии, используемые им в инсталляциях, документами, художник ответил отрицательно. Анализ работ Болтански стал отправной точкой для нашего исследования, поэтому разговор о документе мы начнем с его замечания. В конце концов, он одним из первых поставил вопрос о месте человека в истории средствами современного искусства. Кроме того, его комментарий выявляет важный для дальнейшего разговора момент: обозначение границы между документальным и художественным.

Болтански пояснил, что для него фотографии, которые он находит в газетных статьях, на блошиных рынках, а затем делает частью своих масштабных инсталляций и объектов, являются поэтическими образами. Они не заряжены документальностью, скорее, наоборот, теряют связь с конкретностью документа. Художник не наделяет их статусом документа, то есть не выстраивает связь между изображением и той действительностью, которая в нем запечатлена. И это демонстрирует выбранный Болтански способ работы с картинками. Он существенно увеличивает фотографии людей – до той степени, когда кроме лиц мы не можем различить уже почти ничего: ни одежды, ни окружающей обстановки. Изображения превращаются в смазанные, почти неуловимые образы, позволяя художнику говорить о вопросах Памяти и Забвения, обращаясь к любому зрителю. Именно поэтому Болтански очень часто в интервью повторяет, что его работы не посвящены Холокосту, они о жизни и смерти вообще, а значит, документы здесь уже не нужны, они превращаются в символы.

Рассуждение Болтански наводит нас на размышление о том, как определить, что является для художников документом. Если это не газетная вырезка с фотографией и не найденное изображение, то что оказывается важным в этом определении? Как то или иное изображение, предмет, история наделяются документальным статусом?

Очевидно, что есть подход историков, основанный на доверии как устным рассказам и свидетельствам, так и собственно документам (выписки, справки, личные дела), то есть материалам, которые хранятся в архивах и позволяют установить достоверность того или иного события. Но что мы можем назвать документом в современном искусстве?

Здесь вспоминается история, рассказанная Патриком Модиано в книге «Дора Брюдер». Герой находит фотографию девочки, погибшей в лагере Аушвиц в 1941 году. В процессе своего расследования он выясняет, что, сбежав из приюта, она не сразу оказалась в лагере, и решает выяснить, где же она была несколько дней. Он обращается к архивам и документам, чтобы установить возможное место, где находилась девочка. Однако в конце книги герой приходит к выводу, что он должен отказаться от дальнейших поисков, оставив ей несколько дней свободы, о которой никто не узнает. Интересно здесь то, как меняется статус документа, – чем-то это напоминает стратегию Болтански. В самом начале фотография, найденная на блошином рынке, становится отправной точкой, фиксирующей, что Дора Брюдер находилась в определенное время в определенном месте. В дальнейшем, по мере развития детективного расследования, герой все больше погружается в архивную работу. Однако в конце оказывается, что та, первая фотография больше не наделена документальным статусом, а превратилась в поэтический образ, уже не фиксирующий присутствие Доры, а, скорее, символизирующий ее отсутствие и ее право на тайну.

Мы видим много общего в этих двух примерах, художественном и литературном. Это общее заключается в сходном отношении к материалу. Во-первых, статус материала изменяется в зависимости от цели, которую преследуют авторы. Согласно их задачам и Болтански, и Модиано направляют наш взгляд то на конкретность изображения, то на его символическую образность. Во-вторых, в обоих случаях фотографии рассматриваются как побуждение к разговору, который выходит далеко за их физические рамки. Для Болтански они – трамплин для погружения в пространство Памяти и Смерти, а для Модиано – возможность размышлять о том, где этические границы погружения в чужую жизнь.

Художник обладает властью наделять материал документальным статусом, трансформировать его из повседневного объекта в документ истории. Этот переход из одного состояния в другое совершается, когда предмет попадает в пространство выставки или произведения и на него оказывается направлен взгляд зрителя. Так как мы все время говорим об оптике, которая, по определению, является подвижной и управляемой структурой, нам необходимо определить границы понимания документа в современном искусстве. Тогда мы можем увидеть, как осуществляется процесс превращения материалов в документы, и типологизировать материалы, чтобы проследить, как формируется пространство памяти внутри выставочного пространства.

Зафиксированные нами в произведениях Болтански и Модиано способы работы с документом дают возможность уловить динамику перехода от документа к поэтическому образу, а в зазоре между ними заглянуть внутрь художественного процесса. Поэтому ниже мы остановимся на двух свойствах, которые обозначим через концепции понимания документа, сформулированные Мишелем Фуко и Окуи Энвезором. Мишель Фуко в «Археологии знания» предлагает рассматривать документ как памятник, смещая границы от взгляда на материалы как на источник информации в сторону более художественного способа восприятия. А куратор Окуи Энвезор (о нем, правда, речь подробно пойдет еще не очень скоро) на основе собственной практики работы с художниками настаивает на том, что документы в современном искусстве следует воспринимать функционально, не ограничиваясь существующими типологиями.

Соединение исследования Фуко и кураторских текстов Энвезора позволит нам увидеть двойственность проблемы оптики документальности. Мы сможем оттолкнуться от понимания документа как памятника, но при этом постоянно держать в голове, что каждая новая работа заставляет нас переопределять его концепцию, исходя из предложенных обстоятельств: места, истории, материала, а главное – позиции художника.

§ 2. Документ как памятник

Разделение понятий памяти и истории (или, если обращаться к более подвижной структуре, «маленькой» и «большой» памяти) как разных форм отношения к прошлому обращает наше внимание на документы как особый тип материалов, который соединяет в себе эти две формы. При этом мы предполагаем, что документ является конструкцией, понимание которой может меняться в зависимости от понимания памяти и истории.

Во введении к «Археологии знания» Мишель Фуко обозначает изменение способа работы с документом в контексте исторической науки, однако его размышление сейчас оказывается особенно актуальным в контексте современного искусства. Документ больше не данность, не отпечаток фактов истории, существующий независимо от тех целей, которые ставит перед своим исследованием историк. Теперь интерпретация документа тесно связана с методологией работы с ним. Например, если художник работает с архивными фотографиями, то для чего он их использует? Возможно, он изучает быт и повседневную жизнь или ищет связи между людьми или событиями. Та же самая фотография может стать материалом для выставки, рассказывающей об истории семьи.

Документ более не довлеет истории, которая с полным правом в самом своем существе понимается как память. История – это только инструмент, с помощью которого обретает надлежащий статус весь корпус документов, описывающих то или иное общество[50].

Фуко подчеркивает «историческую изменчивость самого исторического знания и двусторонний характер отношений между историком и документом»[51]. То есть документальные материалы, источники, свидетельства для историков теперь, повторим, не становятся данностью, которая существует независимо от исследовательского вмешательства, а, наоборот, получают свой статус в тот момент, когда историк начинает свою работу. Люсьен Февр обозначил этот процесс как историю-проблему[52], когда исследователь сначала формирует собственный вопрос или оптику, а уже потом смотрит на определенные вещи, фотографии, предметы быта как на документы прошлого.

Фуко предлагает переопределить систему связей между историей и документом не только в пределах исторической науки, но и в культуре в целом, выходя за пределы границ гуманитарного знания[53]. Изменение отношения к документу действительно охватило и другие гуманитарные сферы. Частью этого процесса стало возникновение документального театра, в рамках которого режиссеры обратились к личным дневникам и устным свидетельствам, чтобы начать разговор о прошлом за пределами научного сообщества. Одновременно художники начинают работать с историческими архивами, разговаривать со свидетелями, осознавая важность устных рассказов и документальных материалов как важнейших инструментов для работы с памятью[54]. От способа фиксации действий художника, как в концептуальном искусстве, а также от инструмента для показа перформансов и акций вне стен галереи[55] документ трансформировался в особый тип материала, который позволяет художникам выстраивать собственный взгляд на память о войне, о Холокосте, память о своей семье и эпохе, которая постепенно уходит вместе с ее свидетелями, и предлагать собственные интерпретации прошлого.

Когда возникает разговор о документе как способе передачи истории и памяти в современном искусстве, становится понятно, что его трактовка имеет довольно широкий характер. Понимание документа не ограничивается рамками исторической классификации, пусть даже расширенной благодаря включению личных свидетельств и устных историй. Для современных художников документами становятся случайно найденные на блошином рынке или на старой квартире вещи, записки, почтовые открытки, семейные альбомы, рассказанные близкими истории, сохраняющие ускользающую от нас память в оборотах речи и словах, в языке.

Художников интересуют не факты, такие как одежда людей на фотографии или адреса и имена, указанные в дневнике, что может быть интересно в первую очередь историкам или культурологам. В современном искусстве документы дают возможность понять тот мир, из которого пришел к нам документ. Если художник или куратор работает с дневником, то его интересует прежде всего не содержание или фактическая информация, но способ мысли и формы жизни, запечатленные автором на бумаге. В качестве примера работы с дневниковыми материалами средствами современного искусства может служить выставка «Анна Франк. Дневники Холокоста»[56], которая прошла в Еврейском музее в Москве. Она была основана на взаимодействии дневников свидетельниц Холокоста и работ современных художников. Авторы выставки выбрали те фрагменты дневников, где девушки писали о своей повседневной жизни, о влюбленности, о впечатлениях от музыки и книг, что, безусловно, не существовало отдельно от ужасной действительности. Однако для кураторов было главным показать внутренний мир тех, кто стал свидетелями Катастрофы, а не только раскрыть историю и хронологию событий, выставив на выставке фрагменты текста.

Становится понятно, что акцент в искусстве смещается с содержания на форму материала – дневника, письма, фотографии. Художники начинают вглядываться в язык, которым написан текст, в те моменты, которые остаются недосказанными. Таким образом художники пытаются открыть для себя другой мир, другое время, зафиксированное в документе, используя его как своего рода посредника между настоящим моментом и историей. То есть документы могут рассматриваться как памятники эпохи[57], пользуясь терминологией Мишеля Фуко, который во введении к «Археологии знания» поставил вопрос о статусе документа в современной исторической науке и в культуре в целом. Понимание документа как своего рода памятника предполагает, что мы не скользим по содержанию, а пытаемся каким-то другим способом понять мир, из которого он к нам пришел. Для чего необходимо произвести действие, которое позволит совершить

«обращение в память» памяток прошлого, «оглашение» этих следов, которые сами по себе часто бывают немы или же говорят вовсе не то, что мы привыкли от них слышать[58].

Таким образом, документ, повторим еще раз, не является некоторой данностью, предметом, «звуки которого низведены до немоты или невнятного бормотания»[59]. Он приобретает собственный статус в тот момент, когда на него обращен взгляд исследователя, который ищет способы понять историю, которую документ фиксирует. Поэтому для перехода к этому миру художнику необходимо поместить документ в контекст выставки или произведения, дистанцировавшись от привычного восприятия. Тогда станет возможным проникнуть через содержательный информационный уровень и увидеть, что находится за ним.

Художники часто используют подобный прием, когда изменяют привычное понимание документа как носителя информации, помещая его в новые условия. Одним из примеров подобной операции является работа художников Натальи Зинцовой и Хаима Сокола «Директивы»[60], показанная на выставке «Места: одно за другим» в Еврейском музее (2018). В ней Сокол и Зинцова использовали фотографии Львовского погрома. Погром произошел в 1941 году, когда немцы оккупировали Львов; в ходе погрома евреев избивали, подвергали публичным издевательствам на улицах города, а затем помещали в заключение или расстреливали. Сцены унижений, издевательств запечатлены самими преступниками на документальных фотографиях, которые были найдены после войны и стали важными свидетельствами нацистских преступлений. Стоит сказать, что фотографии практически невозможно смотреть, потому что они фиксируют моменты публичного унижения и насилия, запечатленные теми, кто это насилие совершает. Поэтому Зинцова и Сокол не показывают фотографии такими, какие они есть, а вырезают из снимков фигуры жертв. Таким образом снижается эмоциональное воздействие на зрителя, а также создается ситуация «для тренировки нашей оптики и критического сознания, ведь само представление о документальных материалах и их подлинности сильно усложнилось»[61]. Художники помещают фотографии в контекст выставки, редактируя первоначальное изображение, что позволяет воспринимать не только то, что зафиксировано, но и посмотреть, как работают механизмы передачи истории.

Понимание документа как своеобразного памятника времени приводит к тому, что документом в искусстве могут становиться самые разные вещи, так как все зависит от их возможности стать проводником в другой культурный опыт. Эта возможность формируется при помощи взгляда художника, который рассматривает предмет как документ или, наоборот, пытается от этого отстраниться. Ему, художнику, необходимо создать контекст, рамку восприятия, чтобы увидеть мир, проводником в который становится документальный материал.

§ 3. Функция документа

Мы обратимся к нескольким типологиям, разработанным исследователями современного искусства, потому что они основаны на внутренних особенностях художественной работы с материалом, а не на уже сложившихся в исторической науке классификациях. При этом на формирование оптики документальности влияет и вид документа: к примеру, дневники и архивные фотографии предполагают использование разных художественных стратегий и способов показа.

Тексты, которые мы здесь рассмотрим, намечают возможные способы анализа работы с документами в современном искусстве. Мы подробно остановимся на работах трех исследователей: тексте Хэла Фостера «Архивный импульс»[62], статье Окуи Энвезора Uses of the Document in Contemporary Art[63]и книге Руфи Розенгартен Between Memory and Document: The Archival Turn in Contemporary Art[64]. Они не дают исчерпывающего анализа способов работы с документом, но намечают возможные направления для исследования.

Авторы предлагают анализировать работу с документами функционально, а не по видам материалов. Именно внимание к функциональным аспектам существования документа в современном искусстве позволяет выделить специфику художественной работы с материалами, связанными с памятью и историей. Иначе говоря, документальным статусом наделяется тот материал, который отвечает целям художника, а функциональный анализ позволяет проследить момент перехода от обычного предмета к документу.

Текст американского арт-критика Хэла Фостера «Архивный импульс» анализирует явление архивного поворота в искусстве XX века, выраженного в стремлении сохранить документальные свидетельства каждого момента прожитой жизни. Художники обратили внимание на процесс постоянного создания и расширения личных, цифровых, исторических архивов[65] и начали искать способы осмыслить и интерпретировать явление.

Фостер обозначил несколько способов художественной работы с документальным материалом, отталкиваясь и от типа архива, и от функционального использования документов художниками. В тексте выделена работа с историческими документами, личными архивами и коллекциями, созданными художниками, а также конструирование вымышленных архивов. Фостер подчеркивает критический потенциал, связанный с переосмыслением и пересобиранием уже сложившихся форм хранения и функционирования документов[66].

Текст Between Memory and Document: The Archival Turn in Contemporary Art искусствоведа и куратора Руфи Розенгартен опубликован в 2013 году в рамках программы публикаций Музея современного искусства Берардо[67], посвященной исследованию собственной музейной коллекции. Розенгартен выбрала из коллекции работы Марселя Дюшана, Ансельма Кифера, Хироши Сугимото и других художников, рассмотрев их через призму архивного поворота в современном искусстве. Работа Розенгартен в первую очередь связана с изучением выставочного или музейного материала и существует на стыке кураторской практики и исследования искусства.

Окуи Энвезор составил текст Uses of the Document in Contemporary Art в качестве комментария к собственной выставке в нью-йоркском Центре фотографии[68], что отражается на характере и способе структурирования текста. Энвезор опирается в первую очередь на собственную кураторскую практику, то есть его метод анализа определен тем, как устроено выставочное пространство, как монтируются в этом пространстве объекты по отношению друг к другу и к тому, как их воспринимает зритель.

В тексте обозначены архив как форма работы с социальной памятью, документы как памятники истории и как форма художественного самоисследования, а также Энвезор останавливается на этнографическом измерении работы с документами. Можно увидеть, что типология, предложенная Энвезором, исходит из тех функций, которые выполняет документ в рамках художественного произведения. Он ставит вопрос о статусе документа в современном искусстве и связи между документом как историческим источником и документом как инструментом художественной работы.

Энвезор подчеркивает и политическое измерение работы с документом, то есть для него обращение к архивным материалам прежде всего является действием, которое выходит за рамки художественной сферы. Политическим оно становится потому, что художник формирует взгляд зрителя на историю и обнажает механизмы работы забвения и памяти. Как пишет автор,

внутри архива происходят процессы запоминания и регенерации, которые влекут за собой соединение прошлого и настоящего, происходящее в неопределенной зоне между событием и изображением, документом и памятником[69].

Другими словами, Энвезор связывает обращение к документу в искусстве прежде всего с тем, как художники определяют для себя современность.

Документы или архивы являются конструкциями, а не сложившейся неизменной данностью. К примеру, Руфь Розенгартен отмечает ключевое свойство документа:

он содержит остатки прошлого, поддерживает определенные исторические события, но там ничего не говорится о том, как эти события запоминаются[70].

Речь идет о способах запоминания, то есть методах работы именно с феноменом памяти. Отдельный источник наделяется голосом, когда взгляд исследователя или художника фокусируется на вопросах памяти.

Можно выделить те моменты, которые являются общими для понимания документа в вышеприведенных примерах. Документ рассматривается как определенный инструмент для обращения к проблемам истории и памяти. К примеру, Энвезор употребляет слово uses, то есть типы использования, делая акцент на функциональном значении документа[71]. Фостер описывает способы работы с документом исходя из необходимости художественного переосмысления архива как структуры организации знания.

Функциональное понимание документа означает, что любой материал рассматривается как документ. Качество подлинности не играет роли в формировании оптики документальности. Художники могут обращаться к подлинным фотографиям или письмам, а могут использовать копии или материалы, взятые в интернете. Для выставок в исторических музеях и музеях совести вопрос «ауры» материала, если обращаться к термину Вальтера Беньямина, может быть определяющим для выстраивания выставочного диспозитива. Однако в данном исследовании проблема подлинности материала будет затронута лишь частично, в тот момент, когда она будет влиять на формирование оптики документальности.

К примеру, в работе Living Landscape (см. ил. 4 на вкладке) Микаль Ровнер показывает довоенную хронику. Для нее способ показа материала не играет роли. В музее «Яд Вашем» работа выставлена на большом треугольном экране, а не демонстрируется на пленочном проекторе. Для художницы важен документ как инструмент разговора о памяти о Холокосте, поэтому она может использовать и копии, и оцифрованные архивы.

Кроме того, все упомянутые тексты исходят из понимания документа как части более общей структуры архива. Предложенные далее классификации будут в первую очередь связаны с документом как частью архива – системы хранения, циркуляции и организации информации, воспоминаний, историй.

Организация архивного материала в пространстве становится отправной точкой для обсуждения возможных способов взаимодействия художника и документа. Это связано с представлением об архиве как о системе, которая имеет собственное устройство. Не зря Энвезор начинает свой текст с цитаты Фуко о традиционном представлении об архиве как о пыльном помещении, уставленном каталогами и документами[72]. Даже интернет-архив формирует собственное пространство за счет соотношения материалов, их иерархии и общей системы организации. Поэтому интерес к способам художественной работы с документами возникает именно при обсуждении архива, так как художник сталкивается с определенной структурой и ищет способы взаимодействия с ней.

Таким образом, обращение к архиву определяет характер описанного исследователями взаимодействия с документами. Во-первых, взаимодействие с документом как частью архива предполагает работу с пространством. Во-вторых, работа с документом политически окрашена, так как влияет на формирование представлений о памяти и истории. В-третьих, тип архива влияет на способ работы с документом, потому что личный и исторический архивы хранят разные материалы и имеют различное устройство.

И Окуи Энвезор, и Руфь Розенгартен, и Хэл Фостер акцентируют важность настоящего момента при работе с документом. Иначе говоря, проблемы, которые волнуют нас сейчас, влияют на то, какие события и фрагменты прошлого выбирают художники. Не бывает «невинного глаза»[73], как писал Эрнст Гомбрих, взгляд художников всегда опосредован предыдущим опытом и знаниями, а также собственной позицией по отношению к истории. Это можно увидеть, например, когда художник работает с собственной историей или когда смотрит со стороны на опыт, который не является его собственным. Это определяет, каким образом художник работает с документом в дальнейшем и каким образом показывает его.

Таким образом, наш первоначальный вопрос «Что мы можем назвать документом в современном искусстве?» можно заменить на другой: «Как происходит наделение объекта документальным статусом в произведениях и выставках?» Потому что в конце концов важными оказываются способы превращения в документ, а не многообразие предметов, которое вдруг попадает в поле интереса художника. Мы можем практически бесконечно типологизировать фотографии, вырезки, открытки, записанные истории, хроники, игрушки, памятные вещи. Но даст ли нам это увидеть специфику художественной практики при обращении к памяти? Скорее всего, нет. Однако если мы сместим фокус на определение типов документов исходя из способов обращения с ними, мы «разоблачим» документ как конструкцию, а значит, будем на шаг ближе к очерчиванию границ понимания оптики документальности.

§ 4. Найденные документы: монтаж анонимных свидетельств

Статус найденных материалов

Одним из первых способов работы с документом, который мы рассмотрим, будет обращение к найденным материалам. Они часто становятся предметом интереса художников. Это могут быть фотографии, купленные на блошином рынке, бумаги, которые кто-то выкинул, или выложенные в интернете видео и семейные хроники. Вид документа в данном случае не важен, ключевым становится его функциональный статус, который позволяет художникам разыгрывать ситуацию анонимности. Эта ситуация предполагает столкновение с материалом, который никому не принадлежит: это не исторические документы и не семейные, личные вещи, – их можно назвать предметами, оказавшимися «на периферии» памяти и истории. Как пишет искусствовед Джоан Гиббонс,

интерес художников к найденным и зачастую анонимным материалам связан с необходимостью переосмысления (reframing) памяти как конструкта[74].

Эти документы не интересны ни их первоначальным владельцам, ни историкам, но художники способны создавать на их основе собственные истории. Случайность «встречи» с материалом, за которым не стоит конкретный знакомый человек, повышает уровень художнической свободы при взаимодействии с ним.

Рассмотреть механизм подобного взаимодействия можно, сравнив видео израильской художницы Орли Майберг Footprints[75] и фотокнигу российского художника Максима Шера «Отдаленный звучащий чуть слышно вечерний вальс». Оба произведения основаны на работе с найденными материалами, и их сопоставление позволит понять, как, несмотря на разницу стратегий, такая работа может осуществляться в отличных друг от друга исторических контекстах. Максим Шер – российский фотограф, автор книг «Палимпсесты» (2018), «245 подъездов хрущевок» (2018, 2019), «Инфраструктуры»[76]; он занимается исследованиями постсоветского культурного ландшафта. Орли Майберг работает с темой частной памяти, с семейными архивами: так, в рамках проекта European on Allenby Street[77] в Музее Израиля она создала аудиоинсталляцию, переосмыслив объекты из коллекции музея через личные истории членов своей семьи[78].

Работа Орли Майберг Footprints, показанная на персональной выставке художницы в Музее Израиля, представляет собой видео, смонтированное из найденной в интернете безымянной хроники, где запечатлена жизнь еврейских семей в период до и после Второй мировой войны. В работе же Максима Шера «Отдаленный звучащий чуть слышно вечерний вальс» использованы материальные носители памяти, то есть фотографии, которые художник нашел в заброшенной квартире в Москве. Интернет-источник и пленочная фотография предполагают разные способы показа материала.

Работа Шера была первоначально сделана как альбом с фотографиями, но позже, будучи показана на выставке «Биография. Модель для сборки» из цикла «Удел человеческий» в ММСИ, представляла собой уже не книгу, а инсталляцию. Зрители заглядывали в отверстия в стене и видели там снимки на слайдах. Книга подразумевает отстраненный зрительский взгляд, скользящий по цветным снимкам, инсталляция же заставила зрителей взаимодействовать с ней, включаться в работу, как бы подглядывая за чужой жизнью. Разница способов показа становится примером управления зрительским взглядом. Истории в альбоме и в выставочном пространстве воспринимаются как два разных нарратива.

Анализ двух произведений, одно из которых представляет собой работу с найденными в интернете видеоматериалами, а другое основано на материальных источниках памяти, позволяет увидеть, как осуществляется работа с воспоминаниями, которые не принадлежат самим художникам, и какие вопросы возникают, когда они работают с условно «чужой» памятью. Художественные стратегии работы с найденными материалами часто предполагают вопрос о статусе никому не принадлежащей памяти, реализующей себя только тогда, когда художник начинает работать с отпечатками, останками чужих историй.

Для нас такие проекты – это возможность поставить вопрос о способах показа личной памяти безымянных людей, чьих историй мы не знаем. В этом контексте наиболее полно реализует себя понимание документа как памятника. Хроника, фотографии или найденные вещи являются единственными проводниками в мир неизвестных нам людей и их времени.

Максим Шер работает с фотографиями советского времени, а Орли Майберг – с безымянными хрониками еврейских семей в период до и после Второй мировой войны, то есть оба художника обращаются к опыту жизни, которую они не застали. Как сформулировал это философ Виктор Каплун в рамках семинара исследовательской группы «Место искусства» из цикла «Таймлайн как вопрос выставочного диспозитива», понимание документа в версии Мишеля Фуко позволяет проникнуть в мир людей, которые «практикуют совершенно другие способы быть человеком»[79].

Работа с найденными документами в современном искусстве порождает определенный парадокс. С одной стороны, художников они привлекают, потому что позволяют фантазировать, создавать вымышленные истории, так как те, кто в этих документах запечатлен, не могут согласиться или опровергнуть придуманное художником. С другой стороны, они позволяют проникнуть в другое время и исследовать те самые отличные от современных «способы быть человеком», потому что предлагают большое количество деталей, примет времени, бытовых ситуаций, не привязанных при этом к историям конкретных людей.

Это противоречие порождает вопрос о собственном статусе найденных материалов. Подобные вещи обычно находят на блошиных рынках, в заброшенных домах или на пустырях, где еще недавно стояли дома. Поэтому зачастую эти документы рассматриваются как вещи, оказавшиеся на периферии памяти. Центром в этом случае выступает пространство семейных или исторических архивов, где документы являются «нужными» и представляют определенную историю, являются необходимыми ее элементами. Оказавшиеся ненужными материалы становятся периферийными потому, что они невидимы и для тех, с кем они связаны общей историей, и для тех, кто исследует эту историю.

Поэтому при обращении к художественным работам у нас возникает ряд вопросов о вариантах показа подобных документов. К примеру, важно определить, существует ли условная граница, когда исследование чужой истории превращается во вмешательство в эту историю. Это связано с этическим измерением памяти в современном искусстве, рассматриваемым через призму концепций Поля Рикера, в особенности концепции справедливой памяти[80]. Необходимо выявить момент, когда художник переступает воображаемую границу и начинает вмешиваться в чужую историю. Тогда встает вопрос, не подвергается ли память манипуляции, против которой выступают художники, обращаясь к личному, документальному, устному. Говоря о манипуляциях, мы подразумеваем ситуацию, в которой художник или куратор реализуют собственную власть над материалом таким образом, что совершают подмену идеи показа личной истории созданием собственного художественного высказывания.

Например, несколько лет назад художник и фотограф Данила Ткаченко показал проект «Родина»[81], в рамках которого он путешествовал по деревням и сжигал заброшенные, ничейные дома. Перед этим Ткаченко проводил в доме некоторое время, рассматривал то, что осталось от хозяев, то, что напоминало о прошлой жизни. Сожженные избы художник фотографировал, а затем выставил серию как единый проект. Целью проекта был показ того, как много в нашей стране никому не нужной памяти, причем это память личная, семейная, которая не сохраняется и не передается. Однако проект вызвал множество негативных отзывов и обсуждений[82], критики и исследователи задавались вопросом, насколько этически оправдан подобный жест художника, уничтожающего пусть и ничейную память ради показа собственной идеи и точки зрения.

Таким образом, статус найденных вещей, хранящих никому не принадлежащие истории, создает для художников ситуацию специфического взаимодействия. С одной стороны, подобные материалы оказываются привлекательными, потому что позволяют конструировать собственные истории и наделять документы памятью, которая на первый взгляд им не принадлежит. С другой стороны, работа с найденными документами ставит вопрос о том, как возможно взаимодействовать с памятью, которая находится в уязвимой позиции вследствие ее особенного статуса.

Монтаж как способ присвоения документа

Двойственность материала не может не влиять на способ художественной работы с ним. Используя найденные документы, художники чаще всего обращаются к приему монтажа. Анонимность документов предполагает необходимость дополнить их историей, сделать конкретными, выстроить связь, которая была нарушена в тот момент, когда они оказались оторванными от своей действительной истории. Ведь часто мы испытываем ощущение неловкости, непонимания, когда находим, например, на блошином рынке фотографии, на которых изображены чьи-то моменты счастья, путешествия, праздники, все то, что принято фиксировать на фото. Зачастую неловкость переходит в жалость от того, что возникает ощущение ненужности не только самих фотографий – следов тех моментов, которые уже были кем-то прожиты, а еще и самой памяти, как будто и она оказалась ненужной тем людям, которые с ней прямо или косвенно связаны.

Так, Максим Шер обнаружил фотографии в одной петербургской коммуналке осенью 2010 года. Как пишет художник,

их авторы – муж (инженер) и жена (археолог и этнограф) – умерли, коммунальная квартира была продана, а цветные слайды в числе других ненужных вещей предназначены на выброс[83].

Череда случайных встреч и совпадений помогла художнику выяснить, кем являются люди на снимках, однако художник не сумел с точностью определить все места, запечатленные на фотографиях. Поэтому Шер соединил фотографии в вымышленном порядке, создавая из документов семьи собственную историю и по-своему интерпретируя изображения. Таким образом, монтаж стал единственной возможностью заполнить лакуны в истории почти незнакомых людей, чей архив случайным образом был спасен от уничтожения.

Подобный способ взаимодействия с материалом выбирает и Орли Майберг, которая соединяет в своем видео частную хронику жизни до Второй мировой войны, сцены жизни в кибуце в 1940‑х годах и съемки Тель-Авива 1960‑х. По словам самой художницы, она создает «воображаемую историю спасения и путешествия одной семьи из Польши в израильский кибуц, а затем в Тель-Авив»[84], при этом подчеркивая, что «все использованные материалы не являются для меня биографическими и никак не связаны с моей историей»[85]. Таким образом, художница сразу обозначает два аспекта, важные для анализа работ с анонимными документами: воображаемая история и отсутствие личной связи с материалом.

О роли вымышленного в современном искусстве, которое обращается к осмыслению памяти, пишет исследователь memory studies Марианна Хирш в своей книге «Поколение постпамяти». Введенная ею в научный обиход категория постпамяти

описывает, какое отношение имеют последующие поколения к личным, коллективным и культурным травмам, к изменениям, которым подверглось поколение предыдущее; к тому, что они «помнят» только благодаря историям, образам, поведению людей, среди которых они выросли[86].

Постпамять предполагает, что работа с воспоминаниями в искусстве связана одновременно с обращением к чужим воспоминаниям через документальные материалы и с воображением, фантазией, выдуманными историями. Так, Майберг составляет историю семьи, спасшейся во время Холокоста, а Максим Шер реконструирует историю жизни советской семьи, создавая собственную последовательность найденных изображений.

Монтаж используется как инструмент присвоения документа и наделения его историей. Ведь документ по сути своей является конструктом, который начинает работать как документ в тот момент, когда художник обращается к нему в рамках выставки и произведения. Монтаж в случае Шера и Орли Майберг становится способом трансформировать ничего не говорящий материал в документ. Когда Майберг соединяет довоенную хронику с кадрами жизни в кибуце, а затем включает в повествование съемку Тель-Авива 1960‑х годов, она наполняет до этого «пустые» изображения историей и превращает их в документы.

Таким образом, работа с найденными документами предполагает определенную временну́ю и личную дистанцию по отношению к тем людям, чьи воспоминания зафиксированы в материалах. Другими словами, художники работают с чужой памятью, которая зачастую оказывается ненужной для тех, кто имеет личную связь с этими документами. В таком случае художники обращаются к этим материалам, чтобы наделить их голосом, сохранить истории, которые «выпали» из семейных архивов и не попали в исторические, поэтому существуют в неопределенном пространстве. С другой стороны, работа с найденными документами дает возможность художникам обращаться к приемам монтажа, достраивания, иногда даже конструирования собственной истории на основе фотографий или хроники. Здесь проявляется другая цель работы с найденными материалами, а именно исследование механизмов работы памяти и истории.

§ 5. Возможность документальности. Наделение материала статусом документа

Художники понимают документ очень широко, поэтому используют практически любые предметы для работы с памятью и историей. Окуи Энвезор объясняет это тем, что они «ставят под сомнение самоочевидные утверждения, связанные с архивом, рассматривая их как бы с другой стороны»[87], то есть расшатывают первоначальные механизмы и способы восприятия документа.

Условно недокументальные материалы выделяются в отдельную категорию, потому что они позволяют проявить особый тип работы с памятью и историей. Анализ обращения художников к предметам, рисункам, личным вещам, на первый взгляд не представляющим интереса в качестве исторических материалов, позволяет показать разницу в работе историков и художников с документом. А кроме того, это позволяет увидеть, в чем именно для художников заключается документальность.

Рассмотрение этого типа работы ставит вопрос о том, что происходит с документальным материалом в пространстве современного искусства и каковы границы документальности как части художественной практики, – то есть в какой ситуации документ может лишиться своего статуса, а когда материал, не представляющий интереса с точки зрения истории, может трансформироваться в важное свидетельство.

Деймантас Наркявичюс – один из наиболее интересных художников, работающих с вопросами осмысления истории через документы и свидетельства. Художник представлял Литву на Венецианской биеннале 2001 года, его работы были показаны на выставках в рамках Manifesta, в Национальном центре искусства и культуры Жоржа Помпиду, а также находятся в коллекциях галереи Tate Modern в Лондоне, музея Moderna Museet в Стокгольме, MACBA в Барселоне. Обращаясь к истории определенного места, Наркявичюс тем не менее активно включен в мировой контекст современного искусства. Как пишет куратор и исследователь искусства Восточной Европы Ксения Нуриль, Наркявичюс, «перерабатывая, перемешивая, монтируя друг с другом исторические формы в современных контекстах, создает прерывающиеся истории», связанные с возросшим интересом к прошлому и «бросающие вызов нашему сегодняшнему пониманию наследия коммунизма в Восточной Европе»[88]. Поэтому, рассмотрев стратегии работы художника, можно увидеть, как сочетать репрезентацию личных и локальных историй, наделяя самые разные материалы документальным статусом.

Наркявичюс работает с видео- и киноматериалами, часто обращаясь к хроникам, рассказам свидетелей, собственному опыту и истории своей семьи. Поэтому рассмотрение его работ становится особенно важным сейчас, когда уходят те, кто еще помнит события XX века, еще не до конца осмысленные, а точнее почти не раскрытые ни в исторической науке, ни в искусстве или литературе.

Среди его работ – фильм His-story, основанный на рассказе самого художника о жизни его отца, жертве карательной медицины советского времени. На видео, снятом в купе поезда, художник рассказывает о нем жене, и мы наблюдаем, как он осмысляет то, что произошло с его семьей и о чем долгое время нельзя было говорить. Наркявичюс делает видимым процесс наделения определенных материалов – звуков, фотографий, записанных воспоминаний – документальным статусом. Он задает вопрос: а что делает документ таковым: то, что изображено или записано на нем, или то, как мы на него смотрим?

Работая с отпечатками исторической действительности, художник испытывает определенную ответственность перед зрителем, перед документом и тем человеком, чей опыт зафиксирован в нем. Художник определенным образом организует и выставляет исторические материалы в публичном пространстве, поэтому его работа неотделима от социальных и политических контекстов ее возникновения. А значит, становятся видимыми такие аспекты работы с документом, как, например, порядок экспонирования и записывания истории. Меняются ли смыслы, редактируются ли записи согласно идее художника или позиции институции? Все эти ситуации предполагают внимание автора не только к документу как материалу, но и к способам его показа, то есть к тому, как строится оптика документальности.

Эти вопросы ставит Деймантас Наркявичюс в фильме The Role of a Lifetime (2013). Фильм состоит из серии разговоров с режиссером-документалистом Питером Уоткинсом. Голос Уоткинса наложен на видео и изображения, среди которых любительская хроника Брайтона 1960‑х годов, а также графика с изображением скульптурного парка Грутас в Литве[89], в городе Друскининкай, где собраны монументы советского времени, демонтированные после распада Советского Союза.

The Role of a Lifetime можно рассматривать как подведение итогов или размышление о собственной работе. Процесс наделения материала, который на первый взгляд нельзя назвать документальным, статусом документа интересен именно на примере этой работы, потому что художник делает попытку посмотреть со стороны на собственную практику. В этом видео он ставит вопрос о возможностях при помощи документа манипулировать историей, создавать историю заново согласно авторским задачам. Несмотря на то что упомянутые ранее работы Наркявичюса очень важны для анализа современных художественных практик работы с историей, фильм The Role of a Lifetime оказывается наиболее интересным потому, что Наркявичюс создает как бы «оптику в оптике»: художник смотрит на документалиста и через собственный взгляд пропускает позицию Питера Уоткинса на то, что такое документ и как строится взгляд документального режиссера.

Закадровый голос в работе принадлежит не Наркявичюсу, а Уоткинсу, который делает попытку осмыслить суть документальности, роль и ответственность документалиста. Уоткинс касается и проблемы документа, который не может вместить историю целиком. В этом позиция режиссера сходна с позицией Наркявичюса: он говорил в интервью о том, что ему интересно работать с видео не для того, чтобы зафиксировать документальность кадра, а, наоборот, чтобы показать «неуверенность» изображения, чтобы зритель не до конца понимал, кто, когда и почему создал его[90].

Уоткинс рассказывает Наркявичюсу, что при подготовке к одному из своих первых фильмов, Forgotten Faces (1960) – реконструкции восстания в Венгрии в 1956 году, снятом как будто бы в Будапеште, но на самом деле недалеко от Кентерберийского собора, – он изучал фотографии восстания в «Пари-Матч».

Я бесконечно изучал материал перед тем, как снять Forgotten Faces… Я следил за расположением камеры и наблюдал, как люди смотрят в объектив… Я изучал, чтобы увидеть, как воссоздать реальность и наделить ее особым свойством, которое позволит наблюдателю поверить, что это реальность и есть[91].

Сам Уоткинс при этом называет свой фильм «абсолютным обманом» (a complete cheat).

Таким образом, в самом начале фильма Наркявичюс раскрывает свое отношение к документу как инструменту обращения к памяти и истории через позицию Питера Уоткинса. Давая голос другому, он разделяет его взгляд на документальность, которая является конструкцией, которую можно создать, выбрав материалы и выстроив «расположение камеры». С этим отношением связан выбор материалов для использования в рамках видео.

Интервью как рамка документа

Из нескольких продолжительных разговоров с Уоткинсом художник смонтировал монолог, который лег в основу работы. Наркявичюс не оставляет в видео собственный голос, а разговор превращает в рассказ от первого лица, где Уоткинс говорит четко, без повторов, пауз и заминок.

Он начинает с вопроса о соединении личного и политического как основы документалистики. И утверждает, что не верит режиссерам, которые говорят, что могут оставаться нейтральными, что за их фильмами не стоит личный опыт. Уоткинс упоминает, что был ребенком войны, что повлияло на него и, возможно, стало причиной, по которой он обратился к документалистике:

Множество людей являются детьми Второй мировой войны, но не все они начали снимать фильмы, как я, поэтому они должны были заняться чем-то еще[92].

Другими словами, это такой опыт, который непросто забыть, вычеркнуть, он влияет на каждого, а значит, невозможно игнорировать его влияние на методы режиссера.

Наркявичюс выбирает рассказ в рассказе как форму для фильма. Часто в литературе эта форма используется, чтобы ввести в повествование поучительную притчу или историю. Наркявичюс воспринимает Уоткинса как своего учителя, разговаривает с ним. За монологом Уоткинса мы можем услышать множество часов общения двух режиссеров, и зрители могут почувствовать эту интонацию. А за размышлениями о природе и возможностях документации можно увидеть вопрос о том, как сохранить исчезающий опыт и не редуцировать его в документальной форме.

Наркявичюс отдает голос рассказчика режиссеру, но объединяет несколько интервью в один рассказ самостоятельно. Этот жест художника ставит нас перед вопросом, а что вообще такое документ, если даже история «из первых рук» того, кто всю жизнь посвятил исследованию документалистики, кадрируется, обрезается, меняется. Наркявичюс предлагает понимать документ, исходя из того, кто и как на него смотрит. Он обнажает свой взгляд: он смотрит на своего учителя, смотрит на режиссера-документалиста, будучи сам художником, который работает с документальным материалом.

Хроника как переозначенный документ

Для создания работы Наркявичюс специально покупает любительскую хронику. В ней ничего не происходит, некий человек просто снимает повседневную жизнь Брайтона 1960‑х годов. Сама по себе эта хроника как будто лишена документального свойства, потому что она неинтересна историкам и не представлена в архивах. Также она неинтересна и режиссерам как самостоятельный, обладающий художественной ценностью материал. Но как только появляется фигура Уоткинса, хроника становится документом времени. Из хроники Брайтона она превращается в свидетельство жизни режиссера. Во фрагментах городской жизни Англии 1960‑х годов мы начинаем видеть улицы, по которым, возможно, ходил будущий режиссер, вещи, которые он мог бы носить, или товары, которые мог покупать.

Хроника вступает во взаимодействие с рассказом. В видео есть момент, когда Уоткинс рассуждает о связи личной истории и искусства, которая, по его мнению, очевидно существует в работе каждого режиссера. Он говорит, что он ребенок Второй мировой войны, и в этот момент на экране показан фрагмент хроники, где дети качаются на качелях и играют на улице, бегают и веселятся. Звук и изображение невозможно здесь отделить друг от друга, как разделить личные воспоминания и художественную работу.

Наркявичюс специально не использует материалы, которые говорят именно о Второй мировой войне, хотя Уоткинс несколько раз обозначает важность этого опыта для себя. Вместо этого он предпочитает обратиться к случайным на первый взгляд сценам городской жизни. Наркявичюс уходит от иллюстративности, позволяя хронике существовать самостоятельно, как бы случайно взаимодействуя с монологом Уоткинса. Он не ищет буквальных перекличек в словах и изображениях, тем самым выстраивая горизонтальные, а не вертикальные связи между разными материалами. Кажущаяся случайность наложения хроникальных кадров на звук позволяет наблюдать, как меняется характер документальных изображений, следуя за размышлениями Уоткинса.

Наркявичюс «освобождает» документ от той истории, которую он изначально фиксировал, от расфокусированного взгляда хроникера, превращая его в личное свидетельство. Длинные кадры городских улиц, случайные прохожие, холодные пляжи и играющие дети – по сути, эти кадры не фиксируют ничего, кроме определенной эпохи, времени, быта, жизни в окнах домов. Повседневная жизнь размыта, лишена фокуса. Наркявичюс как будто снимает это все заново, затем, чтобы показать реальность жизни Уоткинса в то время, когда он был студентом и учился на режиссера. И тогда мы начинаем видеть в этих городских сценах историю, это уже не просто историческое безвременье, в котором мы видели только то, как проходила городская жизнь раньше. Теперь за детством, которое пришлось на период войны, наступает другой период, отраженный в неясных кадрах, в повседневности города, в атмосфере 1960‑х годов. Искусство «уплотняет» материал, наделяет его историей, то есть конструирует документ.

Рисунки как «недокументальный» материал

Вслед за хроникой Наркявичюс предлагает взглянуть на зарисовки парка Грутас (Друскининкай, Литва), сделанные художником Миндаугасом Лукошайтисом, как на документы. В парке, как уже упоминалось, собраны монументы советского времени, демонтированные после распада СССР, – памятники (Ленину, Сталину, Марксу, Дзержинскому, литовским коммунистам, военным деятелям, партизанке Марите Мельникайте), фрагменты лагерного быта в ГУЛАГе, плакаты и агитки, а также образцы советской военной техники. Скопление самых разных артефактов советского времени призвано продемонстрировать негативное содержание советской идеологии, ее воздействие на систему ценностей. Теперь они уже не являются живыми действующими образами определенной идеологии, и Наркявичюс показывает, как меняется отношение к определенным фактам истории, как памятники, стоящие на площадях и главных улицах, вдруг оказались на периферии общественной жизни и делят друг с другом уже не центральные пространства городов, а небольшой частный парк.

Наркявичюс снимает рисованные пейзажи парка, как если бы снимал эти пейзажи в реальности: камера совершает длинные пролеты, раскрывая перед нами фрагмент за фрагментом, не охватывая весь рисунок сразу. Периодически рисунки сменяются видами Брайтона. Сами по себе, вне взгляда художника, эти материалы никак не связаны друг с другом и почти ни о чем не сообщают. Если выключить звук на видео, мы будем просто наблюдать за меняющимися картинками.

Странные зарисовки литовского скульптурного парка, на первый взгляд, не являются документами – тем более что это даже не фотографии, а рисунки, – и они как будто бросают вызов хронике с ее очевидной документальностью. Здесь есть элементы фантазийного мира. Но рисунки освобождают монолог Уоткинса, разрушая привычную связь между документальным фильмом и хроникой как обязательной его составляющей. Уоткинс говорит о реальности как о субъективной конструкции:

то, что мы называем реальностью, крайне индивидуально и субъективно и не имеет авторитарной строгой и объективной формы.

Возникновение рисунков парка Грутас как бы подтверждает это утверждение и одновременно расширяет его.

The Role of a Lifetime Деймантаса Наркявичюса соединяет нескольких типов материалов, которые сами по себе сложно назвать документами в том смысле, что они не предлагают нам определенный слепок истории. Любительская хроника представляет фрагмент из жизни города Брайтона в 1960‑е годы, где фактически не происходит ничего, – и наш взгляд ничего не останавливает, если мы смотрим на нее просто так, вне контекста работы Наркявичюса. А рисунки скульптурного парка еще сложнее назвать документом с исторической точки зрения по той причине, что они изображают пейзажи парка не через фотографию или видео, которые могли бы претендовать на некоторую точность передачи окружающего мира: здесь мы не можем оценить степень художественного вымысла. Но эта работа свидетельствует об изменении отношения к документу и изменении самой оптики взгляда на историю – о чем писал Мишель Фуко. Наркявичюс предлагает посмотреть на то, как материалы, которые сами по себе не являются документальными, могут наделяться этим статусом, если поместить их в контекст личной истории.

§ 6. Документ как способ размышления о настоящем

Для художников проявление роли настоящего в конструировании представлений об истории является предметом особого интереса. Документ в таком случае становится свидетельством не истории, а современности, где пересекаются фрагменты прошлого и настоящего. Рассматривая такие проекты, мы задаем вопросы о том, почему одни события выходят на первый план – им посвящены экспозиции музеев, они встроены в концепцию политики памяти, – а другие забыты или скрыты от нас.

Когда документ раскрывается как сложно устроенная структура, в которой соединены прошлое и настоящее, становится понятно, что он никогда полностью не содержит в себе историю, а только ее обрывки, фрагменты, отдельные детали. И художники начинают работать с неполнотой документа, исследуя отношения между памятью, субъективным опытом переживания прошлого и историей, претендующей на всеохватность, но никогда не способной достичь ее. Интересно понять документ как элемент оптики документальности, проявляющий собственную неполноту, невозможность полностью показать историю. Кроме того, важно рассмотреть, как в документе проявляет себя взаимоотношение прошлого и настоящего момента, насколько при этом взгляд из современности определяет то, как мы видим историю.

Эти процессы можно рассмотреть на примере фильмов французского художника и режиссера Эрика Бодлера. В своей практике Эрик Бодлер часто обращается к механизмам работы документов и изображений как части политического и исторического контекстов. Его интересует отношение между изображением и событием, то есть, что и как мы можем увидеть, как изображение направляет наше восприятие истории. В фильме Un Film Dramatique[93] (2019) он в рамках мастер-класса предлагает детям самим снимать себя, своих друзей и мир вокруг на камеру, таким образом создавая множество точек зрения на окружающий мир. В фильме [sic][94] мы наблюдаем за работницей книжного магазина, ответственной за ретуширование изображений в книгах, другими словами, за то, что мы можем видеть, а что нет. Внимание к взгляду другого, к границе между вымышленным и реальным приводит к размышлению о возможностях изображения как способа фиксации реальности, и в фильме Letters to Max художник задает вопрос: как можно говорить об истории и о войне, понимая, что наша трактовка никогда не будет полной, а вопрос выбора способа показа является по сути нашей интерпретацией.

Фильм Letters to Max состоит из переписки художника с бывшим министром иностранных дел Абхазии Максимом Гвинджия и видеосъемки, которую художник сделал во время своего путешествия в Абхазию. Чтобы понять, где проходят границы того, что мы называем документальным статусом, необходимо посмотреть, как соединяются друг с другом все составляющие фильма и что возникает в пространстве между этими элементами.

Способ работы Бодлера строится на поиске тонких, неочевидных связей между документом и событием, между историей и ее свидетельствами. При этом он работает с историей, которую принято называть sensitive material, то есть это материал, потенциально травматичный, предполагающий возможность болезненных реакций.

Бодлер говорит о том, что его фильм является способом осмыслить личную природу гражданской войны. В ней политическое очень сильно связано с личным, reflection on the very personal nature of civil wars where the political is painfully personal[95]. В основе фильма, повторим, лежит переписка, за которой стоят реальные действия, отношения, которые возникают буквально на наших глазах вместе с течением фильма. Художник ищет ответ на вопрос, как можно говорить о войне, о сложной истории становления страны, для него неизвестной.

Бодлер познакомился с Максимом Гвинджия еще в 2000 году. Письмо, отправленное художником, было способом восстановить их утерянную связь и, как говорит сам Бодлер, начать игру. Так, первое письмо, состоящее из вопроса «Макс, ты там?», он отправил практически в никуда. Абхазия не признана многими странами, Францией в том числе, а значит, не было гарантии, что письмо вообще дойдет. Но оно дошло, во что сложно было поверить и Максу, и Бодлеру. Поэтому второе письмо начинается так: «Дорогой Макс, ты получил и это письмо тоже? Как это возможно? Я был уверен, что оно вернется ко мне…»

Обмен письмами становится основой всего фильма. После завершения переписки Эрик Бодлер отправился в Абхазию, чтобы снимать там материал для фильма, уже имея представление, что именно его интересует. Как говорил в интервью Бодлер, «я вернулся в Абхазию с камерой, слушал аудиозаписи и много снимал»[96]. Художник говорит об аудиозаписи ответов Максима Гвинджия, который не имел возможности отправить бумажные письма, поэтому записывал голосовые файлы и слал Бодлеру.

Выбор переписки как точки отсчета для изобразительного ряда и для всего фильма в целом довольно важен. Этот прием дает нам возможность сразу увидеть оптику взгляда Бодлера на историю:

Мои отношения с Максом и Абхазией существуют на личном и политическом уровне, что неразрывно связано. Поэтому фильм отражает мой опыт через отношения и с местом, и с героем[97].

Таким образом, представления о прошлом в этой работе создаются через документы дружбы, личных впечатлений художника.

Между игрой в переписку и личным разговором

Художественное исследование природы военных конфликтов происходит через разговор двух друзей. Внутреннее устройство переписки раскрывает вопрос о границах между игрой в переписку и реальным общением. Мы задаемся вопросом о том, на самом ли деле Максим Гвинджия отвечает Бодлеру. О чем говорят художник и политик, каким темам уделяют больше внимания, а что остается проявленным только в недомолвках, паузах?

Макс не пишет письма, а отвечает устно, что влияет на характер его «писем». Он часто отвлекается, разговаривает с кем-то, уходит от темы. На вопрос-письмо Бодлера: «Макс, ты там?» – он отвечает: «Ты знаешь, я все время где-то… Да, я здесь, в Абхазии, в моем офисе. У нас солнечный сентябрьский день». Дальше Гвинджия после описания природы и осенних улиц говорит: «Ты знаешь, вопрос „Ты здесь?“ очень философский. Я всегда где-то, я не постоянен». Ответ сопровождается смехом, паузами, может быть, ему неловко читать свои ответы вслух. Отвечая на письмо, Макс прерывается, переходя в разговоре с кем-то на русский, иногда отвлекается от вопроса, говоря о своей стране, о ее истории, о том, как вообще может существовать новое государство. Письма Макса похожи на разговор с близким человеком, который находится как будто бы рядом, а не в другой стране.

На протяжении всего фильма мы слышим только голос Максима Гвинджия. Он озвучивает и письма Бодлера, и свои ответы на них. В первом случае рассказчик не отступает от текста, даже его голос как будто немного меняется, становится более сдержанным. А во втором – голос более естественный, иногда Макс смеется и запинается. Письма Бодлера одновременно озвучены Гвинджия и написаны на экране. Голосом Макса художник размышляет, каким путем дошло письмо, какие страны увидело и кто те люди, которые смогли разобраться, куда доставить его.

Вынужденная запись устных ответов на письма Бодлера становится возможностью для художника передать роль рассказчика другому человеку. Максим Гвинджия становится нашим проводником, в его ответах перемешиваются шутки, наблюдения и рассказ о своей стране через личный опыт, он погружает нас в историю, в политическую ситуацию. Мы видим страну как будто глазами Макса – человека, вовлеченного в историю и как политик, и как местный житель. Бодлер говорит о том, что фильм стал исследованием процесса гражданских войн, где политическое и личное неотделимы друг от друга[98].

Переписка есть коллективная форма: она подразумевает вопрос и ответ, без одного письма нет другого. Бодлер спрашивает, исследуя чужую для себя землю и ее историю, а Гвинджия делится своим опытом изнутри. Бодлера интересует, как снимать это место, Абхазию, как говорить о нем. Интересует его и повседневная жизнь Макса. Отвечая, Гвинджия рассказывает о разводе, о сыне, о своих политических обязанностях, беспокоясь, что говорит, как дипломат. Переписка заставляет постоянно перемещаться между историей Абхазии и личной историей одного человека. Вопрос Бодлера «Ты счастлив?» соседствует с вопросом «Государственность предполагает исключение или включение?».

Постепенно, перескакивая с темы на тему, размышляя о причинах возникновения Абхазии как государства, ее прошлом и неясном будущем, Бодлер ищет способ увидеть место через документальную оптику, находясь в поисках того, что «как будто бы было на самом деле». Переписка дает возможность посмотреть на документ как на набор фрагментов, пустот, того, что не сказано. Например, Макс не отвечает Бодлеру на вопрос «О чем ваша история? О невозможности жить вместе с грузинами после войны, из‑за войны?». И многое в рассказе Макса остается неясным: он не дает ответов на какие-то вопросы, в другие же моменты становясь предельно откровенным.

Изображение и невозможность документации

Именно письма позволяют настроить фокус взгляда на видеоматериалы. Как уже было сказано, Бодлер снимал видео во время путешествия в Абхазию уже после переписки, имея аудиозаписи, которые он мог послушать еще раз. То есть его взгляд на пространство был сформирован этой предшествующей перепиской, теми вопросами, на которые обратил внимание Гвинджия.

Мы видим, что Бодлер снимает то, что можно назвать местной спецификой, локальными особенностями или даже местным колоритом. Нарисованная от руки карта, пианино с семейными фотографиями, иконы на старых обоях, евроремонт поверх старины, обшитые сайдингом стены старых домов. Вещи, которые для нас составляют часть каждодневного пейзажа (или хотя бы знакомого). Бодлер наблюдает за всем этим с долей интереса и отстраненности, подмечая те моменты, которые кажутся ему непонятными, курьезными. Можно сказать, что его наблюдения довольно типичны для взгляда европейца. Окружающая действительность кажется ему незнакомой, и он ищет язык, который станет проводником для дальнейшего исследования территории. Постепенно, с накоплением разных образов, знаков, мест памяти, которые фиксирует Бодлер, повторяющийся вопрос, который он задает Максу, – «Что я должен снимать?» – начинает создавать напряжение между текстом и видео. В письмах Бодлер с Максом косвенно обсуждают возможности исследования, соединяют разные точки зрения на историю, на современную действительность – и это лишает изобразительный текст главенствующей позиции в иерархии тех материалов, к которым обращается художник. С помощью переписки мы видим, что находится по ту сторону выбранного для фильма материала. В какой-то момент Бодлер даже признается в том, что недоволен отснятым материалом и говорит, что в прошлый приезд снимал руины и оставленные пространства, а в этот раз искал другой способ зафиксировать то, что он увидел[99].

Изображение становится способом зафиксировать определенное состояние художника и его взгляд на место, которое ему незнакомо и кажется странным, почти вымышленным. Но в сочетании с перепиской документальная оптика проявляется в двух моментах: в документации развивающейся дружбы между Бодлером и Максом и в фиксации неудачи Бодлера найти способ взгляда на пространство.

В первом случае важен тот разговор, которые ведут между собой герои, интонации Макса, с которыми он отвечает на вопросы, то, как он рассказывает о себе, о своей семье, откровенно делясь своими размышлениями. Бодлер подчеркивает близость, возникшую между ним и Максом, отдавая ему голос рассказчика, позволяя говорить за себя, когда тот зачитывает его письма.

Во втором случае, соединяя изображение и текст, Бодлер постепенно нагнетает напряжение, когда снимает заброшенный скульптурный парк, детские площадки, пляжи и репетиции военного оркестра. Вроде бы создается понятный образ постсоветской территории, в которой перемешаны следы истории и нового времени, как в интерьерах квартир, наполненных старыми вещами, или в домах, обшитых сайдингом. Но постоянно повторяющийся вопрос, что же должен снимать художник, и его признание провала того способа документации, который он выбрал, перечеркивают тот образ, который был создан. Бодлер как бы оставляет нерешенной проблему поиска подходящего способа документирования. За размышлениями о природе документа, о возможностях передачи живого опыта мы видим вопрос о том, как можно сохранить то, что исчезает. И важным оказывается то, что Бодлер позволяет нам увидеть отношения, которые происходят здесь и сейчас, в переписке и в живых, реальных разговорах.

За разговорами, наблюдениями и философскими размышлениями скрывается более общий вопрос: а что же такое документальность вообще? Как она соотносится с реальной жизнью и с художественной работой?[100] Бодлер не дает конкретного ответа, но Letters to Max создает представление о документальности как об оптике, которая изначально подразумевает неполноту, замалчивание, пустоты. Кроме того, документальность, как ни парадоксально, выходит из личного взгляда, личного отношения и тех связей, которые выстраивает художник. Знакомство с Максом стало возможностью исследовать историю страны, возможности ее существования. И именно размышления самого Макса легли в основу сомнений, которые испытывает Бодлер как художник и как документалист по отношению к собственным методам работы. Дружба с Максом позволила отнестись к Абхазии определенным образом, найти точку входа в незнакомое место, казавшееся выдуманным.

§ 7. Семейные архивы: исследование личного опыта

В предыдущих частях мы говорили о работе с документами истории, которая не принадлежит художнику в полной мере. Найденные документы напрямую ставят вопрос о взаимодействии с воспоминаниями других. Они также предполагают ситуацию дистанцирования от истории, чтобы увидеть, что может стать формой ее показа. А документы как инструменты работы с современностью предполагают смещение акцента на исследование более общих вопросов, например времени и эпохи в целом. Обращение к документам семейной истории позволяет увидеть, как художники могут работать с воспоминаниями, с которыми они связаны лично.

Семейные архивы являются важным инструментом для работы с историей и памятью в современном искусстве. Художники обращаются к альбомам, исследуют историю своей семьи, а также работают с личными воспоминаниями о детстве как части семейной истории. Существует множество стратегий обращения к семейной памяти. Художники могут записывать разговоры с членами семьи, могут работать с собственной историей, обращаться к фотографиям или памятным вещам. Однако все эти способы отличает отсутствие дистанции по отношению к памяти, что влияет и на способы показа, и на отношение к документу.

Исследователи часто рассматривают работу с семейной памятью в первую очередь через обращение к фотографиям. Например, Марианна Хирш в книге Family Frames: Photography, Narrative, and Postmemory[101] рассматривает различные стратегии художественного осмысления семейных фотографий как определенных конструкций, представляющих идеализированный образ семьи. Демонстрируя зазор между реальностью и образом, созданным на фотографиях, Хирш говорит о том, что художественные практики работы с семейными альбомами всегда представляют собой «род подрывной дискурсивной деятельности»[102].

Аннет Кун в книге Family Secrets анализирует собственный семейный архив (поэтому книга не является полностью научным исследованием). Обнаружив фотографию из семейного архива, Кун задает самой себе вопросы о том, что она значит, кто сделал ее, каким образом фотография связана с личными воспоминаниями автора. Для нас эта книга важна потому, что в отличие от текста Хирш, исследующего художественные, литературные стратегии работы с семейными архивами, она позволяет увидеть эти стратегии одновременно со стороны исследователя и изнутри, со стороны художника.

Зачастую семейные документы возникают в поле зрения художника, когда он испытывает необходимость через историю семьи вывести собственную генеалогию или создать историю о себе как о персонаже с определенным прошлым. В таком случае, если работа с семейным архивом в первую очередь нацелена на поиск собственной художественной идентичности, как соотносится это с исследованием механизмов работы памяти и истории?

Одним из первых эти вопросы поставил Кристиан Болтански в своих работах Album de Photos de la famille D., 1939–1964[103] и 10 Portraits Photographiques de Christian Boltanski, 1946–1964[104] – альбомах, которые Болтански представляет как семейные архивы. В первом случае перед нами фотографии важных и счастливых моментов семьи Д., во втором – фотографии Болтански в разном возрасте.

10 Portraits Photographiques de Christian Boltanski, 1946–1964 состоит из десяти фотографий разных людей, которые художник «выдает» за свои. То есть он собирает нарратив своего взросления из архивных материалов, принадлежавших разным семьям. Болтански интересовала фотография как способ выстраивания личной мифологии, поэтому он показывает ее изменчивость в зависимости от целей использования фотографического материала. Окуи Энвезор в тексте Uses of the Document in Contemporary Art заметил, что Болтански использовал документы не для того, чтобы проиллюстрировать работу памяти как процесса (remembering), а чтобы показать, как фотография затрудняет запоминание, мешает ему[105].

Другими словами, уже в ранних работах Болтански ставит вопрос о границах и возможностях работы с семейными архивами, предлагая сместить фокус внимания с работы с воспоминаниями на исследование самой формы показа этих воспоминаний. Он выводит собственную формулу работы с прошлым, основанную на знакомых и привычных нам формах, и фиктивной истории. Именно как ложную структуру он понимает семейный архив, направленный на сохранение, на собирание свидетельств прошлого. История всегда лишь версия истории, что утверждает Болтански, конструируя собственное повествование, придумывая семью Д. и придумывая (и собирая) самого себя, как конструктор из различных частей.

Вслед за Болтански к похожей стратегии обращается Деймантас Наркявичюс в фильме Disappearance of a Tribe[106](см. ил. 5 на вкладке). Художник выбирает фотографии из семейного альбома, снятые в разное время и запечатлевшие разных людей, и заключает их в рамку единой истории. Стандартные образы семейной фотографии встроены в объединяющий биографический нарратив: снимки из детства и из школы, фотопортрет в дар от знакомой, работа и отдых, участие в самодеятельности и праздники, жизнь в армии, мама Наркявичюса, свадебные фотографии родителей, пейзажи, сам художник, отпевание в костеле, фото у гроба. В Disappearance of a Tribe они предстают как свидетельства жизни обычной советской семьи на разных этапах – прием, который мы видим у Болтански в Album de Photos de la Famille D., 1939–1964. Тем не менее здесь есть существенное отличие.

Наркявичюс работает с историей своей семьи, тогда как Болтански имитирует личную историю, когда предлагает рассматривать фотографии разных людей как собственные изображения. Это оказывается очень важным, потому что создает двойственную ситуацию отношения к документу. В одном случае фотографии изображают близких художнику людей, он знает их, с ними его связывают личные воспоминания. В другом – он дистанцируется от них, объединяя их историей несуществующей семьи.

В связи с этой ситуацией художник выбирает особый способ съемки материалов: камера, а вслед за ней и наш глаз, блуждает по поверхности фотографий, не всегда выхватывая все изображение полностью. Наркявичюс изменяет привычный способ рассматривания фотографий путем укрупнения некоторых фрагментов, а также за счет создания эффекта «скользящей» по поверхности снимка камеры, а за ней и нашего глаза.

Зачастую, разглядывая чужие семейные фотографии, мы видим знакомые позы, знакомые нам предметы быта, а иногда даже лица людей могут показаться знакомыми. Все это мешает увидеть изображение, препятствует рассматриванию и погружению вглубь документа как памятника, который позволит нам увидеть другое время и проникнуть в пространство иного культурного опыта.

Прием, который использует Наркявичюс, разрушает эти привычные схемы восприятия фотографий и изменяет рамки восприятия всего фильма. Таким образом, семейная фотография выходит за рамки личной истории художника, становясь инструментом для разговора о семейной памяти вообще.

Об этом приеме скользящей камеры и о работе Наркявичюса в целом подробно пишет Наталия Арлаускайте в статье «Стык и зазор: домашняя фотография и политика голоса в современном литовском документальном кино о советском»[107], анализируя, как художник разрушает и пересобирает форму семейного альбома. Она пишет, что «история и биография в фильме напряженно увязаны»[108], и напряжение это создается за счет «реархивации» семейного альбома, то есть его пересмотра и пересборки, и «ремедиации»[109] самой формы фотографии как транслятора опыта семьи за счет изменения способа взгляда на него.

Наркявичюс в фильме Disappearance of a Tribe делает попытку одновременно и осмыслить собственный личный опыт, встретиться лицом к лицу с отцом, со своими близкими, и найти универсальный язык разговора о советском опыте. Семейный альбом становится формой, где встречаются «маленькая память» и «большая» история, соотношение которых художник определяет самостоятельно, выбирая одни фотографии, например фото памятника Сталину в Гори, и оставляя за кадром другие, о которых мы не узнаем.

Однако обращением к семейному альбому не исчерпываются стратегии работы с семейной историей в современном искусстве. Большую роль играет работа с собственными детскими воспоминаниями. Здесь кажется важным обратиться к контексту российского искусства и конкретно к опыту Натальи Зинцовой, чья выставка «Смотри, товарищ, вот красная звезда»[110] (см. ил. 6 на вкладке) была показана в ЦТИ «Фабрика» в Москве. В рамках выставки художница представила документацию своих попыток нарисовать звезду при помощи одной линии, не отрывая руки от бумаги, – действия, которое она много раз пыталась выполнить в детстве. Художница воссоздает свои детские рисунки, при этом сознательно уклоняясь от правильного контура[111], воспроизводя на бумаге искаженные формы, где линии не пересекаются или не складываются в звезду.

Жест повторения фигуры звезды соединяет в себе сразу несколько сторон работы памяти. Во-первых, рисунок становится документом того прошлого, детского воспоминания о желании и одновременно невозможности создать идеальную и правильную форму. Другими словами, рисунки, созданные в настоящем, концентрируют в себе память о детстве, приобретая свойства личного документа. Во-вторых, художница выстраивает дистанцию по отношению к собственному прошлому, возвращаясь к нему в настоящем моменте, чтобы найти то, что кажется важным сейчас. В-третьих, красная звезда является советским символом, который зрителю невозможно не расшифровать.

Таким образом, Зинцова переплетает советские образы красной звезды, свои личные воспоминания и взгляд на них из настоящего момента, соединяя их через повторяющиеся рисунки звезды. Важно отметить, что, несмотря на существенное отличие от рассмотренных ранее работ Наркявичюса и Болтански, инсталляцию Зинцовой с ними связывает намеренное ускользание от «правильной», конвенциональной формы репрезентации семейной памяти.

Марианна Хирш во вступлении к сборнику «Семейный взгляд» делает акцент на том, что все материалы, опубликованные в сборнике, среди которых не только академические тексты, но и тексты художников, «разрабатывают стратегии чтения [фотографии], обнаруживающие субверсивные жесты»[112]. Как мы видим на примере трех разных работ художников Болтански, Наркявичюса и Зинцовой, находящихся не только в разных политических, художественных и географических контекстах, но и представляющих поколения и разные исторические периоды, обращение к семейной памяти характеризуется прежде всего попыткой разрушить устоявшиеся формы семейного альбома, хроники, детского рисунка и преодолеть невозможность дистанции, которая так или иначе заложена в жесте обращения к собственным личным документам.

§ 8. Несколько комментариев к типологии работы с документом

В основе предложенной типологии лежит понимание документа через его художественную функцию. Другими словами, характер взаимодействия с материалом определяется тем, что для художника может работать как документ. Кроме того, на определение способов работы с документом влияет то, каким образом соотносится внутри него память и история.

Работа художников с документами предполагает понимание памяти и истории как конструктов, где память определена личным опытом, который не всегда поддается систематизации и имеет фрагментарный характер. При этом память очень тесно связана с объектом, который наталкивает на воспоминания или хранит их, то есть с документом. История же выступает как некий ход времени, который проступает в документе через приметы эпохи на фотографии, описание происходящих событий в дневнике.

Кроме того, на выделение способов работы с документом оказывают влияние отношения между художником, материалом и тем, кто находится по ту сторону документа. Другими словами, анализ способов работы с документом в современном искусстве основан на том, каким образом художник делает видимыми механизмы работы воспоминаний, личной памяти. В связи с этим мы можем выделить несколько стратегий обращения к документу (однако вариативность стратегий может расширяться).

Первым типом становится взаимодействие с найденными материалами, которое проблематизирует вопросы соприкосновения с чужой ничейной памятью и вмешательства в ее показ. На примере работ Максима Шера и Орли Майберг становится понятно, что документ сам по себе не является таковым, то есть заложенная в нем история – не данность, присущая материалу изначально. Мы можем увидеть, что направленный взгляд художника наделяет фотографии, видео, хронику документальным статусом. Однако художники зачастую обращаются к выдуманным историям, чтобы вернуть материалам их документальный статус. Одновременно с этим встает вопрос о соотношении вымышленного и документального при работе с фотографиями, рассказами и другими источниками.

Вторым типом работы с материалом становится наделение материалов статусом документа. Зачастую материалы, с которыми работают художники, не имеют документального статуса. Они неинтересны исследователям или «выпадают» из семейных и личных архивов. Однако для художников такие материалы могут представлять интерес, потому что позволяют разоблачить механизмы работы истории и памяти. На примере работы Деймантаса Наркявичюса The Role of a Lifetime мы видим, как материалы, не обладающие документальнымb свойствами, становятся свидетельствами жизни человека. Проблема наделения недокументальных материалов статусом документа ставит вопрос о том, как сочетается историческое и художественное. На примере видео Наркявичюса рассмотрено, в какой момент то, что не представляло интереса с точки зрения истории, приобретает собственный голос.

В качестве точки, от которой отталкивается наш взгляд, он выбирает монолог Питера Уоткинса, который позволяет смотреть на хронику и рисунки как на документы жизни Уоткинса, жившего в 1960‑х годах в Англии, где учился в университете, а затем в Литве, где находится парк Грутас. Изображения становятся свидетельствами жизни режиссера, делают видимым политический и социальный контекст, что показано на примере рисунков «кладбища» советских памятников в Литве. Но, как и в рассказе Уоткинса о непросто устроенном соотношении реальности и документальности, художник создает более сложную структуру видео, выстраивая связи между прошлым и будущим, повседневностью и возможностью увидеть что-то большее.

Наркявичюс выбирает не свидетельства советского времени, а рисунки современного частного парка, где памятники становятся частью туристической атмосферы. Вместо показа хроники Второй мировой войны, которая, по словам Уоткинса, во многом сформировала его как режиссера, Наркявичюс выбирает съемки Брайтона. Такая художественная стратегия позволяет обнажить неочевидный процесс конструирования документа из тех предметов, которые оказываются на периферии исторического знания. И взгляд художника, исследующего природу документальности в современном искусстве, позволяет обратиться именно к тому, что раньше было невидимым, неинтересным, неважным.

Соединяя звук, видео и рисунки, The Role of a Lifetime конструирует особую оптику документальности. Как Уоткинс в своем монологе заостряет вопрос о позиции документалиста по отношению к прошлому и настоящему, так и Наркявичюс предлагает говорить о документе как о свидетельстве настоящего момента и изменчивости нашего взгляда на историю.

Однако трансформация документа из «неподвижной материи» в изменчивую конструкцию ставит вопрос о возможностях манипуляции и управления взглядом на историю. Обозначив, что документальность материала обусловлена не только содержащейся в нем информацией о прошлом, а еще и точкой зрения на эту информацию, Мишель Фуко фактически расширил современное понимание документа, которое теперь включает не только текстовые источники, но и любые материалы, вещи, предметы, рассказывающие о жизни людей в прошлом. И в The Role of a Lifetime Наркявичюс выводит вопрос о статусе документа в этическую плоскость. Можно ли соединять несоединимые на первый взгляд материалы и связывать их с жизнью человека, к которой они не имеют никакого отношения? Уоткинс не жил в 1960‑е годы в Брайтоне, хотя и учился в Англии, также в его разговоре нет прямых упоминаний парка Грутас, но Наркявичюс выбирает именно эти странные и неочевидные материалы.

Интересно также, что он показывает не только процесс наделения хроники и рисунков статусом документа, но и следующий шаг – конструирование этими документами определенной истории. Питер Уоткинс, снимая фильм о восстании в Будапеште, отказался от документальных кадров и снимал его в Англии. Наркявичюс снимает фильм о режиссере-документалисте Питере Уоткинсе, отказываясь от реальных документов его жизни и создавая их самостоятельно. Он задает вопрос: если понимание документа расширяется, то что тогда мы понимаем под историей? В высказывании Фуко есть фраза о том, что «история теперь с полным правом понимается как память»[113], а память может быть личной и семейной, и коллективной, но всегда субъективной, потому что опосредована индивидуальным опытом переживания события. Между памятью и историей есть двойственность, и, как отметил Матье Потт-Бонвилль в статье Michel Foucault`s Bodies, в таком способе взгляда сочетается взгляд на понятие со стороны как на объект наблюдения и убеждение в уникальности опыта, несводимого к внешнему пониманию[114]. Если сопоставить это представление об истории с фильмом Наркявичюса, становится понятно, что намеренный выбор рисунков парка и хроники Брайтона обозначает переход от истории как некоторой данности к памяти как постоянно меняющемуся явлению. И съемка Уоткинсом восстания в Будапеште в Англии приобретает другой смысл, потому что память не ставит целью воссоздание события, а предлагает условия для поиска способов передачи опыта.

Третьим типом материалов, с которыми работают художники, становятся документы, свидетельствующие о настоящем.

Бодлер выстраивает неявные связи, которые соединяют историю и личные переживания, воспоминания, эмоции. Так, становится проявленной связь между дружбой Макса и Бодлера и историей военных конфликтов, сопровождавших процесс возникновения государства Абхазия. Она отражается в смене темы в письмах, от наступления осени до рассказа о каждодневной рутине политика. Вопросы, которые задает Бодлер, показывают, что его интерес лежит не только в философской и политической плоскости, он делится с Максом и советуется с ним о том, что ему снимать, причем не только как с местным, человеком, который погружен в жизнь страны, но и как с другом, отношения с которым развиваются вместе с развитием переписки. Так вопрос гражданской войны, которую затрагивает Бодлер, раскрывается в личном глубоком разговоре.

Бодлер ставит вопрос, как говорить об истории страны, как показывать историю места, каким деталям уделять внимание, а что оставлять за пределами объектива камеры. И ответ он находит именно в отношениях между людьми, которые приводят к войне и одновременно могут превратиться в дружбу.

Другим аспектом, лежащим в основе документальной оптики, которую создает Бодлер, является момент сомнения в том, что снимать, в том, как работает изображение. Если переписка демонстрирует соединение личных отношений и вопросов истории, то видео позволяет нам увидеть, как изображение становится документом сомнений художника, а в более общей перспективе – документом нашего взгляда из настоящего момента. Бодлер представляет видео, являющееся размышлением о том, может ли то, что представляет интерес для чужака, отражать сложное прошлое места, как следы советского прошлого, которые повсюду замечает камера, могут рассказать о современной жизни территории исследователю-путешественнику. Бодлер понимает свое положение по отношению к стране, понимает дистанцию, которая существует даже несмотря на его дружбу с Максом. Но он не пытается преодолеть эти факторы: он делает их видимыми через сомнения, вопросы, неуверенность. Это становится частью оптики, которую выстраивает художник с помощью плавных движений камеры, смены планов с крупных на более общие, а также вопросов, которые он задает Максу, а на самом деле себе.

Тот факт, что мы видим в документах то, что важно для нашего понимания истории именно сейчас, проблематизируется современными художниками почти в каждой работе, связанной с репрезентацией прошлого. Однако работа Эрика Бодлера показывает, как в работе могут соединяться материалы, документирующие разные пласты реальности: от дружбы, которая разворачивается в переписке, до истории возникновения страны и ее современного положения. Кроме того, в работе Бодлер ставит вопрос о поиске собственного взгляда как художника на другую страну, на ее историю, людей, которые там живут, их личную память. Другими словами, работа с документом как свидетельством современности ставит вопрос о соотношении личного и публичного.

Итак, четвертым типом работы с документом становится обращение к семейным архивным материалам. Данный способ отличается тем, что предполагает взаимодействие с личным материалом, дистанция по отношению к которому является минимальной. В таком случае художники ищут способы создать эту дистанцию и отстраниться от собственных воспоминаний, чтобы посмотреть на них со стороны. На примере работ Болтански, Наркявичюса и Зинцовой мы увидели, что одной из ключевых стратегий создания дистанции становится уклонение от привычных форм семейного альбома, детского рисунка, хроники.

Художники ищут одновременно общие для всех образы: взросление ребенка, семейные праздники, детские рисунки – привычные и узнаваемые сюжеты семейных историй. Однако в этих «нормальных» сценариях они создают пространства для показа личного опыта. Например, Зинцова сознательно не рисует правильную форму звезды – ни один из множества рисунков, показанных на выставке, не соответствовал образцу. Наркявичюс пересобирает семейный альбом, выбирая одни фотографии и оставляя за кадром другие. А Болтански встраивает в структуру семейной хроники фиктивные воспоминания. Как мы видим, обращение к семейной истории становится поводом для исследования механизмов ее существования через подрыв устоявшихся форм репрезентации.

Различные способы работы с документом позволяют поставить ряд вопросов о соотношении в документе истории и памяти, личных воспоминаний и неповторимого опыта и примет времени, художественного вымысла и исторической достоверности. Становится понятно, что оптика документальности существует на пересечении этих понятий, и их взаимодействие, уникальное в каждом отдельном случае, можно увидеть еще яснее, если обратиться не к отдельным произведениям, а к выставочным проектам.

Глава 3

От документа к пространству документальности

§ 1. Выставка как способ осмысления истории и памяти

Репрезентация истории и памяти может осуществляться самыми разными способами: посредством литературных произведений, документальных фильмов и спектаклей, выставок. Выставка является особым типом комплексного художественного высказывания. Она представляет собой точку пересечения эстетических, социальных, политических и экономических контекстов.

В конце XX века история искусства, традиционно понимаемая как история стилей, фокусирующаяся на отдельных произведениях и личностях, перестала отвечать изменениям, которые происходят в современном искусстве. С 1990‑х годов историки искусства обращаются к исследованию форм, которые может принимать выставка как социальное и политическое действие. Примерно в то же время были опубликованы несколько ключевых текстов, таких как «Авангард на выставках: новое искусство в XX веке»[115] и «От салона к биеннале: выставки, сотворившие историю искусства»[116] Брюса Альтшулера, «Сила экспозиции. История выставок Музея современного искусства»[117] Мэри Энн Станишевски.

Изменяется и отношение к выставке как форме художественного высказывания: теперь она представляет собой не набор определенным образом организованных работ, а систему, которая соединяет в себе внешние условия и материальные характеристики пространства. Сегодня выставка становится основным способом выражения в современном искусстве, заменяя собой функцию произведения. На первый план выходит сообщение, которое транслируется через выставочный проект. Теперь мы можем говорить о выставке как отражении определенной оптики взгляда на актуальную ситуацию в искусстве. Создает выставку куратор, художник или исследователь, он выстраивает материалы в соответствии со своей позицией по отношению к современности.

Выставка как способ интерпретации истории и памяти занимает все большее место в общем процессе развития форм показа и осмысления прошлого. Выставки, посвященные истории, где акцент часто смещается на истории личные и семейные, проходят в художественных музеях и центрах современного искусства (цикл выставок «Удел человеческий», Laughter and Forgetting в центре MeatFactory в Праге, выставки в Музее Сидура, выставка Орли Майберг в Музее Израиля, «Промзона» в ММСИ). Другим типом пространств, которые выбирают художники, становятся музеи совести (работы в постоянной экспозиции Музея Холокоста в Вашингтоне, в «Яд Вашем», цикл выставок в Музее ГУЛАГа «Процессы», проекты в «Аушвиц-Биркенау»), так как они открывают доступ к архивам и документам, которые обычно бывают недоступны извне.

Выставки все больше влияют на восприятие истории и памяти, формируя новые способы подачи материала, выходящие за рамки сугубо художественных стратегий показа. В рамках выставок создается особое пространство, которое включает в себя личный, субъективный опыт, исторические документы и другие предметы, вместе формирующие специфический взгляд на память и историю. Поэтому необходимо рассмотреть выставку как цельный комплекс гетерогенных элементов, где в фокусе исследования оказывается и позиция куратора и институции, и актуальный контекст конкретного общества, и распределение работ внутри экспозиции.

Переход от художественных практик к выставочным подразумевает, что фокус нашего анализа смещается. Теперь основное внимание направлено на пространство выставки, и смысловое, и физическое. На пересечении этих двух пространств и формируется оптика документальности. Но как анализировать эту сложно устроенную структуру, которая пронизана самыми разными отношениями, среди которых отношения между объектами искусства, отношения со зрителем, а в нашем случае еще и отношения с документальными материалами?

Выставка состоит из этих отношений, и именно они формируют художественный взгляд на память и историю. Художник и куратор задают определенную рамку того, как мы смотрим: выбирают пространство, размещают внутри документы и художественные работы, задают зрительские траектории прохода по выставке. К примеру, зритель находится в одном общем зале и может охватить взором почти все работы сразу, или он последовательно следует из зала в зал, сталкиваясь по очереди с разными произведениями. Если мы говорим о выставке в музее, посвященном событиям истории, то понимаем, что зрительский взгляд будет обусловлен рамкой, которую задает постоянная экспозиция. Стоит вспомнить выставку Михаила Толмачева в Музее Вооруженных сил в Москве, где художник вписал свои работы прямо внутрь постоянной экспозиции. К примеру, он соединил фотографические свидетельства войны во Вьетнаме с графикой, изображавшей реалии того же конфликта, сталкивая таким образом разные типы документации. Помещая их в контекст экспозиции, наполненной предметами вооружения, военной формой, картами и планами наступления в разные периоды истории, Толмачев позволил зрителю увидеть неполноту любого типа документации, будь то фото или рисунок. Взгляд зрителя перенаправлен на саму экспозицию, которая тоже по сути является набором репрезентаций и не позволяет увидеть полной картины.

Для того чтобы определить границы оптики документальности, нам нужно увидеть, как по-разному строятся отношения внутри самых разных пространств и выставок, среди которых и проекты в музеях совести, и квартирные выставки, и инициативы внутри арт-пространств и художественных центров. Однако для этого не нужен специальный инструмент: почему бы нам последовательно не раскладывать выставки на составляющие и не описывать пространство, работы, отобранные для показа, а также реакцию зрителей? Но если мы обратим внимание на слова «отобрать», «направить взгляд», «показать», становится понятно, что при анализе выставок нас интересует не разрозненный набор элементов выставки, но скорее отношения, которые между ними устанавливаются. Причем устанавливаются не самостоятельно, в случайном порядке, а волей куратора или художника. Именно он определяет, через какую линзу мы будем смотреть на выставку и какую роль займем на ней. Будем ли мы пассивными наблюдателями, станем соучастниками интерпретации документов или свидетелями чьей-то личной истории. А значит, художник определяет и то, как мы будем смотреть на память. Ведь, как и в случае с документами, в современном искусстве нет общего предзаданного понятия памяти, она постоянно переопределяется в зависимости от того, с какой позиции говорит сам художник, о какой истории он говорит и какими средствами. Другими словами, говоря о выставке, мы говорим о власти.

Власть в данном случае понимается как управление зрительским вниманием и зрительской позицией. Эта власть не всегда подразумевает полное лишение свободы смотреть в сторону, строить свои связи, не соглашаться с художником. Скорее, она предполагает наличие заранее выстроенной сетки координат, внутри которых зритель может существовать так, как ему этого хочется. Зачастую, чем продуманнее структура выставки, чем больше координат задано, тем проще зрителю сформировать собственную позицию.

Обращение к понятию власти ведет нас к концепции диспозитива Мишеля Фуко. Представляя собой довольно общую на первый взгляд категорию, диспозитив, однако, позволяет очень точно проявить внутренние отношения, пронизывающие выставку. Это заметили различные исследователи, которые инструментализировали это понятие, чтобы увидеть, как физическая конфигурация пространства соединяется со смысловым пространством. Например, социолог Жан Даваллон предлагает рассматривать выставочное пространство с помощью диспозитива и исследовать механизмы его формирования. Как он пишет, смещение акцента при анализе выставок с простого присутствия произведений на то, каким образом они расположены, как взаимодействуют друг с другом и в каком месте экспонируются, позволяет говорить о выставке как особом типе концептуального пространства[118]. Другими словами, диспозитив призван «последовательно раскрывать логику посещения выставки»[119], которая формирует зрительское представление о той или иной проблеме. Таким образом, мы обратимся к обзору понятия диспозитива, чтобы увидеть, какие формы отношений внутри выставки он проявляет и как способствует определению границ оптики документальности.

§ 2. Диспозитив современной выставки

Инструментальные функции диспозитива в концепции Мишеля Фуко

Несмотря на то что это понятие чаще всего использовалось Мишелем Фуко в аспекте анализа дисциплинарной власти, кажется возможным использовать его и для анализа культурных явлений. В трактовке самого Фуко диспозитив является связью между всеми элементами системы, то есть различными институциональными, физическими и административными механизмами и структурами организации знания. Понятие связи необходимо выделить как первый элемент понятия диспозитива, а точнее выставочного диспозитива, потому что мы будем анализировать именно те ситуации, которые возникают, когда на выставке соединяются разные свидетельства и материалы.

В одном из интервью Фуко более полно раскрывает понятие диспозитива, отмечая второй важный для нас момент: «что я пытаюсь ухватить под этим именем, так это, во-первых, некий ансамбль – радикально гетерогенный, – включающий в себя дискурсы, интуиции, архитектурные планировки, регламентирующие решения, законы, административные меры, научные высказывания, философские, но также моральные и филантропические положения, – стало быть: сказанное, точно так же, как и не-сказанное, – вот элементы диспозитива. Собственно, диспозитив – это сеть, которая может быть установлена между этими элементами»[120]. В этом отрывке для нас важно, что выставочный диспозитив может быть понят как единство не только физических элементов, но и позиций институции, взглядов куратора или художника, тех целей, с которыми он обращается к историческому материалу. Даже архитектура музея, в котором проходит выставка, будет влиять на зрительское восприятие формируемой художником картины прошлого.

Еще один аспект, который важен для понимания диспозитива, связан с вопросом власти, актуальным для концепции Фуко. В тексте «Субъект и власть» Фуко раскрывает диспозитив как способ реализации властных отношений[121], утверждая, что

осуществление власти – не просто факт как таковой, не институциональная данность, а также не какая-то сохраняющаяся или нарушающаяся структура[122].

Для поддержания и регуляции властных отношений необходима определенная организация, направленность власти, то есть диспозитив как настройка этой власти, связанная

со специфическими местами, с собственными регламентами, с тщательно спланированными иерархическими структурами и с относительной функциональной автономией[123].

Этот момент очень важен, так как, говоря о выставке, мы предполагаем определенную систему, пронизанную властными отношениями между художником и куратором, художником и институцией, авторами выставки и теми материалами, которые они используют. Диспозитив позволяет проявить эти отношения и увидеть выставку как живую структуру, в основе которой система взаимоотношений, регулируемых участниками выставки. При этом он не предполагает, что выставка является горизонтальной системой связей: именно художник и куратор осуществляют властные отношения и формируют зрительский взгляд, выстраивая определенным образом систему показа произведений и материалов.

Таким образом, диспозитив подразумевает определенный тип связей между разными частями, который диктует конкретный способ настройки взгляда на систему. То есть в диспозитиве заложена определенная двойственность, которая позволяет инструментализировать это понятие для анализа выставок. Выставочный диспозитив можно понимать как совокупность физической конфигурации выставочного пространства, художественных стратегий и составляющих выставки, которые формируют оптику взгляда на поставленную художником проблему.

Диспозитив как инструмент анализа выставки

Сейчас исследователи часто обращаются к диспозитиву как способу анализа современных выставок, потому что это дает возможность рассмотреть весь комплекс отношений, возникающих вокруг события. Для нас важно увидеть выставочный диспозитив как пересечение внешних контекстов и внутренних элементов выставки. Такой же подход к пониманию выставочного диспозитива предлагает и французский исследователь Жером Глисенштейн, который в тексте Aethetic Experience and its Dispositifs[124] обращается к диспозитиву для анализа выставок и музейных экспозиций, отмечая, что диспозитив может предполагать любую ситуацию, в которой работа помещается в определенный контекст с конкретными целями показа[125]. В качестве примера он приводит «невидимые» на первый взгляд стратегии показа, которые учитывают особенности зрительского восприятия, его поведение, привычки, даже усталость.

Глисенштейн ссылается на французского социолога Жана Даваллона, который обращается к диспозитиву, чтобы увидеть, как формируется выставочное пространство, то есть как место для показа работ переозначивается с помощью выстраивания системы отношений внутри выставки:

Место, до этого никак не означенное (простой объем, площадка), начинает проявляться. Дизайнер-директор выставки выставляет (инсталлирует) пространство[126].

Даваллон не ограничивается отношениями между зрителем и пространством, рассматривая выставку в комплексе ее составляющих. В статье The Semiotic Power of Exhibition Spaces. Towards a New Conception of Museum Displays?[127] на примере выставок в Музее на набережной Бранли он проявляет всю систему отношений, которая превращает площадку в пространство современного искусства.

Ссылаясь на понимание выставочного пространства Даваллона, Глисенштейн предлагает понимать выставочный диспозитив как систему отношений: между выбранными объектами, между объектами и выставочным пространством, между авторами выставки и предметами, между выставкой и внешними контекстами, между зрителем и выставкой.

Таким образом, диспозитив становится инструментом анализа выставок, который выполняет несколько функций. Такой инструмент позволит выявить смыслы, которые возникают при рассмотрении самых разных объектов на выставке, увидеть, как связаны статус пространства и экспозиция, как организовано вовлечение зрителя. То есть – как строится работа с документальным материалом и когда она предполагает вовлечение через аффект, а когда оставляет зрителю пространство для интерпретации.

Итак, во-первых, диспозитив позволяет проявить связи внутри выставки. Рассмотреть использование понятия диспозитива как инструмента для анализа внутренних связей можно на примере выставки уже упоминавшегося Михаила Толмачева, который работает с вопросами репрезентации советской истории. Выставка Re-Locations[128] в Музее Сидура была основана на дневнике советского солдата в Афганистане в период военного конфликта 1979–1989 годов. Это событие необходимо анализировать с точки зрения документального материала, то есть способов репрезентации дневников солдата, но при этом его невозможно рассматривать вне контекста истории самого Музея Сидура. Одновременно нужно обратиться к тому, как устроена экспозиция выставки и перформанса в исполнении режиссера и драматурга Андрея Стадникова. Экспозиция основана на отрывках из дневника солдата, который создает новые контексты для восприятия истории через действие, перформанс. История, которую раскрывает Толмачев, собирается из разных элементов, и важно определить их соотношение друг с другом.

Во-вторых, при разговоре о выставках, исследующих память и историю, диспозитив позволяет увидеть процесс исследования в его целостности, сравнить способы устройства выставок в институциях, мемориальных центрах и музеях памяти, а также в более камерных пространствах (квартирные выставки и выставочные площадки, организованные самими художниками). Сравнение этих проектов дает возможность увидеть, как реализуется политика памяти на глобальном уровне и как противопоставляются ей частные варианты. В качестве примера можно назвать цикл выставок «Процессы» в Музее истории ГУЛАГа в Москве, организованный совместно с Фондом VAC. Музей ГУЛАГа является государственным музеем, а значит, выражает позицию государства по вопросам политики памяти, и, рассматривая цикл «Процессы», невозможно не учитывать контекст институции и анализировать выставки отдельно от внешних условий их проведения. (По поводу важности внешних условий – вспомним закрытие нескольких музеев памяти, в том числе частного музея «Пермь-36»[129], чья экспозиция была посвящена лагерному быту и историям заключенных в регионе.) Таким образом, при помощи диспозитива мы убеждаемся, что выставка представляет собой иерархичную систему, внутренние элементы которой неразрывно связаны с институциональной и даже государственной повесткой.

В-третьих, обращение к диспозитиву позволяет анализировать комплексные проекты, соединяющие художественный и исторический материал. Экспозиции музеев совести можно рассматривать, включая их в контекст изменения роли музеев в сторону открытости к зрителю, конструирования опыта и эмоционального вовлечения. А можно увидеть в экспозициях заимствование художественных способов показа и выявить связи между современным искусством и музейными пространствами. Вспоминается известная инсталляция Менаше Кадишмана «Опавшие листья» в Еврейском музее в Берлине, которая представляет собой рассыпанные по полу металлические диски с прорезями, напоминающими человеческие лица. Когда посетители наступают на них, в пустом зале раздается скрип и скрежет. Рассмотреть ее уместно, обратившись к концепции нового здания Еврейского музея и Башни Холокоста, созданных по проекту Даниэля Либескинда, – и тогда инсталляция видится как часть музея нового типа, где эмоциональное восприятие зрителем истории выходит на первый план, и мы сравниваем инсталляцию с другими музейными пространствами. Но если сменить фокус, работа Кадишмана оказывается примером поиска языка разговора о памяти в современном искусстве. И тогда на первый план выйдут образы, к которым обращается художник, и их многозначная интерпретация, а также сравнение с проектами других художников, которые исследуют образы Холокоста.

В-четвертых, диспозитив позволяет постоянно переопределять понятия истории и памяти, избегая тематизации выставок и, как следствие, размывания границ анализа художественных стратегий работы с прошлым. Так, раскрытие проблемы зависит от материала, к которому обращается художник. Даже в рамках одной темы мы можем выявить множество способов показа. Обратимся, например, к репрезентациям Холокоста в современном искусстве – разным и акцентирующим разное.

Израильская художница Эстер Шалев-Герц работает со свидетелями или участниками исторических событий, с голосами людей, рассказывающих свои истории – в частности, о Холокосте (Between Listening and Telling: Last Witnesses, Auschwitz 1945–2005[130]) (см. ил. 7 на вкладке). Но в этом видео люди как раз не могут говорить, не могут описать собственный опыт, поэтому они молчат, плачут, запинаются. Эстер Шалев-Герц ставит вопрос, как можно говорить о том, о чем говорить практически невозможно, о непередаваемом опыте, а значит, о статусе свидетеля – кто он и как может рассказывать о прошлом. Кристиан Болтански в своих работах Archive[131] или Les Enfants de Dijon[132], которые негласно ассоциируются с осмыслением Холокоста, использует найденные фотографии людей, увеличенные почти до неразличимости, – до потери всяческой конкретности и принадлежности конкретному историческому сюжету (это вообще из его любимых приемов – утверждение человеческого как такового, единственно важного перед лицом истории). Сам Болтански на выступлении в Еврейском музее в Москве говорил, что каждый человек достоин собственного музея, и одной из его идей было сделать такой музей, где он сам мог бы быть директором и смотрителем своей экспозиции. А Сьюзан Силас в проекте Helmbrecht`s Walk[133] повторяет путь женщин-заключенных, так называемый Марш смерти: проходя по пути узниц, она документирует движение с помощью фото и видео и фиксирует собственные переживания в дневнике, создавая фильм, в основе которого – взгляд из настоящего момента на историю, на опыт прошлого.

Анализ столь различных выставочных проектов под условным общим названием «обращение к истории Холокоста» не может быть осуществлен без учета их связи с внешними контекстами, условиями возникновения и предъявления. Так, выставка Болтански Les Enfants de Dijon была показана в католической церкви во Франции, что добавляет работе ощущения театральности и влияет на способ зрительского восприятия. А Between Listening and Telling: Last Witnesses, Auschwitz 1945–2005 демонстрировалась на экранах в пространстве библиотеки, и художница таким образом перенесла камерный личный опыт общения с каждым из интервьюируемых в публичное пространство коллективного восприятия. В контексте разговора о способах работы с осмыслением Холокоста в публичных пространствах стоит вспомнить и те работы, которые упоминает Алейда Ассман, когда пишет о явлениях мемориальной культуры. Она выделяет в основном «события памяти» в немецкой культуре, где традиция осмысления Холокоста сильно отличается по причинам, связанным с ощущением вины и усталости от постоянного обращения к истории[134]. В российском художественном контексте этот вопрос получает распространение только сейчас, поэтому формы работы зачастую носят междисциплинарный характер, соединяя исторические и художественные способы репрезентации.

В-пятых, диспозитив предполагает и план организации пространства, света, маршрутов зрителя, способов взаимодействия с ним. Однако иногда выстроенный куратором или художником выставочный план не работает или работает не так, как было задумано изначально. В таком случае обращение к диспозитиву дает возможность понять, когда работа с памятью становится поводом для художественных манипуляций или подмены некоторых понятий.

Таким образом, диспозитив наводит фокус на выставку, позволяя увидеть ее особенности как особого типа работы с прошлым, в котором соединяются документальный материал и взгляд художника на этот материал, осуществить не просто анализ художественных стратегий, но рассмотрение ее как комплексной системы, где исторические факты, субъективный опыт памяти особым образом организованы в пространстве современного искусства. То есть – дает возможность соединить историческую и художественную проблематику и рассмотреть работу с историей и памятью как единый процесс, в который включены разные сферы культуры, в числе прочего и те, что работают на периферии исторического знания ((пост)документальный театр, литература и прочие). Диспозитив позволяет исследовать определенную оптику работы с документальным материалом, которая может быть выявлена только в том случае, если выставка будет рассмотрена и с позиции работы куратора, и с позиции зрительского опыта, и с позиции институции и тех властных отношений, которые она реализует. Таким образом, диспозитив формирует пространство для поиска способов работы с памятью и историей в целом, не выделяя среди них главных и побочных.

§ 3. Свидетельство: между личной историей и публичным пространством

Сейчас мы можем наблюдать, как свидетельство становится одним из основных источников знания о происходящем. На наших глазах разворачиваются события, которые можно исказить согласно позиции СМИ, отдельного журналиста или носителя мнения. Однако рассказ от первого лица позволяет нам из фрагментов разных историй очевидцев выстроить собственное представление о происходящем. Свидетельством может становиться онлайн-дневник, который ведет человек, описывая происходящее, а может быть история, рассказанная лично близкому человеку или исследователю. Но одно объединяет сейчас разные формы таких материалов: они дают нам возможность увидеть те моменты, которые позже оказываются удаленными из репортажей, постов в интернете или телевизионных передач. Речь идет о моментах повседневности, представляющих историю как жизнь каждого отдельного человека, в которой есть место эмоциям, рутинным действиям. И если это жизнь конкретного человека, то значит, автор субъективно выбирает и факты, и способ их фиксации.

Свидетельства настоящего времени сейчас особенно важны, но работать с ними сложно. Ведь необходима временна́я дистанция, чтобы действительно услышать их и использовать как инструмент для работы с памятью в современных выставках.

Возникновение свидетельства

На высказывания частного человека как источник особого типа ученые и широкая публика в Европе, России, Америке начинают обращать внимание с начала XX века. Один из первых важных этапов здесь – возникновение школы «Анналов». Представители этой школы сформулировали идею изучения «тотальной» истории, включив в число исторических источников «всё, что человек говорит или пишет, всё, что он изготовляет, всё, к чему он прикасается»[135].

Однако значительный рост популярности таких источников в исторических исследованиях происходит после Второй мировой войны не в последнюю очередь благодаря деятельности историков школы «Анналов», например Люсьена Февра и Фернана Броделя.

Позднее, уже в 1970‑е, свое внимание на жизнь «маленького человека» обратили представители направления «микроистория» – Карло Гинзбург, Натали Земон Дэвис, Эммануэль Ле Руа Ладюри и другие. В центре их исследований – жизнь отдельной личности, семьи.

Одновременно об изменении отношения к историческим источникам нужно говорить и в контексте антропологического поворота, который пережили гуманитарные науки начиная с 1960‑х годов. Именно тогда формируется понимание значимости частной жизни, культуры повседневности. А ее изучение не может существовать без таких источников, как личные свидетельства. Антропологический поворот произошел под влиянием осмысления той катастрофы, которую пережила Европа в период Второй мировой войны.

В процессе этого осмысления стала складываться культура свидетельства, выраженная, например, в работах Примо Леви, итальянского поэта и прозаика, который был узником Аушвица. Его книга «Человек ли это?»[136] выходит первый раз сразу после окончания войны, а второй раз гораздо позже, когда и получает беспрецедентное распространение. Это размышление о том, что такое индивидуальность – как сохраняется она в обстановке концлагеря, как и за счет чего человек мог там выжить.

Когда история больше не мыслится как история военных действий, передвижений армии, завоеваний и отступлений, возникает необходимость обратиться к истории людей. Потому что каждый, кто стал жертвой или свидетелем случившегося, должен быть услышан. В этом контексте безусловно необходимо вспомнить о свидетелях на Нюрнбергском судебном процессе над нацистскими преступниками, чьи показания приобрели беспрецедентную важность для вынесения приговора.

Важнейшими устными свидетельствами стали и интервью, которые проводил Клод Ланцман в 1974–1980 годах и которые легли в основу его девятичасового фильма «Шоа». Среди интервьюированных были выжившие в лагерях заключенные, их дети и родственники, бывшие немецкие охранники и офицеры, польские крестьяне, проживающие вблизи бывших концлагерей, гражданские лица из Германии, переехавшие в Польшу во время Второй мировой войны, бюрократы нацистской Германии, историки и политические деятели. Их режиссер условно разделяет на три группы: жертвы Холокоста, нацистские преступники и пассивные свидетели происходившего. «Шоа» становится одним из важнейших документов, открывающих нам историю функционирования нацистской машины уничтожения, а также формирует корпус устных свидетельств, которые показывают, какова роль того «маленького человека», пассивного наблюдателя происходящего, который как будто не может ни на что повлиять, или одной из миллионов жертв, чьи имена так важно назвать.

Таким образом, осознание важности свидетельства не только как способа фиксации прошлого, но и как механизма исследования истории начинается именно с устных свидетельств и момента наделения голосом людей, ставших жертвами крупнейшей катастрофы XX века. Понимание силы, которой свидетельство обладает, приводит к тому, что не только исследователи и историки, но и художники, режиссеры, писатели начинают обращаться к историям людей, чтобы осмыслить случившееся через пьесы, фильмы и книги.

Кроме того, как пишет исследователь и публичный историк Штеффи Де Йонг в своей книге, свидетельство впервые в период с 1980‑х годов начинает осознаваться как музейный и выставочный объект[137], что приводит кураторов, музейных работников и исследователей к размышлениям о возможностях и границах показа свидетельств в пространстве музеев.

Формы свидетельств

Как было упомянуто ранее, культура свидетельства получает распространение благодаря устным показаниям в суде, рассказам очевидцев и жертв. Однако свидетельства могут быть и письменными – имеются в виду документы, созданные в тот момент, когда событие происходило: дневники или личная переписка. На материале дневников свидетельниц Холокоста, к примеру, была построена выставка «Анна Франк. Дневники Холокоста»: в этих дневниках девушки, в числе прочего, писали о первой любви, о понравившейся музыке, о своих друзьях и соседях – и фиксировали происходящие события с подчас пугающей обыденностью.

У дневников нет конкретного адресата, а значит, они отличаются определенной степенью откровенности. Письма, напротив, имеют адресата, хотя и дневник пишется почти всегда с расчетом на то, что его кто-либо когда-то прочитает. Письма предполагают смещение акцента на отношения, которые разворачиваются в процессе переписки. (Letters to Max Эрика Бодлера является примером того, как свидетельство используется художником, чтобы показать разворачивающуюся дружбу.) Существует множество примеров опубликованной переписки известных художников, писателей, которая содержит истории любви, дружбы, даже сотворчества. Нас увлекает переписка потому, что дает возможность наблюдать не только за конкретикой повседневности той или иной эпохи, но и за тем, как устроена человеческая личность, как она проявляет себя в разных обстоятельствах.

Среди письменных свидетельств можно выделить и мемуары, которые отличаются от предыдущих типов свидетельств тем, что написаны уже спустя время после описываемых в них событий. Люди исследуют собственный опыт с дистанции, что предполагает, что воспоминания могут исказиться или, наоборот, обрести новые смыслы: авторы мемуаров могут выстроить новые связи между разрозненными эпизодами, что-то приукрасить или чего-то не договорить. То есть мемуары свидетельствуют о взгляде на историю из момента современности.

Таким образом, каждый тип свидетельства, включая и устное, представляет разные способы отражения истории. Это зависит от многих факторов, среди которых язык повествования автора, его позиция по отношению к событиям: является он их участником или наблюдает со стороны. Все эти факторы позволяют говорить о том, что свидетельство не является данностью, а представляет собой конструкт, формирующий оптику нашего взгляда на историю.

Мы остановимся на вопросе показа устных свидетельств, чтобы проанализировать, каким образом художники рассматривают ситуацию столкновения не только с личной памятью, но и с человеком, который делится собственными воспоминаниями. Как пишет исследователь и автор книги Witnesses. Beckett, Dante, Levi and the Foundations of Responsibility Роберт Харви, возникновение фигуры свидетеля после Второй мировой войны ставит вопрос не только о том, кто рассказывает, но и о том, кто находится по другую сторону, кто слушает и присутствует при свидетельстве[138]. Именно ситуация взаимодействия между свидетелем и слушателем интересует современных художников, так как выставка позволяет смоделировать такую ситуацию.

Свидетельство как элемент выставочного диспозитива

Говоря о свидетельстве как о конструкте, мы предполагаем, что художник, работающий с ним, также выстраивает собственный взгляд на него. Значит, выставки, построенные на свидетельствах, представляют особый тип репрезентации истории за счет удвоения оптики взгляда. В основе выставки лежит не просто документ, а устный рассказ, что предполагает интерес к тому, о чем говорит человек, что именно рассказывает. Свидетель, вспоминая о событии, может забыть его подробности и дополнить забытые фрагменты. Часто мы, беседуя с пожилыми родственниками о прошлом, можем наблюдать, как они повторяют одни истории, при этом периодически меняя детали. Кроме того, если мы говорим не просто о биографическом повествовании, а о воспоминаниях о катастрофах, войнах, травме, то предполагаем, что человеку трудно вспоминать, он может запинаться, прерываться, умалчивать. То есть свидетельство – это всегда рассказ о личном опыте, а значит, сам рассказчик и выстраивает собственный способ повествования.

Наш взгляд на личное свидетельство опосредован еще и точкой зрения художника, а значит, вопрос истории связан со способами ее показа. Как художник работает со свидетельством? Он выбирает те или иные свидетельства для выставки, то есть с самого начала уже выстраивает собственную рамку восприятия истории. Кроме того, он выбирает не только материал, но и способ показа, который и формирует наше восприятие как зрителей. Представлены ли свидетельства одним лишь голосом или мы можем увидеть лица? Способ показа предполагает столкновение зрителя со свидетельством один на один или это коллективный опыт? Есть ли возможность у зрителя отстраниться от взаимодействия со свидетельством или выставка устроена так, что он должен слушать, смотреть, воспринимать? Например, в музее «Яд Вашем» посетитель не может покинуть экспозицию раньше времени, он должен пройти ее до конца, – и даже если он пробежит по ней бегом, то все равно увидит отдельные образы, лица, предметы, услышит обрывки рассказов.

Таким образом, мы можем говорить об определенной настройке нашего взгляда художником путем организации материала и поиском способов его показа. Другими словами, художник выстраивает выставочный диспозитив вокруг свидетельства. Диспозитив как инструмент анализа выставки предполагает в данном случае несколько способов использования.

Первый способ определен выставкой как системой, в которой власть понимается как «пучок – более или менее организованный, более или менее пирамидальный, более или менее согласованный – отношений»[139]. Когда мы говорим о выставках, основанных на материале свидетельств, возникает вопрос о власти, потому что художник работает с чужими воспоминаниями, и в процессе работы они изменяются, обрезаются, редактируются, – а потом и зритель, оказавшись в пространстве выставки, привносит в них собственный опыт. Поэтому необходимо проанализировать, как строится выставочный диспозитив работы со свидетельствами, то есть каким образом регламентируется взгляд зрителя на личную память.

Второй способ позволяет увидеть, в какой момент свидетельство инструментализируется, то есть история человека редуцируется до материала для художественного высказывания. Удвоение оптики взгляда на историю через личную память свидетеля и работу художника открывает множество возможностей для манипуляции зрительским опытом. Диспозитив как способ «фокусировки… в определенное время и в определенном месте на конкретном субъекте власти»[140] предполагает, что художник управляет нашим взглядом и показывает свидетельство под определенным углом зрения. Он может вмешиваться в исторический материал, монтируя фрагменты рассказа или дневниковых записей, а может оставить источник нетронутым. Однако контекст места, где проходит выставка, концептуальные обоснования проекта, ситуация показа – все эти элементы являются частью системы властных отношений, пронизывающих выставку. Свидетельство в ней может оказаться инструментализированным, а может раскрыть новые смыслы, которые не были проявлены ни историками, ни другими исследователями.

Рассмотреть, как формируется оптика взгляда на свидетельство в современных выставках, кажется возможным на примере работ одной из наиболее известных художниц, работающих с вопросами памяти, уже не раз упоминавшейся Эстер Шалев-Герц. Художница израильского происхождения, живущая во Франции, последовательно исследует способы работы с личными историями людей. Ее проекты ставят вопрос о взаимодействии художника и свидетеля, о том, где проходит граница между художником как слушателем и собеседником, и художником, для которого рассказ – это основа для дальнейшей работы. Этот вопрос является одним из ключевых, когда мы говорим о фиксации личного опыта, потому что сложно определить, насколько художник может вмешиваться в личную историю. Однако мы понимаем, что сам выбор показа материала – уже вмешательство, так или иначе направляющее восприятие зрителя. В работах Шалев-Герц мы можем проследить, как трансформируются личные свидетельства, становясь частью выставочных проектов.

Свидетельство в публичном пространстве. Уязвимость свидетеля

Выставка Эстер Шалев-Герц Between Listening and Telling: Last Witnesses, Auschwitz 1945–2005[141] прошла в Ратуше в Париже в 2005 году и была приурочена к 60-летию освобождения концентрационного лагеря Аушвиц. Эстер Шалев-Герц вместе с командой записала разговоры с шестьюдесятью людьми, пережившими Холокост и сейчас живущими в Париже. В процессе интервью участники говорили о своей жизни в период до и после заключения.

В Ратуше, где проходила выставка, были установлены столы с мониторами, и зрители могли выбрать те свидетельства, которые они хотели бы послушать. Но ключевым элементом выставки стало видео, которое состояло из тех фрагментов интервью, где участники не могли говорить, делали паузы, плакали и запинались. Три видео были размещены на трех экранах, где изображения следовали друг за другом с паузой в семь минут.

В работе Шалев-Герц важны несколько моментов. Во-первых, вопрос о том, что может становиться свидетельством. Ведь в центр выставки художница выводит не интервью с рассказами свидетелей, а именно те фрагменты, где они молчат. Таким образом, свидетельство фиксирует не столько прошлый опыт, сколько опыт настоящего, когда прошлую жизнь и заключение описать невозможно, трудно, сложно подобрать слова, – в таком случае свидетельством становится молчание.

Очень важно, что Шалев-Герц признает за материалом право свидетельствовать не только через разговор, но и через тишину[142]. Этот на первый взгляд очень простой ход – убрать из видео любые слова и оставить только то, что между словами, – заставляет обратить внимание не только на то, что рассказывается, какие ситуации описываются и каким опытом делятся свидетели, но и на то, как они это делают. Легко ли им говорить о своей жизни? То, что обычно оказывается на периферии интереса и тех, кто занимается устной историей (oral history), и просто интересующихся историей в целом, здесь выходит на первый план и становится центром нашего интереса. Еще раз повторим: как можно говорить, если говорить практически невозможно?

Второй момент связан с переводом личного, причем не просто личного, а очень сложного и травматичного опыта, в публичное пространство. И здесь мы возвращаемся к вопросу о выстраивании выставочного диспозитива, потому что, осуществляя этот перевод, художник наделяется властью формировать зрительский взгляд на интервью, до этого являвшиеся скорее частными материалами. Шалев-Герц помещает эти видео на большие экраны, а значит, зрители смотрят их вместе, а не один на один с экраном, как в случае интервью. Участники показаны в наиболее уязвимых и хрупких состояниях, а у посетителей практически нет возможности отвести глаза или не взглянуть на экран хотя бы раз.

В этом и заключается один из главных вопросов выстраивания выставочного диспозитива работы с памятью и историей. Художников интересуют прежде всего документы, фиксирующие личный опыт. А если мы говорим о войнах, Холокосте, репрессиях, то этот опыт почти всегда болезненный и травматичный. Тогда как можно показать такой материал? Что необходимо сохранить при переводе документального материала из пространства личной памяти в публичное пространство? Как с этической точки зрения можно работать с вопросами показа личной памяти?

Шалев-Герц выстраивает диспозитив выставки вокруг невозможности передать опыт концлагеря. Хотя она показывает и полные версии разговоров с участниками, и видео из фрагментов, главным становится ее собственное высказывание, собранное как раз из кусков чужих историй, а точнее, даже не историй, а того, что находится между рассказом и памятью, – языка или поисков языка для разговора о прошлом. То, как она редактирует интервью для центрального видео, заставляет нас задать вопрос: в какой мере художник имеет право так радикально обращаться с документами?

Не становится ли здесь взгляд зрителя взглядом потребителя этих историй? Де Йонг пишет о превращении свидетельства в музейный объект, что, с одной стороны, открывает доступ к памяти всем желающим, а с другой – инструментализирует личные истории[143]. Обращаясь к работе Шалев-Герц, мы видим подобную двойственную ситуацию. С одной стороны, посетители имеют возможность оказаться один на один с историями свидетелей, надев наушники и отстранившись от других людей. С другой стороны, зрители оказываются свидетелями уязвимости рассказчиков, которое не скрыто от глаз на маленьких экранах, а, наоборот, показано с предельной откровенностью.

Свидетельство как процесс. Фигура свидетеля и слушателя

Масштабному проекту Between Listening and Telling: Last Witnesses, Auschwitz 1945–2005 предшествовала работа Does Your Image Reflect Me?[144](см. ил. 8 на вкладке), созданная в 2002 году в Музее Шпренгеля в Ганновере и имеющая более сложное внутреннее устройство. Художница пригласила к участию в проекте двух женщин. Первая – немка, во время Второй мировой войны она находилась в Ганновере, который располагался всего в 40 километрах от концентрационного лагеря Берген-Бельзен; вторая – еврейка польского происхождения, которая выжила в концентрационном лагере. Шалев-Герц записала разговор с каждой из женщин, в процессе которого они вспоминали о своей жизни до и после Второй мировой войны, а затем показала каждой женщине воспоминания другой, записав на видео то, как они слушают свидетельства друг друга. В музее видео были размещены друг напротив друга таким образом, что каждая из женщин слушала рассказ другой.

В центре внимания оказывается не столько свидетельства по отдельности, сколько то, что возникает в процессе взаимодействия, в процессе слушания. Зачастую в поле видимости оказывается тот, кто говорит, тогда как слушатель часто находится за кадром, тем не менее любой рассказ всегда имеет вторую сторону, собеседника, того, кому важно услышать свидетеля[145]. Без этой стороны и свидетельства не существовало бы, потому что оно возникает только в тот момент, когда люди готовы их услышать и воспринять.

Способ показа, выбранный художницей, позволяет посмотреть на свидетеля и слушателя, с одной стороны, как на двух собеседников. С другой стороны, эти женщины (одна – еврейка и узница концлагеря, другая – немка, жившая рядом с концлагерем) являются носителями совершенно разного исторического опыта. Соединяя два видео, Шалев-Герц создает пространство, в котором возможен диалог между столь разными людьми. Посетители в таком случае оказываются свидетелями и наблюдателями встречи, которая за пределами этого выставочного пространства никогда не состоится.

В проектах Эстер Шалев-Герц зритель оказывается в двойственной позиции. С одной стороны, художник является тем, кто формирует зрительский взгляд через выстраивание выставочного диспозитива. Мы можем увидеть это в том, как Шалев-Герц выстраивает соотношение между маленькими мониторами с рассказами свидетелей в работе Between Listening and Telling: Last Witnesses, Auschwitz 1945–2005 и большим экраном с людьми, которые не могут говорить. Кроме того, в проекте Does Your Image Reflect Me? она принимает решение поместить мониторы друг напротив друга, тем самым создавая ситуацию взаимодействия двух участниц и вытесняя зрителя на периферию разговора. Он становится не адресатом рассказа и как будто участником разговора, как было в Between Listening and Telling, а вынужденным наблюдателем.

С другой стороны, зритель наделяется определенной властью, потому что он смотрит на других людей в момент их откровенности и уязвимости, оказываясь таким образом «свидетелем свидетельства»[146]. Экраны, на которых мы видим свидетелей в Between Listening and Telling: Last Witnesses, Auschwitz 1945–2005, расположены выше уровня взгляда зрителя, они как бы нависают над ним, а большие изображения лиц людей занимают доминирующее положение в пространстве. Тем не менее именно зритель оказывается тем, кто смотрит, говорит, обсуждает увиденное, тогда как свидетели лишены этой возможности. В таком случае именно взгляд зрителя можно назвать доминирующим.

В основе выставочного диспозитива работы со свидетельствами у Эстер Шалев-Герц лежит не столько исследование статуса свидетеля самого по себе, а скорее создание ситуаций, в которых зритель оказывается в разных позициях по отношению к свидетелю. Он может быть слушателем, наблюдателем, он может переживать опыт взаимодействия один на один, а может разделить его с другими людьми. В связи с этим меняется и то, как мы понимаем свидетельство как таковое. То есть художница не использует свидетельство как данность, а конструирует это понятие в процессе создания выставки и в процессе ее взаимодействия со зрителем.

§ 4. Память места: между мифотворчеством и осмыслением локальной истории

Смещая наше внимание с личной памяти на память места, мы можем поставить вопрос о границах работы художников с локальной историей в рамках выставочных проектов. Зачастую обращение к локальной истории связано с желанием художника «наделить голосом» тех, кто не имеет площадки для высказывания. Зачастую художники обращаются к семейным архивам, чтобы через истории родителей или других родственников показать историю места.

Поиски особенности места приводят к работе с неизвестным, неявным прошлым. С одной стороны, художественные проекты, которые открывают для нас память места и рассказывают истории о прошлом страны, являются частью большого процесса изменения производства знаний о прошлом. Мы видим, что режиссеры, писатели и художники теперь наряду с историками участвуют в процессе осмысления прошлого. С другой стороны, зачастую мы можем наблюдать, как авторами социальных и культурных проектов культивируется уникальность места как носителя своей истории и памяти. Поэтому иногда мы говорим о мифологизации, а иногда об исследовании как о двух режимах соприкосновения с памятью места.

Рассмотреть вопрос формирования локальной истории уместно на примере работы современного российского художника Павла Отдельнова. Его выставка «Промзона»[147] в ММСИ на Петровке соединяет семейную историю художника и историю химического производства в городе Дзержинске Нижегородской области. На протяжении нескольких поколений семья художника жила в Дзержинске и работала на заводе, что становится точкой отсчета для исследовательского проекта.

Вплетая личную память в систему «большого» индустриального прошлого, Отдельнов формирует диспозитив локальной истории. Целью художника было сохранение хрупкой, ускользающей от нас истории жизни региона, которая сохраняется только во фрагментах воспоминаний ее жителей, в заводских артефактах и руинах[148]. Анализируя выставку, необходимо рассмотреть ее с точки зрения внутреннего устройства и обратить внимание, как соотносится здесь хрупкость личной памяти с более общей историей, связанной с производством.

Выставка состоит из нескольких разделов: «Руины», «Следы», «Музей», «Доска почета», «Песок», «Кинозал». Залы «Руин» заполнены изображениями бывших цехов, заводов и заводских территорий, где параллельно с живописным повествованием раскрывается история в воспоминаниях отца художника, которые даже оформлены в отдельную книгу и прилагаются к каталогу. Такая ее структура отсылает нас к музейным экспозициям, где повествование последовательно разворачивается от одного сюжета к другому. Пространство Музея на Петровке представляет собой несколько залов, соединенных коридором, – оно позволяет выстроить экспозицию так, что тематические блоки не пересекаются друг с другом и воспринимаются зрителем как самостоятельные истории.

Выставку открывает раздел «Следы», где мы видим живописные работы, основанные на газетных вырезках и репортажах из жизни и происшествий на заводе. «Доска почета» представляет портреты работников завода, где есть и бабушка художника. Павел Отдельнов создает серию этих работ, анализируя стилевые особенности изображений передовиков производства из местных газет. Театральный свет, направленный на портреты, будто провоцирует ощущение трагедии. Мы, зрители, должны вместе с автором пережить ощущение потери человеческой индивидуальности, которую заменили «образы, созданные идеологической машиной»[149].

Далее мы переходим к «Музею», где собраны фрагменты истории Дзержинска в артефактах и рассказах отца художника, а также карты. Там же экспонирована переписка автора с бывшим немецким летчиком Клаусом Фрицше, который помог ему определить точное местоположение исчезнувшего Ворошиловского поселка. Художник написал Фрицше с просьбой помочь в исследовании, когда познакомился с книгой его воспоминаний, – и эту переписку по электронной почте интересно читать еще и потому, что она приоткрывает процесс работы над проектом.

Попытку показать историю Дзержинска через личные воспоминания можно увидеть и на видео в том же разделе «Музей», где отец художника проводит экскурсию по заводу – она проходит в цехах, которые мы увидим далее на живописных изображениях. Воспоминания отца вращаются вокруг заводской жизни; мы всё еще не можем выйти за пределы завода. Тема завода как будто становится рамкой, через которую пропущен весь материал. И в фильме «Химзавод», который показывают в разделе «Кинозал», снятые сверху панорамы намекают на масштаб производства, но не позволяют нам встретиться лицом к лицу с городом, разглядеть его детали. «Повседневная жизнь людей»[150], которую хотел показать художник, оказывается скрытой от нас.

Живописные изображения руинированных пространств становятся интерлюдиями между музейными разделами. Они отличаются сглаженностью фактуры и лаконичностью композиции, которая тяготеет к фотографичности, с небольшим количеством деталей и четко выделенным центром. Если вспомнить другие работы Отдельнова, например «Внутреннее Дегунино»[151], то мы увидим в них то же ощущение безвременья. Пустынные места и заброшенные цеха могут быть везде. За редким исключением небо всегда затянуто серыми облаками, а вокруг зданий – снег и распутица. Сложно определить время года: скорее всего, межсезонье. Все это унифицирует пейзажи, делая места похожими друг на друга. Важнее ощущение современного городского ландшафта, чем привязка к месту.

Однако обилие сопровождающих текстов – воспоминаний отца, поясняющих текстов художника и отрывков из книг, – задает пейзажам конкретные временны́е и пространственные координаты: они превращаются в документы наряду с текстами. Одновременно заметки отца, оказавшись в условно музейной экспозиции, теряют свою жизненную, повседневную составляющую и становятся экспликациями к работам художника.

Отдельнов говорит о том, что раньше Дзержинск был центром химической промышленности, где трудилась семья художника – «трудовая династия». Сейчас история постепенно стирается, забывается, превращаясь в незнакомый для современного человека мир. Выставка «Промзона» в таком случае выглядит попыткой сохранить ускользающее советское прошлое. Оно состоит из заводской архитектуры «Руин», газетных репортажей, портретов передовиков производства на «Доске почета», которые, как мы помним, созданы идеологической машиной. Получается, выставке необходимо сохранить и «большую» историю, где почти нет места человеку, только воспоминаниям о машине – заводской и идеологической.

Выставка строится на пересечении личной истории и прошлого страны в контексте краеведческого квазимузея. Однако личное и локальное уходит из экспозиции, когда возникает «большая память». Музей в «Промзоне» стал сеткой, которую наложили на материал, строго очертив его границы. Интерьеры завода не могут находиться в одном зале с общими планами, а портреты рабочих непременно должны быть помещены в отдельный зал на одну стену. «Большое» прошлое не пересекается с запустением, которое характеризует текущее состояние пространства.

Несмотря на опасения, что мы утратим эту историю, она сосуществует с нами везде. В заброшенных или переделанных заводских пространствах, в языке средств массовой информации. Руины сейчас стали частью каждодневной жизни – это общее место нашего пейзажа сейчас. И в таком случае необходимо найти точку входа, чтобы показать подобную историю, поэтому выбор музея как структуры экспозиции кажется вполне логичным выбором, который позволяет наделить важностью произошедшее. Если частичка прошлого попала в музей, значит, она достойна сохранения.

Проект Павла Отдельнова становится одним из примеров обращения к локальной истории через работу с личными и семейными воспоминаниями. Соединяя музей и семейный архив, художник предлагает смотреть на историю места как на точку пересечения истории и памяти, разных способов понимания прошлого, в котором могут пересекаться субъективный опыт и политический, социальный, исторический контексты. Пример этой выставки показывает, что история места и память семьи могут выступать одновременно и как часть художественного исследования, и как способ выстраивания собственной мифологии.

§ 5. Имитация документа: между фиктивным и документальным

Использование выдуманного или фиктивного архива давно стало излюбленным приемом современных художников при разговоре о таких категориях, как память, забвение и история. Одним из первых обращается к форме фиктивного архива Кристиан Болтански. Он собирает множество фотографий разных семей, называя это альбомом фотографий семьи Д. Затем он фотографирует предметы одежды и быта, которые якобы принадлежат студентке из Оксфорда. Этот прием позволяет Болтански найти баланс между разговором о каждом человеке и разговором о смерти, памяти и жизни в философском смысле. Таким образом, под фиктивным архивом можно понимать воссозданную художником структуру исторического или семейного хранилища. При этом содержимое архива намеренно не соответствует обозначенному названию (как в случае с Болтански). Оно может быть собрано как коллаж из разных фотографий, рассказывающих разные истории. А может быть набором безымянных вещей, только жестом художника наделенных значением, как в случае с вещами студентки. Разводя форму и содержимое, художники приоткрывают механику работы исторического и семейного архива. Зритель, который посвящен в игру, имеет возможность дистанцироваться от истории, которую рассказывает архив, и обратить внимание на механизмы ее репрезентации.

Мы сфокусируемся на выставках, в которых работа с документом прежде всего направлена на конструирование особого переживания для зрителя. Этот опыт находится на границе между театральным и художественным. В данном случае встает вопрос о границах документальности в современной выставке: когда документ сохраняет свои свойства, историю и человека за ним, а когда разрушается полностью для создания эффекта или определенной сценографии? когда документальность разыгрывается, а когда сохраняет свои очертания?

Игра в документальность в музейном пространстве ставит целью вовлечение зрителей в историю, она позволяет ему легче воспринимать информацию и погружаться в рассказ эмоционально. Однако зачастую обращение к формам документального рассказа, воспоминания о прошлом в современном искусстве связано не столько с созданием пространства зрительского опыта, сколько с необходимостью обнажить, сделать видимыми механизмы работы памяти. Поэтому встают вопросы о том, как может быть устроена такая выставка, как и что она показывает. Какие обрывки воспоминаний остаются и превращаются в истории, которые мы передаем из поколения в поколение? Мы попробуем рассмотреть несколько выставок, предлагающих разные стратегии работы с выдуманными историями.

«Выдуманный архив» как часть музейной экспозиции

Выставка Remember the Children: Daniel`s Story в Музее Холокоста в Вашингтоне представляет собой своего рода коллаж, соединивший дневниковые записи детей, игрушки и другие бытовые предметы. Экспозиция посвящена истории мальчика Дэниэла, но Дэниэл – персонаж, а его жизнь – это жизнь множества детей, ставших жертвами Холокоста. Выставка создана на основе одноименной книги с включением фрагментов из других детских воспоминаний и дневниковых записей. Кураторы отказываются от работы с подлинной историей в пользу коллажа, составленного из фрагментов реальных и выдуманных рассказов. Они создают выставку, которую можно обозначить как фиктивный архив.

Фиктивный архив позволяет пространственно организовать материал и выстроить особые отношения между историей и зрителем. Во-первых, он дает возможность отклониться от погружения в «историю о травме» и сконцентрироваться на «проработке травматического опыта»[152] от первого лица. Во-вторых, фиктивный архив или фиктивный музей показывает выдуманную жизнь, вымышленные воспоминания ребенка, а значит, отсутствует необходимость постоянно сверяться с подлинностью документа: зрителю позволено отклониться от историчности экспозиции и воспринимать ее как образ. Детство здесь играет ключевую роль, так как делает возможной выдумку и снимает пафос чрезмерной серьезности, которая зачастую свойственна экспозициям музеев совести.

Выставка Remember the Children: Daniel`s Story является примером работы музея, направленной на конструирование зрительского опыта. Основными зрителями являются дети, поэтому кураторы обращаются к выдуманной истории. Происходит игра в документальность, основанная на материалах, связанных с историями самых разных людей. Выстраивая выставочный диспозитив таким образом, кураторы создают пространство опыта, построенное на реальных документах.

Игра в документальность как диспозитив выставки

В отличие от музейных выставок проекты в независимых и самоорганизованных пространствах основаны на других способах работы с документальным материалом. Однако имитация документальности остается распространенной стратегией исследования памяти. Так, Анастасия Кузьмина на выставке «Двойной зажим» (2019) в галерее «Электрозавод» показала видеоинсталляцию, где на двух экранах разворачивался диалог отца и дочери. Отец вел дочь по улице и делился своими воспоминаниями, рассказывая, что раньше жил здесь и что здесь «раньше была булочная», а в соседнем доме жила соседка. При этом мы слышим повторяющиеся отрывки фраз вроде «на пятом этаже», которые как будто намекают, что за фразой стоит история, – может быть, его семья жила на пятом этаже? а может быть, его друзья? Мы не узнаем ничего конкретного, никаких подробностей ни о времени, когда здесь жил отец, ни о том, куда он потом уехал, ни о его семье. Этот диалог – попытка ухватить саму суть нашей памяти, того, как мы помним: отрывками, внезапно появляющимися воспоминаниями и случайными фразами.

Несмотря на отсутствие конкретности в разговоре отца с дочерью, ощущение прожитой истории появляется здесь в языке, в интонациях отца. Рассказы о вкусном хлебе из булочной, о соседке, о детском саде. Это общие места воспоминаний о детстве: яркие вкусы; люди, которые тебя окружают, но теряются, когда ты становишься взрослым; лица людей, которых больше никогда не увидишь. Каждый зритель улавливал что-то знакомое в этих фразах, однако они как будто ничего нам не сообщали.

Нормальность, даже клишированность рассказа выявляет разыгранность ситуации, которая происходит на видео. В процессе рассказа отца дочь начинает плакать. Действие происходит летом в Москве, однако пара одета в зимние куртки и шапки. Все указывает на то, что эта ситуация не настоящая. Кузьмина ее выдумывает и использует актеров, то есть разыгрывает историю.

Оператор Алексей Арсентьев снимает актеров так, как будто мы подглядываем за ними, вмешиваемся в личную жизнь, наблюдаем, как плачет девушка, а мужчина делится своими детскими воспоминаниями. При этом мы знаем, что это постановка, а не личная история, которую с журналистской дотошностью документирует художник. Кузьмина смещает рамки нашего привычного поведения. Зрители начинают сомневаться: если мы подглядываем за людьми, то почему история не настоящая?

Соединяя фразы, точно определяющие суть воспоминания, и рамку вымышленной, разыгранной ситуации, Кузьмина раскрывает механизмы работы наших воспоминаний. Дискомфорт, который испытывает зритель, понимая, что ситуация происходит не на самом деле, проявляет столкновение документальной и художественной оптик взгляда на память. Документальность рассказа нарушается действиями героев, что побуждает зрителей прислушиваться, обращать внимание на то, о чем они говорят, что в истории от нас скрыто.

«Двойной зажим» ставит вопросы о том, как мы помним, как устроен механизм работы воспоминания и можем ли мы имитировать его. Что может натолкнуть нас на воспоминания: окно в старом доме или похожий на друга детства человек? Существует ли общий язык разговора о нашем прошлом? Все эти вопросы становятся ключевыми, когда мы анализируем стратегию имитации документальности, так как зачастую она призвана раскрыть для нас внутренние механизмы передачи наших воспоминаний.

«Выставка вещей № 2». Квартира как сцена для документальной выставки

Исследование этих вопросов лежит в основе проекта «Выставка вещей № 2» (см. ил. 9 на вкладке), организованного в начале 2020 года кураторами Елизаветой Спиваковской и Михаилом Колчиным. Это уже вторая инициатива кураторов – первая «Выставка вещей» была организована в квартире в Казани перед тем, как та была выставлена на продажу после смерти владельца. Здесь, в Москве, кураторы выбрали для показа старые вещи, найденные в московской квартире, а также произведения искусства, сделанные специально для проекта. В одной из рецензий на выставку Александра Воробьева написала:

Отношения человека с вещами – всегда микродрама. Вещи дарят радость, приносят пользу, ломаются, теряются. А еще – переживают время, когда были по-настоящему нужны, и возвращаются к нам спустя годы. Забытые было мелочи: любимая подростковая футболка, кухонный нож со старой квартиры, плюшевая игрушка – задевают невидимый спусковой крючок в человеческой памяти[153].

Отношения между личными вещами и воспоминаниями становятся центральным сюжетом «Выставки вещей № 2».

Выставка была организована в квартире, где выросла Елизавета Спиваковская. Квартира осталась в том же состоянии, в котором она была, когда семья переехала: сохранились вся мебель, старые игрушки и предметы быта. Кураторы сохранили интерьер в прежнем виде, но покрасили стены в белый цвет, подчеркнув тем самым эффект от советских шкафов и сервантов. Этот жест покраски делает выставку возможной, поскольку освобождает место для художественного вмешательства: кураторы преобразуют пространство обычной советской квартиры/склада со старым ненужным хозяйством в место искусства, где каждый предмет становится частью экспозиции. Например, интерьер детской комнаты куратора остался прежним: кровать перед столом, стул и лампа, рядом со столом – шкаф с книгами и куклами. Однако на белых стенах, очищенных от фотографий и картин, эти предметы становятся видимыми не как часть комнаты, а как декорация к выставке.

Пространство разделено на несколько залов: «Комната № 1» (комната Лизы Спиваковской), «Комната № 2» (в ней собраны произведения художниц), «Комната № 3» (комната дедушки). Каждая комната рассказывает историю разных поколений семьи, используя различные средства показа и взаимодействия с посетителями. Кроме того, каждая часть рассматривает вопрос репрезентации подлинных вещей в разных контекстах: советский период, период 1990‑х годов и современность. Поэтому «Выставку вещей № 2» можно рассматривать как пазл, где посетители собирают мозаику, переходя из одной комнаты в другую.

Память о 1900‑х годах. Присвоение воспоминаний

Первая часть выставки сразу же поднимает важнейший вопрос: как мы можем представить недавнее прошлое? Мы считаем Вторую мировую войну недавним прошлым, поскольку еще живы некоторые ее свидетели, и у нас почти нет дистанции по отношению к ней: мы все еще живем с последствиями, оплакиваем жертв, а в России победа все еще остается важнейшей идеологической точкой. Но как мы можем работать с памятью о более поздних событиях, которые произошли так недавно, что кажется, будто это было вчера?

Кураторы обращаются к реконструкции опыта как средству репрезентации периода 1990–2000‑х годов. В статье «Утрачены и придуманы: места и вещи семейной истории» историк Наталья Граматчикова, описывая документальную прозу и мемуары, пишет, что «реконструкция того мира, которого уже нет в реальности, но который определил детские годы автора и остался ему дорог»[154] представляется довольно распространенной стратегией в литературе. Однако не только писатели, но и современные художники обращаются к реконструкции как к методу воссоздания прошлых событий и переживаний.

Однако в контексте «Выставки вещей № 2» мы имеем дело со специфическим типом реконструкции. Во-первых, воссоздание интерьера основано на реальных вещах, принадлежавших семье. Во-вторых, речь не идет о том, чтобы представить вещи как свидетельство прошлых цивилизаций, которых больше нет, по аналогии с антропологическими музеями или художественными музеями, которые воссоздают важные моменты в истории искусства (реконструкция «Рабочего клуба» Родченко в Новой Третьяковской галерее); главная цель – организовать предметы таким образом, чтобы посетители могли взаимодействовать с ними.

Комната № 1 – детская комната Спиваковской, интерьер которой, повторим, сохранился: ее старая мебель и личные вещи остались на тех же местах, что и в детстве. Точка зрения взрослого человека, который смотрит на свое детство из настоящего момента, заставляет кураторов выбирать для показа вещи, которые были бы важны для ребенка. Комната наполнена старыми игрушками, куклами Барби, журналами для подростков 1990‑х и 2000‑х годов с вырезками, собранными Лизой. Посетители могли поиграть с куклами и поменять им наряды или порисовать маркерами с запахом яблока, манго и малины, могли полистать старые журналы в поисках статей об артистах, чьи песни были популярны двадцать лет назад (такие журналы были площадками для знакомства людей, разделяющих общие интересы в музыке и обменивающихся плакатами любимых исполнителей). Эти вещи, которые были нормальными для детей и подростков в 1990–2000‑х годах, теперь стали экзотическим и иногда смешным явлением, которое почти забыто.

Посетителями выставок были в основном молодые люди в возрасте от 25 до 35 лет, чье детство приходилось на те же годы. У девушек могла быть такая же кукла Барби или платье для Барби, кто-то вешал на стену похожий плакат, кто-то узнавал любимую песню канала MTV. Другими словами, погружаясь в чужую память, посетители начинали вспоминать собственные события из детства. Этот момент присвоения воспоминания стал здесь одним из ключевых.

Таким образом, реконструкция детской комнаты создает хрупкую границу между личными и коллективными воспоминаниями. С одной стороны, кураторы показывают конкретную комнату конкретного человека с ее собственными предпочтениями в музыке и игрушках. С другой стороны, ностальгическое отношение к 1990–2000‑м годам с точки зрения взрослого человека, вспоминающего свое детство, – это то, что может разделить большинство посетителей. Первая часть выставки становится своего рода игровой площадкой для ностальгирующей публики.

Игра в «секретики» как способ репрезентации прошлого

Вторая часть выставки, которая находится в комнате № 3, посвящена истории отца и деда куратора. И если первая часть стремится реконструировать опыт детства 1990–2000‑х годов, который разделяют многие посетители, то вторая часть сосредоточена на поиске способа репрезентации далекого прошлого. Поэтому нет необходимости в реконструкции пространства: эта проблема требует других средств экспозиции, и кураторы обращаются к детской игре в «секретики» как способу организации документального материала.

Интересно, что в конце 2019 года музей «Гараж» в Москве организовал выставку «Секретики: Раскопки советской подпольной культуры, 1966–1985»[155], используя метафору той же детской игры. Она заключается в сборе предметов, таких как кусочки дерева, камни или маленькие игрушки, которые затем закапываются в землю под стеклом. Предметы спрятаны, но в то же время их может увидеть зоркий зритель или, в случае детской игры, соучастник. Кураторы используют это сравнение для изучения советских художественных практик андеграунда

как тайного знания, доступного кругу друзей и единомышленников и нуждающегося в защите от внешних сил идеологического контроля и цензуры[156].

Другими словами, кураторы музея используют игру, чтобы подчеркнуть скрытую природу неофициального искусства. Выбор такой стратегии показа свидетельствует о популярности и важности этой игры в аспекте репрезентации истории, которую мы больше не можем наблюдать, поэтому вынуждены собирать ее по крупицам.

Поиском «секретиков» занимаются и зрители «Выставки вещей № 2». Кураторы приглушают в этой комнате свет, чтобы высветить только отдельные предметы вроде лыжных ботинок или детского конструктора, покопавшись в котором можно найти ампулу от лекарства. Из текста мы узнаем, что она отсылает к трагической для семьи истории смерти дедушки в результате врачебной ошибки. Или же в приоткрытом ящике письменного стола обнаруживаем плеер с оцифрованной с катушки записью голоса дедушки.

В середине комнаты стоит бар, а внутри спрятана детская железная дорога: как мы узнаем из истории, дедушка собирал ее буквально по вагончику. Поиск этого «секретика» напоминает детские поиски новогодних подарков, особенно если обратить внимание на гирлянду, которой окружена игрушка (см. ил. 10 на вкладке).

Свет в комнате направлен на определенные фрагменты выставки, например на ящик стола с пластинкой или на предметы в шкафу (включающие старые инструменты и коньки). Это напоминает театральные представления, где для создания драматического эффекта выделяются самые важные детали. Тот же эффект мы можем наблюдать и на выставке, где кураторы прячут «сокровища», но дают посетителям подсказки, которые помогут их найти.

«Секретики» становятся метафорой скрытой истории, которую мы в состоянии уловить только по кусочкам воспоминаний, найденных то тут, то там. Зрители могут обнаружить все секретики или раскрыть только один или два, но важно то, что они переживают опыт детской игры в придумывание прошлого.

Художественное взаимодействие как способ дистанцирования от прошлого

Как дистанцироваться от истории в квартире, которая ее хранит, наполнена ею? Этим вопросом задаются приглашенные художники Настя Кузьмина, Ваня Боуден, Катя Канке-Зайканова, Алина Журина, Наташа Базова, Катерина Мотылева, Вика Сорокина, которые взаимодействуют с пространством квартиры. Художники использовали практически те же материалы, что были представлены на выставке, включая игрушки, безделушки и предметы быта. В связи с этим возникает вопрос: где граница между документальными материалами и художественными произведениями? До того как кураторы открыли квартиру для выставки, она представляла собой обычное нежилое помещение. Но что произошло, когда выставка состоялась?

Ваня Боуден для работы «Дети и животные» собрала свои старые игрушки, среди которых куклы Барби, игрушечные лошадки и жук в коробке, а затем их каталогизировала. Такой «архив» был выставлен в серванте за стеклом, подобно музейным экспонатам. Стоящие одна рядом с другой игрушки напоминали археологическую выставку в маленьком музее детства.

Мы нашли почти те же игрушки в детской комнате Лизы, но там это просто игрушки, в отличие от инсталляции Боуден, и это различие становится ключевым моментом всей выставки. Когда мы играем или хотя бы видим, как кто-то играет с куклами Барби, а затем находим те же предметы за стеклом в качестве экспонатов, это создает дистанцию по отношению к ним. Мы видим обычные вещи с другой точки зрения, и они становятся чем-то большим, чем они есть, – свидетельствами прошлого.

Другая художница, Вика Сорокина, сделала почти прозрачные переводные картинки, используя фотографии своих друзей детства, а затем разместила их на окнах квартиры в работе «Выставка наклеек». Подобно засвеченной пластинке или железной дороге, переводные картинки стали всполохами памяти, почти не видимыми невооруженным глазом. Эта работа перекликалась с наклейками диснеевских персонажей на двери комнаты, которые приклеил дедушка Елизаветы в 1970‑х годах. Дверь, снятая с петель в 1990‑х годах, стояла в «Комнате № 3», чтобы посетители могли рассмотреть маленькие картинки, скопированные из журнала.

Объект Анастасии Кузьминой «Приданое» выделяется в ряду других произведений и представляет собой чемодан с вещами, которые собрала для художницы бабушка в качестве приданого. Он помещен на постамент, а на полу стоят две церковные свечи, которые обрамляют композицию и добавляют значимости предмету. Содержимое чемодана скрыто от зрителя, видно только, что он, вероятно, набит большим количеством вещей. Это наводит нас на мысль о скрытом прошлом, о тех историях, которые спрятаны за предметами не только в этой квартире, но и в жилых пространствах вообще. И предметы эти обладают для их владельцев огромной важностью, на что намекают зажженные свечи.

Интересно, что объект Кузьминой не так тесно связан с самой квартирой, как, например, «Выставка наклеек» Сорокиной, которая почти сливается с окружающей обстановкой. «Приданое», наоборот, расположено прямо в центре комнаты, его невозможно не заметить. Одновременно оно отличается и с точки зрения исходного материала, то есть здесь нет ни игрушек, ни памятных сувениров, ни наклеек, за счет которых можно «раствориться» в пространстве: чемодан, поставленный на постамент, как скульптура, привлекает наше внимание. «Приданое» становится центром экспозиции «Комнаты № 2» не случайно: оно позволяет увидеть пространство одновременно как жилое и как выставочное.

Смена ролей: от художественной выставки к театральному представлению

«Выставка вещей № 2» предлагает зрителю игру в историю, используя при этом различные стратегии, среди которых реконструкция детской комнаты 1990‑х годов, игра в поиск сокровищ, художественные интервенции. Таким образом, в каждой части кураторы рассматривают вопрос о том, как работать с пространством квартиры как пространством семейной памяти.

Первое пространство стало реконструкцией детской комнаты с небольшим беспорядком вокруг, как будто девочка только что ушла и скоро вернется. Живая среда, организованная кураторами, позволяет посетителям стать гостями, которые могут смотреть, играть или слушать музыку. Комната № 3 с воспоминаниями об отце и дедушке Спиваковской связана с игрой в «секретики», где предметы были спрятаны, чтобы посетители могли их найти. В целом произведения, показанные на выставке, позволяют увидеть квартиру не только как жилое пространство, но и как выставочное. В этой ситуации посетители понимают, что они находятся в вымышленном, иллюзорном месте, что подчеркивают переводные картинки Сорокиной или старый чемодан в инсталляции Кузьминой. В то же время чувство подлинности вещей и самого пространства, которое является отправной точкой проекта, никогда не ставится под сомнение, потому что каждый предмет связан с конкретными воспоминаниями и жизнью, которая здесь когда-то была.

«Выставка вещей № 2» демонстрирует довольно важную смену ролей куратора и зрителя в контексте взаимодействия с памятью и историей. Даже предметы перестают быть тем, чем они были: после превращения квартиры в музей семьи посуда перестает быть посудой, а становится свидетельством времени, сервант становится хранилищем для инсталляций, а не для семейных фотографий.

Спиваковская и Колчин организовали пространство, превратив его в место искусства, и организовали найденные объекты в соответствии с историями, которые хотели рассказать. В комнате отца и деда железная дорога и сапоги показаны так, как будто они являются частью декораций на сцене. Выставка без людей и напоминает пустую сцену, ожидающую актеров для начала спектакля. Так являются ли кураторы художниками сцены или даже режиссерами, которые готовят пространство для дальнейших действий?

Если каждая комната – сцена для выступления артистов, посетители могут стать этими артистами. В отзывах в социальных сетях посетители пишут, что были рады найти вещи, напоминающие им о юности и детстве, например игрушки или старые драгоценности, а также поиграть в кладоискателей, разыскивая спрятанные предметы. Переходя из одной комнаты в другую, они начинают обращать внимание на то, что происходит в самом пространстве. У них есть возможность попробовать себя в разных ролях – гостя, ребенка или участника перформанса. Такая двусмысленность позволяет предположить, что подобные проекты существуют между современным искусством и театром, открывая пространство для исследования способов публичной репрезентации прошлого.

§ 6. Исторические выставки: столкновение документа и современного искусства

В предыдущих главах мы рассматривали проекты, существующие в поле современного искусства. Однако проблема оптики документальности затрагивает не только художественные выставки, но и события в музеях памяти, музеях и центрах, работающих с историей. В последнее время мы можем наблюдать тенденцию соединения в выставочном пространстве личных документов и работ современных художников. Пересечение разных типов материалов создает контекст для возникновения новых смыслов там, где инсталляции, видео, объекты вступают во взаимодействие с дневниками, фотографиями, устными историями. Подобные проекты всегда подразумевают выстраивание выставочного диспозитива таким образом, чтобы современное искусство и документы существовали наравне, предлагая особый взгляд на личную историю через образы и одновременно через отпечатки действительности.

Рассмотреть этот вопрос можно на примере двух выставок в нехудожественных музеях. Анализ выставок «Анна Франк. Дневники Холокоста» в Еврейском музее в Москве и «Засушенному – верить» в Музее «Международного Мемориала» дают возможность увидеть, каким образом кураторы выстраивают оптику документальности, используя документальные и художественные материалы.

Смотреть на современное искусство через текст

Уже бегло упоминавшаяся здесь выставка «Анна Франк. Дневники Холокоста»[157] в Еврейском музее в Москве представляет буквальное соединение художественного и документального материалов. Куратор Моника Норс соединяет работы крупнейших художников XX века (Кристиана Болтански, Ансельма Кифера, Мирослава Балки, Германа Нитча) и дневники девушек, которые стали жертвами Холокоста: Анны Франк, Элен Берр, Рутки Ласкер, Эвы Хейманн, Мари Берг и Элизабет Кауфманн. Механическое сопоставление документального материала и объектов современного искусства создает ситуацию, в которой материалы разной природы начинают бороться друг с другом.

Фрагменты дневников показаны на больших панно, где текст выбит, как бы изъят из поверхности. Панно размещены на стенах небольших выставочных комнат, иногда занимая все пространство стен, и порой тексты трудно читать из‑за особенностей освещения и обилия материала. В то время как большие, яркие инсталляции и видео художников привлекают внимание зрителей, тексты дневников оказываются на периферии его внимания, становясь «поддержкой» для современного искусства, документальной гарантией их попадания в музей.

Дневники повествуют о повседневных вещах, о музыке, о мечтах («Больше всего я хочу велосипед, чтобы ездить в библиотеку, где я могла бы есть и читать одновременно. Идеальная ситуация»[158]) и влюбленности. Это записки молодых девушек о жизни вокруг них. Элен Берр, например, пишет о том, как в соседних окнах играет музыка, переживает за возлюбленного и описывает каждодневные ритуалы. В дневниках – реальная история, полностью лишенная пафоса. Трагическое появляется после того, как мы узнаем дальнейшую судьбу героинь. Здесь возникает важный момент между временем написания документа и интерпретацией. И интерпретацией становятся те работы, которые куратор выбирает для показа на выставке.

Первой работой становится инсталляция Кристиана Болтански Purim. Она открывает экспозицию еще до того, как зрители видят фрагменты дневников. Purim состоит из увеличенных фотографий детей, наряженных в карнавальные костюмы для празднования Пурима. Это, повторим, один из любимых приемов Болтански – увеличивать фотографии до момента, когда они теряют любые признаки документальности, другими словами, перестают отсылать нас к конкретному событию, периоду. Все размывается, остаются только лица. Purim, как и многие другие работы Болтански, утверждают важность человеческой жизни перед лицом истории.

Инсталляция Болтански наиболее точечно взаимодействует с фрагментами дневников, выводя темы, затронутые в текстах, за пределы контекста Холокоста. Однако далее в пространстве выставки эти общие вопросы ценности человеческой жизни, отношения человека с памятью и смертью как бы отходят на второй план. А Schuttbild Германа Нитча, грандиозное полотно Kosmos Und Demian Ансельма Кифера и Testimony Хаима Сокола (эмоционально окрашенные рисунки на копировальной бумаге) переводят интерпретацию дневников в конкретную плоскость эмоционального переживания, ощущения трагедии.

Живописная работа из серии Schuttbild Нитча отсылает к перформативным акциям венских акционистов, являясь документацией одного из ритуалов группы, осуществленного в 1960‑х годов. Используя кровь и туши животных в своих радикальных перформансах, художники критиковали нежелание Австрии осмыслить катастрофические последствия войны. Задачи, которые ставил перед собой Нитч тогда, нивелируются тем, что сейчас в перформансах принимают участие все желающие, при этом оплачивая собственное участие.

Работа Ансельма Кифера, как и все его творчество, также направлено на репрезентацию ужаса Холокоста как германской катастрофы. Для куратора Кифер выступает представителем «искусства после Аушвица»[159], который ищет способы «показать рану исторической реальности, которую показать невозможно никак, кроме как через жест стирания»[160]. Живописной манере Кифера свойственна кажущаяся расфокусированность, которую создают длинные объемные мазки, как будто размывающие поверхность и отсылающие к идее исчезания.

Объект Нитча, живопись Кифера, а вслед за ними и скульптура Вадима Сидура, активно работавшего с темой насилия и травмы в скульптуре, направлены на поиски способов представления ужасов войны и тех последствий, с которыми столкнулось современное им общество. Так куратор размышляет о том, как показывать невозможное, – но предлагает ответы и рассказы художников 1960–1970‑х годов, когда политика памяти строилась совсем по-другому. Находясь внутри современной ситуации и читая дневники Анны Франк, Элен Берр, Рутки Ласкер, Эвы Хейманн, Мари Берг и Элизабет Кауфманн, зрители задают себе другие вопросы, и кураторский выбор становится неочевидным, непонятным, не адекватным той интерпретации, которую мы хотим видеть сейчас. Огромное полотно Кифера, которое сложно охватить взглядом, яркие образы Нитча, отсылающие к ритуальным перформансам, оттесняют документы на второй план – и визуально, и концептуально. Ценность каждого дневника, каждого события, пережитого авторами, теряется за размышлениями о трагедии, от которой не оправился мир.

Выставка заканчивается видео Мирослава Балки Bambi. Художник снимает руины лагеря Аушвиц зимой, и в камеру попадает семья оленей, гуляющих по территории бывшего лагеря. Так после ужаса наступает успокоение, эмоциональное переживание прошлого сменяется тихой скорбью. Однако в так устроенной оптике восприятия событий теряются документы – дневники, которые должны были быть главными элементами выставки. Зрителю, вынужденному пробираться через узкие специально выгороженные пространства, сложно при этом одновременно читать большие отрывки текстов. В итоге и дневники теряют связь с реальными событиями, которые они описывают, и работы, которые должны были предложить интерпретацию документов, заслоняют их, превращая в инструменты для создания исторического контекста, а тексты превращаются в объекты, теряя документальность.

Работа с документом как способ взаимодействия со зрителем

Другую стратегию соединения документального и художественного материалов в рамках исторической выставки предлагает проект «Засушенному – верить»[161] (см. ил. 11 на вкладке), инициированный куратором Тимирязевского музея Надей Пантюлиной. Выставка является частью более общего проекта, в рамках которого «на основе гербария музея, научных описаний растений-переселенцев, а также материалов партнеров проекта предоставлено свидетельство перемещений людей и растений во времена ГУЛАГа»[162]. Выставка поднимает вопрос о хрупкости памяти, существуя на пересечении исследования способов художественной репрезентации историй и создания образовательного, просветительского проекта. Это и определяет специфику работы куратора с документальным материалом: мы можем увидеть, что, хотя на выставке были представлены работы современных художников – Андрея Кузькина, Хаима Сокола, Ивана Щукина, – наиболее важными оказываются художественные способы предъявления документального материала.

В экспозиции использованы документы и гербарии из Государственного биологического музея имени К. А. Тимирязева, Московского университета имени М. В. Ломоносова, Музея Норильска и других институций и частных собраний. Интересно, что такой хрупкий и на первый взгляд недолговечный материал наделяется статусом документа и позволяет увидеть истории и судьбы тех, чьих свидетельств мы уже не услышим. Именно вокруг гербариев собрана вся выставка, они оказываются центральным элементом, настраивающим оптику взгляда на историю Соловецкого лагеря.

В пространстве выставки пересекаются растения и гербарные листы, истории заключенных, предметы, найденные в экспедициях. Камни, куски древесины и другие находки, сделанные на Соловках, можно трогать и рассматривать. Артефакты размещены в пространстве экспозиции наряду с архивными фотографиями и кураторскими текстами, сделанными от руки карандашом, как заметки на полях. Предметы расставлены так, как могли бы разместиться на полке в квартире: фотографии перемешаны с памятными сувенирами, и каждый гость знакомится с историей человека через эти предметы. Так же и здесь: зрители попадают в ситуацию, где они могут взаимодействовать с объектами на выставке, рассматривать их и трогать, погружаясь в пространство памяти.

В одном из залов выставки представлены тюремные нары, и каждый посетитель может физически, а не только через фотографии, соотнести себя с лагерной действительностью. А рядом кураторы предлагают поиграть в игру: составить аббревиатуру СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения) из слов лагерного жаргона. При переходе из одного зала в другой можно встретить инсталляцию из стульев: на них размещены копии документов и статей, по которым были осуждены заключенные. «Типология обвинений» (см. ил. 12 на вкладке) сценографа Петра Пастернака представляет собой спинки стульев, которые раскачиваются, имитируя скрип тюремных замков. Каждый может создать собственный звуковой ландшафт выставки, раскачивая их один за другим.

Описанные выше элементы являются частью очень важного зрительского опыта. Они позволяют погрузиться в историю и занять активную позицию по отношению к выставке. При этом каждый из элементов основан на конкретном, документальном материале, в чем видится большой образовательный потенциал. Важность столкновения с подлинными документами и местами, в данном случае через найденные предметы[163], является значительной частью педагогики памяти. Именно подлинные свидетельства и объекты в противовес традиционному историческому образованию создают контекст для получения необходимого опыта.

История на выставке «Засушенному – верить» намеренно лишена героизации и состоит из личных историй заключенных. Вокруг этих историй и документов кураторы выстраивают ситуации, каждый раз заставляя нас по-разному взаимодействовать с ними: играть, встраиваться в пространство, прикасаться к артефактам. Даже сами гербарии уже создают ситуацию восприятия свидетельств как тех, что в любой момент могут исчезнуть и раствориться. Такое многообразие траекторий побуждает зрителей размышлять и сопереживать.

Именно конкретный опыт дает возможность говорить не об абстрактном, а о спорном, конфликтном, о том, что может замалчиваться. Как мы видим, в рамках исторических выставок обращение к инструментам современного искусства формирует совершенно иной контекст восприятия документов в отличие, например, от исторических или этнографических экспозиций. Обращение к работам современных художников позволяет увидеть свидетельства под другим углом, раскрыть в документе новые смыслы – и, собственно, расширить само понимание документа. Как мы увидели на примере выставки «Засушенному – верить», документальным статусом наделяются гербарии и другие артефакты соловецкого ландшафта. И здесь важно отметить: то, как куратор проводит границу между документами и художественными произведениями, будет определять зрительскую оптику взгляда на память и историю.

§ 7. Современное искусство в музеях совести

Современное искусство все активнее проникает в нехудожественные музеи – биологические, исторические и антропологические: они становятся площадками для выставок или сами инициируют совместные проекты. Еврейский музей в Берлине последовательно работает с современными художниками, затрагивая вопросы миграции, социального неравенства в рамках выставок, а Дарвиновский музей в Москве уже несколько лет является одной из площадок для проведения Московской биеннале современного искусства. Этот новый процесс ставит перед музеями и искусством задачи соединить разные типы материалов в одном пространстве и сделать взаимодействие эффективным. Поэтому возникают вопросы: можем ли мы говорить о реальном взаимодействии, если музей становится площадкой для выставки на тему истории, биологии или этнографии? Можно ли считать любое проявление современного искусства на территории музея внутрикультурным диалогом? И как мы оцениваем, а значит, анализируем такое взаимодействие двух сфер, по-разному работающих с современным искусством? Особенно остро эти вопросы звучат, когда мы обращаемся к современному искусству в особых музеях – музеях совести.

Возникновение музеев совести отсылает к определенному политическому и культурному контексту и является показателем сразу нескольких изменений. Во-первых, музеи совести демонстрируют изменение отношения к памяти, возникающее на волне процессов, обозначенных Алейдой Ассман как новая

форма мемориализации, политическая и культурная цель которой заключалась в общественном признании жертв и необходимом им воздаянии справедливости, но не увековечивании памяти о них на все времена[164].

Другими словами, музеи совести сосредоточены прежде всего на том, как память о прошлом влияет на политическую, социальную жизнь сейчас. Они создают инструменты для «политического и социального признания»[165] преступлений и запуска процесса их переосмысления из настоящего момента. Поэтому для музеев совести так важны междисциплинарные проекты, направленные на поиски взаимодействия со зрителем не только через экспозицию, но и через другие каналы.

Во-вторых, меняется социальное отношение к музею. Процесс изменения не только захватил уже существующие музеи, но и повлиял на возникновение новых институций. Ключевой задачей музеев становится необходимость просвещения, образования и осуществления взаимодействия между институцией и зрителем. Поэтому появляются разные концепции музеев с акцентом на соучастие (такие, например, как партиципаторный музей[166]), на изменение роли зрителя и различные интерактивные опыты, на музейную педагогику. Таким образом, музеи делают для себя приоритетным социальное направление работы.

Музеи совести активно участвуют в процессе актуализации истории через образовательные и просветительские программы. Центральный музей военнопленных в Ламбиновице-Ополье наряду с комплексом «Аушвиц-Биркенау» является одновременно музеем и центром, где разрабатывается концепция педагогики памяти (pedagogy of remembrance)[167], направленная на разговор о войне, о Холокосте и других трудных моментах истории. Исследователь и один из ключевых теоретиков педагогики памяти Томас Кранц разрабатывает основные принципы педагогики памяти, напрямую связывая ее работу с пространством музея и определяя соприкосновение с подлинными документами и местами памяти как необходимое условие функционирования педагогики памяти.

В-третьих, все вышеперечисленные факторы влияют на изменение работы над музейной экспозицией. Пространство строится не только по законам дизайна и архитектуры: оно разворачивается в повествование сообразно оптике взгляда на историю. Поскольку музеи совести работают с неоднозначными моментами истории и контексты их восприятия меняются, сама экспозиция музея постоянно нуждается в обновлении.

Музеи совести возникают в ситуации, когда меняется социальное отношение к памяти в целом. Она становится частью общественной дискуссии, в которую включены не только историки, но и художники, режиссеры, писатели. Изменяется социальное отношение и к музею как к пространству, не только сохраняющему и консервирующему наследие, но и работающему с современными контекстами. В связи с этим функции музейной экспозиции расширяются, и музею необходимо искать новые инструменты для показа и рассказа истории.

Музейные экспозиции: на стыке исторического и художественного

Взаимодействие музеев совести и современного искусства основано на соединении двух разных подходов к работе с памятью и историей. Экспозиции музеев обращаются к документам и свидетельствам событий: это могут быть записанные истории, фотографии, дневники, личные вещи и предметы одежды. Так, практически во всех музеях Холокоста можно увидеть робу заключенных и желтую звезду, которая пришивалась на одежду. Подобные материалы обозначаются в музеологии термином «трудное» или «диссонантное наследие»[168]. Танбридж и Ашворт одними из первых выделили его как отдельный тип и поставили вопрос о понимании наследия не только как набора предметов, но как особую модель отношения к этим предметам. Согласно исследователям, при упоминании о таком наследии мы говорим не буквально о вещах, фотографиях и руинах мест, а о том, кто и как их интерпретирует и представляет, что отбирается для их представления. В таком случае возникает понимание ценности наследия и того прошлого, которое оно репрезентирует.

В искусстве же обращение к памяти предполагает поиск способов непосредственного взаимодействия с ней, чтобы можно было выстроить связь с семьей, с детскими воспоминаниями, с личной историей. В фокус интереса художников попадают услышанные рассказы, найденные на блошином рынке фотографии или семейные реликвии. Они дают возможность наглядно, через ощущения и эмоции выстроить связь с прошлым. Связь этих предметов с реальной жизнью, настоящие истории, к которым они отсылают, делают их такими ценными для художников – они предоставляют непосредственный доступ к прошлому. Другими словами, современное искусство сделало видимой проблему репрезентации истории через личный опыт, сохраненный в дневниках, записях, рисунках.

Взаимодействие современного искусства и музеев совести построено на пересечении исторического и художественного контекстов. А значит, необходим инструмент, который позволит рассмотреть их в совокупности, не останавливаясь только на формальных, видимых вопросах. Нас интересует то, как мы можем отличить фиктивное взаимодействие от реального диалога между двумя разными сферами. С одной стороны, для анализа проектов необходимо определить специфику музеев совести как пространства репрезентации истории. С другой – важно понять, как современное искусство работает с памятью, какие инструменты применяет.

Несмотря на распространение практик совместной работы, проекты современных художников и музеев совести почти не описаны в литературе с точки зрения той особой оптики взгляда на историю, которую они создают. Исследователи рассматривают отдельные проекты художников, например работу известной израильской художницы Микаль Ровнер в «Яд Вашем»[169], или анализируют объекты современного искусства как часть общего музейного комплекса. Внимание к музеям совести связано с тем, что они являются хранилищами таких реальных предметов и дают художникам доступ к работе с совершенно другим способом репрезентации прошлого. Вопрос работы художника непосредственно с местом памяти становится ключевым, например, для Михаила Ямпольского, который описывает важное свойство памяти в современном искусстве – ее постоянную изменчивость и перформативность[170]. Кроме того, в связи с тем, что музеи совести – это образовательные институции, искусство – повторим еще раз – интересует исследователей как часть проектов просвещения. Томас Кранц, ведущий теоретик особого типа педагогики, направленного на изучение трудных событий истории, уделяет большое внимание аффекту в музее, в создании которого большую роль может сыграть искусство[171].

Таким образом, исследователи обсуждают разные стороны взаимодействия современного искусства и музеев совести, отмечая образовательную функцию искусства, важность обращения к местам, хранящим историю, и рассматривая искусство как часть музейной архитектуры. В связи с развитием процесса диалога между музеями и современными художниками представляется важным рассмотреть их взаимодействия как особый тип выставочного диспозитива, создаваемый на пересечении художественного и исторического.

Современное искусство как выставочный объект в музеях совести. Критика музея как пространства истории

Различие подходов современного искусства и музеев совести при наличии общих задач делает возможным их взаимодействие друг с другом. При этом возникает вопрос: где проходят границы двух разных сфер и методов работы с историческим материалом? Какими способами может осуществляться это взаимодействие?

Мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне, открыв обновленную экспозицию в 1993 году, стал одним из первых музеев, привлекших к участию современных художников. Архитектор нового здания музея выступил инициатором включения нескольких объектов в экспозицию еще на стадии разработки концепции музея. Так, в музее появились объекты Элсворта Келли (Memorial), Сола Левитта (Consequences), Ричарда Серра (Gravity), Джоэла Шапиро (Loss and Regeneration). Инициатива музея в Вашингтоне показывает, как выстраивался выставочный диспозитив на первых этапах взаимодействия музеев совести и современного искусства. Во-первых, включение работ произошло по инициативе архитектора, поэтому их роль в первую очередь определяется взаимодействием с пространством музея. Во-вторых, все работы находятся за пределами постоянной экспозиции музея и никак с ней не взаимодействуют.

Memorial Элсворта Келли (см. ил. 13 на вкладке) представляет собой четыре белых объекта, расположенных на лестнице и в фойе на третьем этаже музея. Лестницы, залы, переходные пространства являются в музее «слепыми» зонами, где посетители отдыхают от просмотра экспозиции или проходят мимо. Обычно зрители не воспринимают эти пространства как части музея, уделяя все внимание экспозиции. Memorial включает такое второстепенное пространство в общую систему музея и делает его видимым.

Белые объекты на белых стенах, кажущиеся почти невидимыми на первый взгляд, резко контрастируют с темнотой постоянной экспозиции, где театральный свет создает особую атмосферу. Когда кураторы размещают Memorial в ярко освещенном холле музея, они меняют представление не только о пространственных границах музея, но и о статусе мемориала. Во-первых, мы привыкли, что мемориал не может быть расположен в служебном, проходном пространстве. А во-вторых, может ли мемориал быть абстрактным? Соединение наполненной документами и изображениями экспозиции и белых скульптур мемориала ставит вопрос о понимании способов репрезентации памяти в целом.

Сол Левитт, работая с плоскостью стены между двумя разделами постоянной экспозиции, создает ряд цветовых квадратов с «вынутой» серой центральной частью. В контексте музея совести внимание сосредоточивается на постоянном ощущении незавершенности в передаче истории, где серый квадрат акцентирует внимание на невозможности полной репрезентации событий. Так работа сообщает дополнительный контекст экспозиции, изнутри критикуя музей совести как институцию, постоянно стремящуюся дать исчерпывающий ответ на вопрос, на который ответить невозможно.

Размещенные в побочных музейных пространствах – на лестницах, в холлах и дворах, – работы активируют эти пространства, делая их частью музея. Таким образом, вся архитектура Музея Холокоста воздействует на зрителя. Находясь в основной экспозиции или за ее пределами, зритель остается внутри музейного повествования. Объекты создают альтернативу документальной экспозиции, предлагая взгляд через образы, через тактильное восприятие таких понятий как память, забвение, памятник. Работа Ричарда Серра Gravity (см. ил. 14 на вкладке) представляет собой гранитную плиту, преграждающую путь посетителю. Объект расположен на лестнице, как и работа Келли. Мощь и тяжеловесность плиты почти буквально позволяет ощутить, что собой представляет история. И если экспозиция сталкивает зрителей лицом к лицу со свидетелями, с подлинными предметами, то Gravity создает другую оптику взгляда, где зритель наделен большей свободой интерпретации.

Вынесение всех объектов современного искусства за пределы постоянной экспозиции не создает ситуации для реального взаимодействия разного типа материалов. У «Мемориала» Келли нет возможности «встретиться» с рассказами свидетелей, а пустоту Consequences Левитта невозможно усилить документальными фотографиями реальности концлагерей. Такое разделение ставит под вопрос статус современного искусства в музее. С одной стороны, объекты создают альтернативу музейному повествованию и расширяют границы музея. С другой стороны, их функция – включение второстепенных пространств в фокус внимания зрителей – говорит о превращении работ в элементы архитектуры и дизайна музея.

Художественное исследование в музеях совести как альтернатива музейной экспозиции

Расширение музеев, в том числе музеев совести, выражается не только во включении нового типа материалов, а именно образных и художественных. Появляются и новые типы музейных предметов: свидетельства, личные дневники, письма. Хотя они и существовали раньше, однако именно с необходимостью пересмотра опыта XX века приходит понимание того, что устные истории, свидетельства и эго-документы играют ключевую роль в музейной репрезентации истории наряду с другими объектами показа. Личное соприкосновение с реальными историями или «персонализация Холокоста»[172] становится ключевой тенденцией многих музеев совести, в том числе крупнейшего Музея Холокоста в Вашингтоне. Вместе с новыми материалами возникает вопрос о необходимости новых стратегий их экспонирования.

Эти вопросы активно обсуждают исследователи мемориального комплекса Миттельбау-Дора, который привлекает к работе современных художников. В 2010 году театральные художники и драматурги Филипп Алкемад, Филипп Тузе и Жан-Пьер Тьерселин в рамках программы «Дора после 1945 года» инициировали краткосрочное исследование, а затем выставку Fields of Our Loneliness. На протяжении нескольких дней участники общались с жертвами и свидетелями Холокоста, а также с историками и музейными работниками. По итогам на выставке были представлены фотографии Филиппа Алкемада и тексты, написанные всеми участниками, посвященные личному опыту общения и освоения пространства бывшего концлагеря, знакомства с его историей и исследованиями, посвященными этому месту.

«Аушвиц-Биркенау» – еще один центр, активно разрабатывающий новые способы работы музеев совести, включающие диалог с современными художниками. Одной из участниц такого диалога стала уже не раз упомянутая израильская художница Микаль Ровнер. Ее выставка Traces of Life реализована музеем «Яд Вашем» (сама выставка сперва состоялась в мемориальном комплексе «Аушвиц-Биркенау» при поддержке «Яд Вашем») для новой постоянной экспозиции. Художнице предложили создать мемориал, посвященный полутора миллионам детей, убитых в период Холокоста. На протяжении года Микаль Ровнер изучала детские дневники в архиве «Яд Вашем» и в архиве истории Холокоста Еврейского музея в Праге и в результате выбрала из них рисунки, фрагменты которых перенесла на стены музейного пространства: от сцен мирной жизни и изображения звезды Давида до военных сцен и быта концлагеря. По словам Ровнер, ей было важно обратить внимание не только на Аушвиц как место уничтожения людей, детей в том числе, но и на феномен детства:

В Аушвице-Биркенау мы уже на территории убийства, поэтому я хотела создать пространство, которое бы говорило что-то о самих детях[173].

Современные художники, в их числе и Ровнер, используют методы работы с документами, которые лежат за пределами музейных инструментов. Например, монтаж хроники или создание выдуманной истории, проиллюстрированной реальными документами.

Ровнер заимствует методы, используемые в исторической науке: она обращается к архивам, последовательно изучает определенный корпус документов (детские дневники). При этом, находясь в пространстве художественной работы, она может позволить себе свободно обращаться с дневниками, выбирая отдельные фрагменты и соединяя их друг с другом. Музей, таким образом, выступает пространством, в котором становится возможным соединить документальное и художественное, то есть обращение к архивам не обязывает быть скованным строгими методами исторического исследования. Другая работа Ровнер, видео Living Landscape[174], один из первых объектов в экспозиции музея «Яд Вашем», включает в себя кадры жизни евреев в местечках, общинах, крупных городах до Холокоста, а также карты исчезнувших поселений.

Задача заключалась в том, чтобы правдиво воссоздать атмосферу еврейской жизни, взять разрозненные видеосюжеты и объединить их в единое полотно[175], —

говорит художница. Желание отразить обычную жизнь реальных людей, а не создать представление о некоторой общности безымянных жертв[176], приводит ее к исследованию мирной жизни. Специально для создания видео о жизни евреев до войны Ровнер искала хронику, фотографии и кадры, которых оказалось совсем немного. В процессе исследования художница обращалась в архивы и библиотеки, изучала историю повседневности, жизнь еврейских общин и местечек, беседовала со специалистами, проживая данный опыт и воплощая его в работе. Позже собранные материалы были представлены как видео, которое занимает все пространство северной стены музея, то есть является начальной точкой экспозиции «Яд Вашем». Оно вписывается в треугольную форму здания и является как будто его частью. Как пишет об этой работе Рейчел Перри, оно становится приглашением пройти далее, связывая Living Landscape с идеями гостеприимства, которые разрабатывали Деррида и Левинас. Однако инсталляция не только приглашает зрителей погрузиться в экспозицию, она еще и создает критическую дистанцию по отношению к ней. Музейная логика повествования довольно традиционна для подобных музеев: оно начинается с предпосылок, затем показывается хронология основных событий, кульминация и завершение. Микаль Ровнер же выстраивает хронику интуитивно, согласно собственным ощущениям. Идея воссоздать ощущение утраченной культуры диктует способ обращения с архивными материалами: изображения переходят одно в другое, иногда появляются карты, демонстрирующие масштабы исчезновения. Таким образом, экспозиция начинается не с предпосылок и начала событий, а с мирной жизни до Холокоста. А кроме того, у зрителя есть возможность сравнить два способа репрезентации истории (хронологическая последовательность в музее и отказ от повествовательности на видео Ровнер), а затем и критически осмыслить их, увидев механизмы конструирования обоих.

Типы выставочных диспозитивов в музеях совести

Во взаимодействии современного искусства и музеев совести можно выделить несколько аспектов: 1) отношения с пространством музея, 2) взаимодействие разного типа материалов, исторического и художественного, 3) соединение методов работы художника и музея. Все эти элементы позволяют говорить о выстраивании выставочного диспозитива каждого из проектов и дают возможность определить, как складываются отношения между искусством и музеем и какова динамика развития их взаимодействия.

Зачастую участие современных художников в работе музея происходит за пределами основной музейной экспозиции. В Мемориальном музее Холокоста работы Левитта, Серра, Шапиро и Келли находятся во вспомогательных пространствах, тем самым активируя их. Однако наиболее радикальным примером является работа Ровнер в «Яд Вашем», которая не только открывает постоянную экспозицию, но и позволяет взглянуть на музейное пространство со стороны. Подчеркивая архитектурную специфику музея, Ровнер помещает видео на треугольное панно. Таким образом, работа оказывается частью самого здания «Яд Вашем». Это свидетельствует об изменении понимания того, как устроен музей в целом.

Уже давно музейная архитектура является важным выразительным средством, поддерживающим экспозицию, так же как поддерживают ее магазины и кафе. Зачастую архитектуру называют «выразителем миссии музея»[177] и одновременно инструментом конструирования повествования[178]. Архитектура выводит музейное повествование на уровень физического переживания, задает определенный путь прохождения экспозиции. Включение современного искусства отвечает задаче музея – в данном случае музея совести – столкнуть зрителя с историей и вызвать аффект. Однако такое воздействие может восприниматься как манипуляция, которая идет вразрез с образовательными задачами музея.

При этом в «Яд Вашем» Ровнер работает с тем же типом материалов, что представлены в музее. Однако, монтируя историческую хронику, она предлагает совершенно другой взгляд на музейную экспозицию, подчиненную собственным целям, среди которых восстановление последовательности исторических событий, необходимости увековечения памяти. Создавая мемориал детям в «Аушвиц-Биркенау», Ровнер совершает похожую операцию: она отказывается от традиционного понимания мемориала в пользу монтажа разных фрагментов дневников. Так, искусство выполняет переданную ему музеем роль критика институции и сообщает альтернативный взгляд на музейное повествование, будь то методы музейной работы или роль мемориала, которую берут на себя музейные комплексы.

Расширение влияния музеев совести говорит, с одной стороны, об их социальном и политическом потенциале. С другой стороны, встает вопрос о том, не создают ли они ситуацию монополии на работу с памятью. В таком случае важно, что музей изнутри осмысляет себя как пространство производства памяти. И современное искусство становится инструментом критики, так как ставит под вопрос музейные способы репрезентации истории, вскрывает механизмы работы музейного повествования. Художники получают доступ к историческому материалу, но предлагают альтернативные способы взаимодействия с ним – например, монтаж документов или создание фиктивного архива. Под сомнение ставятся уже устоявшиеся приемы экспонирования и работы со зрителем. Другими словами, возвращаясь к диссонантному наследию в определении Танбриджа и Ашворта, искусство предлагает еще одну оптику взгляда на тот корпус материалов, с которым работают музеи совести.

Критикуя способы музейной работы, искусство само становится частью музейной структуры, чья цель – влияние на зрителя. Функционируя на территории музеев совести, современное искусство работает в первую очередь с его зрителем. Поэтому современные художники оказываются включенными в систему репрезентации истории, которую создают музеи.

Выставочный диспозитив позволяет соединить в одном пространстве художественный и исторический контексты, обратившись к репрезентации истории как к общему для гуманитарных дисциплин процессу, где нет доминирующих оптик взгляда. Потому стало возможным определить разницу подходов между показом современного искусства как выставочного объекта и исследовательской работы художников в пространстве музея. В первом случае кураторы включают готовые произведения, созданные в другом контексте. Перенесенные в музей, они обогащают язык экспозиции и предлагают альтернативный взгляд. Во втором случае работа художников изначально строится на музейных и архивных материалах, что позволяет говорить о более тесном и глубоком взаимодействии, которое обогащает музейный инструментарий и дает художникам доступ к местам, где буквально хранится история. Именно такие проекты активируют процесс преодоления жестких границ между разными типами культурных практик.

§ 8. Выставочные диспозитивы работы с документом в современном искусстве

Итак, повторим. Первым способом обращения к истории и памяти через документ становится работа с одним из наиболее важных типов материалов – свидетельством. Обращение к свидетельству в современном искусстве связано с проблемой ухода тех, кто помнил события истории, которые сейчас оказываются важными для нас. Анализ стратегий работы со свидетельством позволяет увидеть, что для художников ключевым становится не только показ исторически значимого материала, но создание ситуации, в которой зритель оказывается «свидетелем свидетельства» и включается в процесс исследования механизмов функционирования памяти.

Вторым способом работы выставочного диспозитива становится обращение к локальной памяти или памяти места. Обращение к выставкам российских художников позволяет нам увидеть, насколько остро стоит вопрос о взаимодействии с локальной историей в пространстве современного искусства. При этом работа с историей места не всегда подразумевает исследование травматичных моментов прошлого, зачастую художники ищут в локальной истории возможности для выстраивания собственной генеалогии. Анализ выставочных диспозитивов работы с памятью места позволяет увидеть, как она может инструментализироваться, встраиваясь в общую мифологию художника.

Третий способ создания выставочного диспозитива предполагает работу с фиктивными историями и имитацию документа. Рассмотрение выставок в музейных, квартирных пространствах и самоорганизованных галереях дает возможность увидеть, что обращение к имитации документа и «разыгрыванию» документальности становится распространенной практикой для обращения к личной памяти. Такая стратегия художественного показа документов также предполагает вовлечение зрителя в изучение механизмов работы с памятью и историей.

Четвертым способом выстраивания выставочного диспозитива становится обращение к личной памяти в рамках нехудожественных выставок. Заимствование художественных способов выражения для показа документальных материалов позволяет создать новые условия для восприятия истории, существующие за пределами традиционных музейных стратегий. Взаимодействие художественных и документальных материалов создает контекст для эмоционального вовлечения зрителя в работу памяти и истории.

Последний тип выставочного диспозитива связан с работой с особенными типами музеев – музеями совести. Именно специфика музейного пространства диктует способ выстраивания оптики документальности, потому что художники вынуждены взаимодействовать с экспозицией. Мы обратились к взаимодействию с музеями совести после анализа художественных способов работы с документом, потому что работа с музеями формирует особый тип практик. Художники взаимодействуют с экспозицией музея, основанной на исторических материалах, а также имеющей собственные механизмы формирования экспозиции. Поэтому музеи совести и современное искусство представляют особый тип работы выставочного диспозитива, прежде всего направленный на критическое осмысление музея как институции формирования представлений об истории.

Оптика документальности как проблема устройства выставки

Как мы определили, для художников документом может становиться любой материал – даже ношеная одежда, как в инсталляции Кристиана Болтански No Man’s Land, или памятные вещи, как в работе Эстер Шалев-Герц Gold Room. Шалев-Герц просила людей, недавно эмигрировавших в Швецию, принести с собой самый важный предмет, который они привезли в Гетеборг из дома. За каждым предметом стояла своя история. Среди таких вещей оказались часы, крестик на цепочке, аттестат о школьном образовании как свидетельство того, что участница хорошо училась в своей стране и хочет продолжить обучение в Швеции. Другой пример: чилийский художник Альфредо Джаар сделал документом его отсутствие, показав на выставке Lament of Images[179] белые экраны, означающие уничтожение фотографических свидетельств нескольких исторических событий.

Подвести итог размышлениям об оптике документальности можно на примере большого количества проектов, но нам кажется важным обратиться к выставке «Материал. Женская память о ГУЛАГе»[180] (см. ил. 15 и 16 на вкладке), основанной на воспоминаниях женщин-узниц лагерей, которая не так давно прошла в Музее Международного историко-просветительского, благотворительного и правозащитного общества «Мемориал».

Зачастую, когда мы говорим о жертвах репрессий, это абстрактное представление о пострадавших людях. Выставка в «Мемориале» представляет историю конкретных женщин, в опыте которых соединяется и общая, разделяемая многими история, и личные переживания о собственной семье и прошлой, внезапно оставленной жизни. Выставка построена на документальных материалах, среди которых воспоминания, письма, устные истории, а также вышивки, которые передали в Музей «Мемориала» бывшие узницы или их семьи и потомки. Большая часть вышивок сделана заключенными на швейных фабриках ГУЛАГа, какие-то предметы создавались для себя или в качестве подарка детям, а какие-то сохранились еще со времен жизни в лагере – все это, по словам кураторов выставки, «свидетельства, запечатленные не только в тексте, но и в ткани»[181].

Как объясняют создатели выставки Ирина Щербакова, Ирина Островская и Алена Козлова,

выставка не ставит целью охватить огромную тему «Женщина в ГУЛАГе», и вряд ли это возможно в одной экспозиции. Мы хотели лишь показать, как в немногочисленных и уникальных вещах проявляется память о лагере, какой смысл несут в себе эти предметы, напоминающие о судьбе многих тысяч узниц[182].

Признание того, что документ никогда не может рассказать абсолютно все, ведет к необходимости решить, какие материалы попадают на выставку, а какие остаются за пределами выбранной рамки показа. И поскольку выставка посвящена судьбам репрессированных женщин, а значит, это не только разговор о трагическом периоде нашей истории, который до сих пор нигде широко не представлен, но и работа с очень трудным для осмысления опытом одной из наиболее уязвимых групп заключенных, работа кураторов осложнена еще и этическими вопросами. Как показать опыт, не манипулируя зрительским восприятием, и какие моменты выбрать из откровенных воспоминаний женщин, чтобы сохранить каждый голос, а не неразличимое многоголосье?

Выставка «Материал» построена на документальных материалах. Это не в полной мере историческая экспозиция, потому что кураторы «Мемориала» сотрудничали с архитекторами Надей Корбут, Кириллом Ассом и Катей Тиняковой, чтобы создать пространство, в котором документ не просто выставлен как исторический факт, но показан художественными средствами. Основной зал экспозиции перегорожен стеной, сложенной из шершавых бетонных блоков. Экспонаты расположены прямо на поверхности стены, как бы контрастируя хрупкостью ткани с грубой фактурой блоков. Такое экспозиционное решение делает каждую вышивку, письмо, записанный рассказ частью общего повествования выставки. Оно становится возможным благодаря соединению документов и художественных инструментов работы с материалом.

Подобный способ устройства экспозиций применялся и в других выставках «Мемориала» – таких, как «Театр жизни Каролы Неер. Судьба немецкой актрисы, погибшей в ГУЛАГе»[183] (2017–2018), «А упало, Б пропало. Словник советской цензуры»[184] (2019), «Засушенному – верить»[185] (2018–2019), «Скрипка Бромберга»[186] (2021). Во-первых, этот способ предполагает вовлечение зрителя во взаимодействие с документами, то есть чтение, рассматривание, тактильное взаимодействие, реакции на звук. Во-вторых, важную роль играет включение в экспозицию предметов, которые, на первый взгляд, сложно назвать документами, – например, гербариев с Соловецкого острова («Засушенному – верить») или вышивок узниц лагерей («Материал»). И в-третьих, неожиданное художественное решение экспозиционного пространства: так, предметы на выставке «Засушенному— верить» были помещены в витрины, созданные из ржавых металлических реек, а материалы на выставке «А упало, Б пропало» скрыты черной тканью, и зрителю необходимо было «обнаружить» их самостоятельно.

Выставка «Материал. Женская память о ГУЛАГе» продолжает традицию соединения двух разных способов работы с историей, предполагая и художественное решение экспозиции, и активное взаимодействие со зрителем, и работу с экспонатами, которые на первый взгляд могут не представлять интереса как документы. Поэтому анализ выставочного диспозитива позволит увидеть, как кураторы решают вопросы отбора материала и стратегий показа личного опыта, чтобы сформировать оптику зрительского взгляда на историю ГУЛАГа.

Оптика документальности: контекст сопоставления разных типов материалов

Выставка поделена на несколько разделов: «Нити», «Отрез», «Ветошь», «Стежок», «Узел», «Петля», «Шов», «Перелицовка». Очень точно найденные слова позволяют связать исторический пласт экспозиции, который мы можем ухватить через возникающие с этими словами ассоциации, и вещественную, материальную часть экспозиции. Ношеные вещи, вышитые картины, потрепанные кусочки ткани превращаются в документы времени. Слово «ветошь» отсылает к невыносимым условиям труда, отсутствию предметов первой необходимости, «узел» намекает на дружеские связи, возникавшие в лагере, «петля» рассказывает о ситуациях насилия и жестокости, а «перелицовка» – о (не)возможности новой жизни после заключения. Эти категории не просто группируют похожие предметы в один раздел, а задают концептуальную рамку всей выставки, выстраивая связь между историями и предметами.

Через эту связь проявляется оптика документальности. Она предполагает не просто показ материалов, но соединение их в определенную историю, когда показанные вместе предметы начинают взаимодействовать друг с другом и создавать общее пространство выставки. Например, еще до попадания в основной зал экспозиции зрители оказываются лицом к лицу с теми, на чьих воспоминаниях основана выставка. Забегая вперед, стоит сказать, что при выходе мы видим тех же самых женщин, но уже после освобождения из лагеря. Это совершенно другие лица, зачастую людей узнать практически невозможно, иногда кажется, что прошли десятилетия, тогда как могло пройти всего несколько лет. Как будто вытащенные из картотеки снимки направляют наш взгляд и позволяют связать обрывки воспоминаний и вереницу вышивок в историю реальных людей и по-настоящему увидеть их.

Связующим элементом становятся и истории, рассказанные самими женщинами – о том, как их забирали, как допрашивали, как этапировали в лагерь. Их можно послушать, переместившись из основного зала в небольшую белую комнату. Звук голоса придает совершенно другое свойство всем представленным материалам: они приобретают конкретность, встраиваются в целостный рассказ, переставая быть разрозненными фрагментами истории. Зрители могут оставаться в белой комнате и слушать воспоминания там, а могут продолжить путь по экспозиции, и тогда голоса будут раздаваться как бы издалека, обрывками фраз, резонирующими с предметами.

Подобное решение экспозиции создает вариативность способов взаимодействия с выставкой, и такая вариативность очевидна и в других ее разделах. Например, в том, как выстроен здесь рассказ о сексуализированном насилии в ГУЛАГе. Кураторы помещают в специальный ящик карточки с соответствующими воспоминаниями узниц, то есть зритель остается один на один с этим опытом, – но ему оставлена возможность избежать этих историй и пойти дальше, не читая. Это очень важное свойство выставки «Материал» и одновременно очень важное решение при работе с историей, которую принято называть трудной.

Зрительский опыт как элемент оптики документальности

Выставка, как уже говорилось, всегда предполагает формирование пространства зрительского опыта, которое создается за счет выбора материала и способов его показа, то есть за счет настройки выставочного диспозитива. А работа с личными историями, особенно историями людей, переживших войну, Холокост, репрессии, зачастую построена на аффекте, когда у зрителя не остается возможности отстраниться от опыта и создать пространство собственных интерпретаций. Так, повторим, построена экспозиция музея «Яд Вашем» в Иерусалиме: посетители обязаны пройти весь путь и в конце его увидеть с открытой площадки панораму Иерусалима. В одном из залов, посвященных истории Холокоста, в Еврейском музее в Берлине посетителям предлагается пройти по железным замкам, которые скрипят, подобно замкам в камерах концентрационных лагерей. Безусловно, музейные экспозиции преследуют цель создать запоминающееся впечатление, передать историю не только через факты, но и эмоционально воздействовать на зрителя.

Однако работа с личными историями требует обращения к особым способам показа. Выставка «Материал» интересна тем, что очень остро ставит вопрос о зрительской свободе при работе с документом. Уже упомянутый пример с историями о пережитом насилии показывает, как можно (не) взаимодействовать с материалом. Кроме того, вся экспозиция построена так, что зрители смотрят ее на разных уровнях – например, изучают предметы вертикально и горизонтально, следуя архитектурной логике экспозиции. В больших и маленьких витринах хранятся игрушки, сделанные узницами, предметы одежды, истрепанные кусочки кружева, а рядом висят сделанные на швейных фабриках ГУЛАГа нарядные вышивки. Глаз перемещается от одного предмета к другому, что-то выхватывая, а потом возвращаясь, чтобы разглядеть то, чего нельзя заметить с первого раза. Другой пример: на стенах за спинами зрителей нацарапаны фрагменты из воспоминаний. С одной стороны, такое решение кажется слишком нарочитым, как будто кураторы не осмысляют историю, а занимаются реконструкцией опыта, который невозможно реконструировать. Однако в этом жесте есть несколько важных аспектов.

Первый аспект связан с возможностью для зрителя свободно переключаться между разными типами представленных материалов. Как мы смотрим на документы, как читаем мемуары, как выхватываем отдельные фразы из нацарапанных на стенах отрывках воспоминаний – все эти способы взаимодействия с выставкой формируют оптику нашего взгляда на исторический опыт. Кураторы предлагают зрителям разнообразие способов восприятия, что позволяет выстроить диспозитив выставки, в котором нет иерархии.

Второй аспект раскрывает проблему выбора материала для выставки. Каждый из отрывков на стене очень точно отобран из множества воспоминаний женщин. Кураторы сочетают истории, которые показывают и личные переживания, и общие для многих ситуации: «Стала устраиваться на работу – счетоводом или машинисткой. Обходила контору за конторой… Меня нигде не брали», «Я пришла в тюрьму в ситцевой блузке, сатиновой юбке и туфлях на босу ногу. Других вещей у меня не было». Соединение разных эпизодов из лагерной жизни дает представление о трудностях быта, каждодневной рутине, о жестокости, но и одновременно о моментах радости и возникавших дружеских связях. Фрагмент, начинающийся со слов «Иглы, разумеется, запрещались. Их делали из отломанных зубьев гребенки», содержит очень прагматичное описание процесса изготовления иглы с помощью расчески и английской булавки. И этот же фрагмент, нанесенный на стену выставочного зала, заставляет посмотреть на каждый предмет, созданный в заключении, не просто как на сохранившийся документ, подтверждающий существование системы ГУЛАГа, но как на совершенно конкретное свидетельство жизни и работы определенных женщин: Валентины Буханевич, Нины Бардиной, Хавы Волович, Раисы Волынской, Нины Гаген-Торн, Вероники Знаменской и многих других, чьи воспоминания и вещи представлены на выставке. Абсолютно за каждым предметом есть своя история. Здесь нет случайных вещей. Игрушка-сумочка «клоун», которая должна была стать призом в конкурсе анекдотов среди заключенных, героиня передала своей маме, именно благодаря этому она сохранилась. А платье, представленное в начале экспозиции, принадлежало Валентине Буханевич, научной сотруднице Третьяковской галереи, которая год просидела в тюрьме в этом одном платье.

Связь, выстроенная кураторами между предметами и воспоминаниями, текстом и голосом, не просто позволяет погрузиться в историю на уровне знакомства с документами, но формирует пространство памяти как пространство зрительского опыта. Это означает, что документ понимается не как некоторая самостоятельная единица, отпечаток действительности, существующий вне зрительского взгляда в архиве или фонде музея. Документ наделяется полнотой, смыслом, когда он показан на выставке вместе с другими материалами, как, например, когда вместе выставлены куклы и игрушки, отправлявшиеся на волю детям, и нитка для разрезания хлеба и мешочек с пайком. Помещенные на бетонную стену предметы частной жизни воспринимаются не по отдельности, а как часть общей истории, в которой при этом слышны все голоса.

В одном из интервью французский писатель, член группы УЛИПО Жорж Перек отвечает на вопрос о том, что такое воспоминание. По его мнению, это «все то забытое, чему я помогаю вновь проявиться, анамнез, то есть то, что противоположно забыванию»[187]. Опираясь на концепцию своей книги «Я помню», он говорит, что «пытается найти вещи, которые сплетаются в повседневность, но остаются почти всегда незамеченными»[188].

В этом небольшом фрагменте интервью Перек очень четко обозначает сложные отношения с памятью, которые соединяют в себе забвение и вспоминание, однородный поток повседневности и направленное внимание писателя. Другими словами, он описывает суть художественной работы с памятью, будь то современное искусство, литература или театральные практики. Художник выбирает воспоминание из целой череды событий, направляет на него свой взгляд. Что значит в данном случае «направить взгляд»? Для Перека это подразумевает выбор того, что войдет в книгу, а что нет, что «проявится», а что подвергнется «забыванию».

Не являясь исследователем памяти или историком, Перек с легкостью и одновременно с точностью намечает отношения с памятью как отношения художественные, то есть направленные на поиск формы, репрезентации ее в пространстве. Это может быть пространство книги или выставки, музея или инсталляции: главное, что оно регулирует наш способ поведения внутри него. По сути, Перек описывает то, что мы обозначаем как оптику документальности. Наш направленный на документ взгляд, опосредованный самыми разными контекстами.

Оптика документальности в художественных практиках подразумевает двойное наложение. Документ создан кем-то, то есть кто-то выбрал запечатлеть именно этот момент, рассказать именно эту историю, а не другую. Затем процедуру выбора совершает художник, который выбирает именно этот материал как документальный, чтобы вокруг него выстроить собственное размышление о памяти. Постоянное наложение разных рамок – художественных, зрительских, свидетельских – создает множество пространств между, в которых и происходит самое важное, то есть на секунду становится видимым неуловимое пространство памяти и воспоминания.

Список литературы

10 Portraits Photographiques de Christian Boltanski, 1946–1964 [Electronic resource]. URL: https://www.macba.cat/en/aprendre-investigar/arxiu/10-portraits-photographiques-christian-boltanski-1946-1964.

А упало, Б пропало. Словник советской цензуры [Электронный ресурс]. URL: https://www.memo.ru/ru-ru/projects/vystavka-upalo-b-propalo-slovnik-sovetskoj-cenzury.

Адорно Т. Негативная диалектика. М.: Научный мир, 2003. C. 322–333.

Альтшуллер Б. Авангард на выставках. М.: Ад Маргинем, 2018.

Арлаускайте Н. Стык и зазор: домашняя фотография и политика голоса в современном литовском кино о советском // Новое литературное обозрение. 2020. № 1 (161).

Анна Франк. Дневники Холокоста [Электронный ресурс]. URL: https://www.jewish-museum.ru/exhibitions/anna-frank-dnevniki-kholokosta.

Ассман А. Мемориальная культура и историческая политика. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004.

В поисках места. Еврейский музей и Центр толерантности [Электронный ресурс]. URL: http://thehumancondition.ru/session4.

Васильев А. Memory Studies. Единство парадигмы – многообразие объектов // Новое литературное обозрение. 2012. № 5.

Ваттимо Дж. Музей и восприятие искусства в эпоху модерна // Художественный журнал. 1998. № 23. С. 12–25.

Воробьева А. Вещи в себе. Дети 90‑х взглянули на свое детство со стороны [Электронный ресурс] // Театр. 2020. URL: http://oteatre.info/veshhi-v-sebe-te-kto-ros-v-90-e-vzglyanuli-na-svoe-detstvo-so-storony/.

Выступление Виктора Каплуна на семинаре «Место искусства». Цикл 4. Таймлайн как вопрос выставочного диспозитива. 2021 [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=yXKiXAqQEeU.

Гнедовский М. Старые и новые исторические музеи. Панорама мемориальных музеев («музеев совести»). 2010 [Электронный ресурс] // Уроки истории. URL: http://urokiistorii.ru/memory/place/1194.

Гнедовский М. Б. Страдание как экспонат, или Музей строгого режима // История сталинизма: Принудительный труд в СССР. Экономика, политика, память: материалы международной научной конференции. Москва, 28–29 октября 2011. М., 2013. С. 362–369.

Гордиенко Е. Спектакли in situ: документальное пространство игры // ШАГИ. 2017. № 3. С. 81–96.

Граматчикова Н. Б. Утрачены и придуманы: места и вещи семейной истории // Labyrinth. Теории и практики культуры. 2020. № 1. С. 20.

Данила Ткаченко. Проект «Родина». 2007 [Электронный ресурс]. URL: https://danilatkachenko.com/projects/motherland/.

Дики Дж. Определяя искусство // Американская философия искусства. Екатеринбург: Деловая книга; Бишкек: Одиссей, 1997.

Дом с привидениями. Фонд культуры «Екатерина» [Электронный ресурс]. URL: http://thehumancondition.ru/session3.

Дукельский В. Ю. Можно ли с музеями иметь дело? // Мемориал: Информ. бюллетень. 2001. № 22. С. 84–85.

За пальтецо. Интервью с Кристианом Болтански [Электронный ресурс] // TimeOut. 2005. URL: https://www.timeout.ru/msk/feature/419.

За что сгорела «Родина». 2017 [Электронный ресурс] // Art Newspaper. URL: https://www.theartnewspaper.ru/posts/5225/.

Зарецкий Ю. Документ для историка: источник, свидетельство, текст [Электронный ресурс]. URL: https://www.hse.ru/data/2012/02/11/ 1263500867/Document_Zaretsky.pdf.

Засушенному – верить [Электронный ресурс]. https://www.memo.ru/ru-ru/projects/verit.

Зинцова Н. Смотри, товарищ, вот красная звезда [Электронный ресурс] // cultobzor.ru. 2017. URL: http://cultobzor.ru/2017/02/natalya-zintsova-krasnaya-zvezda/t420m/.

Зинцова Н. Смотри, товарищ, вот красная звезда. Текст к выставке. М.: ЦТИ «Фабрика», 2017.

Йейтс Ф. А. Искусство памяти. СПб.: Университетская книга, 1997.

Каплун В. Перестать мыслить «власть» через «государство»: gouvernementalité, Governmentality Studies и что стало с аналитикой власти Мишеля Фуко в русских переводах // Логос. 2019. № 9. С. 179–220.

Кокорин Д. «Музеи совести». История репрессий в музейных экспозициях [Электронный ресурс] // Русский журнал. 2011. URL: http://www.russ.ru/pole/Muzei-sovesti-.-Istoriya-repressij-v-muzejnyh-ekspoziciyah.

Колтыгина А. Социальная роль художника: от памяти к воспоминанию // Art&Cult. 2011. № 4. С. 45–52.

Кронштадтские истории – 2. Архив. Потерна и каземат Государева бастиона, Санкт-Петербург [Электронный ресурс]. URL: https://www.spbmuseum.ru/exhibits_and_exhibitions/temporary_exhibitions/.

Курилла И. [189] Битва за прошлое. Как политика меняет историю. М.: Альпина.Книги, 2022.

Курилла И. История. Прошлое в настоящем. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2017.

Леви П. Человек ли это? М.: Текст, 2011.

Леонтьева О. Б. Память, время, мемориальная культура в работах Алейды Ассман // Историческая экспертиза. 2017. № 4. С. 31.

Максим Шер. Официальный сайт [Электронный ресурс]. URL: https://www.maxsher.com/pages/about.

Максим Шер. Отдаленный звучащий чуть слышно вечерний вальс [Электронный ресурс]. URL: https://www.maxsher.com/pages/books-more.

Материал. Женская память о ГУЛАГе [Электронный ресурс]. URL: https://www.memo.ru/ru-ru/projects/vystavka-material.

Международный устав мемориальных музеев [Электронный ресурс]. URL: http://urokiistorii.ru/memory/org/2712.

Методологические вопросы изучения политики памяти: Сб. научных трудов / Отв. ред. А. И. Миллер, Д. В. Ефременко. М.; СПб.: Нестор–история, 2018.

Места: одно за другим. Директивы [Электронный ресурс]. URL: http://aroundart.org/2018/08/06/udel-sessia-iv-photo/.

Мизиано В. Пять лекций о кураторстве. М.: Ad Marginem, 2015.

Мизиано В. Места: одно за другим. Еврейский музей и центр толерантности [Электронный ресурс]. URL: http://thehumancondition.ru/session4.

Михаил Толмачев. Re-Locations. Музей Сидура [Электронный ресурс]. URL: https://mmoma.ru/exhibitions/muzej_vadima_sidura/mihail_tolmachev_relocations/.

Музей-заповедник истории политических репрессий [Электронный ресурс]. URL: http://mperm36.ru/.

Музей истории ГУЛАГа [Электронный ресурс]. URL: https://gmig.ru/.

Настя Кузьмина. Двойной зажим. Документация выставки [Электронный ресурс]. URL: https://russianartarchive.net/ru/catalogue/document/V10764.

Николаенко Г. А. Новая концепция исторической памяти: от М. Хальбвакса к А. Ассман // Культурная память и культурная идентичность: Материалы Всерос. (с междунар. участием) науч. конф. молодых ученых (XI Колосницынские чтения). Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2016. С. 122–126.

Нора П. «Между памятью и историей – о проблеме местоположения» // Времена. 1993. № 45.

Нора П. Всемирное торжество памяти // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3. С. 40–41.

Нора П. Поколение как место памяти // Новое литературное обозрение. 1998. № 2 (30).

Нора П. Проблематика мест памяти // Нора П., Озуф М., Пюимеж Ж. де, Винок М. Франция-память. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999.

О работе памяти: из сборника автобиографической прозы Жоржа Перека [Электронный ресурс] // syg.ma. 2015. URL: https://syg.ma/@furqat/o-rabotie-pamiati-iz-sbornika-avtobioghrafichieskoi-prozy-zhorzha-pierieka.

Обрист Х. У. Краткая история кураторства. М.: Ad Marginem, 2012.

Отдельнов П. Вступительный текст к выставке // Выставка «Промзона». ММСИ, 2019.

Отдельнов П. Вступительное слово // Выставка «Промзона». ММСИ, 2019.

Отдельнов П. Доска почета // Выставка «Промзона». ММСИ, 2019.

Парк Грутас [Электронный ресурс]. URL: http://grutoparkas.lt/ru_RU/.

Подорога B. Власть и сексуальность (тема диспозитива у М. Фуко) // Синий диван: Философско-теоретический журнал. 2008. № 12. С. 1–15.

Презентация книги Максима Шера «Отдаленный, звучащий чуть слышно вечерний вальс» [Электронный ресурс]. URL: https://www.photographer.ru/events/afisha/6167.htm.

Павел Отдельнов. Проект «Промзона» [Электронный ресурс]. URL: https://www.promzona.site/.

Политика аффекта. Музей как пространство публичной истории / Под ред. А. Завадского, В. Склез, Е. Сувериной. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Публичное интервью с Кристианом Болтански // Еврейский музей и центр толерантности [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=-WrZkB28GsU.

Рикер П. Память, история, забвение. М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2004.

Рождественская Е., Семенова В. Социальная память как объект социологического изучения // Интеракция. Интервью. Интерпретация. 2011. № 6. С. 27–48.

Рогинская О. «Настоящая» вещь в современном театре: музей – барахолка – вещевой рынок // Петербургский театральный журнал. 2013. № 1 (1). С. 32–49.

Савельева И. М., Полетаев А. В. «Историческая память»: к вопросу границах понятия // Савельева И. М., Полетаев А. В. Феномен прошлого. М.: ИД ГУ ВШЭ, 2005.

Сага о Персицах: семья в истории [Электронный ресурс]. URL: http://9bgallery.com/persitz.

Саймон Н. Партиципаторный музей. М.: Ad Marginem, 2017.

Сантнер Э. История по ту сторону принципа наслаждения: размышляя о репрезентации травмы // Травма: пункты / Под ред. С. Ушакина, Е. Трубиной. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 389–407.

Сафронова Ю. Memory studies: эволюция, проблематика и институциональное развитие // Методологические вопросы изучения политики памяти. М.; СПб.: Нестор-история, 2018. С. 12–29.

Секретики. Копание в советском андеграунде. Музей современного искусства «Гараж». 2019 [Электронный ресурс]. URL: https://garagemca.org/ru/exhibition/i-sekretiki-digging-up-soviet-underground-culture-1966-1985-i.

Скрипка Бромберга [Электронный ресурс]. URL: https://www.memo.ru/ru-ru/projects/vystavka-skripka-bromberga.

Смолянская Н. Воссоздание памяти: тема времени в современном искусстве // Лехаим. 2016. № 289.

Смолянская Н. «Место искусства»: диалектика художественной повседневности [Электронный ресурс] // Место искусства. Центр и периферия. 2019. № 2. URL: https://placeofart.ru/article-2/post-preview/4497874.

Снайдер Т. Польша в конфликте с историей [Электронный ресурс] // Гефтер.ру. 2016. URL: http://gefter.ru/archive/18497.

Статус документа: Окончательная бумажка или отчужденное свидетельство? Сб. статей / Под ред. И. М. Каспэ. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Театр жизни Каролы Неер. Судьба немецкой актрисы, погибшей в ГУЛАГе [Электронный ресурс]. URL: https://www.memo.ru/ru-ru/projects/vystavka-teatr-zhizni-karoly-neer.

Толстой Л. Война и мир. Черновые редакции и варианты // Толстой Л. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. 13. М.: Худож. лит., 1938.

Травма: пункты / Под ред. С. Ушакина, Е. Трубиной. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Триеннале современного искусства. Музей современного искусства «Гараж» [Электронный ресурс]. URL: https://triennial.garagemca.org/ru/.

Трифонов Ю. Дом на набережной. М.: АСТ, 2020.

Трифонов Ю. Дом на набережной: Комментарии Д. Ларионова [Электронный ресурс] // Полка. 2019. URL: https://polka.academy/articles/564.

Трубина Е. Места памяти, монументы, новая демократия // Topos. 2000. № 3. С. 79–95.

Трубина Е. Учась вспоминать: векторы исследования памяти // Власть времени: социальные границы памяти / Ред. В. Н. Ярская, Е. Р. Ярская-Смирнова. М.: Центр социальной политики и гендерных исследований, 2011. С. 25–44.

Трубина Е. Феномен вторичного свидетельства: между безразличием и «отказом» // Травма: пункты. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 189–224.

Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991.

Федорова М. История/память: «трудная» дилемма // История философии. 2018. № 1. С. 108–121.

Фостер Х. Дизайн и преступление. М.: V-A-C press, 2014.

Фостер Х. Архивный импульс [Электронный ресурс] / Пер. с англ. Д. Потемкина // Художественный журнал. 2015. № 95. URL: http://moscowartmagazine.com/issue/10/article/133.

Фуко М. Археология знания. Киев: Ника-Центр, 1996.

Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Касталь, 1996.

Фуко М. Слова и вещи. СПб.: A-cad, 1994.

Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы: исследование относительно категории буржуазного общества. М.: Весь мир, 2016.

Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3. С. 40–41.

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М.: Новое издательство, 2007.

Хирш М. Что такое постпамять [Электронный ресурс] // Уроки истории. URL: https://urokiistorii.ru/articles/chto-takoe-postpamjat.

Щербакова И. Бухенвальд – лагерь-музей [Электронный ресурс] // Мемориал. URL: http://www.memo.ru/about/bull/b22/60.htm.

Элизабет Кауфманн // Анна Франк. Дневники Холокоста [Электронный ресурс]. URL: https://www.jewish-museum.ru/exhibitions/anna-frank-dnevniki-kholokosta/.

Эппле Н. Неудобное прошлое. Память о государственных преступлениях в России и других странах. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Эткинд А. [190] Кривое горе: Память о непогребенных. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Ямпольский М. Машина наследия [Электронный ресурс] // Colta.ru[191]. 2016. URL: http://www.colta.ru/articles/specials/11589.

Ямпольский М. Пространственная история. Три текста об истории. СПб.: Книжные мастерские; Мастерская «Сеанс», 2013.

Alba A. The Holocaust Memorial Museum: sacred secular space. N. Y.: Palgrave McMillan, 2015.

Alfredo Jaar. Lament of Images [Electronic resource]. URL: https://www.moma.org/collection/works/138623.

Altshuler B. Salon to Biennial – Exhibitions that Made Art History. London: Phaidon Press, 2008.

Architecture and Art. USHHM [Electronic resource]. URL: https://www.ushmm.org/information/about-the-museum/architecture-and-art.

Assmann A. Re-framing memory. Between Individual and Collective Forms of Constructing the Past // Performing the Past: Memory, History, and Identity in Modern Europe / Ed. K. Tilmans, F. van Vree and J. Winter. Amstedam: Amsterdam University Press, 2010. Р. 35–50.

Auslander Ph. Performance Documentation and the New York Avant-garde, ca. 1964–74 // Living Collections Catalogue. 2014. № 1. [On Performativity]

Balona de Olivera A. The Paradox of an Archive: The Anarchival-Archival Art of Thomas Hirschhorn. 2008 [Electronic resource] // Slashseconds. URL: http://www.slashseconds.org/issues/002/004/articles/aoliveira/.

Berryman J. Art as document: on conceptual art and documentation// Journal of Documentation. 2008. № 74 (4).

Beattie A. Between histories and memories: Torgau’s Memorial Museum for Germany’s short twentieth century // Museum & Society. 2010. № 1 (8). P. 37–55.

Between memory and archive. Berardo Museum. 2013–2014 [Electronic resource]. URL: https://www.ruthrosengarten.com/projects/between-memory-and-archive-201314.

Between listening and telling: last witnesses, Auschwitz 1945–2005. Paris, France [Electronic resource]. URL: https://www.shalev-gerz.net/portfolio/between-listening-and-telling/.

Boltanski С. No Man’s Land [Electronic resource]. URL: https://www.armoryonpark.org/programs_events/detail/christian_boltanski_no_mans_land.

Bopp P. Speaking, Listening, Seeing. The image of silence in the artwork of Esther Shalev-Gerz // Guerres mondiales et conflits contemporains. 2019. № 4. Р. 47–52.

Buden B. Disappearance of a Tribe // M. Scotini, Deimantas Narkevičius. De Capo. Fifteen films. Berlin: Archive books, 2015. P. 139–143.

Bussolini J. What is a Dispositive? // Foucault Studies. 2010. № 10. P. 85–107.

Callewaert S. Foucault’s Concept of Dispositif // Praktiske Grunde. Nordisk tidsskrift for kultur- og samfundsvidenskab. 2017. № 1–2. P. 29–52.

Cavanagh G. Museums and the First World War: A Social History. Leicester: Leicester University Press, 1994.

Chaumier S. Les écritures de l’exposition // Écrire, traduire, réviser les textes expographiques. FORUM. International Journal of Interpretation and Translation. 2018. № 1. P. 45–51.

Christian Boltanski. Archive [Electronic resource]. URL: https://www.imj.org.il/en/collections/390529.

Christian Boltanski. Les Enfants de Dijon [Electronic resource]. URL: https://www.grandcafe-saintnazaire.fr/expositions/les-enfants-de-dijon/.

Christian Boltanski. Inventory of Objects Belonging to a Young Man of Oxford [Electronic resource]. URL: https://artsandculture.google.com/asset/inventory-of-objects-belonging-to-a-young-man-of-oxford-christian-boltanski/sAEUwzUcC6abAQ.

Christian Boltanski. Disappearance of a Tribe, 1939–1964 [Electronic resource]. URL: http://i-ac.eu/fr/collection/314_album-de-photos-de-la-famille-d-1939-1964-CHRISTIAN-BOLTANSKI-1971.

Christian Boltanski. 10 Portrait Photographs of Christian Boltanski, 1946–1964 [Electronic resource]. URL: https://specificobject.com/objects/info.cfm?object_id=8129#.YqetNnZBybg.

Christian Boltanski. Purim [Electronic resource]. URL: https://www.imj.org.il/en/collections/390523.

Davallon J. The Semiotic Power of Exhibition Spaces. Towards a New Conception of Museum Displays? // Hermes (France). 2011. № 1. P. 39–44.

Davallon J. L’Exposition à l’œuvre. Stratégie de communication et médiation symbolique. P.: L’Harmattan, coll. «Communication», 1999.

DeCoste F. C., Schwartz B. The Holocaust’s Ghost: Writings on Art, Politics, Law and Education. Edmonton, Alta.: University of Alberta Press, 2000.

De Jong Sh. The Witness as Object: Video Testimony in Memorial Museums. N. Y.: Berghahn Books, 2019.

Deleuze G. ‘What is a Dispositif?’ // Armstrong T. Michel Foucault. Philosopher. N. Y.: Harvester Wheatsheaf, 1992. Р. 159–168.

Disappearance of a Tribe. Deimantas Narkevicius. 2005 [Electronic resource]. URL: https://lux.org.uk/work/disappearance-of-a-tribe/.

Documenta I [Electronic resource]. URL: https://www.documenta.de/.

Edwards E. Thinking Photography Beyond the Visual? // Photography: Theoretical snapshots / Ed. by J. J. Long, A. Noble, E. Welch. L.; N. Y.: Routledge. 2009. P. 31–48.

Enwezor O. Archive Fever: Uses of the Document in Contemporary Art. N. Y.: International Center of Photography, 2008.

Eric Baudelaire. Letters to Max [Electronic resource]. URL: https://baudelaire.net/Letters-to-Max.

Eric Baudelaire. [sic] [Electronic resource]. URL: https://baudelaire.net/FILMS.

Eric Baudelaire. Un Film Dramatique [Electronic resource]. URL: https://www.imdb.com/title/tt10793640/.

Erll A. Memory in Culture. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2011.

Erll A. Travelling Memory in European Film: Towards a Morphology of Mnemonic Relatedness // Image [&] Narrative. Special Issue Audiovisual Memory and the (Re-)Making of Europe. 2017.

Ernst W. Archive as a metaphor [Electronic resource] // Archive public. URL: https://archivepublic.wordpress.com/texts/wolfgang-ernst/.

Esche Ch. Energy Lithuania // Scotini M, Deimantas Narkevičius. De Capo. Fifteen films. Berlin: Archive books, 2015. P. 74–81.

Esther Shalev-Gerz. Does Your Image Reflect Me? Hanover, Germany [Electronic resource]. URL: https://www.shalev-gerz.net/portfolio/does-your-image-reflect-me/.

Esther Shalev-Gerz. The Gold Room [Electronic resource]. URL: https://www.shalev-gerz.net/portfolio/the-gold-room/.

Feraris M. Art as Document // Wittgenstein and Aesthetics: Perspectives and Debates. Frankfurt: Ontos Verlag, 2012. P. 183–193.

Fields of Our Loneliness. Mittelbau-Dora Concentration Camp Memorial [Electronic resource]. URL: https://www.buchenwald.de/en/1101/.

Foster H. Archival Impulse [Electronic resource]. URL: http://isites.harvard.edu/fs/docs/icb.topic837293.files/FosterArchivalImpulse.pdf.

Foucault M. Power/Knowledge. Selected Interviews and Other Writings. 1972–1977. N. Y.: Pantheon Books, 1980.

Foucault M. The Subject and Power // Critical Inquiry. 1982. № 4 (8). Р. 777–795.

Fowkes M., Fowkes R. The Principles of Sustainability in Contemporary Art [Electronic resource]. URL: https://web.archive.org/web/20161128083258/http://greenmuseum.org/generic_content.php?ct_id=265.

Frisch M. A Shared Authority: Essays on the Craft and Meaning of Oral and Public History. Albany, NY: State University of New York Press, 1990.

From Generation to Generation: Inherited Memory and Contemporary Art. Contemporary Jewish Museum [Electronic resource]. URL: https://www.thecjm.org/exhibitions/2.

Frost T. The Dispositif between Foucault and Agamben // Law, Culture and the Humanities. 2018. № 3 (1). Р. 1–35.

Gibbons J. Contemporary Art and Memory: Images of Recollection and Remembrance. L.: I. B. Tauris, 2007.

Glicenstein J. Aesthetic experience and its dispositifs // Defragmentation: Curating Contemporary Music. Mainz, Schott Music, 2019.

Gombrich E. H. Art and Illusion. A Study in the Psychology of Pictorial Representation. London: Phaidon, 2004.

Goldsmith L. Letters to Max [Electronic resource]. URL: https://cinema-scope.com/spotlight/letters-max-eric-baudelaire-france/.

Gregory K., Witcomb A. The role of affect in generating historical understanding at heritage sites // Knell S., Macleod S., Watson S. Museum revolutions: how museums change and are changed. L.: Routledge, 2007. P. 263–275.

Hansen-Glucklich J. Holocaust Memory Reframed: Museums and the Challenges of Representation. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2014.

Harvey R. Witnesses. Beckett, Dante, Levi and the Foundations of Responsibility. N. Y.: Continuum, 2010.

Haymond J. A. The Muted Voice: The Limitations of Museums and the Depiction of Controversial History // Museum and Society. 2015. № 6 (13). P. 462–468.

Hirsch M. Family Frames: Photography, Narrative, and Postmemory. Cambridge, Mass.; L.: Harvard University Press, 1997.

Hirsch M. Introduction // The Familial Gaze / Ed. by M. Hirsch. Hanover; L.: Dartmouth College, University Press of New England, 1999.

His-story [Electronic resource] // gb agency. URL: https://gbagency.fr/artworks/his-story.

I Still See Their Eyes – The Vanished Jewish World [Electronic resource] // Sartle: see art differently. 2015. URL: https://www.sartle.com/artwork/i-still-see-their-eyes-the-vanished-jewish-world-michal-rovner.

Jewish Museum. Berlin [Electronic resource]. URL: https://www.jmberlin.de/.

Johnson P. Foucault and visual art’s adventurous spaces // Heterotopian Studies. 2015. № 3. P. 1–30.

Jones P. Museum architecture matters // Museum and Society. 2016. № 1 (14). P. 180–220.

Kiefer A. Occupations [Electronic resource]. URL: https://www.tate.org.uk/research/in-focus/heroic-symbols-anselmkiefer/difficult-reception-occupations.

Kuhn A. Family Secrets: Acts of Memory and Imagination. L., N. Y.: Verso, 2002.

Kuhn A. Memory texts and memory work: Performances of memory in and with visual media // Memory Studies. 2010. № 1 (10).

Kończyk L. The pedagogy of memorial sites // Journal of Education Culture and Society. 2001. № 1. Р. 15–22.

Kranz T. The Pedagogy of Remembrance as a Form of Museum Education // The Person and the Challenges. 2014. № 2. Р. 257–269.

LaCapra D. History and Memory after Auswitz. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1998.

Laughter and Forgetting. Meet Factory [Electronic resource]. URL: http://www.meetfactory.cz/en/program/detail/smich-a-zapomneni.

Linenthal E. The Boundaries of Memory: The United States Holocaust Memorial Museum // American Quarterly. 1994. № 46. Р. 406–433.

Lippard L. Six years: the dematerialization of the art object from 1966 to 1972; a cross-reference book of information on some esthetic boundaries. N. Y.: Praeger, 1973.

Living Landscape. Яд Вашем [Электронный ресурс]. URL: http://www.yadvashem.org/yv/ru/museum/gallery01.asp.

Lyon C. M., Nix E. M., Shrum R. K. Introduction to Public History: Interpreting the Past, Engaging Audiences. L.: Rowman & Littlefield, 2017.

Marcuse H. Holocaust Memorials: The Emergence of a Genre // The American Historical Review. 2010. № 115. P. 53–89.

Margalit A. The Ethics of Memory. Cambridge: Harvard University Press, 2002.

Markowska A. Can a definition of art limit itself to the wish to reconstruct the world based on better principles // Sustainable art facing the need for regeneration, responsibility and relations. Warsaw: Polish Institute of World Art Studies; Toruń: Tako Publishing House, 2015.

McLauchlan A. Introduction to the film ‘Letters to Max’ by Eric Baudelaire. Glasgow: Centre for Contemporary Arts, 2015.

Merewether Ch. The Archive. L.: Whitechapel Gallery, 2006. (Documents of Contemporary Art: В 16 кн.)

Metoudi A. Representation and Event: Anselm Kiefer, Joseph Beuys and the Memory of the Holocaust // The Yale Journal of Criticism. 2003. № 2. P. 32–48.

Monuments against Fascism [Electronic resource]. URL: https://www.shalev-gerz.net/portfolio/monument-against-fascism/.

Morris D. Anselm Kiefer and art after Auschwitz // Shofar an Interdisciplinary Journal of Jewish Studies. 2001. № 19 (3). P. 163–165.

Mourinha J. The Impossible Utopias: A Conversation with Éric Baudelaire about Letters to Max [Electronic resource]. URL: https://mubi.com/notebook/posts/the-impossible-utopias-a-conversation-with-eric-baudelaire-about-letters-to-max.

Museum of the Second World War [Electronic resource]. URL: https://muzeum1939.pl/ru.

Narkevičius D. Once upon in the XX century. Bristol: Arnolfini gallery Ltd, 2006.

Narkevičius D. The Role of a Lifetime. 2003 [Electronic resource]. URL: https://www.macba.cat/en/obra/r3677-the-role-of-a-lifetime/.

Nouril K. Making Memories, Mediating Histories in the Work of Deimantas Narkevičius // Mardilovich G., Taroutina M. New Narratives of Russian and East European Art: Between Traditions and Revolutions. L.: Routledge, 2019. P. 193–204.

Orly Maiberg. Special projects. Footprints [Electronic resource]. URL: https://www.orlymaiberg.com/Special-Projects.

Orly Maiberg. Special projects. European on Allenby Street [Electronic resource]. URL: https://www.orlymaiberg.com/Special-Projects.

Parente A., Carvalho V. Cinema as dispositif: Between Cinema and Contemporary Art // Cinémas: Journal of Film Studies. 2008. № 19. P. 37–55.

Peltonen M. From Discourse to "Dispositif": Michel Foucault’s Two Histories // Historical Reflections / Réflexions Historiques. 2004. № 2 (30). Р. 205–219.

Perry R. Holocaust hospitality: Michal Rovner`s living landscape// History and Memory. 2016. № 28 (2). P. 89–122.

Petrešin-Bachelez N. Innovative Forms of Archives, Part One: Exhibitions, Events, Books, Museums, and Lia Perjovschi’s Contemporary Art Archive [Electronic resource] // e-flux. 2010. № 13. URL: http://www.e-flux.com/journal/innovative-forms-of-archives-part-one-exhibitions-events-books-museums-and-lia-perjovschi%E2%80%99s-contemporary-art-archive/.

Petrešin-Bachelez N. Innovative Forms of Archives, Part Two: IRWIN’s East Art Map and Tamás St. Auby’s Portable Intelligence Increase Museum [Electronic resource] // e-flux. 2010. № 16. URL: http://www.e-flux.com/journal/innovative-forms-of-archives-part-two-irwin%E2%80%99s-east-art-map-and-tamas-st-auby%E2%80%99s-portable-intelligence-increase-museum/.

Poinsot J.‑M. History and Aesthetics of the Exhibition [Electronic resource] // Critique d’art. 2009. № 34. URL: https://journals.openedition.org/critiquedart/452.

Poinsot J.‑M. Les artistes contemporains et l`archive. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2004.

Potte-Bonneville M. Michel Foucault’s bodies// Journal of the British Society for Phenomenology. 2012. № 43 (1). P. 1–32.

Red Star Line [Electronic resource]. URL: https://redstarline.be/en.

Remember the Children: Daniel`s Story [Electronic resource]. URL: https://www.ushmm.org/information/exhibitions/museum-exhibitions/remember-the-children-daniels-story.

Rocco V. Activist Photo Spaces: ‘Situation Awareness’ and the Exhibition of the Building Workers Unions // Curatorial Studies. 2014. № 3 (1). Р. 26–48.

Rosengarten R. Between Memory and Document: The Archival Turn in Contemporary Art. Lisbon: Museu Coleção Berardo, 2013.

Rwanda Project [Electronic resource]. URL: do-jaar-the-rwanda-project/.

Scotini M. Da Capo. Deimantas Narkevičius. Once more // M. Scotini, Deimantas Narkevičius. De Capo. Fifteen films. Berlin: Archive books, 2015. P. 139–143.

Schult T., Popescu D. Revisiting Holocaust Representation in the Post-Witness Era. London: Palgrave Macmillan, 2015.

Spieker S. The big archive. N. Y.: The MIT Press, 2008.

Staniszewski M. A. The power of display. N. Y.: The MIT Press, 1998.

Susan Silas. Helmbrecht`s Walk [Electronic resource]. URL: http://www.susansilas.com/portfolio/helmbrechts-walk.html.

The role of a lifetime [Electronic resource] // LUX. URL: https://lux.org.uk/work/the-role-of-a-lifetime.

Thomas Hirschhorn: Establishing a Critical Corpus. Zürich: JRP Ringier, 2011.

Traces of Life. The World of Children [Electronic resource]. URL: https://www.yadvashem.org/yv/en/exhibitions/pavilion_auschwitz/children.asp.

Tunbridge J. E., Ashworth G. J. Dissonant heritage: The Management of the Past as a resource in conflict. Chichester: John Wiley, 1996.

Verwoert J. The role of a lifetime // Scotini M, Deimantas Narkevičius. De Capo. Fifteen films. Berlin: Archive books, 2015. P. 97–109.

White H. V. The Burden of History. History and Theory. 1966. № 5 (2). P. 111–134.

Yad Vashem [Электронный ресурс]. URL: https://www.yadvashem.org/ru.html.

Young J. The Counter-Monument: Memory against Itself in Germany Today // Critical Inquiry. 1992. № 2 (18). Р. 267–296.

Young J. The Texture of Memory: Holocaust Memorials and Meaning. New Haven; London: Yale University Press, 1994.

Weible R. Defining Public History: Is It Possible? Is It Necessary? American historical association, 2008.

Wexler L. The State if the Album // Photography and Culture. 2017. № 10 (2). P. 99–103.

Wieviorka A. The Era of Witness. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2006.

Иллюстрации

Ил. 1. Эрик Бодлер. Letters to Max. 2014

Ил. 2. Кристиан Болтански. Personnes. Grand Palais. 2010. Фото: Giovanni Sighele, CC BY 2.0

Ил. 3. Деймантас Наркявичюс. The Role of the Lifetime. 2003

Ил. 4. Микаль Ровнер. Living Landscape. Яд Вашем. 2005. Фото: С. Елагин

Ил. 5. Деймантас Наркявичюс. Disappearance of a Tribe. 2005

Ил. 6. Наталья Зинцова. Смотри, товарищ, вот красная звезда. ЦТИ Фабрика. 2017

Ил. 7. Эстер Шалев-Герц. Between Listening and Telling: Last Witnesses, Auschwitz 1945–2005. Paris, France. 2005. https://www.shalev-gerz.net/portfolio/between-listening-and-telling/

Ил. 8. Эстер Шалев-Герц. Does Your Image Reflect Me? 2002. https://www.shalev-gerz.net/portfolio/does-your-image-reflect-me/

Ил. 9. Выставка вещей № 2. Елизавета Спиваковская, Михаил Колчин. 2019. Фото: Н. Базова

Ил. 10. Выставка вещей № 2. Елизавета Спиваковская, Михаил Колчин. 2019. Фото: Н. Базова

Ил. 11. Засушенному – верить. Музей Международного Мемориала. 2018–2019. Лист гербария Воронежского университета, история этого листа-странника и Борис Козо-Полянский. Куратор проекта Надя Пантюлина. Фото: Александра Астахова

Ил. 12. Засушенному – верить. Музей Международного Мемориала. 2018–2019. Типология обвинений. Сценограф Петр Пастернак. Куратор проекта Надя Пантюлина. Фото: Александра Астахова

Ил. 13. Элсворт Келли. Memorial. United States Holocaust Memorial Museum

Ил. 14. Ричард Серра. Gravity. United States Holocaust Memorial Museum

Ил. 15. Материал. Женская память о ГУЛАГе. Музей Международного Мемориала. 2021. Фото: Наталья Смолянская

Ил. 16. Материал. Женская память о ГУЛАГе. Музей Международного Мемориала. 2021. Фото: Наталья Смолянская

Примечания

1

Rwanda Project [Electronic resource]. URL: https://alfredojaar.net/projects/1994/the-rwanda-project/.

2

Ibid.

3

Kiefer A. Occupations [Electronic resource]. URL: https://www.tate.org.uk/research/in-focus/heroic-symbols-anselmkiefer/difficult-reception-occupations.

4

Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 21.

5

Там же.

6

Yad Vashem [Электронный ресурс]. URL: https://www.yadvashem.org/ru.html.

7

Jewish Museum. Berlin [Electronic resource]. URL: https://www.jmberlin.de/.

8

Jewish Museum. Berlin [Electronic resource]. URL: https://www.jmberlin.de/.

9

Red Star Line [Electronic resource]. URL: https://redstarline.be/en.

10

Museum of the Second World War [Electronic resource]. URL: https://muzeum1939.pl/ru.

11

Музей истории ГУЛАГа [Электронный ресурс]. URL: https://gmig.ru/.

12

Fowkes M., Fowkes R. The Principles of Sustainability in Contemporary Art [Electronic resource]. URL: https://web.archive.org/web/20161128083258/http://greenmuseum.org/generic_content.php?ct_id=265.

13

Markowska A. Can a definition of art limit itself to the wish to reconstruct the world based on better principles // Sustainable art facing the need for regeneration, responsibility and relations. Warsaw: Polish Institute of World Art Studies; Toruń: Tako Publishing House, 2015. P. 10.

14

Fields of Our Loneliness. Mittelbau-Dora Concentration Camp Memorial [Electronic resource]. URL: https://www.buchenwald.de/en/1101/.

15

Кронштадтские истории – 2. Архив. Потерна и каземат Государева бастиона, Санкт-Петербург [Электронный ресурс]. URL: https://www.spbmuseum.ru/exhibits_and_exhibitions/temporary_exhibitions/.

16

Засушенному – верить. Сайт проекта [Электронный ресурс]. URL: https://zasushennye.ru/.

17

Включен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов; ликвидирован решением Верховного суда РФ.

18

Ассман Я. Культурная память. С. 82.

19

Harvey R. Witnesses. Beckett, Dante, Levi and the Foundations of Responsibility. N. Y.: Continuum, 2010.

20

Young J. The Texture of Memory: Holocaust Memorials and Meaning. New Haven; London: Yale University Press, 1994.

21

DeCoste F. C., Schwartz B. The Holocaust’s Ghost: Writings on Art, Politics, Law and Education. Edmonton, Alta.: University of Alberta Press, 2000. P. 234.

22

Трифонов Ю. Дом на набережной. М.: АСТ, 2020.

23

Леви П. Человек ли это? М.: Текст, 2011. С. 288.

24

Harvey R. Witnesses. Beckett, Dante, Levi and the Foundations of Responsibility.

25

Ibid. P. 43.

26

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М.: Новое издательство, 2007.

27

Eric Baudelaire. Letters to Max [Electronic resource]. URL: https://baudelaire.net/Letters-to-Max.

28

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. С. 293.

29

Рождественская Е., Семенова В. Социальная память как объект социологического изучения // Интеракция. Интервью. Интерпретация. 2011. № 6. С. 43.

30

Monuments against Fascism [Electronic resource]. URL: https://www.shalev-gerz.net/portfolio/monument-against-fascism/.

31

Международный устав мемориальных музеев [Электронный ресурс]. URL: http://urokiistorii.ru/memory/org/2712.

32

Traces of Life. The World of Children [Electronic resource]. URL: https://www.yadvashem.org/yv/en/exhibitions/pavilion_auschwitz/children.asp.

33

Architecture and Art. USHHM [Electronic resource]. URL: https://www.ushmm.org/information/about-the-museum/architecture-and-art.

34

Boltanski С. No Man’s Land [Electronic resource]. URL: https://www.armoryonpark.org/programs_events/detail/christian_boltanski_no_mans_land.

35

Рождественская Е., Семенова В. Социальная память как объект социологического изучения // Интеракция. Интервью. Интерпретация. 2011. № 6. С. 43.

36

Lippard L. Six Years: the Dematerialization of the Art Object from 1966 to 1972; a cross-reference book of information on some esthetic boundaries. N. Y.: Praeger, 1973.

37

Дики Дж. Определяя искусство // Американская философия искусства. Екатеринбург: Деловая книга; Бишкек: Одиссей, 1997. С. 245.

38

Auslander Ph. Performance Documentation and the New York Avant-garde, ca. 1964–74 // Living Collections Catalogue. 2014. № 1. [On Performativity]

39

Boltanski С. Inventory of Objects Belonging to a Young Man of Oxford [Electronic resource]. URL: https://artsandculture.google.com/asset/inventory-of-objects-belonging-to-a-young-man-of-oxford-christian-boltanski/sAEUwzUcC6abAQ.

40

Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы: исследование относительно категории буржуазного общества. М.: Весь мир, 2016.

41

Смолянская Н. «Место искусства»: диалектика художественной повседневности [Электронный ресурс] // Место искусства. Центр и периферия. 2019. № 2. URL: https://placeofart.ru/article-2/post-preview/4497874.

42

Фостер Х. Архивный импульс [Электронный ресурс] // Художественный журнал. 2015. № 95. URL: http://moscowartmagazine.com/issue/10/article/133.

43

Там же.

44

Enwezor O. Archive Fever: Uses of the Document in Contemporary Art. N. Y.: International Center of Photography, 2008.

45

Petrešin-Bachelez N. Innovative Forms of Archives, Part Two: IRWIN’s East Art Map and Tamás St. Auby’s Portable Intelligence Increase Museum [Electronic resource] // e-flux. 2010. №16. URL: https://www.e-flux.com/journal/16/61282/innovative-forms-of-archives-part-two-irwin-s-east-art-map-and-tams-st-auby-s-portable-intelligence-increase-museum/.

46

Balona de Olivera A. The Paradox of an Archive: The Anarchival-Archival Art of Thomas Hirschhorn [Electronic resource] // Slashseconds. 2008. URL: http://www.slashseconds.org/issues/002/004/articles/aoliveira/.

47

Рикер П. Память, история, забвение. М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2004. C. 432.

48

Федорова М. История/память: «трудная» дилемма // История философии. 2018. № 1. С. 108–121.

49

Рикер П. Память, история, забвение. C. 471.

50

Фуко М. Археология знания. Киев: Ника-Центр, 1996. C. 10.

51

Зарецкий Ю. Документ для историка: источник, свидетельство, текст [Электронный ресурс]. URL: https://www.hse.ru/data/2012/02/11/1263500867/Document_Zaretsky.pdf.

52

Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991.

53

Фуко М. Археология знания.

54

Хирш М. Что такое постпамять [Электронный ресурс] // Уроки истории. URL: https://urokiistorii.ru/articles/chto-takoe-postpamjat.

55

Gibbons J. Contemporary Art and Memory: Images of Recollection and Remembrance. L.: I. B. Tauris, 2007.

56

Анна Франк. Дневники Холокоста [Электронный ресурс]. URL: https://www.jewish-museum.ru/exhibitions/anna-frank-dnevniki-kholokosta.

57

Фуко М. Археология знания.

58

Там же.

59

Фуко М. Археология знания.

60

Места: одно за другим. Директивы [Электронный ресурс]. URL: http://aroundart.org/2018/08/06/udel-sessia-iv-photo/.

61

Мизиано В. Места: одно за другим. Еврейский музей и Центр толерантности [Электронный ресурс]. URL: http://thehumancondition.ru/session4.

62

Фостер Х. Архивный импульс.

63

Enwezor O. Archive Fever: Uses of the Document in Contemporary Art. N. Y.: International Center of Photography, 2008.

64

Rosengarten R. Between Memory and Document: The Archival Turn in Contemporary Art. Lisbon: Museu Coleção Berardo, 2013.

65

Фостер Х. Архивный импульс.

66

Там же.

67

Between Memory and Archive. Berardo Museum. 2013–2014 [Electronic resource]. URL: https://www.ruthrosengarten.com/projects/between-memory-and-archive-201314.

68

Archive Fever: Uses of the Document in Contemporary Art. ICP. N. Y., 2008. URL: https://www.icp.org/exhibitions/archive-fever-uses-of-the-document-in-contemporary-art.

69

«Within the archive that acts of remembering and regeneration occur, where a suture between the past and present is performed, in the indeterminate zone between event and image, document and monument» (Enwezor O. Archive Fever… P. 28).

70

Rosengarten R. Between Memory and Document… P. 17.

71

Enwezor O. Archive Fever… P. 21.

72

Enwezor O. Archive Fever… P. 43.

73

Gombrich E. H. Art and Illusion. A Study in the Psychology of Pictorial Representation. London: Phaidon, 2004.

74

Gibbons J. Contemporary Art and Memory: Images of Recollection and Remembrance. P. 205.

75

Orly Maiberg. Special projects. Footprints [Electronic resource]. URL: https://www.orlymaiberg.com/Special-Projects.

76

Максим Шер. Официальный сайт [Электронный ресурс]. URL: https://www.maxsher.com/pages/about.

77

Orly Maiberg. Special projects. European on Allenby Street [Electronic resource]. URL: https://www.orlymaiberg.com/Special-Projects.

78

Ibid.

79

Выступление Виктора Каплуна на семинаре «Место искусства». Цикл 4. Таймлайн как вопрос выставочного диспозитива. 2021 [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=yXKiXAqQEeU.

80

Рикер П. Память, история, забвение.

81

Данила Ткаченко. Проект «Родина». 2007 [Электронный ресурс]. URL: https://danilatkachenko.com/projects/motherland/.

82

За что сгорела «Родина» [Электронный ресурс] // Art Newspaper. 2017. URL: https://www.theartnewspaper.ru/posts/5225/.

83

Презентация книги Максима Шера «Отдаленный, звучащий чуть слышно вечерний вальс» [Электронный ресурс]. URL: https://www.photographer.ru/events/afisha/6167.htm.

84

Orly Maiberg. Special projects. Footprints.

85

Ibid.

86

Hirsch M. Family Frames: Photography, Narrative, and Postmemory. Cambridge, Mass.; L.: Harvard University Press, 1997.

87

Enwezor O. Archive Fever… P. 55.

88

Nouril K. Making Memories, Mediating Histories in the Work of Deimantas Narkevičius // Mardilovich G., Taroutina M. New Narratives of Russian and East European Art: Between Traditions and Revolutions. L.: Routledge, 2019. P. 197.

89

Парк Грутас [Электронный ресурс]. URL: http://grutoparkas.lt/ru_RU/.

90

Narkevičius D. Once upon in the XX century. Bristol: Arnolfini Gallery Ltd, 2006. Р. 51.

91

Narkevičius D. The Role of a Lifetime. 2003 [Электронный ресурс]. URL: https://www.macba.cat/en/obra/r3677-the-role-of-a-lifetime/.

92

Narkevičius D. The Role of a Lifetime. 2003.

93

Eric Baudelaire. Un Film Dramatique [Electronic resource]. URL: https://www.imdb.com/title/tt10793640/.

94

Eric Baudelaire. [sic] [Electronic resource]. URL: https://baudelaire.net/FILMS.

95

Mourinha J. The Impossible Utopias: A Conversation with Éric Baudelaire about Letters to Max [Electronic resource]. URL: https://mubi.com/notebook/posts/the-impossible-utopias-a-conversation-with-eric-baudelaire-about-letters-to-max.

96

Ibid.

97

Ibid.

98

Goldsmith L. Letters to Max [Electronic resource]. URL: https://cinema-scope.com/spotlight/letters-max-eric-baudelaire-france/.

99

Mourinha J. The Impossible Utopias: A Conversation with Éric Baudelaire about Letters to Max.

100

McLauchlan A. Introduction to the film ‘Letters to Max’ by Eric Baudelaire. Glasgow: Centre for Contemporary Arts, 2015.

101

Hirsch M. Family Frames: Photography, Narrative, and Postmemory.

102

Арлаускайте Н. Стык и зазор: домашняя фотография и политика голоса в современном литовском документальном кино о советском // Новое литературное обозрение. 2020. № 1 (161).

103

Christian Boltanski. Album de Photos de la Famille D, 1939–1964 [Electronic resource]. URL: http://i-ac.eu/fr/collection/314_album-de-photos-de-la-famille-d-1939-1964-CHRISTIAN-BOLTANSKI-1971.

104

Christian Boltanski. 10 Portrait Photographs of Christian Boltanski, 1946–1964 [Electronic resource]. URL: https://specificobject.com/objects/info.cfm?object_id=8129#.YqetNnZBybg.

105

Enwezor O. Archive Fever… P. 30.

106

Disappearance of a Tribe. Deimantas Narkevičius. 2005 [Electronic resource]. URL: https://lux.org.uk/work/disappearance-of-a-tribe/.

107

Арлаускайте Н. Стык и зазор: домашняя фотография и политика голоса в современном литовском документальном кино о советском.

108

Там же.

109

Арлаускайте Н. Стык и зазор.

110

Зинцова Н. Смотри, товарищ, вот красная звезда [Электронный ресурс] // cultobzor.ru. 2017. URL: http://cultobzor.ru/2017/02/natalya-zintsova-krasnaya-zvezda/t420m/.

111

Зинцова Н. Смотри, товарищ, вот красная звезда. Текст к выставке. М.: ЦТИ «Фабрика», 2017.

112

Hirsch M. Introduction // The Familial Gaze / Ed. by M. Hirsch. Hanover; L.: Dartmouth College, University Press of New England, 1999. P. 22. Пер. Н. Арлаускайте.

113

Фуко М. Археология знания. C. 21.

114

Potte-Bonneville M. Michel Foucault’s bodies // Journal of the British Society for Phenomenology. 2012. № 43 (1). P. 12.

115

Альтшулер Б. Авангард на выставках. М.: Ад Маргинем, 2018.

116

Altshuler B. Salon to Biennial – Exhibitions that Made Art History. Volume 1: 1863–1959. London: Phaidon Press, 2008.

117

Staniszewski M. A. The power of display. N. Y.: The MIT Press, 1998.

118

Davallon J. L’Exposition à l’œuvre. Stratégie de communication et médiation symbolique. P.: L’Harmattan, coll. «Communication», 1999.

119

Chaumier S. Les écritures de l’exposition // Écrire, traduire, réviser les textes expographiques. FORUM. International Journal of Interpretation and Translation. 2018. № 1. P. 45–51.

120

Foucault M. Power/Knowledge. Selected Interviews and Other Writings. 1972–1977. N. Y.: Pantheon Books, 1980. Р. 200.

121

Foucault M. The Subject and Power // Critical Inquiry. 1982. № 4 (8). P. 783.

122

Ibid.

123

Ibid. P. 784.

124

Glicenstein J. Aethetic Experience and its Dispositifs // Defragmentation: Curating Contemporary Music. Mainz, 2019.

125

Ibid.

126

Ibid.

127

Davallon J. The Semiotic Power of Exhibition Spaces. Towards a New Conception of Museum Displays? // Hermes (France). 2011. № 1. P. 42.

128

Михаил Толмачев. Re-Locations. Музей Сидура [Электронный ресурс]. URL: https://mmoma.ru/exhibitions/muzej_vadima_sidura/mihail_tolmachev_relocations/.

129

Музей-заповедник истории политических репрессий [Электронный ресурс]. URL: http://mperm36.ru/.

130

Between Listening and Telling: Last Witnesses, Auschwitz 1945–2005. Paris, France [Electronic resource]. URL: https://www.shalev-gerz.net/portfolio/between-listening-and-telling/.

131

Christian Boltanski. Archive [Electronic resource]. URL: https://www.imj.org.il/en/collections/390529.

132

Christian Boltanski. Les Enfants de Dijon [Electronic resource]. URL: https://www.grandcafe-saintnazaire.fr/expositions/les-enfants-de-dijon/.

133

Susan Silas. Helmbrecht`s Walk [Electronic resource]. URL: http://www.susansilas.com/portfolio/helmbrechts-walk.html.

134

Assmann A. Re-framing memory. Between Individual and Collective Forms of Constructing the Past // Performing the Past: Memory, History, and Identity in Modern Europe. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2010. Р. 39.

135

Февр Л. Бои за историю.

136

Леви П. Человек ли это?

137

De Jong Sh. The Witness as Object: Video Testimony in Memorial Museums. N. Y.: Berghahn Books, 2019.

138

Harvey R. Witnesses. Beckett, Dante, Levi and the Foundations of Responsibility.

139

Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Касталь, 1996.

140

Там же.

141

Between Listening and Telling: Last Witnesses, Auschwitz 1945–2005.

142

Bopp P. Speaking, Listening, Seeing. The image of silence in the artwork of Esther Shalev-Gerz // Guerres mondiales et conflits contemporains. 2019. № 4. P. 47–52.

143

De Jong Sh. The Witness as Object: Video Testimony in Memorial Museums.

144

Esther Shalev-Gerz. Does Your Image Reflect Me? Hanover, Germany [Electronic resource]. URL: https://www.shalev-gerz.net/portfolio/does-your-image-reflect-me/.

145

Harvey R. Witnesses. Beckett, Dante, Levi and the Foundations of Responsibility.

146

Schult T., Popescu D. Revisiting Holocaust Representation in the Post-Witness Era. London: Palgrave Macmillan, 2015. P. 162.

147

Павел Отдельнов. Проект «Промзона» [Электронный ресурс]. URL: https://www.promzona.site/.

148

Отдельнов П. Вступительный текст к выставке // Выставка «Промзона». ММСИ, 2019.

149

Отдельнов П. Доска почета // Выставка «Промзона». ММСИ, 2019.

150

Отдельнов П. Вступительное слово // Выставка «Промзона». ММСИ, 2019.

151

Отдельнов П. Внутреннее Дегунино [Электронный ресурс]. URL: https://otdelnov.com/ru/gallery-inner-degunino.

152

Травма: пункты / Под ред. С. Ушакина, Е. Трубиной. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 455.

153

Воробьева А. Вещи в себе. Дети 90‑х взглянули на свое детство со стороны [Электронный ресурс] // Театр. 2020. URL: http://oteatre.info/veshhi-v-sebe-te-kto-ros-v-90-e-vzglyanuli-na-svoe-detstvo-so-storony/.

154

Граматчикова Н. Б. Утрачены и придуманы: места и вещи семейной истории // Labyrinth. Теории и практики культуры. 2020. № 1. С. 20.

155

Секретики. Копание в советском андеграунде. Музей современного искусства «Гараж». 2019 [Электронный ресурс]. URL: https://garagemca.org/ru/exhibition/i-sekretiki-digging-up-soviet-underground-culture-1966-1985-i.

156

Секретики. Копание в советском андеграунде. Музей современного искусства «Гараж». 2019.

157

Анна Франк. Дневники Холокоста.

158

Элизабет Кауфманн // Анна Франк. Дневники Холокоста [Электронный ресурс]. URL: https://www.jewish-museum.ru/exhibitions/anna-frank-dnevniki-kholokosta/.

159

Morris D. Anselm Kiefer and art after Auschwitz // Shofar an Interdisciplinary Journal of Jewish Studies. 2001. № 19 (3). P. 165.

160

Ibid. P. 166.

161

Засушенному – верить. Сайт проекта.

162

Там же.

163

Kranz T. The Pedagogy of Remembrance as a Form of Museum Education // The Person and the Challenges. 2014. № 2. Р. 257–269.

164

Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 58.

165

Там же. С. 66.

166

Саймон Н. Партиципаторный музей. М.: Ad Marginem, 2017.

167

Kranz T. The Pedagogy of Remembrance as a Form of Museum Education.

168

Tunbridge J. E., Ashworth G. J. Dissonant heritage: The Management of the Past as a resource in conflict. Chichester: John Wiley, 1996.

169

Perry R. Holocaust Hospitality: Michal Rovner’s Living Landscape // History and Memory. 2016. № 28 (2). P. 89–122.

170

Ямпольский М. Пространственная история. Три текста об истории. СПб.: Книжные мастерские; Мастерская «Сеанс», 2013.

171

Kranz T. The Pedagogy of Remembrance as a Form of Museum Education.

172

Linenthal E. The Boundaries of Memory: The United States Holocaust Memorial Museum // American Quarterly. 1994. № 46. Р. 406–433.

173

Perry R. Holocaust hospitality: Michal Rovner`s living landscape // History and Memory. 2016. № 28 (2). P. 98.

174

Living Landscape. Яд Вашем [Электронный ресурс]. URL: http://www.yadvashem.org/yv/ru/museum/gallery01.asp.

175

Там же.

176

I Still See Their Eyes – The Vanished Jewish World [Electronic resource] // Sartle: see art differently. 2015. URL: https://www.sartle.com/artwork/i-still-see-their-eyes-the-vanished-jewish-world-michal-rovner.

177

Jones P. Museum architecture matters // Museum and Society. 2016. № 1 (14). P. 191.

178

Ibid. P. 200.

179

Alfredo Jaar. Lament of Images [Electronic resource]. URL: https://www.moma.org/collection/works/138623.

180

Материал. Женская память о ГУЛАГе [Электронный ресурс]. URL: https://www.memo.ru/ru-ru/projects/vystavka-material.

181

Там же.

182

Там же.

183

Театр жизни Каролы Неер. Судьба немецкой актрисы, погибшей в ГУЛАГе [Электронный ресурс]. URL: https://www.memo.ru/ru-ru/projects/vystavka-teatr-zhizni-karoly-neer.

184

А упало, Б пропало. Словник советской цензуры [Электронный ресурс]. URL: https://www.memo.ru/ru-ru/projects/vystavka-upalo-b-propalo-slovnik-sovetskoj-cenzury.

185

Засушенному— верить [Электронный ресурс]. https://www.memo.ru/ru-ru/projects/verit.

186

Скрипка Бромберга [Электронный ресурс]. URL: https://www.memo.ru/ru-ru/projects/vystavka-skripka-bromberga.

187

О работе памяти: из сборника автобиографической прозы Жоржа Перека [Электронный ресурс] // syg.ma. 2015. URL: https://syg.ma/@furqat/o-rabotie-pamiati-iz-sbornika-avtobioghrafichieskoi-prozy-zhorzha-pierieka.

188

Там же.

189

Внесен Минюстом РФ в Реестр иноагентов.

190

Внесен Минюстом РФ в Реестр иноагентов.

191

Ресурс заблокирован по требованию Роскомнадзора.

Content

Татьяна Миронова
Оптика документальности. Практики работы с памятью и историей в современном искусстве

Введение

Об интересе к памяти и истории

Вокруг оптики документальности. Поворот к документу

Глава 1 Наведение фокуса. Память, история, документ

§ 1. История и память: границы понятий

Память и история: направления художественного интереса

§ 2. Современное искусство вокруг документа

«Большая память» и «маленькая память»

Документ как способ фиксации художественного действия: между документальным и художественным

Документ и повседневность: личная память в публичном пространстве

Художественные практики работы с архивом: между историческим и художественным

Этика памяти

Глава 2 Способы работы с документом в современном искусстве

§ 1. Между документом и поэтическим образом

§ 2. Документ как памятник

§ 3. Функция документа

§ 4. Найденные документы: монтаж анонимных свидетельств

Статус найденных материалов

Монтаж как способ присвоения документа

§ 5. Возможность документальности. Наделение материала статусом документа

Интервью как рамка документа

Хроника как переозначенный документ

Рисунки как «недокументальный» материал

§ 6. Документ как способ размышления о настоящем

Между игрой в переписку и личным разговором

Изображение и невозможность документации

§ 7. Семейные архивы: исследование личного опыта

§ 8. Несколько комментариев к типологии работы с документом

Глава 3 От документа к пространству документальности

§ 1. Выставка как способ осмысления истории и памяти

§ 2. Диспозитив современной выставки

Инструментальные функции диспозитива в концепции Мишеля Фуко

Диспозитив как инструмент анализа выставки

§ 3. Свидетельство: между личной историей и публичным пространством

Возникновение свидетельства

Формы свидетельств

Свидетельство как элемент выставочного диспозитива

Свидетельство в публичном пространстве. Уязвимость свидетеля

Свидетельство как процесс. Фигура свидетеля и слушателя

§ 4. Память места: между мифотворчеством и осмыслением локальной истории

§ 5. Имитация документа: между фиктивным и документальным

«Выдуманный архив» как часть музейной экспозиции

Игра в документальность как диспозитив выставки

«Выставка вещей № 2». Квартира как сцена для документальной выставки

Память о 1900‑х годах. Присвоение воспоминаний

Игра в «секретики» как способ репрезентации прошлого

Художественное взаимодействие как способ дистанцирования от прошлого

Смена ролей: от художественной выставки к театральному представлению

§ 6. Исторические выставки: столкновение документа и современного искусства

Смотреть на современное искусство через текст

Работа с документом как способ взаимодействия со зрителем

§ 7. Современное искусство в музеях совести

Музейные экспозиции: на стыке исторического и художественного

Современное искусство как выставочный объект в музеях совести. Критика музея как пространства истории

Художественное исследование в музеях совести как альтернатива музейной экспозиции

Типы выставочных диспозитивов в музеях совести

§ 8. Выставочные диспозитивы работы с документом в современном искусстве

Оптика документальности как проблема устройства выставки

Оптика документальности: контекст сопоставления разных типов материалов

Зрительский опыт как элемент оптики документальности

Список литературы

Иллюстрации

Примечания