Сделай сам — 2

Пролог

Наступление 10-го по счёту года проживания мною новой жизни принесло, как много радости, так и много печали.

Нашей семье, наконец, вышло заработать столь много денег, что мы в одночасье взлетели на пьедестал наиболее состоятельных подданных российской короны. Тут с нами потолкаться плечами ныне могли не более дюжины человек. И то у большей их части состояние составляли накопленные многими поколениями предков земли с прочей недвижимостью, а не живые деньги с прибыльными предприятиями, как у нас.

Вдобавок, тракторный цех ХПЗ отработал от и до все технологии производства и вышел на изготовление 20 средних тракторов в день, что позволило нам начать отгрузку оных во Францию через Мариуполь. Чему маркиз де Дион был не сказать что сильно рад. Ведь именно ему отныне предстояло ежегодно разыскивать для них две с половиной тысячи покупателей по всей Европе, практически ничего с этого не имея в свой карман. Тогда как оплачивать поставки нашего завода предстояло как раз таки из своего кошелька. Отнюдь не бездонного!

Плюс нам вышло выкупить за 2 миллиона рублей дополнительные 25% акций РПиМО, поскольку финансовый кризис всё ещё продолжал сильно бить по владельцам «Санкт-Петербургского частного коммерческого банка» и столь крупные живые деньги позволили им полностью оздоровить ситуацию в своём финансовом учреждении, что для банкиров было куда важней завода.

Переплатили мы при этом, конечно, вдвое от биржевой цены. Но это было нормальной практикой при торговле акциями преуспевающих предприятий и добывающих компаний. А не в последнюю очередь благодаря нам «Харьковский паровозостроительный завод» в нынешних условиях считался весьма преуспевающим.

При этом мы, увы, потеряли отличного делового партнёра, что прежде зорко наблюдал за всеми прочими акционерами наших совместных заводов в США.

Как только пришли вести о смерти Кейса, отцу пришлось бросать все дела в России и на всех возможных перекладных срочно убывать в Штаты, где он и застрял аж на 3 месяца, за которые наше состояние изрядно просело. Точнее не так. Изрядно опустошились наши банковские счета. А вот состояние… Состояние как бы не стало куда большим. В перспективе — уж точно.

Прекрасно понимая, что акции «DAC» являются безумно ценным активом, вдова Джексона Кейса в то же самое время прекрасно осознавала, что она — не её муж. Держать акции в своих руках и получать дивиденды — она могла бы легко и непринуждённо. Сильно большого ума для того не требовалось. Но это совершенно не устраивало уже нас — Яковлевых. Не о том у нас была договорённость с Джексоном.

Нам, кровь из носа, нужен был партнёр, который бы пахал в Детройте так, чтоб вслед ему постоянно оборачивались лошади и удручённо покачивали головами от донельзя загнанного вида данного человека. Потому, спустя почти два месяца переговоров, отец выкупил у неё 10% акций завода за 5 миллионов долларов, которые тут же пошли на погашение кредита взятого Кейсом на постройку нового тракторного завода.

Вот половину из этих 10% он временно и передал в пользование Генри Форду, чтобы у того имелся солидный финансовый интерес в максимальном успехе управляемого им предприятия. Акции при этом всё ещё продолжали являться нашей собственностью, но дивиденды по ним должен был получать уже наш управляющий заводом. Кто-то скажет — «больно жирно», а я скажу так — «попробуй найди сейчас в мире столь же компетентного в данном направлении человека».

К тому же ещё 5 миллионов долларов были срочно инвестированы в приобретение собственных сталелитейных мощностей в Детройте, а также в устройство нового, с иголочки, металлообрабатывающего цеха. Естественно, вскладчину с прочими акционерами «DAC».

Всё это в совокупности обещало дать нам снижение себестоимости автомобиля процентов на 30–35 от существующей. Конечно же, лишь после выхода на полную мощность функционирования. Что было не так уж и легко достичь, поскольку свободные рабочие руки в Детройте банально закончились. И наступало время необходимости устройства там своих рабочих посёлков для последующего завоза туда новых сотрудников из других городов, а то и стран.

И вместе с тем именно данные начинания, должные дать нам в будущем немало преференций, поставили жирный крест на теоретической возможности активно вмешаться в грядущее противостояние России с Японией путём приобретения за наш счёт, но в пользу Российского Императорского флота нескольких крупных боевых кораблей разом — что у англичан, что у итальянцев. Не из состава их флотов, конечно, а те, что строились на частных верфях по иностранным заказам, но вдруг оказались невостребованными.

Что же. Придётся выкручиваться как-то тем, что осталось в наших руках. Да и, говоря по правде, страшно мне чего-то от одной только мысли, что наши генералы с адмиралами смогут присвоить себе звание победителей.

Даже проиграв японцам, они умудрились не исправить к началу Первой Мировой Войны вагон и маленькую тележку имеющихся в армии и флоте недочётов. Став же триумфаторами грядущего противостояния на Дальнем Востоке, пусть даже изрядно побитыми, они ведь вовсе возгордятся, отчего в итоге сделают и того меньше для повышения обороноспособности страны.

В общем, опять придётся много думать, соображать и даже делать самому, чтобы вышло хорошо. Но хорошо именно в моём понимании, но никак не в их. Ещё бы при этом самого себя не перехитрить…

Глава 1

Стрельба по зайцам. Часть 1

— Чу! Англичанка гадит! Под кустами! Где моему роялю полагалось быть! Ату её! Засранку островную! За мой загаженный рояль избить, избить, избить! — практически отстучал я зубами, делая один гребок рукой за другим и не забывая при этом активно работать ногами.

Чего это из меня что-то отдалённо напоминающее Маяковского вдруг полезло? Так холодно, ёшкин кот! Аж до мелодичного звона «бубенчиков», к которым уже совсем скоро можно будет приставлять частику «нано»! Вот и отвлекаю своё сознание хоть чем-то от мыслей об окружающей меня среды. Хотя по календарю так-то вторник! Но окружает меня среда! Два дня в одном получается так-то! Чудеса русского языка, что ломают даже пространственно-временной континуум, ё-моё!

А вообще, если говорить более развёрнуто, то на дворе нонче властвует февраль месяц и водичка представляет собой самый что ни на есть айс. Тот самый айс, который мне совсем не айс, если кто не понял. Ибо я ни разу не морж, не тюлень и не виски! Хотя конкретно сейчас не отказался бы стать последним, чтобы ни тонуть в воде, ни замерзать в ней же.

Чего я вообще делаю в феврале в какой-то не сильно тёплой воде? Так помните, я когда-то говорил, что успел и на то, как другие работают, посмотреть, и на огонь полюбоваться вдоволь? Желал ещё тогда пройти воду для полной коллекции. Дурашка. Блин. Накаркал! Теперь воды вокруг залейся, вот только что-то я тому не рад. Ибо почти тону уже!

Как же я вообще в воде оказался и с чего всё началось? Оказался до банальности просто — мой корабль потопили. А с чего всё началось? Ну, наверное, началось всё с того, что 14 июля 1903 года было открыто регулярное железнодорожное сообщение между Санкт-Петербургом и портом Дальний, что раскинулся на Ляодунском полуострове в Маньчжурии.

Хотя, возможно, истоки случившегося следовало искать непосредственно в моих чуть более ранних действиях. Всё же с наступлением нового 1903 года и получением невиданных прежде возможностей, мы с папа́ и вообще всей семьёй развернулись не на шутку. Ну и, конечно, я был опять в своём репертуаре. Плюс в ударе. Но, как ныне выяснилось, минус в уклонении. Хоть и подрос заметно, да слегка остепенился. А вместе с этим подросли и мои «шалости». Вот как тогда, в начале мая…

Любой прогуливающийся в Малом Петровском парке российской столицы в эти вечерние часы уходящего на покой погожего весеннего денёчка мог наблюдать прелюбопытнейшую картину. Погоня! Какой детективный сюжет обходится без неё? Один — бежит, другой — догоняет. Интрига, ё-моё!

Дамы ахали и порой повизгивали, мужчины начинали метать взгляды по сторонам в поисках чего-нибудь потяжелее да покрепче, а то и вовсе тянуться в карман за чем-нибудь стреляющим, бабульки неистово крестились и молились, а всевозможная ребятня либо писалась со страха прямо на месте, либо разбегалась с воплями кто куда.

— А-а-а-а-а! — откровенно панически кричал, даже можно сказать, что верещал, практически переходя на ультразвук, улепётывающий со всех ног «чёткий колтовский пацанчик», чью блатную принадлежность легко можно было определить по многочисленным внешним атрибутам, специально выставленным напоказ.

— Мя-я-я-со-о-о! — рыча, что тот грозный лев, гнался за ним… самый натуральный средневековый рыцарь в латном доспехе! Во всяком случае, именно так могло показаться со стороны. Тяжело дыша в закрытом шлеме и размахивая над своей головой огромным пожарным топором, уже обагренным чем-то кроваво-красным, он неотрывно следовал за улепётывающей жертвой.

Это я с недавних пор таким вот образом играю с местной гопотой в очень плохого Бэтмена. Прям в очень-очень плохого! Хотя меня, похоже, вообще никто не понимает. Те же мои люди, кто то и дело наблюдал подобные действа со стороны, именовали мои «шалости» не иначе как — «Догони меня топор», да тайком крутили пальцем у виска. Но я им платил нехилые деньги, и потому они закрывали глаза на целый ряд моих действий.

Вот не знают они толк в кошерных колбасных обрезках! Дремучие они тут все ещё! Хоть и общаются со мной уже не первый месяц! И как я их только терплю всё это время? Комиксы, что ли, начать производить про супергероев всяких? То есть про себя! Хе-хе! А то всё лубки, да лубки. А на героев всевозможных лубков я как-то вовсе не похожу.

Мне бы, конечно, для большего антуражу бензопилу в руки, чтоб та, значит, непрерывно жужжала своим двигателем и клацала цепью, наглядно выказывая готовность разорвать этой самой цепью чью-нибудь живую плоть на мелкие кровавые фрагменты. Но чего нет, того нет. Увы.

Достаточно компактный и мощный двигатель, чтобы сотворить такое диво, у нас пока что никак не выходит. А следом за мотором приходится утяжелять и прочие части устройства. Потому всё время получается двуручная бандура полным весом в полсотни килограмм, которой даже вдвоём особо сильно не помашешь. Но и такие нынче потихоньку начинают пользоваться спросом для применения по прямому назначению, а не по тому, что у меня в мозгах сейчас засел. Впрочем, разговор не о том.

— Сгинь, дьявол! Сгинь! — тем временем «гангстерито», споткнувшийся о незамеченный в наступающих сумерках торчащий из дороги камушек, наконец, окончил свой спасительный забег.

Приложившись всеми конечностями о землю-матушку, он нашёл в себе силы лишь на то, чтобы повернуться ко мне лицом и начать отползать от меня спиной вперед, сидя при этом на заднице и отталкиваясь пятками от податливого грунта парковой дорожки, да тихонечко при этом подвывая.

— Только вместе с твоей гнилой душонкой! Ха-ха-ха-ха-ха! — ужасающе хрипло, поскольку тоже сильно-сильно запыхался, и в горле нафиг всё пересохло, безумно рассмеялся я, занося при этом свой топор для якобы финального удара. — Кровь богу крови! Череп для трона черепов! Ха-ха-ха-ха-ха! — Господи, что только не начнёшь читать на пенсии со скуки. Вот, даже до вселенной вечной войны как-то добрался в своё время. Теперь косплею. Да, да! И это слово тоже мне известно! Говорю же, что только не начнёшь читать на пенсии со скуки.

— Готов, — констатировал Михалыч, приложив мою несостоявшуюся жертву по темечку уже ставшим привычным ему мешочком со свинцовой дробью. Пока я отвлекал на свою нескромную персону этого колтовского ухаря, мой «напарник» обошёл того стороной, да и закончил всё одним отточенным ударом. — Грузим?

— Грузим, — прогудел я из-под закрытого шлема, на личине которого белой краской был изображён оскалившийся человеческий череп. До пёсика Баскервиллей я, конечно, не дотягивал. Но тоже выглядел весьма колоритно. Те, кто порой мочился с одного моего вида, не дадут мне соврать.

Тут же с боков нарисовались ещё два здоровяка в таких же точно шлемах и панцирях, как у меня, которые, словно пушинку, подхватили сомлевшую жертву да споро утащили ту в сторону стоящего у Ждановской набережной автобуса. Мой личный «Чёрный воронок»! Что ужас всем по вечерам внушает! Хе-хе! Шутю! Простой городской автобус. Они у нас все чёрного цвета так-то.

Мы время от времени берём себе попользоваться то один, то другой из открытого нами в этом году автобусного парка, на который, словно вампиры на чеснок, ныне шипят все без исключения столичные домовладельцы. Ведь появление в Санкт-Петербурге автобусного движения, да ещё и столь массового сразу — сотня машин вышла 1 мая 1903 года на согласованные с городской управой маршруты, уже сейчас грозило совершенно перекроить карту прибыльности многих жилых кварталов. И те, кто давно был в данном бизнесе, прекрасно это осознавал.

То, что прежде полагалось откровенной дырой, куда добраться можно было лишь пешком за много-много времени или же за дорого наняв извозчика, нынче очень резко стало доступно в плане транспорта. Соответственно, и наиболее ушлый народ уже начинал активно поглядывать на доходные дома тех самых районов, где плата за жильё была раза в два, а то и в три ниже.

Пришлось вот, блин, вложиться срочно в новое начинание, в том числе для того, чтобы завод автомобильный банально не простаивал без дела. Да и культуру пользования автотранспортом необходимо буквально вбивать людям в голову, как мне когда-то мама́ вбивала в черепушку французский язык. Словарём! Очень тяжёлым и твёрдым! Иначе не выходит каменный цветок от слова — «вовсе».

Мы ведь уже даже начали приторговывать автомобилями «DAC» своего американского производства, что выходят вчетверо дешевле самого бюджетного варианта «Русь Империала». Но и на них спрос что-то сильно маленький покуда. Всего-то с начала года 103 штуки реализовали, не получив за это в свой карман почти что ничего. Считайте, вовсе в ноль сработали, чтоб только всяких немцев, французов и бельгийцев на свой внутренний рынок не пустить. Хотя рынка того — кошкины слёзы.

Да, начинают потихоньку всякие там европейцы поднимать свои головы и нагло смотреть нам в глаза. И в США тоже что-то начало проклёвываться из числа конкурентов. Пока ещё мелких, но сразу в больших количествах.

Как нам недавно сообщил мистер Смит, аж свыше 100 компаний соответствующего толка появилось за последние полгода, треть из числа которых тут же разорились, не проработав и трёх-четырех месяцев. И это только те, о которых стало известно ему! Потому волна борьбы за клиента потихоньку набирает ход, чтобы через несколько лет превратиться в натуральное цунами, что смоет всех, кто не успеет покрепче укорениться на столь вкусном и ёмком рынке.

Но да это всё не объясняет того, чем я тут вообще сейчас занимаюсь. А занимаюсь я, как и люблю, истреблением одним выстрелом разом множества зайцев.

Во-первых, вычищаем Колтовскую слободу, в которую мы вновь вложились очень немалыми семейными деньгами, от наиболее зловредных элементов, что откровенно задолбали своими выходками многих наших работников. Да и не только наших. И не только работников. Аж на 5,5 миллионов рублей земли себе тут тихо зимой прикупили у города, различных государственных учреждений и частных лиц! Купили бы и вдвое больше — благо земля пока ещё есть, но ведь и самим жить на что-то тоже надо. Потому покуда ограничились несколькими участками общей площадью почти в 70 тысяч квадратных саженей. Да! Дорога землица в столице! Даже на отшибе! Сажень[1] по цене десятины[2] идёт! А в центре, на том же Невском проспекте, цены такие, что и вовсе вслух произносить страшно.

Во-вторых, силовым методом набираем потихоньку контингент своих бандитов для устройства будущей русской мафии в Детройте и Нью-Йорке с Чикаго. Их там, конечно, поначалу порежут да постреляют в немалых количествах, ибо все хлебные места уже заняты. Но да те немногие, кто останутся в живых, смогут рано или поздно стать какой-никакой силой. Если им впоследствии помочь и грамотно возглавить. Самому и лично! Ибо делать это дело надо только хорошо, а то и вовсе на отлично! Это я таким неоднозначным образом на сильно далёкое будущее себе определённую заготовку создаю. Ведь чего только в жизни ни случается. А итальянцы всякие с прочими ирландцами из числа мафиозей мне там нафиг не нужны. Как минимум, в Детройте. Я ведь ни итальянского, ни английского не разумею. Так что с ними даже просто пообщаться тет-а-тет на всякие деликатные темы не выйдет.

В-третьих, испытываем в полевых условиях новейшую нательную броню для полиции. Я это говорю во множественном числе — испытываем, поскольку и нас тут таких красивых много. Аж полдюжины. То я, и пять моих телохранителей. Пришлось вот, блин, набрать людей бывалых, чтоб спать спокойней было самому. Под тридцать человек «нукеров» на всю семью, однако, вышло! Что, впрочем, нас не разорило.

И да, всё это «кровавое представление» на самом деле — чистой воды постановка для публики. Ибо обо всём с местными «апашами» заранее оговорено. Я им новую якобы сытую бандитскую жизнь в свободной Америке с доставкой за мой счёт до оной, а они мне активно подыгрывают, чтобы все прочие «нездоровые элементы общества» побоялись сунуться в слободу на освободившееся от них место. Пусть полагают, что здесь действительно какие-то больные на всю голову маньяки орудуют, что с топорами наперевес охотятся целенаправленно на всяких плохишей.

Мы для пущего эффекту даже ампутированные конечности от невостребованных трупов у патологоанатомов выкупили и разбросали тут и там по слободе, вместе с обрывками одежды и облив всё это дело бычьей кровью. Газетчики от такого «подарка судьбы» аж неистовствовали! Как же, свой Джек «Потрошитель» в столице завёлся! Групповой! Сенсация, ё-моё!

Чуть всё дело не загубили, папарацци хреновы! За двумя особо ретивыми ребятишками из этой братии пришлось даже с топорами наперевес побегать, чтоб, значит, прониклись до самых мокрых штанишек. Вроде даже помогло. После этого все прочие предпочли составлять репортажи, скажем так, удалённо — со слов очевидцев из числа местных жителей.

Но о том, что это всё «игра» знают, конечно же, не все, а лишь троица руководителей «бандитиков с маленькой лесной тропинки», да полдесятка вот таких вот показательно захватываемых нами субчиков. Причём этих предупредили об их роли в самый последний момент, чтобы никому не проболтались, а после заперли на хате, откуда и выпускали по одному в день для проведения «показательной охоты». Контингент-то тут такой. Своеобразный. Язык за зубами особо держать не умеет. Особенно когда напьётся. Бахвальство своей удалью — у них едва ли не на первом месте.

Хорошо, что конкретно эта «жертва» была в нашем спектакле последней. А то я за прошедшую неделю «охоты» уже сам запарился носиться по паркам, улицам и дворам в столь вызывающем наряде. Два раза чуть на пулю не нарвался от неравнодушных граждан!

Всех же остальных «бандито» мы просто предварительно собрали с неделю назад в одном месте по зову их «паханов» да и вывезли одним днём в Великое Княжество Финляндское. А уже оттуда будет скоро рейс в Германию и дальше в США.

Они, конечно, поначалу артачились. Я имею в виду верхушку колтовских. Как же, они тут истинные короли улиц! Не босота какая-то подзаборная да безымянная! А я им что-то совсем левое предлагаю. Но резко передумали, как мы договорились по цене. Продали всех своих миньонов лопоухих, аж под сотню рыл, всего лишь за 12 тысяч баксов на троих. Дешёвки, блин, картонные, смешные! Однако с ними мы за жизнь и бабки чуть попозже вновь поговорим. Будет у меня к этим ухарям деловое предложение, от которого они уже никак не смогут отказаться. А деньги… Деньги — тлен. Не все, конечно. А сейчас и вот такие.

Отчего так? Да оттого, что мы на цене одной только земли, что заранее выкупили тут в начале года под строительство арендного жилья и новых производственных цехов, уже сейчас мгновенно сможем заработать полтора миллиона рублей сверху лишь за счёт начала работы автобусной линии. А уж как данная местность, наконец, станет полагаться декриминализованной, то как бы та цена не вдвое подрастёт от изначальной, если не втрое. И это был четвёртый заяц так-то!

Вы также можете спросить, откуда на мне взялся какой-то там доспех средневековый? Так это уже итоги наших с папа́ опытов по постройке бронеавтомобилей начинают сказываться.

Так-то ещё в прошлом году мы успели провести кое-какие эксперименты с легированными сталями на предмет их применения в качестве брони. Но, пока находились в Харькове, были сильно ограничены временем и прочими возможностями, отчего там мы испытывали лишь сталь Гадфильда, из которой лили траки для своих гусеничных тракторов. Самые лучшие в плане износостойкости! Мне даже вспоминать её рецепт не пришлось. Она и так уже давно существовала в мире.

Но конкретно с этой сталью была одна проблема. Из-за её отличных физико-механических свойств, проявляющихся после застывания отливок или отштампованных на горячую изделий, обрабатывать её хоть как-то, делом было очень затруднительным и дорогим, не говоря уже о том, что муторным донельзя. Даже режущий инструмент с алмазным напылением с трудом справлялся с таковой задачей. Потому создавать из неё элементы корпусов броневиков оказалось слишком уж затратным делом. Особенно в плане обрезки кромок после усадки металла в процессе его охлаждения.

Но, как я где-то в предыдущей жизни слышал, именно из такой стали те же американцы с англичанами штамповали себе каски во времена обеих мировых войн. И не только они. И каски эти пулю револьверную легко держали метров с десяти. Вот и мы тоже поначалу попробовали отштамповать броневой нагрудник. Точнее даже не отштамповать и не нагрудник, а прокатать себе несколько пластин на пробу, дабы оценить толщину подобного сорта металла, потребную для сопротивления винтовочному выстрелу.

И выходило у нас так, что новую остроконечную винтовочную пулю нашей трёхлинейки держали по нормали с 200 шагов лишь 8 миллиметров или 13-мм в упор, тогда как пистолетную от Маузера всего с одного метра и с прогибами в местах поражения держал 1,8−2-мм лист.

И, да! Теперь мы верим в миллиметры тоже, поскольку большей частью владеющий южными российскими сталелитейными заводами франко-бельгийский капитал ещё в конце 1899 года продавил себе на государственном уровне возможность катать, ковать, лить и вообще делать весь свой ассортимент товаров в России в привычной им метрической системе измерения, а не в дюймовой. Аллилуйя, блин! О чём узнал я, правда, только лишь на днях. Считай, спустя три с половиной года! Ибо вот такими черепашьими темпами тут повсеместно происходит распространение важной информации. Не важную же — теряют на века с концами и не вспоминают вовсе.

Однако же вернёмся мы к броне. Сварганили мы уже в этом го́де пулестойкий панцирь. Плюс шлем с личиной пулестойкий же к нему. И давай по ним стрелять из пистолетов разных. Так вот и пришли к тому, что ныне было вздето на мене́, усё́м таком красивом.

В чём был жуткий недостаток брони выполненной из подобного материала? На ней оставались вмятины от попадания пуль! Всегда! Поскольку у неё попросту не имелось сверхтвёрдого закалённого верхнего слоя, что позволял бы сохранять исходный вид после поражения, если бы, конечно, не начинал идти трещинами. У нас же этот верхний слой лишь упрочнялся так называемым методом нагартовки, когда по лицевой стороне остывающего конечного изделия начинали работать специальными роликовыми оправками, как бы уплотняя то.

И в этом же одновременно был её главный плюс. Такой броне не требовалась закалка! Что многократно удешевляло и ускоряло процесс производства массового изделия и многократно же снижало процент брака. Ведь штамповка она штамповка и есть.

К примеру, тот полный панцирь, что ныне закрывал у меня и торс, и спину, и живот с боками, обходился всего в 25 рублей за штуку. Естественно, лишь в мало-мальски массовом производстве. Но весил, сволочь, аж 7,5 килограмм! И с точки зрения своих защитных свойств совершенно не годился для армии с флотом. Лишь для полиции. Тогда как армейский образец — представлявший собой только один нагрудник толщиной в те самые 8-мм, весил уже 12 килограмм, как бы мы ни старались сократить его общую площадь! Естественно, с учётом логики и здравых мыслей.

Таскать же дополнительно 12 килограмм российскому солдату было физически невозможно. Он, бедолага, и так был вынужден постоянно носить на себе под 28 килограмм общего веса своего штатного снаряжения. Отчего далеко не каждый выдерживал пешие дневные переходы. А уж 40 килограмм… Короче, не играло вовсе, учитывая, что и сам солдат обычно весил 60–65 кило. Разве что для «сидельцев» из крепостных частей возможно было предложить такое. Да и только. Плюс каска от шрапнели в 1-мм толщиной и 1,5 килограмма весом! Как же без неё, родимой!

Зачем вообще я занимаюсь всем этим сейчас: что бандюганами, что нательной бронёй? Так революционные бурления масс на подходе! Вот и подстеливаю себе заранее соломки, где только могу. Поскольку как-либо превентивно останавливать сам процесс выражения народом своего мнения и пожеланий — не собираюсь уж точно.

Этот самый процесс, наоборот, сыграет лично мне лишь на руку, поскольку в сегодняшних реалиях существования российской деревни, мы далеко не уйдём. Мы — это и страна вообще, и производители тракторов с автомобилями в частности. А без революционного бурления не будет и ускоряющих пинков под зад власть имущим. Потому свою «Яковлевскую норку» мы по максимуму подготовим к грядущему, а все прочие пущай справляются, как смогут. Главное, чтобы массовые протесты не переросли в революцию.

Кстати, именно по этой причине мы с папа́ готовим приятный сюрприз для всех сотрудников наших заводов, что в столице, что в Харькове. Не просто же так Лёшка свыше двух лет терзал своих профессоров. Родили нам аж несколько проектов столь потребных нам домов! Теперь вот будем совсем скоро строить одновременно два солидных жилых квартала с 5-этажными домами эконом-класса для откровенно дешёвой сдачи квартир в наём. Естественно, только для своих пока что.

Правда, с панельными хрущёвками мы покуда пролетаем, как фанера над Парижем. Они, конечно, сами по себе наиболее недорогими выходили в СССР и практически самыми быстровозводимыми. Но у нас банально нет потребной для их постройки тяжёлой подъемной техники. Первый в мире башенный кран по проекту Владимира Григорьевича Шухова, что был нанят нами как и вся контора инженера Бари, только-только заканчивают на Путиловском заводе. Да и перевозить, а после разгружать тяжеленные железобетонные конструкции почти нечем. Имеющиеся мосты и те могут не выдержать такой нагрузки.

Потому первые ласточки «народного жилья» будут у нас крупноблочными. В Союзе подобные крупноблочные хрущёвки в своё время строили по той же самой причине — на все ведущиеся стройки не хватало башенных кранов. А тут и 3-тонного автомобильного крана будет вполне достаточно для возведения первых двух этажей, как минимум. Такого, какие мы сейчас доделываем для себя. Точнее даже не мы, а всё тот же Путиловский завод по нашему заказу. Они же, кстати, и экскаваторы на нашем автомобильном шасси для нас сейчас доделывают. И не паровые там какие-нибудь, а работающие от ДВС!

Самому мне этой самой строительной техникой заниматься было совершенно некогда, вот и спихнул физическое воплощение своих хотелок на тех, кто обладал потребными инженерно-техническими компетенциями. Благо деньги на то появились.

Дорого, конечно, вышло как всегда. Зато, хоть одной головной болью меньше стало. Плюс уже сторонние заказы появились на такие же уникальные машины, что мы не преминули тут же разрекламировать на весь мир через газеты с журналами. А это значит что? А это значит то, что и мы свой кусочек пирога получим, поставляя грузовые шасси и моторы. Всё копеечка в семью пойдёт. Тогда как копеечек этих самых нам потребуется ой как немало! Денежки-то уже все почти тю-тю!

Да, да! Те самые, от количества которых у меня в начале года аж в зобу дыханье спёрло! Ещё и полугода не прошло, а от всего «несметного богатства» осталось-то всего чуть более 2,5 миллионов рублей наличманом. И тут в столь грандиозных растратах не столько мама́ наша постаралась, сколько мы с отцом.

Нет, так-то дамы наши, конечно же, обзавелись ещё некоторыми охрененно дорогими украшениями, на что высший свет ответил дружным завистливым шипением всяких гадюк. Плюс наконец-то начали надстройку ещё двух этажей на втором доме из дедушкиного наследства. Но на этом, считай, всё. Остальное же мы с папа́, изрядно переругавшись, раскидали по многочисленным и неотложным проектам.

Почему переругавшись? Так ведь он у меня патриот до мозга костей, вот и пожелал изначально вложить всё разом тут в России. На что у меня мигом вся шерсть на теле встала дыбом, как у того дворового кота. Неделю, блин, потратил, а также сонму сил и нервов, чтобы убедить его в необходимости сейчас активно развивать американские активы.

Пусть это мне и самому не сильно по душе выходит. Но, что же тут поделать? Только с них мы в самые ближайшие годы сможем раз за разом получать такие же баснословные прибыли, дабы инвестировать во что-то иное уже здесь, на родине. И если упустить момент, вскоре можно вовсе оказаться у разбитого корыта.

При этом он категорически не понимал, на кой чёрт мне вообще сдался весь этот бедлам с заказом огромного количества техники и вооружения у нас же у самих.

Грузовики, броневики, что пушечные, что пулеметные. Плюс сами пулемёты — но не станковые Максима, а легкие — ручные, которые Сергей Иванович Мосин довёл-таки до кондиции, но которым так и не смог проторить путь в армию. Плюс в перспективе аж полсотни минных катеров от Кази. Вот уж кто был рад масштабному заказу и откровенно ошарашен.

Не знаю уж сколь долго он переругивался с этим Шарлем де Ламбертом, но спустя почти год совместного творчества выдали они в итоге на гора почти то самое, что я изначально хотел видеть. Разве что выдали в дереве, а не в «крылатом металле». И выдали не здесь, у нас — в России, а в благословенной Франции, куда перебрались на зиму, пока Финский залив был закован во льды.

Вот не зря мы отдали им на пробу два наших самых великих шедевра! Две первых сборки продольно спаренных 12-цилиндровых моторов. Их совместные 48 цилиндров смогли обеспечить общую мощность в 300 лошадиных сил, которые разгоняли 50-футовый катер до 29 узлов при наличии боевой нагрузки в 910 килограмм, что соответствовало двум 381-мм торпедам образца 1894 года производства Обуховского завода. И не каким-то там катерным коротышам с мизерным зарядом боевой части, а также с урезанной дальностью и скоростью хода, а вполне себе полноразмерным — корабельным. Что так-то соответствовало боевой минной нагрузке отечественных миноносцев типа «Сокол» при в 20 раз меньшем водоизмещении и впятеро меньшей цене катерка! Точнее не цене, а себестоимости. Ну а в цене мы точно, блин, не прогадаем очень скоро. Успеть бы их теперь построить до войны в количествах изрядных. А кому купить у нас — найдётся точно. И отнюдь не только катера!

[1] Сажень (казённая) — единица измерения длины. С 11 октября 1835 года была приравнена к 7 английским футам, то есть равнялась 213,36 см.

[2] Десятина (казённая) — единица земельной площади равная 2400 квадратных саженей или 1,092 гектара

Глава 2

Стрельба по зайцам. Часть 2

— Товарищи, революция освободила вас. Потому все свободны! Можете расходиться! Кина не будет и электричества тоже! — безбожно картавя, репетировал я свою будущую речь перед зеркалом. — Нет. Так не пойдёт, — почесав щёку, отрицательно помотал головой своему отражению и вытащил ладонь правой руки из-за пазухи. Странная всё-таки была привычка у «вождей революции». Камни они там, что ли, постоянно держали для всех вокруг и для друг дружки? Не понять мне их. Нет. Не понять. — Товарищи! Труд сделал из обезьяны человека! Так неужели вы не справитесь? — выдал я ещё один вариант своей вступительной речи и тут же скривился. — Нет. И так не пойдет. Побьют. Как есть побьют. Причём, возможно даже теми самыми камнями. Революционными запазушными! Хм. А если так? Товарищи! Всем водки! За мой счёт! И айда брататься! — с максимально возможно одухотворённым лицом выдал я третий вариант. — Во! Это они точно одобрят. Народ нынче употреблять на грудь горазд, как финнам и не снилось. И практически всегда готов, как тот советский пионер. А настоящий советский пионер был готов бухать по-чёрному в любое время дня и ночи! Уж я-то свою юность помню! Но вот сейчас подобное «всеобщее возлияние» мне никаких дивидендов не принесёт. Только хуже сделает.

К чему это я вообще столь усердно готовлюсь, что аж перед зеркалом обезьянничать приходится? Так у нас на носу запланированный процесс единения рабочего класса с полицией! Вот и подыскиваю у себя в голове то общее, что может их объединить на ментальном плане. Но кроме водки покуда ничего иного дельного на ум не приходит. Всё же, все мы люди, все мы человеки. И ничто человеческое нам не чуждо. Особенно водка! Особенно за чужой счёт!

С чего у нас вообще ожидается какое-то там единение двух вечно противостоящих подвидов обитателей столицы: рабочих и полиции? Так праздник солидный на носу! К которому мы, Яковлевы, подготовили немало сюрпризов и подарков всем вокруг. Чтоб, значит, никто не ушёл обиженным, и нам от этого впоследствии кое-что да перепало бы тоже. Ну и, естественно, всё вновь делается для того, чтобы заранее подстелить соломки. Ведь падать на что-то мягонькое — оно завсегда приятней.

Так-то это мы очень вовремя успели вычистить улицы слободы от наших «колтовских апашей». Городовые в этом плане показали себя большими молодцами — каждый раз смотрели в другую от нас сторону. Прям гордость за них берёт! Вот что значит пообещать кое-кому скорые вкусные плюшки и часть из них даже позволить заранее пощупать своими руками! Как раз тютелька в тютельку управились ко дню празднования 200-летия Санкт-Петербурга, что нынче вот-вот стартует с военного парада на Дворцовой площади, тем самым дав начало четырёхдневным всенародным гуляниям.

А уже завтра на волне всеобщих празднований и мы должны будем сказать своё веское слово. Ведь в этот день будет праздновать своё 200-летие правоохранительная служба столицы! Папа́ как раз успел вернуться из США, чтобы представлять нашу фамилию на грядущем митинге. Но и я на всякий пожарный случай репетирую всякую отсебятину, что, по правде сказать, пока выглядит, как чистой воды ребячество.

А что вы хотите? Гормоны в молодом и здоровом теле бьют фонтаном да всё по мозгам!

До визита к «тем дамам», как сейчас корректно обзывать всякий там адюльтер, дело ещё не дошло. И, надеюсь, никогда не дойдёт. Ибо процент больных всяческими венерическими заболеваниями ныне просто зашкаливает. Чуть ли не каждый десятый житель столицы чем-то таким да заражён. Мрак! Как есть мрак! Потому, покуда просматриваю газеты на предмет объявлений о поиске молодой девушкой из достойной семьи работы чаёвницы там какой или подавальщицы подушек. Так тут сейчас принято у совсем обедневших дворянок, только-только вступающих на скользкий путь продажной любви, маскировать свою готовность становления содержанкой у богатого папика.

А я ведь не папик какой! Я ещё о-го-го! Молодой, здоровый, даже немного мускулистый местами! И, что немаловажно, богатый! И мне, блин, надо! Так что никакого стыда по этому поводу лично я не испытываю. Есть работа, есть предложение, есть сделка. Но это чуть-чуть позже. Сейчас же на первом месте стоит то самое «веское слово» нашей семьи.

Что же это было за слово такое веское? А слово это — доступное недорогое, но при этом вполне себе комфортабельное жильё для трудящихся масс. Поправка! Для масс, трудящихся на нас. Ведь в городе в этом плане действительно творилась откровенная катастрофа.

Даже самая маленькая однокомнатная квартирка на отшибе в каком-нибудь покосившемся деревянном доме обходилась квартиросъемщику в 12 рублей в месяц. Или в треть месячного заработка профессионального рабочего с одного из судостроительных или металлообрабатывающих производств. И я сейчас говорю не о жилье в 30 квадратных метров со всеми удобствами, а о натуральной конуре в 10–12 тех же самых метров! Без всяких санузлов, водоснабжения и центрального отопления. И даже о таком месте обитания многим людям доселе оставалось лишь мечтать.

Для всяких там ткачей, кожевенников и прочих, так сказать, сотрудников лёгкой промышленности, подобные траты составляли уже до половины от получаемых ими на руки денег. А прачкам, швеям, лоточникам, слугам — это и вовсе было не по карману, так как их ежемесячный доход не дотягивал и до такого уровня. Вот и теснился народ по всяким углам, набиваясь туда, порой, как сельдь в бочки. А иногда снимая одно койко-место на двоих — пока один был на рабочей смене, второй спал. Принцип тёплой койки! Прямо как в подводной лодке! И выбраться с этой самой «подводной лодки» перспектив у людей, зачастую, не имелось никаких.

Ну и, понятное дело — тот, кто, отпахав на работе 11,5 часов и возвратившись в свой убогий клоповник, понимал, оглянувшись вокруг, что светлого будущего лично у него нет и быть не может, не мог испытывать каких-либо светлых чувств к тем, кто, как он полагал, жировал за его счёт, покуда сам он едва сводил концы с концами. В том числе не мог проникнуться этими самыми чувствами к нам — Яковлевым, как к очень ярким представителям зажиточной буржуазии.

И я их мог понять! Не нынешний я, что родился пусть не с золотой, но уж точно с посеребрённой ложечкой во рту, а тот, прежний я, которому не один десяток лет пришлось ютиться в заводских общежитиях и коммуналках, прежде чем обзавестись своей собственной квартирой.

Да и нижние чины полиции не сказать, что были сильно состоятельными людьми. И с жильём у их семей имелись те же самые проблемы, что у семей рабочих. Вот мы и решили… Правильно! Подстрелить очередных пару зайцев одним выстрелом. И тем угодить, и этим, да ещё и обезопасить наш райончик от всякой преступной шушеры. Ну и свести весь этот народ вместе, объединив их общей осточертевшей темой.

Я, честно говоря, никогда не понимал ту битву с морем, что вёл Бэтмен, размахивая своими кулаками по ночам. Ведь, будучи Брюсом Вэйном, он мог просто напросто купить всех своих противников. Вот взять и купить, как это сделал я с «апашами».

Даже не так! Он бы легко мог их всех купить, потом продать, потом снова купить и снова продать, но уже дороже. И проделать всё это так, чтобы даже сам Паниковский пустил бы скупую слезу умиления, глядучи на всё это дело со стороны. Возможности-то позволяли!

Но нет! Почему-то обязательно требовалось вечно превозмогать! Наверное, чтобы большие продажи шли у всяких издателей комиксов и иже с ними. Нам же тут вообще не до комиксов покуда было, отчего действовали мы с отцом с изрядной долей меркантильности. Хоть и от доброты душевной тоже.

Да, в запланированном нами к устройству первом крупном жилом районе на 10 многоквартирных 5-этажек мы отводили один из стоквартирных домов под нужды столичных «служак», чтобы они, значит, одновременно и поближе к народу были, и за местом компактного проживания своих семей получше приглядывали на службе.

И, да, можно было смело говорить, что это была чистой воды благотворительность с нашей стороны по отношению к целой тысяче семей самых обычных работяг.

Почему благотворительность? Да потому что цену аренды мы собрались устанавливать за каждую квартиру, как за комнату в каком другом доходном доме — то есть от 3 до 6 рублей в месяц за 1 и 3 комнатные квартиры соответственно. Но вот окупаемость будущих домов при столь невысоких ценах выходила за порог аж в 60 лет эксплуатации самих зданий! И это с учётом того, что мы не закладывали в эту самую окупаемость цену той земли, на которой он ставился! А земля при этом выходила едва ли не дороже воздвигаемого на ней сооружения.

С чего мы вообще могли себе подобное позволить? Да с того, что себестоимость строительства блочной пятиэтажки по сравнению с кирпичными домами, что привычно ныне возводят во всех крупных городах по всему миру, была в целых 7,5 раз ниже!

Соответственно та же пятиэтажка на 5 подъездов при условии её возведения в столице обходилась нам в 200000 рублей за штуку. Втрое дороже, чем в том же Харькове, как из-за разницы в цене рабочей силы, так и в цене стройматериалов! Что цемент, что стальная арматура, что гравий в Санкт-Петербурге были в разы дороже, чем на юге страны. Но уже по сравнению с ценой кирпичного дома, что в среднем обходился в 1 миллион 500 тысяч и возводился 2 года, вместо 2 месяцев заложенных у нас в проекте, эти затраты уже не казались совершенно неподъёмными.

Но, всё равно, не частному лицу было решать в одно своё попаданческое рыло подобную проблему всей страны. Сколь бы состоятельным он ни был.

Вон, тот же Советский Союз десятилетиями вкладывался безумно огромными средствами и ресурсами в жилищное строительство и то за многие десятки лет так всю программу-минимум не осилил.

Однако же показать пример всем остальным участникам этого рынка и ткнуть пальчиком в возможность сильно сэкономить при строительстве — было попросту необходимо. Тут ведь главное было подтолкнуть всю эту домостроительную машину, чтобы она после сама с горочки покатилась самокатом в нужном направлении.

Так я предполагал, когда только давал отмашку началу этого проекта. Проекта, на который у нас уже ушло безумных 7,5 миллионов рублей здесь, в Санкт-Петербурге, и втрое меньше в Харькове. Хотя там, на юге, работников наших заводов было в разы больше. Но да там и цены на всё совсем другие, включая городскую землю.

Ну и, конечно же, пулестойкая броня, в которой я со своими телохранителями ещё совсем недавно гонялся за всяким местным отребьем, также была уже подготовлена в количестве аж 2500 комплектов для передачи в дар столичному управлению полиции, в котором и городовых-то столько не имелось к 1903 году. А для «близкого общения с народом» мы к этой самой броне вдобавок приложили 2500 резиновых дубинок и 2500 алюминиевых щитов. Точнее дюралюминиевых. Технолог я всё же или погулять вышел? Еще 5 лет назад мы с батей алюминий превратили во что-то более удобоваримое и пригодное в нашем деле. Иначе как бы мы построили мотор и кузов для своего гоночного болида?

Не знаю, кто как, а лично я сделал такое логичное предположение, что пусть лучше несогласный с чем-то народ оприходывают с помощью таких вот не летальных средств домократизации общества, нежели ведут по ним огонь из винтовок с револьверами, да охаживают шашками с нагайками. И пусть теперь хоть кто-то только слово скажет, что я не думаю о людях и их благополучии!

Ещё как думаю! Мы даже заказали первую партию револьверных патронов с резиновыми пулями! Специально для презентации нашей уважаемой полиции! Всё же, как я полагаю, получить огромный синяк на ляжке или где ещё, куда как лучше для здоровья, нежели обзавестись аккуратной сквозной дырочкой в теле от обычной пули.

— Александр Евгеньевич, время выезжать, — раздалось из-за двери сразу же после деликатного постукивания в неё пудовым кулаком. Это Михалыч даёт понять, что и нам пора выдвигаться на всенародные гулянья. А то все вокруг радуются, да веселятся с раннего утра и лишь один я, как старый сыч, в квартире до сих пор сижу. Не порядок! Мне тоже надо быть как все! Радостным и весёлым! Со сранья!

Что за Михалыч такой? Так не сумевший отхватить звезд на арене борец с нашего общества любителей спорта.

Прекрасно понимая, что готовых и опытных телохранителей я сейчас хрен где отыщу, мне пришло на ум обойтись на первое время просто громоздкими парнями, за которыми я смог бы легко спрятаться, как за каменной стеной, и которым таскать пуленепробиваемую кирасу было бы относительно комфортно. Мышца, что называется, позволяла.

Потому и пал мой выбор на здоровяков-атлетов, у которых не задалась спортивно-развлекательная карьера рестлеров местного разлива.

А в помощь им набрал вчерашних военных моряков, как бывших боцманов, так и относительно молодых. Первые умели грамотно командовать и профессионально раздавать тумаки с затрещинами, а вторые — из числа марсовых, что те мартышки, умели лазать по всяким там вантам и прочим парусам всё ещё сохранявшимся на множестве устаревших кораблей Российского императорского флота. То есть были шустрыми, ловкими и с хорошей реакцией. Ну и минёров, конечно же, с рулевыми не обошёл стороной. Должен же будет кто-то в очень скором будущем давать громкую рекламу нашим с Кази минным катерам.

Нашим! Это я, конечно, очень нагло к ним с Шарлем де Ламбером подмазался в соавторы. Тут ведь даже моторы, хоть и были выделки нашего завода, ко мне имели лишь опосредованное отношение, поскольку годами разрабатывались и после доводились до ума целой группой наших инженеров, а не мной с папа́. Однако на блоках цилиндров там на каждом чётко читается «Яковлевъ». Стало быть, имею право что-то в этом роде вякать!

— Да, да! Иду уже! — кинув последний взгляд на своё отражение в зеркале, и подмигнув самому себе для поддержки, направился к двери.

У нас ведь и сегодняшний день никак не должен был пропасть впустую. Ведь когда бы ещё столь великая уйма народа из числа допущенных принимать решения на государственном уровне могла собраться сразу в одном месте? И не просто собраться, чтобы пошептаться в своём круге, да распить бутылочку-другую шампанского или коньяка, а дабы лицезреть всё творящееся вокруг. Вот им-то мы и будем ныне самым активным образом тыкать в нос, да пихать в глаза итоги нашей работы по военной моторной технике, что велась нами после завершения Курских манёвров.

Понятно дело, у страны банально не имелось столько средств, сколько могло потребоваться на оснащение войск полноценными средними или даже лёгкими танками. Я ведь тогда не с бухты-барахты озвучил императору ценник в неподъёмные 500 миллионов рублей.

Да и наши собственные производственные возможности не позволяли осуществить скорое насыщение частей подобной техникой. Взять хотя бы, к примеру, ту же фирму братьев Виккерсов, которая в 1920-х годах с трудом выдавала по полсотни танков ежегодно. А мы тут далеко не они там! Куда хилее будем в плане технического оснащения. Потому полноценной боевой технике попасть на грядущую войну с Японией, не было суждено уж точно. Но вот весьма неплохим экземплярам, выполненным на гражданском шасси, там место найтись вполне себе могло. Правда для того сперва требовалось, чтобы эту самую технику армия начала хоть как-то осваивать. Для чего нам вновь приходилось залезать в свой собственный карман и откровенно разоряться на подарки. Только теперь уже не полиции, а армии.

Миллион рублей! Целый миллион рублей ушёл у нас на то, чтобы построить и полностью снарядить технику и бойцов для формирования первого в истории мира моторизованного пехотного батальона.

Благо в штыки эту затею высокое армейское начальство не восприняло, узнав о том, что все расходы мы берём на себя. Тут бы это самое начальство, наверное, вообще не поняли бы в самых высших сферах, подумай оно как-то иначе. Ведь дарёному коню, как известно, в зубы смотреть было не принято. Особенно такому коню, которого и в «императорской конюшне» держать бы было не зазорно.

О! Тут нам уж точно имелось, чем удивить столь избирательную публику.

Прекрасно зная, что разнообразие для армии — это сущий кошмар и сплошное разорение, я сделал ставку на пропихивание в неё родимую универсального единого колёсного шасси, на котором бы были построены все образцы предлагаемой колёсной техники, начиная от штабной легковушки и заканчивая колёсной САУ[1].

Конечно, для первой такое вот шасси, несомненно, виделось избыточным, а для второй — проходило по самому краешку в плане физической возможности применения. Но кто бы мне сейчас мог за это предъявить? Да никто! Ибо никто из крупных или даже мелких армейских чинов в автомобилях покуда ни черта не смыслил.

Потому, взяв за основу стандартный 1,5-тонный грузовик SMC «Transporter», что выделывался в Штатах на нашем совместном с мистером Смитом заводе, я «изобразил» его в нескольких ипостасях разом. Собственно, шикарная легковушка на 6 персон, обычный бортовой грузовик с тентом, штабной автобус, передвижной госпиталь, пулёметный броневик на слегка усиленном шасси и, собственно, самоходка. Плюс всякая техника обеспечения на основе того же грузовичка, вроде походной кухни, мастерской или машины связи.

По сути, повторил всё то, что делали в первые годы существования СССР с единственной машиной производившейся серийно внутри страны — АМО Ф-15. И, как я мог видеть всё своими собственными глазами, выходило это начинание очень даже недурственным.

Теперь же дело оставалось за тем, чтобы общий вид сформированного нами моторизованного батальона оказался недурственным и в глазах тех самых высокопоставленных зрителей, для впечатления которых мы с отцом всё это дело и затеяли.

Почему при этом не использовали более тяжёлый грузовик, который к тому же уже потихоньку производили в России? Да потому и не использовали, что для большей части имеющихся в стране дорог и мостов он оказался сильно тяжёлым. Особенно когда шёл полностью груженым.

Не то, что где-то там, на Дальнем Востоке, а даже в столице империи и то не каждый капитальный мост мог выдержать подобные нагрузки! Не мог, поскольку многие из них всё ещё представляли собой деревянные, а не стальные или каменные, конструкции. И те же 10 тонн с очень небольшой площадью опоры на поверхность являлись для них едва ли не фатальным весом.

Ну что я мог бы в общих чертах сказать о первом автомобильном параде в стране? Н-да. Некрасиво, однако, получилось. Смешались кони, люди и… Ну, кто мог знать, что копытный транспорт гвардейских кавалерийских полков, которые и открывали военный парад на Дворцовой площади, так сильно испугаются появления автомобилей?

Да не гвардейские полки! А их кони! Да не открывали они военный парад, а пугались!

Паническое ржание плюс обратный процесс — то есть процесс, что происходил с обратной стороны животных, и воспоследовавшая за этим жуткая вонь, прошу прощения, от натуральных гор мгновенно образовавшихся повсеместно фекалий, несколько смазали радость на лицах присутствующих тут же высокопоставленных персон.

Там даже, кажется, кого-то из генералов, опять прошу пардону, слегка замызгало тем самым. А может даже не слегка! И отнюдь не одного! Ибо охи и ахи с явно незапланированными шевелениями воспоследовали и тут, и там.

Короче, газанули коняшки знатно. Даже до нас, тех, кто находился внутри пованивающих бензином, машинным маслом и выхлопными газами автомобилей и то мгновенно донёсся смрадный дух, мигом перебивший все прочие окружавшие нас «ароматы». Едва слезу не выбило от жуткой резкой вони, прямо говоря!

Впоследствии в народе даже начали ходить всякие шуточки насчёт прилюдно обгадившейся гвардии, что, естественно, не прибавило к нам любви со стороны гвардейских офицеров, отличавшихся особо тонкой душевной организацией — то бишь, бывших слишком горделивыми. Впоследствии даже кто-то к нам домой заявлялся дабы выказать папа́ своё высокородное «Фи!». Но батя был моряк, и было ему пофиг на возмущение каких-то там сухопутных крыс.

Тем не менее, не смотря на случившийся конфуз, никто прерывать парад не собирался, отчего все собравшиеся с совершенно каменными лицами продолжали смотреть чётко на ту колонну техники, что мы смогли подготовить к этому знаменательному дню. Смотреть и нюхать. Нюхать и смотреть. Естественно, сквозь выступающие слёзы.

В авангарде, понятное дело, шли открытые штабные автомобили и два автобуса с командованием батальона и рот. Сразу следом за ними громыхали по брусчатке созданные мною двухбашенные пулемётные броневики, в которых я воплотил примерный вид таковых машин, имевшихся в нашей армии во времена ПМВ.

Аж целая рота громыхала! 16 штук! Постройка которых обошлась нам в половину всех выделенных на создание данного батальона средств, поскольку бронирование нынче являлось очень дорогим удовольствием!

А уже вслед за ними катили ровными рядами 40 грузовиков, в кузове каждого из которых размещалось по одному стрелковому отделению. Итого две стрелковые роты полного состава.

Вот только сидели там не просто солдаты, а «панцирная пехота» с карабинами и ручными пулемётами в руках. Это ведь прущему на своих двоих пехотинцу наша армейская броня выходила убийственным дополнительным грузом. Тогда как для того, кого к полю боя везли на автомобиле, она уже была куда как менее дискомфортной. Вот и щеголяли бойцы пулестойкими панцирями и шлемами, выкрашенными в болотный зелёный цвет.

Замыкали же всё это «богатство» 8 машин с забронированными кабинами и установленными в их кузовах пушками Барановского, частично прикрытыми бронещитами. Правда, не сильно толстыми, поскольку это была, скорее, защита не от винтовочных пуль, а от свинцовой шрапнели. Но, даже зная это, я мог смело утверждать, что вся техника выглядела впечатляюще.

Куда же подевались все прочие означенные мною ранее вспомогательные машины данного батальона? Да никуда не подевалась! Так и осталась стоять на территории нашего завода, откуда мы сегодня и начали свой путь. Их с собой на смотр не взяли по такой банальной причине, как отсутствие потребного количества водителей!

Даже нам с отцом пришлось размещаться за рулём броневиков! И вообще, за управлением каждого представленного нынче автомобиля находились частные гражданские лица, кого нам только удалось привлечь для данного мероприятия. Ведь в армии до сих пор банально не имелось людей, способных водить автомобили. Ну разве что за исключением ряда гвардейских офицеров из богатых родов, которые прежде смогли позволить себе приобрести подобную технику в личное пользование. Но нынче все они пребывали при своих полках и батальонах на этом же самом параде, отчего рассчитывать на их помощь нам не приходилось.

Вот такое вот невеселое положение дел с освоением новейших боевых машин имело место быть в Российской императорской армии в середине 1903 года.

Впрочем, не смотря на «групповой лошадиный конфуз» и откровенно кривой проход автомобильной колонны, определённое впечатление нам произвести всё же вышло.

Самые расторопные из великих князей, которые не знали, куда себя приткнуть в этой жизни, умудрились-таки разглядеть в нашем начинании немалые возможности для личного возвышения в качестве больших начальников только-только зарождающегося новейшего рода войск. А также возможность формирования отличнейшей кормушки — ничуть не хуже флотской в перспективе. Отчего уже спустя неделю после завершения торжеств, нас с папа́ пригласили на высочайшую аудиенцию, дабы обкашлять моменты моментов и кто за это всё платить будет. Ибо желание у великих князей уже имелось, а «золотого запасу» в карманах, как водится, было нема. В том числе и в казённом кармане тоже.

[1] САУ — самоходная артиллерийская установка.

Глава 3

Стрельба по лисам. Часть 1

Что? Так не стало понятней, каким таким макаром я всё же оказался в холоднющей воде и отчего возвожу хулу на вечно гадящую англичанку? Ну, хорошо, хорошо. Отмотаем время чуть вперед. Так, глядишь, непоняток станет на пару порядков меньше. Как говорят киношники, сделаем монтаж.

…Вот так мы всей честной компанией и прибыли на своих четырех катерах из порта Дальний в корейский порт Чемульпо, бултыхаясь на буксире парохода «Харбин», который относительно легко вышло зафрахтовать на столь короткий рейс, поскольку тот, как и ещё четыре других парохода, простаивал без работы в ожидании хоть какого-нибудь фрахта.

Прибыли мы не просто так и не абы когда, а в самом конце декабря 1903 года, так как я банально не знал точной даты начала войны с Японией. Хорошо хоть помнил, что произошло это где-то в начале 1904 года, да и всё.

Опять же, почему в Чемульпо, что согласно моим воспоминаниям стал ловушкой для «Варяга» с «Корейцем»? Да потому что больно сильно я ошибся, описывая Кази и де Ламберу свои хотелки насчёт внешнего вида и приблизительных обводов торпедного катера.

Да! Ошибся! Признаю! С кем не бывает! Не всё же мне везде и всюду быть самым гениальным из всех непризнанных гениев! Я ведь так-то пока что всего один год отучился в своём институте на кораблестроителя и всё ещё мало понимал во всём этом морском деле, чтобы полагать себя действительно сведущим человеком.

Нет, так-то машинка у них вышла просто на загляденье! На морском параде, прошедшем в Санкт-Петербурге 16 мая в честь празднования всё того же 200-летия города, его стремительный проход по Неве вызвал натуральный шквал эмоций и небывалый ажиотаж среди публики.

Ещё бы! Без боевой нагрузки да с полупустыми топливными баками первый образец катера смог выдать на спокойной воде аж 35 узлов! Тогда как прежде катера хорошо если на 12–16 узлах ходили. То есть со стороны он смотрелся натурально летящей над водной гладью кометой.

Проблема же с катерами такого типа, как очень скоро выяснилось, состояла в том, что они сильно-сильно не любили волнение. И не волнение тех, кто находился в их рубках управления, а на море. Волны они, короче, категорически не переваривали. Вот прям категорически! 2–3 балла ещё как-то, с грехом пополам, могли выдержать. А если чуть больше — туши свет, да засыпай земелькой. Катер мог погибнуть, как от пролома корпуса ударами волн, так и попросту перевернувшись на них. Осадка-то у него была около метра, а никак не 5 — 7 потребных мореходному судну.

От того по результатам нескольких бесед с понимающими людьми и пал мой выбор на Чемульпо, что здесь была очень спокойная прилежащая к порту акватория. Во всяком случае, большую часть года. Возникающее порой на ней легчайшее волнение в расчёт вообще не принималось. Оно и до 1 балла здесь зачастую не дотягивало. И вот уже в таких условиях наши зубастые рыбки могли объяснить всем желающим почём фунт лиха.

Правда, заплатить за выбор столь удобного для торпедных катеров поля боя пришлось своей свободой. Не в том плане, что я где-то отсидел. А в том плане, что мы ныне оказались наглухо заперты в порту вместе с нашими стационерами и товарным пароходом «Сунгари», не имея ни малейшего шанса уйти отсюда своим ходом.

Нам банально не хватило бы запасов топлива, чтобы добраться до того же Дальнего даже по прямой. Ведь катер на то и был катером, а не крейсером, что радиус его действия являлся сильно ограниченным. Хотя, пройдя по мелководью, мы легко могли бы убежать отсюда в любой момент, чтобы после выкинуться где-нибудь сильно севернее на корейском побережье в районе той же реки Ялу.

Впрочем, хоть как-то подстраховаться уже на месте мы всё же постарались. Пусть японский капитал, а, стало быть, и японская разведка, проникли уже во все сферы жизни Кореи вообще и порта Чемульпо в частности, нам всё же вышло отыскать одну-единственную чисто корейскую судоходную компанию — «Сансон Хвеса Иунса», владевшую несколькими крохотными пароходиками. Вот один из них — небольшой каботажный пароход «Чханнён» водоизмещением всего-то в 476 тонн, мы и зафрахтовали на 2 месяца.

Выбор наш пал именно на этого малыша, поскольку из всего имеющегося у компании куцего списка в пять вымпелов лишь он один мог бы пройти очень неглубоким северным проливом порта Чемульпо и утянуть за собой на буксире наши катера. Причём утянуть не абы куда, а доставить их хоть до самого Дальнего. Запасы топлива в угольных ямах вполне позволяли ему бегать на такие дистанции.

Этот же пароходик с момента убытия «Харбина» мы использовали в качестве своей плавбазы, храня на нём все прихваченные с собой запасы топлива и масла с запчастями, а также швартуя к нему катера. Оставлять же что-либо непосредственно в порту или у пристани, что уже давно и плотно контролировались частными японскими компаниями, мы, закономерно, опасались. Мало ли что там о нас могли подумать в преддверии начала войны и впоследствии против нас предпринять. Бережёного, как говорится, и Бог бережёт.

— Ну что? Теперь-то, надеюсь, вы мне верите? — наблюдая из рубки катера за проходом мимо нас транспортных судов под завязку забитых японскими войсками, невесело хмыкнул я, обращаясь к составлявшим мне компанию отцу и Кази.

Оба увязались за мной на Дальний Восток сразу же после того, как в первых числах сентября я брякнул, что еду встречать начало неизбежной и скорой войны с Японией именно там, где смог бы принести максимальную пользу своему отечеству.

Я тогда, конечно, загнул. Сильно загнул. Ведь максимальную пользу стране я мог бы принести через год или два, находясь почти на противоположном конце Евразии, и давая там старт постройке первого отечественного крупного автомобилестроительного завода.

Но дело было в том, что тот же самый ход событий грядущей войны, о котором я хоть что-то помнил, мне нафиг не сдался. Ведь если волнение народных масс и последующие уступки народу со стороны властей действительно виделись мне необходимыми, то два года революции с уничтожением огромного количества государственного и частного имущества, а также паралич подавляющей части экономики страны, уж точно не требовались. Терять в своём развитии целых два года и миллиарды рублей моей стране было никак нельзя. И так в ней всё и везде было не слава богу, чтобы ещё такое на себе испытывать.

Потому и прибыл лично, чтобы своими собственными руками подсыпать чутка песочка в механизм военной машины японцев. Почему не в российскую военную машину, раз уж прежде я также выказывал мысль о невозможности допущения триумфа наших генералов с адмиралами?

Ну, во-первых, потому что патриот своей страны. Не оголтелый и не отбитый на всю голову, что повсеместно и показательно рвёт свою глотку о том, какой он истинный радетель всенародного счастья, но так-то настоящий. Пусть и со своим собственным взглядом на потребный ход развития России. И потому априори зла своей стране и населяющему его народу не желаю совершенно. Мне за них обидно! Что и отделяет меня от всяких там сторонников революций, которые готовы залить улицы кровью сотен тысяч, а то и миллионов невинных, лишь бы только всё вышло по их желанию, да вознесло бы их самих на вершины власти. Я предпочитаю обходиться малой кровью, прекрасно понимая, что вовсе без её пролития ничего достойного построить нам не выйдет.

А, во-вторых, наши генералы с адмиралами без всякой помощи со стороны и сами неплохо справлялись с подкидыванием этого самого песка в этот самый механизм. С них самих он что ли в него постоянно сыпался? Что вполне себе могло быть, учитывая средний возраст отечественного генералитета. Я когда узнал, чуть не рухнул там же, где стоял. 70 лет! Почти 70 лет составлял средний возраст российских генералов! Кто-то умудрялся оставаться на действительной службе даже в возрасте под 90 лет!

И мы от этих старичков-лесовичков ещё что-то хотели в плане ведения боевых действий? Что-то адекватное новейшим реалиям развития вооружения и тактики со стратегией? Да у них же в мозгах до сих пор сидели крепко-накрепко вбитые в подкорку дульнозарядные ружья и шуваловские единороги с плотными батальонными колоннами!

Чутка же японцам сыпануть песочка я мог лишь в очень ограниченном количестве мест и объёмах. Что и постарался исполнить.

Катера вот доставил на Дальний Восток. Всю первую партию в 12 штук, две трети которых остались под охраной моих людей в порту Дальнего, поскольку у нас на них банально экипажей не набралось. Даже сильно урезанных — в 3 человека. Всё же мотористы ныне являются зверьками очень редкими и дорогостоящими. Они вообще покуда имеются только у нас в количестве всего-то 6 штук. Все, кого наскоро успели хоть как-то обучить и натаскать до выдвижения в Дальний. Да мы с папа́ ещё вдобавок что-то можем.

Плюс на складах Дальнего оставались ждать начала войны 927 ручных пулеметов Мосина — почти всё, что за 8 месяцев успели собрать на Сестрорецком оружейном заводе из моего заказа на 1500 штук. Между прочим, вставших мне аж в 750 тысяч рублей! Чуть, блин, всю семью без штанов и юбок с прочей одёжкой не оставил, размещая подобные заказы на всевозможное вооружение тут и там!

Броневики, пулемёты, катера. Горы медицинских расходников и новейших лекарств с оборудованием для военных госпиталей. Десять тысяч комплектов броневых панцирей с касками, которые также покуда хранились в Дальнем. Не частнику всё это было по карману создавать! Ой, не частнику! Ведь, честное слово! Едва не надорвались в финансовом плане!

И это мне ещё крупно повезло, что папа́ встал на защиту моей излишне раскинувшейся деньгами тушки перед мама́. Ведь я пустил на всё это «железо» куда больше, нежели стоили прикупленные себе нашими дорогими дамами драгоценности работы Фаберже. Раза так в четыре больше! И ведь не докажешь сразу, что это всё покупается во благо семьи! То есть меня реально было за что желать отхлестать хворостиной или там кожаным ремнём каким пошире да потяжелее.

Так что новый 1904 год, принесший нам очередные многие миллионы рублей дивидендов, наступил очень вовремя. Прям очень! Но, увы и ах, лишь для нас, а не для всей России, которой нынче выпадало очередное испытание на прочность.

— Теперь верю, — устало и грустно отозвался мой отец, переводя свой бинокль с японских транспортных судов на японские же крейсера и миноносцы, что выбрали себе места стоянок в каких-то двух-трех кабельтовых от наших кораблей, не забыв при этом направить на них свои поворотные торпедные аппараты. Чтоб, значит, точно не промахнуться по стоящим на якорях целям.

Нет, в прицел взяли не наши катера, уже как свыше месяца болтавшиеся на местном рейде и даже переставшие привлекать к себе излишнее внимание своим футуристическим видом.

Свои минные аппараты японские миноносники навели на «Варяга» с «Корейцем», дабы их команды не вздумали открыть огонь в упор по десантным силами Японской империи. Это, конечно, вслух никто не озвучивал. Но того и не требовалось, поскольку всё и так было очевидно.

Как раз сегодня японцы заявились в Чемульпо солидной силой, вися буквально на хвосте срочно прибежавшего назад «Корейца», который как раз этим днём уходил с каким-то важным донесением в Порт-Артур. Но, как было всем понятно — не ушёл, будучи отогнанным японскими кораблями обратно в порт.

Перекрыв же всё своими крейсерами с миноносцами, подданные императора Муцухито уже в сумерках начали высадку сухопутных частей, фактически объявляя тем самым об аннексии Кореи, за чем нам оставалось только молча наблюдать со стороны. Как и морякам прочих собравшихся тут судов и кораблей.

— И откуда же тебе это было известно, малёк? — оторвавшись от своего бинокля и перестав недовольно поджимать губы, поинтересовался у меня Кази насчёт моего предсказания начала войны.

Скажу честно, я поступил ну очень нехорошо, буквально сманив его сюда из такой далёкой столицы. Но никакого иного выхода у меня попросту не имелось. Ведь кто я был такой для того же командира «Варяга»? Да никто! Тот самый крикливый малёк, каковым меня вечно обзывал Михаил Ильич. А вот Кази… Кази был Кази! Величиной!

— Всё очень просто, — пожал я плечами в ответ. — В отличие от многих наших генералов с адмиралами да прочих министров, я использую голову не только для того, чтобы в неё есть или чтобы носить головной убор, но и для того, чтобы ею думать. А все думающие люди уже давным-давно начали понимать, что война между нашими странами неизбежна. Или скажете, что это не так? — Не сказать, что я выпендриваюсь подобным образом, типа строя из себя всего такого до безобразия мозговитого и проницательного, но говорить о себе правду было нельзя, а какого-либо иного логичного объяснения у меня банально не имелось. Банально не придумал! Вот и решил поумничать. Тут главное говорить всё с донельзя уверенным видом, чтобы никто не усомнился в произнесённых словах.

— Да нет. Всё так, — на удивление не стал снисходительно фыркать на меня старый моряк и кораблестроитель, а лишь тяжко вздохнул. — Вот и Степан Осипович в последнюю нашу встречу тоже пытался доказать мне, что скоро быть войне с японцами.

Степан Осипович — это, надо понимать, Макаров был, что на протяжении последних нескольких лет руководил портом Кронштадта, отчего являлся частым гостем в тех же именитых столичных ресторанах, куда нередко захаживал и Кази. Просто никакого другого Степана Осиповича лично мне на ум не приходит.

— А раз всё так, похоже, наступает пора совершить то, ради чего это всё вообще некогда затевалось. Тем более что целей у нас нынче — видимо-невидимо. Выбирай, не хочу. Одна проблема. Бить их нам банально нечем! — переведя взгляд с собеседника обратно на японские корабли, тяжело вздохнул я.

Да, это был один из главнейших недостатков всего моего плана по рекламе новейших торпедных катеров и вообще помощи отечественному флоту на начальном этапе войны. Торпед у нас не имелось, поскольку, являясь частным лицом, я нигде не смог бы их купить.

Точнее даже не так. Контрабандным путём мне, возможно, и вышло бы достать что-нибудь такое эдакое. Но подобных контактов у меня под рукой не нашлось. Да и торпеды нашим катерам требовались того образца, что были приняты на вооружение РИФ[1], а не абы какие. Стало быть, вся надежда возлагалась исключительно на то, что свои моряки, поняв, что скоро им идти в последний и решительный бой, не зажмотят неожиданно нарисовавшимся добровольным помощникам имеющиеся на борту их кораблей торпеды.

Для того я так-то и сделал всё возможное, чтобы Кази приехал сюда со мной, дабы он своим авторитетом продавил командиров «Варяга» и «Корейца». А то я прям представлял себе картину, как заявляюсь к ним весь из себя такой героический и прошу выдать сильнейшее минное вооружение, какое у них только есть, после чего уже спустя полминуты меня выносят за руки за ноги на верхнюю палубу да, раскачав, под дружное хэканье сбрасывают за борт, чтобы под ногами не мешался во время подготовки к бою.

Тогда как если подобным образом поступят с Михаилом Ильичом. Ну… Что же… Скажу своей совести, что сделал всё возможное. И даже по доброте душевной кину ему спасательный круг. Всё же динозавром он был действительно полезным. Отчего терять его подобным образом было бы никак нельзя.

Хотя, положа руку на сердце, стоило признать, что, окажись лично я на месте капитана 1-го ранга Руднёва — то есть командира «Варяга», именно так и поступил бы. Приказал бы выкинуть безумца с борта своего крейсера.

Но, то я! Человек, что лично с топором наперевес за всякой мелкой шушерой по одному из районов столицы гонялся! То есть порой резкий на решения, а не то, что вы там себе могли подумать!

Руднёв же слыл в военно-морской среде не только опытным мореплавателем, но и большим дипломатом. Так что, как минимум, физическая неприкосновенность тушки Кази могла быть гарантирована. Впрочем, как и наших с отцом.

И совсем скоро нам это предстояло проверить, поскольку наш катер на малом ходу как раз приближался к борту русского крейсера 1-го ранга.

— Здравствуйте, господа. Я вас слушаю, — окинув откровенно потухшим взглядом нашу троицу, командир «Варяга» разве что слегка удивился, увидев перед собой совершенно незнакомых офицеров, чей возраст уж точно не соответствовал их званиям. Слишком те были низкими. Да не офицеры были низкими! А их звания!

— Дозвольте отрекомендоваться! Яковлев Евгений Александрович, — вышел вперед папа́, как младший по званию среди всех присутствующих ибо я был вообще не в счёт. — Лейтенант Российского Императорского Флота в отставке. Ныне занимаюсь производством всевозможных силовых агрегатов и моторной техники на своих заводах в Санкт-Петербурге, Харькове и Детройте.

Ну да, это я привык в своём уме полагать всё это богатство своим. А по факту имущество-то принадлежало моему отцу. И, судя по изменившемуся взгляду Руднёва, тот мигом смекнул, с каким именно Яковлевым ныне свела его судьба. Видать, даже находясь на отшибе, держал руку на пульсе. Оно и понятно. Дипломат он и есть дипломат, пусть даже носящий китель военно-морского офицера.

— Кази Михаил Ильич, капитан 2-го ранга в отставке и бывший управляющий «Балтийским железоделательным, судостроительным и механическим заводом» — сразу же следом за отцом сделал шаг вперед Кази, по случаю обряженный в форму капитана 2-го ранга, право на ношение которой сохранял на протяжении всех последних десятилетий. — Имею честь состоять при персоне его императорского величества Николая Александровича с целью доклада напрямую обо всех вопросах, касательство к которым нынче имею. — Выложил откровенно канцелярским языком свой главный козырь этот потихоньку прозревающий динозавр.

Да, да! Он так и продолжил негласно числиться при императорской персоне и третировать многих и многих в Министерстве финансов. Тот же Сергей Юльевич Витте, вплоть до своей отставки от министерской должности в конце лета 1903 года, боялся его, как огня, поскольку, помимо неплохого состояния, успел накопить за своими плечами ой как немало грешков финансового толка.

— Александр Евгеньевич Яковлев, — вот и моя очередь настала отрекомендоваться, как положено. — Сын своего отца! — кинул я красноречивый взгляд на папа́, дабы не возникло никаких вопросов.

Меня с собой на столь важную встречу, понятное дело, взяли лишь после того, как стребовали честное-пречестное благородное-преблагородное слово сдерживать свой колкий язык за зубами по поводу любой чужой бестолковости, что только сможет стать объектом моего внимания. Вот я и постарался быть максимально кратким, дабы не сорваться с цепи сразу же, в самом начале нашего общения. А то меня уже на подходе к крейсеру начало распирать от колоссального объема этих самых видимых даже невооружённым глазом бестолковостей. Так и хотелось крикнуть всем и каждому — «Да что же вы творите, ироды!».

— Капитан 1-го ранга Руднёв Всеволод Фёдорович, командир крейсера «Варяг», — поднялся тот ради приветствия со своего кресла и, подойдя к каждому из нас, пожал руку. Даже мою! Гражданско-шпаковскую! — Прошу присаживаться, — тут же нам было указано на стулья, что располагались вокруг солидных размеров стола. И это мы так-то были препровождены в командирский салон, а не в кают-компанию, где ещё можно было ожидать такую значительную площадь помещения! Да моя личная комната в нашей солидной квартире была раза в четыре меньше! Тут хочешь, не хочешь, а начнёшь задумываться о том, что кто-то действительно откровенно зажрался. И в данном конкретном случае этим кем-то, на удивление, был вовсе не я! — Чем обязан вашему визиту?

— Прежде чем озвучить своё предложение, нам бы хотелось узнать, было ли уже официально объявлено о начале войны между Россией и Японией, — не став терять время попусту, сразу же с места рубанул о главном Кази. Вот за что я этого динозавра уважал, так это за то, что он умел. Умел вот так вот обходиться без всевозможных лишних расшаркиваний, когда это действительно было необходимо.

— Нет, господа. Я не получал подобных сообщений ни от нашего посланника в Корее, ни от представителей японского флота, — посверлив с полминуты задумчивым взглядом всю нашу честную компанию, всё же соизволил слегка пооткровенничать с нами Руднёв. Скорее всего, лишь из-за присутствия тут Михаила Ильича, поскольку на нас, на Яковлевых, он имел полное право забить огромный болт. Мы с папа́ в военно-морской иерархии страны нынче не котировались вовсе, не смотря на все наши многие миллионы. — Хотя «Кореец» при попытке покинуть сегодня порт, оказался атакован японскими миноносцами и с трудом увернулся от трех выпущенных по нему самоходных мин. Но я до сих пор жду объяснений от старшего офицера японцев по данному инциденту.

— Как раз по этому поводу мы и испросили дозволения на встречу с вами, Всеволод Фёдорович, — кинув на меня хмурый взгляд, продолжил свою речь Кази, как наш самый главный и пробивной таран. — Есть основание полагать, что в ближайшее время вам будет вручено соответствующее послание, а также ультиматум о сдаче кораблей, либо выходе на бой. В связи с этим мы просим вас, как старшего по званию, принять нас в свои ряды в качестве добровольцев. Принять не одних, а вместе с нашими боевыми кораблями.

— Вместе с боевыми кораблями? Я не ослышался, господа? У вас имеются в порту собственные боевые корабли? — сказать, что Руднёв оказался сильно удивлён, значило не сказать ничего. И его можно было понять. Его крейсер находился тут уже с месяц и никого, кроме стационеров прочих государств, видеть здесь ему не доводилось.

— Вы не ослышались, Всеволод Фёдорович, — тем временем степенно кивнул Михаил Ильич. — В настоящее время господа Яковлевы располагают здесь четырьмя новейшими 30-узловыми минными катерами, каждый из которых способен нести на борту по две полноразмерных самоходных мины.

— Именно так и есть, — согласно кивнул папа́, стоило только в него впериться вопросительному взгляду командира крейсера. — Только, прошу, не спрашивайте, как и почему мы здесь находимся с такой техникой. Просто примите, как данность, что она имеется в наличии, и мы готовы передать её по дарственной Российскому Императорскому Флоту. То есть под ваше начало, как старшего офицера нашего флота на рейде Чемульпо.

— Это весьма неожиданное предложение, — явно не зная, что ответить, принялся тянуть время Руднёв, скорее всего, прогоняя сейчас в своей голове десятки, а то и сотни вариантов о том, к чему подобный акт дарения может привести. И человека можно было понять. Без приказа сверху он не мог принять самостоятельное решение о действиях даже своих кораблей в условиях повисшего в воздухе международного напряжения! Что уж было говорить о нас — залётных. — Я весьма польщён вашим рвением оказать посильную помощь отечеству в столь сложный момент. Правда, я не уверен, что она нам пригодится. К тому же среди членов экипажей «Варяга» с «Корейцем» вряд ли найдутся люди, способные управлять вашими катерами. Я ведь правильно понимаю, что они оборудованы новейшими бензиновыми моторами?

— Совершенно верно. Они оборудованы новейшими двигателями внутреннего сгорания, что делает их достаточно незаметными в минных атаках, особенно в ночное время. Ведь никаких дымов и искр из их труб никак не сможет вырваться наружу. Их попросту нет, как и самих торчащих вверх труб. — Описал папа́ в двух словах самое видимое превосходство наших катерков. — А что до тех, кто может ими управлять, то мы располагаем своими перегонными экипажами — по 3 человека на каждый катер. Так что с вашей стороны не потребуются столь узкоспециализированные специалисты. А вот кто, несомненно, будут нужны, так это минные офицеры и минёры из числа нижних чинов. Ведь если катера у нас имеются, то минного вооружения на их борту нет вовсе. Все возможности для пуска мин есть, а самих мин нет. Зато эти самые мины есть у вас. И, как я понимаю, в более чем достаточном для нас количестве.

— Дюжина. На «Варяге» имеется дюжина полноразмерных самоходных мин. Плюс ещё четыре более коротких катерных, — принялся рассуждать вслух Всеволод Фёдорович, кидая при этом вопросительные взгляды, то на моего отца, то на Кази.

— Плюс что-то, несомненно, должно быть на «Корейце», — словно тот змей искуситель, принялся согласно кивать тому папа́. — А это, как минимум, две боевые загрузки для всех четырех наших катеров. Плюс пара мин ещё останется. И ведь ночь впереди ожидается длинная…

— Да. Это так. Но, как мною уже было сказано, я не располагаю какой-либо официальной информацией о начале войны между нами и японцами, — очень вежливо и дипломатично ответил нам — «нет» этот перестраховщик. — Тем не менее, я буду иметь ваше предложение в виду и как только ситуация прояснится, непременно дам вам знать.

Вот так вот в полной мере нами всеми и была профукана великолепная возможность пощипать японский флот в наиболее благоприятное для нас ночное время суток.

А уже в 10 часов утра 9 февраля 1904 года Руднёв наведался к нам на паровом катере собственной персоной с предложением, от которого уже мы никак не могли отказаться. Ставки были сделаны, ставок более не принималось.

[1] РИФ — Российский Императорский Флот

Глава 4

Стрельба по лисам. Часть 2

Понятно, что аврал со срочной погрузкой нам торпед вызвал очень нездоровое шевеление на стоявших относительно недалеко английском, итальянском и французском крейсерах. Казалось, что все их команды, до самого последнего матроса, вывалили на верхние палубы своих кораблей, чтобы иметь возможность понаблюдать, как с трёхэтажным матом, разносившимся далеко над спокойной водной гладью рейда, на облепившие «Варяга» с обоих бортов катера одновременно перегружают самоходные мины. Между прочим, не пушинки какие! А почти по полтонны весом каждая!

Японцы нам в этом деле уже никак не могли помешать, поскольку к этому моменту все их корабли, остававшиеся на ночь в Чемульпо, снялись с якорей и ушли готовить нам очень тёплый приём. Прям очень тёплый! Можно даже было сказать — с огоньком! А до берега, где уже вовсю хозяйничала японская армия, было всё же далековато. Мы ведь стояли на глубоководном рейде, а не у самых пирсов, к которым при отливе могли пристать лишь суда с небольшой осадкой.

Одновременно с этим действом нас — гражданских лиц, принимали на флот в качестве временного вольнонаёмного гражданского персонала. Ага! Коками и официантами, ё-моё! Аж 12 человек разом! Что, впрочем, учитывая размеры катеров, на которых нам надлежало служить, было вполне приемлемым вариантом.

Уж что-что, а вскрыть ножом банку консервов и передать ту голодному матросу я бы смог с закрытыми глазами. Ну, может быть, ещё колбаску с сыром и хлебушком нарезать сподобился бы. И это было вообще единственное, что я смог бы сделать ножом, находясь на военно-морской службе. Чай не Стивен никакой не Сигал, чтобы всяких плохишей валить налево и направо тесаками. К тому же тут японцы со своими обожаемыми мечами в противниках! Тут, тесаком особо не помашешь. Мигом бошку отчекрыжат, а после скажут, что так и было.

А никакой иной возможности принять пищу на борту катеров не имелось — только консервы с бутербродами. Мы сами-то всё время нахождения в Чемульпо питались в ресторане той гостиницы, в которой проживали. Благо обошлось без местного колорита, поскольку европейских визитёров в Чемульпо хватало и для их обслуживания уже давно были выстроены соответствующие заведения с соответствующими кухнями мира.

Хотя работниками общепита мы, понятное дело, выступали только по бумажкам. Аж по целых три на катер выходило! Ровно по полтора «землекопа» на каждого «боевого» члена экипажа, которых нам выделяли ровно по два человека на борт.

В реальности же нам, прибывшим сюда вместе с катерами, надлежало стоять у штурвалов, следить за работой двигателей и при необходимости вести огонь из носовой пулемётной спарки, поскольку никто из флотских с такой техникой прежде не сталкивался и попросту не мог ею управлять.

Задача же военных моряков заключалась в том, чтобы проверить готовность мин после их погрузки в кормовые желоба катеров, да после выступать «наводчиками», указывая рулевому, в каком собственно направлении следует рулить при выходе в торпедную атаку на тот или иной вражеский корабль. Плюс вовремя вытащить предохранительную чеку из мины перед пуском. Благо в этом плане наши кораблики ничем не отличались от привычных флотским паровых минных катеров.

В чём нам при этом очень сильно повезло, так это в том, что для мало-мальски крупных кораблей из Чемульпо имелось лишь два доступных глубоководных прохода — западный канал и восточный канал.

Стало быть, именно эти направления только и могли выбрать японцы для перекрытия своими крейсерами возможных путей побега российских кораблей из расставленного на них капкана. Иных возможных мест ожидания подхода назначенных к закланию жертв у них банально не имелось. Чему активно способствовали недостаточные глубины всей прочей ведущей к порту акватории очень сильно мелевшей во время утренних отливов, отчего там могли действовать лишь каботажные пароходики, да миноносцы с катерами.

А мы ведь были на катерах, не так ли! Вот нам и выпал шанс в полной мере воспользовались своей малой осадкой, чтобы подобраться к противнику именно по мелководью, откуда нападения он ждать никак не мог.

Совершенно не ведая о нашем участии в грядущем сражении, японские моряки сосредоточили всё своё внимание на том единственном фарватере шириной всего-то в 1 милю, по которому «Варяг» только и мог подойти к «развилке» близ небольшого островка Йодольми, откуда уже виделось возможным выбрать дальнейший путь по тому или иному судоходному каналу.

Именно при проходе «Варягом» этого неширокого фарватера, протянувшегося почти на 6 миль, где не имелось никаких возможностей для маневрирования, японцы и предполагали расстреливать его, в свою очередь имея поле для манёвра на глубоководном плёсе, отделенном от данного фарватера несколькими крупными мелями.

Тогда как мы, уподобляясь самым нормальным героям, отправились в обход, чтобы прикрыться весьма крупным островом Ричи и неожиданно свалиться на голову противнику с совершенно противоположной стороны… Хотел бы я так сказать. Но не скажу. Тут, увы, сама природа активно играла против нас.

Мало того, что в этом случае Солнце било бы прямо нам в глаза, совершенно ослепляя, так вдобавок ещё и течение! Чёртово течение в этом случае шло бы чётко против направления нашего движения, «воруя» под 3 узла скорости не только у катеров, но и, что было куда хуже, у торпед, которые покуда не отличались, ни большой дальностью хода, ни достойной скоростью, ни безотказностью срабатывания.

Так для надёжного поражения цели нам было очень сильно желательно сбросить свои «рыбки» не далее чем в полутора кабельтов от борта вражеского корабля. А это, блин, считай вплотную. Меньше 300 метров! Отчего успех всего мероприятия зависел лишь от неожиданности нашего нападения. Ведь на японских кораблях пока ещё никто не мог знать, что мы за хитрые такие катерники.

И чтобы раньше времени не напрягать своим боевитым видом японских моряков, мы потихонечку плелись одной колонной на 15 узлах. Благо что торпеды были надёжно прикрыты крышкой съемного кормового гаргота, протянувшегося от рубки до самого окончания кормы. А на то, чтобы намалевать Андреевский флаг на борту рубки, времени банально не хватило. Шлюпочные же флаги, выданные нам для обозначения своей военной принадлежности, мы после небольшого скандала с моей стороны, привязали к корме так низко, что их практически невозможно стало разглядеть.

В общем, постарались ответить наглым японцам своей максимально допустимой в складывающейся ситуации хитростью. Иначе бы нас мигом потопили бы ещё на подходе. Уж в этом-то сомневаться не приходилось, учитывая разницу в «весовой категории» между нами и японскими крейсерами.

И в чём ещё нам очень сильно повезло, так это в том, что все японские миноносцы оказались оттянуты за линию своих крейсеров, отчего банально некому было подойти к нам поближе, дабы рассмотреть, кто мы вообще такие.

Головным, понятное дело, шел катер папа́ со старшим минным офицером «Варяга» на борту. Потом ещё два катера, а после уже мой тащился замыкающим.

— Александр Евгеньевич, а позвольте задать вам вопрос? — нарушил воцарившееся на борту после отчаливания от «Варяга» молчание мичман Губонин — младший минный офицер с нашего крейсера.

— Да, конечно, — не отрывая взгляда от кормы впередиидущего, кивнул я головой.

— Откуда у вашего катера взялось столь необычное название? «По»? Что означает это самое «По»? — Вот ведь какой глазастый и любознательный мичман оказался! Работали-то мы всё больше в поте лица, и времени смотреть по сторонам, особо не было ни у кого. Но этот, видимо, сумел-таки найти минуту-другую, чтобы разглядеть две едва проглядывающиеся буковки из специально затемнённой бронзы, притороченные на рубке нашего «боевого морского конька» выкрашенного вовсе в черный цвет.

— А, это, — слегка хмыкнув себе под нос, отмахнулся я правой рукой. — Это всего лишь означает, что сопли морских коров, на которых скреплен весь судовой набор данного катера, и на которые были приклеены буквы его наименования, оказались не столь хороши, как нам расписывал их поставщик, — принялся гнать я откровенную пургу. А что такого? Надо ведь было как-то скрасить время, пока мы на мягких лапках и на малом газу отходили подальше от собравшихся в Чемульпо судов и кораблей разных мировых держав, одновременно приближаясь к противнику!

— Прошу прощения? Я не ослышался? Вы сказали сопли коров? — лица своего собеседника я в этот момент, естественно, не видел, ибо пялился в лобовое стекло. Но был готов биться об заклад, что глаза у него сделались большими-большими и максимально круглыми.

— Вы всё совершенно верно расслышали, Пётр Николаевич, — кивнул я в подтверждение своих слов. — Именно что сопли!

— Но… Как? Почему сопли? — явно впал в ступор мой собеседник, над которым прежде, видимо, никто не подшучивал столь издевательски.

— О! На самом деле это очень интересно! — максимально возможно придал я своему голосу восторженного эмоционального окраса. — Вы когда-нибудь слышали о таком азиатском деликатесе, как суп из ласточкиных гнёзд?

— Слышать доводилось. А вот пробовать — нет. Да и, честно говоря, не горю желанием есть птичьи гнёзда, — краем глаза я приметил, что мой собеседник аж передернул плечами от отвращения, видимо, представив, как он впихивает в себя этакую гадость.

— Полностью с вами в этом солидарен, господин мичман! Уж лучше мы полакомимся нашим родным российским медком, которым прежде стошнило наших родных российских пчёл, нежели будем жрать всякую мерзость, которой стошнило каких-то там азиатских ласточек! — тут же поддержал я мысль соотечественника.

— Как-то это… не очень благостно прозвучало в вашем исполнении, Александр Евгеньевич. Это я про мёд, если что, — даже слегка стушевался офицер.

— Да? — моё удивление было столь естественным, что заслуживало, как минимум, Оскара. — Ну и ладно. Оставим пчёл в покое вместе с их пищеварительным процессом. И вернёмся к нашим баранам. Точнее к нашим морским коровам или по-другому говоря — ламантинам, и их бесценным соплям. Так вот! Подобно отрыжке тех самых ласточек, у означенных мною физиологических выделений ламантинов имеется целый ряд очень полезных свойств. Во-первых, они, словно пробковое дерево, легче воды. Вы, ежели будете когда-нибудь близ берегов Аляски, своими глазами сможете увидеть то и дело попадающиеся на морской поверхности этакие плавучие островки неказистой на первый взгляд серо-зелёной массы. Это как раз и будут слипшиеся в единое целое сопли целого стада ламантинов. Во-вторых же, и в самых для нас главных, застывая на воздухе, они превращаются в лучший в мире клей. Совершенно не боящийся влаги! Да такой превосходный, что соединенная им древесина держится даже лучше, чем скреплённая гвоздями. А мы, создавая эти катера, — с любовью погладил я ладонью по панели приборов, — старались выгадать в весе, где это только было возможно, чтобы сделать их максимально лёгкими и быстрыми. Естественно, не в ущерб прочности. Вот и заменили гвозди с прочими стальными элементами крепления на эти самые сопли. Между прочим дорогущие! Тысяча рублей за пуд! Это вам не какая-то зеленая козюля из носа матроса добытая! Это, можно сказать, стратегический материал для постройки новейших минных катеров! Понимать надо! Так что можете не переживать, весь этот катер держится на лучших в мире соплях! — Нет ну а что? На море я иль не на море? А если на море, то просто обязан был начать травить морские байки! Тем более что свободные уши сами собой образовались.

— А… Э… Понятно. С соплями. А с названием-то что? И при чём тут эти сопли? — явно сделав над собой усилие, задал уточняющий вопрос мичман, что был старше меня всего-то на 3 года. Так что жизни ещё и не знал вовсе, салага.

— Так говорю же! Поставщик, сволочью изрядной оказался! Подсунул нам в очередной партии явно чем-то разведённые сопли! Материал-то редкий и, как я уже говорил, весьма ценный. Вот и решил нажиться, мерзавец! Своими собственными развёл их что ли по пути, покуда вез до нас заказанный товар. Но да не суть важно, чем именно развел. Что сделано, то сделано. Суть же состоит в том, что изначально катер назывался «Победа». Однако к тому моменту, как мы доставили его сюда, на Дальний Восток, четыре буквы где-то по пути отклеились и отвалились. Вот и осталось только «По»! И, как я полагаю, это всё же лучше, чем, если бы отвалились именно эти буквы, а осталась только «Беда». Ведь, как говаривал капитан Врунгель, как вы яхту назовёте, так она и поплывёт.

— Вы, наверное, хотели сказать — капитан Врангель? Фердинанд Петрович в своё время сделал очень немало для обеспечения навигации близ берегов русской Америки. Но я почему-то никогда не слышал о такой его фразе. — Просветил Губонин меня, тёмного, что, оказывается, был в истории отечественного мореплавания капитан с такой фамилией.

— Нет. Я не ошибся. Именно капитан Врунгель! Изобретатель судового двигателя на беличьей тяге. Неужели не слышали о нём никогда? — на максимально серьёзных щщах вопросил я у мичмана, на секунду даже повернувшись к нему лицом. Мол, как ты можешь не знать такого человека!

— Двигатель на беличьей тяге? — да, глаза у него действительно оказались очень круглыми и какими-то даже по-детски наивными. Мне даже стало чуточку стыдно за то, как я его сейчас гружу откровенным бредом. Но только чуточку! Вот совсем-совсем чуть-чуть! — Нет. Боюсь, что никогда не слышал, ни о сём агрегате, ни о таком человеке.

— Как же! Ведь история-то была нашумевшая в своё время! — если бы я мог оставить руль хоть на секунду, то, несомненно, всплеснул бы обеими руками от переизбытка эмоций. Мол, как это вообще возможно — быть моряком и не знать самого Врунгеля! — Когда на находящемся под его командованием колёсном пароходе, попавшем в зону сплошного штиля, закончилось всё топливо для паровой машины, и даже палубный настил был пущен на дрова, им на помощь пришёл живой груз, который судно и перевозило. Пятьдесят тысяч белок, что везли из Канады в Бразилию для открытия там огромной фермы по их разведению! В тёплой Бразилии-то орехов пруд пруди круглый год! Не то, что в холодной Канаде! Вот один предприимчивый джентльмен и решился на такой эксперимент. А тут штиль! И с каждым днём еды с водой для белок становилось всё меньше и меньше! А за них уплочено немало было! Вот капитан Врунгель и вышел из сложившегося положения, как сумел. Приказал матросам распустить на проволоку все имевшиеся клетки — всё равно белкам с судна некуда было деваться посреди-то моря-окияна. А после из этой проволоки они общими усилиями сплели огромное беговое колесо, которое и подсоединили к осям гребных колес заместо паровой машины. Ну и запустили внутрь самих лесных грызунов. А те и рады только поноситься всласть! Так вот на беличьей тяге и дочапали до порта назначения. Да как дочапали! С ветерком! Хвостатые-то пассажиры изрядно соскучились в своих загонах по привычной им активности, вот и дали жару! Как оказалось — полста тысяч беличьих индикаторных сил — это не хухры-мухры, а очень даже действенная мощь! Аж под девять узлов смогли выдавать на протяжении почти целой недели!

— Боюсь, что информация о столь забавном казусе прошла мимо меня, — сумев сохранить лицо, ровно произнес мой ушастый слушатель, который, наконец, осознал, что над ним банально подшучивают.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — а это уже не сдержался минно-машинный квартирмейстер Горшечников. Система сброса торпед у нас стояла не пороховая, а пневматическая — как на носовом аппарате «Варяга», потому и пал выбор на него, как человека отвечавшего за схожую систему на крейсере. Только там давление воздуха било в кормовую часть торпеды, выбрасывая ту наружу, а у нас в поршень, что в свою очередь давил на головную часть боеприпаса и тем самым спихивал его в воду за нашей кормой. — Прошу прощения, ваш бродь. Не сдержался. Просто вспомнил названия остальных трёх катеров.

— А что с ними не так? — вопросительно уставился на своего подчинённого мичман.

— Всё с ними так! Не надо наводить напраслину на наши катерки! — не дав тому сказать хоть слово в ответ, встал я на защиту придуманных мною названий. — Тот, который идёт у нас головным, к примеру, называется «i». То есть, рождён для того, чтобы расставлять все точки над той самой «i» или же, говоря иным языком, ставить точку в споре! Ведь великолепное название для минного катера! Коротко и со смыслом! Плюс за всё время нашего тут пребывания, никто так и не догадался, чем на самом деле он являлся по своей сути. Впрочем, как и все прочие его систершипы.

— А два других? — с какой-то даже настороженностью поинтересовался мичман, прекрасно понимая, что просто так квартирмейстер ржать не стал бы. Субординация всё же являлась далеко не пустым звуком. Да и на счёт моего светлого образа у него уже начинали зарождаться в голове определенные мыслишки.

— «Икс» и «Игрек»! — гордо задрав нос, тут же ответил я.

— И с чего же вы дали им столь необычные названия? — не обнаружив с первого взгляда никакого криминала, лишь проявил обычный интерес мой собеседник.

— Как это с чего? Ось абсцисс и ось ординат! Декартова система координат так-то! Мы ведь именно в такой и производим стрельбу минами! Разве нет?

— А всем вместе им всё по х…! — всё же не сдержавшись, вновь залился хохотом слишком уж догадливый Горшечников, сумевший вперед всех прочих сложить этот пазл. Ведь даже папа́ с Кази так и не догадались до зашифрованного мною хулиганского смысла.

— Но, но! Я бы попросил! — не оборачиваясь назад, погрозил я сжатым кулаком давящемуся смехом квартирмейстеру. — Всем вместе нашему героическому отряду любое море по колено! И никак иначе!

— По колено? Там ведь действительно выходит несколько иное слово, — ехидно заметил мичман, тем самым подписывая себе практически смертный приговор. И я не стал его жалеть. Пусть учится и набивает шишки! В жизни потом точно пригодится!

— Ну, конечно же, по колено! А у вас что, не достаёт что ли? Никак болели часто в детстве, Пётр Николаевич? Во беда-то какая!

Вот в такой тёплой и дружественной атмосфере мы и подходили потихоньку к рубежу начала атаки на самый грозный корабль японской эскадры — броненосный крейсер «Асама».

Почему именно на него? Так японцы сами выдвинули его максимально близко к той самой мели, что отделяла фарватер, по которому предстояло выходить русским кораблям, от глубоководного плёса, где разместились все боевые корабли самих японцев.

Словно закованный в латы страж он стоял там в ожидании «дичи», удерживаясь якорями чётко перпендикулярно течению отлива. Отчего представлял собой для нас — торпедоносцев, просто идеальную мишень, о которой можно было только мечтать. Тем более что ныне мы уже практически заняли такую позицию, что солнце било чётко в глаза артиллеристов этого крейсера.

Да, случилось так, что и на нашей улице перевернулся грузовик с мороженным. И дело нынче оставалось лишь за тем, чтобы удачно нагнуться и подхватить как можно больше вкусняшек, пока не понабежали «хозяева груза» и не принялись раздавать нам звонких лещей.

Мы так и шли не торопясь своей небольшой колонной вплоть до тех пор, пока не оказались чётко на траверзе[1] «Асамы» примерно кабельтовых в 10 от него. После чего, началось именно то, ради чего данные катера, собственно, и создавались именно такими. Настало время бега наперегонки с самой смертью!

— Сигнал! — выкрикнули мы одновременно с мичманом, приметив размахивание флагом с впереди идущего катера.

Не прошло и пары секунд после этого, как я вслед за ведущим моей пары заложил резкий поворот право на борт и тут же перевел рычаги регулировки газа обеих силовых установок на максимум.

Соответствующей репетиции у нас, конечно, не было. Отчего задуманный изначально синхронный поворот «все вдруг», превратился скорее в перестраивание формацией «правого пеленга».

— Дистанция! Курс! — не отрывая взгляда от постепенно вырастающей прямо на глазах стальной громады вражеского корабля, прокричал я Губонину.

— Десять кабельтовых! Штурвал на полрумба влево! — тут же выдал он затребованные мною значения.

— Пётр Николаевич! Это конечно охрененно хорошо, что вы мне всё объяснили. Но при этом охрененно плохо то, что я ничерта из ваших слов не понял. Короче, ты, мичман, не мудри! Ты пальцем покажи, куда и сколько мне подправить! Я же в этих ваших ромбах с кобольтами ничего не понимаю! И при чём здесь вообще какие-то подземные жители из европейских сказок? Ты бы мне ещё в попугаях расстояния измерять начал! — очень вовремя просветил я его по поводу своей дремучести в морском деле.

При этом я ни секунды не переставал молиться о двух вещах: как бы нам не столкнуться бортами с идущим по соседству катером Кази, что лишь на пару корпусов опережал нас в своём стремлении сблизиться с противником, да как бы не схлопотать японский снаряд.

Мы ведь, по сути, являли собой этакие хрустальные пушки. Сами могли подгадить противнику так, что дай боже. Но и выдержать хотя бы малейшие повреждения при этом никак не могли. В нас ведь, куда ни прилети снаряд, он, за редким исключением, попадёт, либо в силовую установку, либо в топливные баки, либо же в торпеды. А, как известно, хрен редьки не слаще.

— Шесть градусов лево руля! Крыса ты сухопутная! — с хорошо просматриваемым удовольствием решил, что отыгрался за мои былые подколки младший минный офицер, обзывая меня столь обидным прозвищем. Впрочем, на всякий пожарный случай не забыл ткнуть пальцем в нужном направлении.

— И горжусь этим почётным званием! — вовсе не став обижаться, выдал я, одновременно подправляя курс. Уж в чём-чём, а в градусах я разбирался. Мою фирменную настойку на клюкве папа́ и Кази уважали очень сильно! — Ибо сухопутная крыса — по своей сути есть ёж! А ёж, чтоб ты знал, господин мичман, не только сильный, хоть и лёгкий, лесной хищник, он ещё вдобавок является самой гордой птицей в мире! Не то, что вы, бакланы водоплавающие!

— Девять кабельтовых! Идём чётко на цель! Так держать! — проглотив мои слова про бакланов, выдал новые вводные Губонин.

— Время до сброса? — кивнув в ответ, что принял, но опять не понял, на всякий случай уточнил я, сколько нам ещё оставалось играть в салочки со смертью. С секундами оно всё же было как-то поточнее.

— Скорость?

— 32 узла!

— Полторы минуты до пуска! — совсем не обрадовал меня мичман, поскольку мне как-то очень резко захотелось избавиться от несомого боекомплекта вот прямо здесь и прямо сейчас.

Да. Это-то и было страшно. Вроде как мы и являлись едва ли не самыми быстрыми боевыми кораблями в мире. Но на то, чтобы сократить дистанцию до 1,5 кабельтовых нам ныне требовалось целых полторы минуты лететь на всех парах очень плотной группой чётко на выбранную цель, никуда не сворачивая и не маневрируя. И что-то мне при этом подсказывало, что на борту японского крейсера уже активно наводили многочисленные пушки на наши резко ставшие нескромными персоны.

— Бам! — первый разрыв чего-то крупнокалиберного прямо по направлению движения нашего катера я засёк секунд через сорок. Хотя, судя по количеству видимых вспышек и начавшему закрывать японский корабль облаку пороховых газов, били они по нам уже с максимально возможной скорострельностью и из всего, что только могло вести огонь.

— Дистанция! Время! — прокричал я, напряжённо вцепившись в штурвал, как только рубку нашего катера обдало опавшим фонтаном воды от очередного близкого разрыва.

— Ещё 2 кабельтова пройти! Ещё двадцать секунд! — тут же отозвался мой «наводчик».

— Горшечников! Готовься дёргать чеку! Мичман! Командуй ему!

— Дзонг! — это в рубке нашего катера образовалась сквозная пробоина от пробившего её 47-мм снаряда. Повезло нам, что к столь малокалиберной артиллерии настоящих фугасных гранат ещё не делали. Да и толщина стенок рубки составляла считанные миллиметры всё той же древесины, пробив которые, снаряд, наверное, даже и не взвёлся для подрыва. Так и ушёл цельным куском в воду. Иначе бы мы тут мигом наглотались своими телами осколков со всеми вытекающими из этого последствиями.

— Горшечников! Пуск! — а вот эти слова Губонина стали самыми волшебными на всём белом свете для моей забившейся где-то в уголке пятки левой ноги души, столь сильно я уже струхнул к этому моменту. Хотя, казалось бы, всего-то полторы минуты минуло с тех пор, как мы, задрав носы своих реданных катеров, устремились в атаку, и всего минута прошла с тех пор, как по нам открыли огонь.

Нам ведь очень важно было сблизиться с японским кораблём ещё и по той причине, что в своей высшей точке мель, над которой мы проскочили перед самым пуском, находилась от поверхности воды в каких-то полутора метрах вниз, что не позволило бы нам применить торпедное вооружение. Настроенные на поражение глубокосидящих целей «рыбки» попросту мигом зарылись бы в песок с илом, чем бы всё наше геройство и закончилось. А так, отстрелявшись, мы последовательно тут же отвернули лево на борт и на всё той же максимальной скорости принялись улёпётывать от продолжавшего огрызаться огнем крейсера.

Вот конкретно в этот момент я очень сильно зауважал лётчиков-истребителей, поскольку, попав в настоящий бой, вообще потерялся в пространстве и временно даже упустил из вида, куда делся ведущий катер моей пары. И это на воде! Считай в двухмерном пространстве! Что же тогда творили пилоты на своих крылатых машинах в воздухе! Аж дух захватывало от одной только мысли!

Плюс очень-очень сильно захотелось в туалет. Должно быть утром всё же съел чего-то лишнее. Да-да! Так и запишем! Пошёл в героическую атаку на превосходящие силы противника, совершенно игнорируя наличествующее пищевое отравление! Глядишь, так не ославят в родном флоте мелким бздуном, а даже наоборот — наградят боевым орденом всего меня такого героического.

И вообще! Штаны у меня остались чистыми! Так-то! А то, что употреблённая на завтрак консервированная гороховая каша с мясом дала о себе знать… Так катер — это вам не танк! В нём точно так же, как в заполненном народом лифте, сдерживаться не запрещается! Главное не признавать ни словом, ни делом сей мелкий грешок за собой!

Именно поэтому, как только «потянуло запашком», я повернулся лицом к мичману и укоризненно покачал головой, ещё и поцокав при этом языком, отчего бедолага Губонин аж красными пятнами пошёл, начав тут же оправдываться, что это, мол, не он испортил воздух.

А нефиг было своим бакланистым клювом щёлкать, салага! Не знает мичман золотого правила, что начинающий оправдываться, так-то по умолчанию для всех прочих и предстаёт всегда виновным. Тогда как истинный «злодей» тихонько умывает руки. Хе-хе!

[1] Траверз — линия, перпендикулярная курсу судна.

Глава 5

Стрельба по лисам. Часть 3

По предварительной договорённости «Варяг» и «Кореец» не отправлялись тут же вслед за нами на прорыв, а должны были дожидаться итогового результата первой вылазки. И только по её итогу Всеволод Фёдорович собирался принять окончательное решение о дальнейших действиях своей главной ударной силы, каковой он полагал, понятное дело, крупные корабли. И результатом так-то мы смогли его порадовать!

Как оказалось, выражение о том, что у страха глаза велики — это было как раз про меня и мою реакцию на ведшийся обстрел. Оставшиеся намного более хладнокровными в сложившейся ситуации отец с Кази и находившиеся при них офицеры с крейсера умудрились даже подсчитать, что по нам всем суммарно выпустили всего-то под три десятка снарядов разных калибров. Тогда как я полагал, что по нам лупят из всех пушек, словно из пулемётов.

Они же и сообщили мне, а также всем прочим лицам, присутствующим на наскоро организованном собрании, что «Асама» получил, как минимум, три прямых торпедных попадания в свой левый борт. Что для любого корабля означало гарантированную гибель. Может не мгновенную! Но гарантированную!

Разве что японцы ещё могли успеть выброситься на мелководье, поскольку стояли под парами, хоть и на якорях. Но нам хотелось верить в чистую победу. И, да. Из всех четырёх катеров больше всего почему-то досталось моему — шедшему крайним в образовавшемся строе пеленга.

Видимо японцы неверно оценили нашу реальную скорость хода, отчего били с перелётом. А мы как раз отставали от остальных на несколько корпусов, вот нам одним и прилетало время от времени.

Так, помимо сквозной пробоины в рубке, мы после боя обнаружили ещё с два десятка небольших осколочных пробоин в корпусе, через которые на борт потихоньку заливалась вода. Но работающая от отдельного одноцилиндрового моторчика помпа легко справилась с этим затоплением, а ныне эти дырки вовсе затыкали деревянными чопиками обмотанными льняной паклей и обмазанные разогретой смолой. Благо плотники в команде крейсера имелись. Как и потребный для «затычек» материал.

Я даже для большей достоверности своей легенды подмазал в паре мест своими собственными соплями, показательно добытыми из носа, когда вместе с Губониным оценивал итоги проведённого на скорую руку ремонта. Сказал в ответ на его вопросительный взгляд, что хуже точно не будет, а ламантиньих соплей у нас в запасе не имеется.

Кто ж знал тогда, что тем самым я создам один из неофициальных, но обязательных военно-морских ритуалов наших будущих последователей — мазать своими соплями по борту катера перед боевым выходом! На воинскую удачу, ё-моё! Отчего словосочетание «сопливые юнцы» вскоре начало играть на Российском Императорском Флоте совершенно иными красками.

Но это будет сильно позже, а пока Руднёв, не будь дураком, решил использовать нас, таких полезных, ещё раз. И вновь по прямому назначению! Но только с той лишь разницей, что ныне вместе с нами должны были сразу же выдвинуться в бой и «Варяг» с «Корейцем».

Всё равно мин для третьей перезарядки наших катеров не оставалось, а, навалившись совместными усилиями, мы имели хоть какой-то шанс пробиться на морские просторы. Чтобы…

А вот чтобы что — было совершенно непонятно, так как оторваться от японцев, нам нечего было даже мечтать. По всей видимости, командир «Варяга», не имея каких-либо альтернатив, решил просто напросто последовать старому наполеоновскому принципу — ввязаться в драку, а там уже сам бой покажет, что к чему и как.

Правда, прекрасно понимая, что на сей раз нас, катерников, сразу встретят столь дружным и столь сильным огнём, отчего мы даже вякнуть не успеем, Руднёв отвёл нам роль «засадного полка».

Нашему брату надлежало тихонько-тихонько плестись позади крупных кораблей и ждать, пока «Варяг» не сблизится с оставшимися японскими крейсерами и не прикуёт к себе огонь всей их артиллерии. После чего уже нам следовало срочно выскакивать из-за корпуса крейсера и со всех ног мчаться в торпедную атаку на противника.

Да. В этот момент Всеволод Фёдорович всё еще полагал, что дистанцией боя будут являться те самые 10–15 кабельтов, на которые натаскивали и его самого, и вообще артиллеристов отечественного флота. Вот только у японцев на сей счёт имелось своё особое мнение, которое они и попытались реализовать даже после того, как фактор под названием «Асама» оказался вычеркнуть из общего уравнения.

Никто из нейтралов ещё не был в курсе, чего мы там умудрились учудить с японцами на самом деле, отчего провожали нас, как тех самых идущих на смерть голливудских гладиаторов.

Выстроенные вдоль бортов почётные караулы отдавали честь, судовые музыканты наяривали какие-то едва долетающие до нашего слуха бравурные мелодии и даже флажными сигналами нам всем что-то такое эдакое воодушевляющее пытались передать.

В общем, показушничали на славу. Как будто это не они всего-то несколько часов назад дали японцам карт-бланш на вообще любые действия в пока ещё нейтральных, а потому считающихся неприкосновенными, водах.

Но именно таковой и была большая политика. Каждый её участник стремился сперва продать другого с потрохами, а после, изобразив максимально благородный вид, воздать должное самопожертвованию очередного «партнёра». После чего с удвоенными силами кинуться на поиски нового дурачка, которого можно было бы использовать в свою пользу.

Что же касалось встречающих нас японцев… То «Асаму» мы всё же утопили. Видать, мгновенное затопление разом многих отсеков по одному борту сказалось на остойчивости крейсера, и тот перевернулся вверх килем, да так и остался болтыхаться на месте своей стоянки, уткнувшись мачтами и трубами в не такое уж и далёкое от поверхности дно. Но уже ближе к вечеру, с началом прилива, он, несомненно, должен был полностью скрыться под водой.

Потому первым встречать «Варяг» на сей раз выпало на долю небольшому и старенькому крейсеру «Чиода», ветерану войны с Китаем, который мог похвастать разве что наличием короткого и узкого бронепояса. Да и всё, пожалуй. Во всяком случае, его 120-мм орудия не шли ни в какое сравнение с 203-мм и 152-мм пушками почившей «Асамы», кои в известной мне истории и нанесли основные повреждения нашему крейсеру.

Как отметил мичман Губонин, огонь японцы открыли где-то в 12:45 с дистанции в 50 кабельтовых и на протяжении последующих 30 минут «Варяг» вёл с ними перестрелку в одиночку.

Вот тут-то в полной мере и сказалось отсутствие столь сильного противника, как «Асама». На первом этапе разыгравшегося сражения вместо 5 снарядов, наш крейсер поразил всего 1, не нанеся ему при этом сколь-либо заметных повреждений. Не были разрушены треть дальномерных постов «Варяга», не были выведены из строя полдюжины орудий, его экипаж вообще не понёс потерь, не приходилось отвлекаться на тушение пожара в корме. Иными словами говоря, корабль сохранил свою полную боеспособность к тому моменту, как преодолел все 6 миль узкого фарватера, добрался до острова Йодолми и, пройдя его, повернул право на борт.

Именно этот манёвр чётко дал всем понять, что русский крейсер пойдёт на прорыв западным каналом. Но, что было куда важнее для артиллеристов «Варяга», с этого момента он начал столь долгожданное быстрое сближение с противником, с которым прежде был вынужден перестреливаться с дистанций в 35–45 кабельтов.

Причём японцы оказались не в самой удобной позиции, поскольку, видимо, до последнего полагали, что прорываться мы будем восточным каналом, по направлению к которому и держали курс двумя отдельными колоннами в 3 и 2 крейсера соответственно. При этом из-за несогласованности действий первая тройка постоянно перекрывала линию огня оставшейся паре крейсеров, отчего те не произвели ни одного выстрела с самого начала боя.

Пришлось контр-адмиралу Сотокити Уриу срочно принимать не самое лучшее решение — идти на полный разворот тремя своими крейсерами, находясь при этом под огнем всего левого борта «Варяга» с «Корейцем», и не имея при этом возможность на протяжении ближайших 10 минут отвечать противнику хотя бы схожим количеством орудий.

Но зато именно этот манёвр в конечном итоге выводил его в идеальную позицию для выставления палочки над «Т» русскому флагману, а потому временные неудобства нахождения под сосредоточенным огнём можно было и перетерпеть.

Тут уже и нам, наконец, дали отмашку продемонстрировать всё, на что мы только были способны. А всё потому, что дистанция между противоборствующими сторонами в это время сократилась до 15–17 кабельтовых и огонь «Варяга» превратился из простого выбрасывания снарядов куда-то в сторону противника, в нечто действительно прицельное. Во всяком случае, на флагманской «Наниве» уже в двух местах начинало что-то чадить. Да и вести ответный огонь продолжали не все его орудия.

Впрочем, не только Руднёв решился в этот самый момент бросить на доску противостояния имеющийся в рукаве козырь. Точно так же, как мы, получив условный флажный сигнал, устремились в атаку на флагман японцев, нам навстречу устремился их 14-й миноносный отряд, с которым нам так-то предстояло столкнуться едва ли не нос к носу сразу после сброса торпед. Но о том мы покуда не ведали, выводя свои катера на максимально возможную скорость.

И тут я банально не выдержал той давящей на нервы тишины, что образовалась в рубке нашего катера, и начала буквально сдавливать мои мозги и сердце, вымывая из меня последние остатки былой смелости с бахвальством. Потому неожиданно для самого себя затянул буквально ворвавшуюся в голову песенку на мотив когда-то давно услышанной в одном приключенческом фильме про пиратов.

Йо-хо, чёрт нас

Ждал у самых врат.

Йо-хо, отбросим страхи,

Несёмся прямо в Ад!

Тут нас конкретно так приложило близким разрывом явно шестидюймового снаряда, поскольку катер аж слегка подбросило в воде и он, бедолага, заскрипел разом всем своим «сопливым» остовом. Это персонально по нам отстрелялись из носового орудия японского флагмана, поскольку наш катер шёл крайним справа и выходил как раз в самый нос «Наниве».

Йо-хо, стенайте черти,

Что ж нам Дьявол не рад?

Йо-хо, прочь сомненья

Для нас теперь нет преград!

Сжав зубы от напряжения, буквально просипел я следующий куплет крутящейся в голове белиберды, параллельно прислушиваясь к поступающему по переговорной трубе докладу нашего моториста о том, что в моторный отсек начала поступать вода, как из раскрывшихся прежних пробоин, так и через новообразовавшиеся.

Йо-хо, встанем вместе,

Рюмки поднять должны.

Грянем все, мальки и мичманы,

Смерти мы не нужны!

А вот это уже был мой крик души, когда мы на 33 узлах влетели прямиком во вставший перед нашим носом пенящийся водяной фонтан высотой метров так под пятнадцать. Ведь упади этот снаряд на каких-нибудь 10 метров ближе и вместо миллиардов брызг воды в воздух поднялись бы миллионы деревянных щепок, которые только и остались бы от нас при прямом попадании в катер столь мощного фугасного снаряда.

— Дистанция! Курс! — кратко прокричал я Губонину, как и во время нашей первой атаки.

— Семь кабельтовых! Курс что надо! Так держать! — уже поняв, как со мной следует общаться, тут же проорал в ответ мичман. И да, теперь я уже был в курсе, что 1 кабельтов — это 1/10 морской мили.

— Течение учёл? — не стал я оставлять его в покое, поскольку хотелось слышать рядом чей-то голос, чтобы не так сильно мандражировать самому.

— Да! Учёл! Отстреляемся точно так же, как и по первому кораблю! Течение нам в помощь! Главное, чтобы японец на циркуляцию уйти не успел! Этот-то не стоит на якорях!

— Да хрен с ней, с этой циркуляцией! Главное, чтобы он по нам прежде не попал! — прокаркал я, как самая настоящая ворона, тем самым заслужив шипение со стороны всех меня услышавших членов экипажа.

Ну и, естественно, накаркал. Снаряд в движки нам всё же засадили. Правда уже сильно после того, как мы вышли на дистанцию минной атаки и сбросили обе «рыбки» в воду. Как и все остальные катера нашего отряда.

Тут нам сильно повезло, а японскому флагману сильно не повезло в том плане, что он изначально являлся небольшим, тихоходным и старым крейсером 2-го ранга. Ему ведь уже почти 20 лет исполнилось так-то! И все эти годы он активно эксплуатировался, воевал, да ржавел потихоньку всеми своими внутренностями. С ним даже перевооружение на современную скорострельную артиллерию сыграло злую шутку.

Точнее не так. «Наниве» не повезло в том плане, что его заточили исключительно на противодействие нашим крупным бронепалубникам, впихнув на палубу аж 8 шестидюймовых орудий.

В результате на его борту банально не осталось места для установки лёгких и скорострельных пушек противоминной артиллерии — той самой, что предназначалась для борьбы с миноносцами и минными катерами.

Проводившие модернизацию корабля судостроители сподобились пристроить всего две 57-мм скорострелки на его носовой части, лишь одно из которых могло вести огонь в нашу сторону. И на этом всё!

Понятно, что таким куцым противоминным огнем остановить атаку четырёх катеров оказалось совершенно невозможно. А для 152-мм орудий мы представляли собой слишком мелкие и шустрые мишени, вшестеро уступая по общей площади своих корпусов даже находящимся здесь же небольшим японским миноносцам.

Вдобавок шедший с отставанием в 2 кабельтова следом за своим флагманом крейсер «Ниитака», который как раз таки мог нашпиговать нас солидным количеством 47-мм и 76-мм снарядов, как и весь его экипаж, являлся зелёным новичком в японском флоте, вступив в строй буквально за полторы недели до начала войны. Отчего экипаж банально не успел освоить свой корабль.

К тому же, на него спихнули тех, кто прежде оставался вовсе невостребованным на прочих кораблях японского флота. Что так-то говорило многое о профессиональных навыках его матросов и офицеров.

Да, с его борта активно пытались закидать наши катера снарядами, однако выучка расчётов оказалась, мягко говоря, откровенно паршивой, отчего они не добились вообще ни одного попадания в кого бы то ни было. Там даже о накрытии не могло идти речи, столь криво и косо вели они огонь.

Мой же катер подбило 47-мм орудие миноносца «Манадзуру». Следуя хвостиком за катером ведущего, я сперва отвернул право на борт, чтобы побыстрее уйти от огня кинувшихся врассыпную от выпущенных нами торпед японских крейсеров, а спустя пару минут вынужден был заложить резкий поворот на левый борт. Это папа́ разглядел идущие с запада прямым курсом на «Варяг» японские миноносцы и повёл нас в самоубийственную атаку им навстречу. Лоб в лоб!

Да, он сделал то, чего никак нельзя было бы ожидать от любого российского олигарха тех времен, в которые я доживал свою прежнюю жизнь. Не раздумывая, поставил свою жизнь на кон, чтобы только спасти корабли отечественного флота. Другие нынче были времена, другие люди. Да и в середине XX века такие всё ещё встречались повсеместно и у всех народов. А вот в более поздние года… Эх. Поизмельчал народец.

Мы как раз завершали поворот на левый борт вслед за ведущим, как в полутора метрах передо мной что-то взвизгнуло, раздался страшный скрежет, предсмертный рёв подбитого мотора, а после в воздух полетели части обломанных поршней. И всё это под стрёкот нашей носовой пулемётной спарки, бьющей по приближающемуся японскому миноносцу длинными очередями буквально на расплав стволов.

Естественно, потеряв половину своей мощности, мой катер мгновенно клюнул носом, а также ушёл в неуправляемую циркуляцию, поскольку погибла только одна спарка моторов, тогда как вторая продолжала работать на полную катушку. Это-то нас и спасло от тарана японцем.

Мы буквально на пятачке́ развернулись, за секунду-две встав параллельно направлению хода «Манадзуру». И в итоге разошлись с ним бортами на дистанции в какой-то метр-полтора.

А вот Кази так не повезло. Его «Игрек» разрезало на две части таранным ударом такого же точно миноносца, начисто снеся торпедный жёлоб, что начинался сразу же за небольшой рубкой. Только это их и спасло от мгновенно затопления — запаса плавучести отгороженного водонепроницаемой переборкой носового моторного отсека оказалось достаточно, чтобы удержать оставшуюся половинку катера на поверхности воды. Плюс самим японцам было вовсе не до нас — они неслись атаковать «Варяг», тогда как наши катера лишь оказались незначительным препятствием на их пути. Так, должно быть, первоначально полагали экипажи этих миноносных кораблей.

Но оценить в полной мере всё произошедшее я смог лишь только после того, как убавил газ до минимума и тем самым выровнял наш пострадавший кораблик, что пытался вертеться на месте, словно юла.

И то, что я увидел, оглядевшись вокруг через имеющиеся в рубке иллюминаторы, мне поначалу очень сильно не понравилось. Да мы, блин, находились на каком-то волоске от гибели!

Вода вокруг буквально кипела от падающих тут и там небольших снарядов. Это с удаляющихся миноносцев пытались добить нас, подранков. Пытались ровно до тех пор, пока мимо нас вдогонку японцам не пронеслись уже успевшие развернуться катера первой пары. Совершенно не пострадавшие катера! С бортов которых вели сильный пулемётный огонь на подавление!

Таким вот образом, потеряв один катер протараненным и мой охромевшим, наш отряд таки смог сбить атаку японских миноносников.

От чего от чего, а от пулемётного огня, ведшегося почти в упор, экипажи японских миноносцев не были защищены абсолютно. Ни броневых щитов у орудий, ни какой-либо броневой защиты у ходовой рубки они не имели. Потому, когда два наших оставшихся в строю катера быстро настигли японцев и сошлись с ними на дистанции клинча, скорострельность пулемётов начала решать.

Японским морякам попросту негде оказалось укрыться от губительного огня двух пулеметных спарок, которые в четыре ствола за считанные секунды вычищали от живой силы верхние палубы миноносцев, пробивая насквозь своими пулями даже дымовые трубы и борта этих небольших корабликов.

Ну а пока первая пара катеров продолжала выполнять свой воинский долг, множа противника на ноль, мы приступили к спасательной операции, начав снимать членов экипажа погибшего катера с его покачивающейся на небольших волнах носовой части. Благо они оказались всего-то метрах в пятидесяти от нас, так что подоспели мы к ним весьма быстро, и никому не пришлось побултыхаться в откровенно холодной воде. Лишь те, кто прежде находился в рубке, промочили ноги, да и только.

На наше счастье, данное «столкновение лилипутов» произошло всего в каких-то 10 кабельтовых от места гибели «Асамы». Потому, сразу после того, как, согласно морской традиции, последним на борт «По» взошёл Кази, мы расстреляли борт остатков «Игрека», чтобы он поскорее ушёл на дно, да и, насколько это только позволял наш охромевший катерок, принялись потихоньку оттягиваться по направлению к мели.

Только так мы в данный момент могли уйти от накатывающего на нас японского крейсера «Ниитака», что по какой-то причине вышел из боя с «Варягом», и взял курс на сближение с нами. При этом даже постреливая из носового 152-мм орудия.

В итоге вышло, что лишь невероятным стечением обстоятельств мы смогли отползти своим ходом на каких-то 10 узлах обратно к глубоководному рейду порта Чемульпо, не став очередными жертвами этого боя.

На наше счастье командир «Ниитаки» проявил изрядную осторожность и отвернул с догонного курса задолго до того, как приблизился к мелководью, отчего разделявшее нас расстояние осталось никак не менее 20 кабельтовых. Потому мы и смогли уйти, даже уступая ему в скорости хода.

Впрочем, провожали нас с отвернувшего крейсера активным огнем всех бортовых орудий ещё долго. Как бы не четверть часа лупили нам вслед из 76-мм и 152-мм пушек, тем самым организовав немало новых осколочных пробоин и легко ранив четырех человек.

Вот так, на одном работающем винте, постоянно подправляя рулём курс то и дело стремящегося рыскнуть в сторону катера, мы и дохромали до Чемульпо, для того, чтобы перейти на борт остававшегося тут «Чханнёна». Однако последнему случиться оказалось не суждено.

Уж не знаю, чего там хотели от нас эти наглые англичане, но паровой катер с их крейсера, что, как и мы, возвращался в порт от места сражения, неожиданно преградил нам путь, прямо перед нашим носом развернувшись перпендикулярно нашему ходу, отчего мы просто влетели в его борт, проломив и его, и свой нос.

Проблемы с управляемостью банально не позволили мне уклониться от этих баранов, что стали таковыми ещё даже ни разу не сев за руль автомобиля. А это, блин, был редкий дар! С таким родиться надо было! И никак иначе!

Таким вот образом наш героический «По» и погиб от действий «вечно гадящей англичанки», а я вместе с прочими членами своего экипажа и экипажа Кази оказался в воде. Впрочем, как и англичане, чей катер ушёл на дно даже вперёд нашего.

Глава 6

Военно-морской бардак. Часть 1

Сохраняйте панику и не поддавайтесь спокойствию! Ещё ничего не закончилось! Наоборот! Всё только начинается!

Наверное, такой вот «вдохновляющей» речью можно было охарактеризовать всё то, что впоследствии происходило с нами — катерниками-добровольцами.

Благо, всех споро подобрали из воды моряки с итальянского крейсера «Эльба», что находился ближе всех к месту аварии. От них-то, спустя пару часов проведённых едва ли не в обнимку с одним из пышущих жаром корабельных котлов, я и узнал, что флагман японцев мы всё же достали. Хотя, похоже, всего одной торпедой из восьми выпущенных.

Пусть и не в подробностях, но с борта своего корабля итальянцы через оптику видели, как тот «прилёг на грунт» на мелководье. Да так низе́нько-низе́нько прилёг, что только трубы с мачтами да мостиком и остались торчать над водой. Видать атаковавший нас «Ниитака» как раз сопровождал торпедированную «Наниву» до того самого мелководья, отчего и оставил «Варяга» с «Корейцем» в покое, а также вёл беспокоящий огонь по нам, чтобы мы уж точно не ринулись добивать поврежденный японский флагманский крейсер.

Мы даже после сами полюбовались через одолженные бинокли на дело своих рук. Естественно, после того, как отогрелись в котельном отделении и накачали свои героические организмы изрядными порциями спиртного вперемешку с горячим чаем. Тем более что принимавшие нас итальянцы не поскупились ни на то, ни на другое.

Они ведь, в отличие от англичан с французами и американцами, прежде смогли пронаблюдать со своего борта и за гибелью «Асамы». Опять же не в подробностях, а в самых общих деталях. А потому смотрели на нас, слегка всех таких фиолетовых, с изрядной долей уважения во взглядах. Как же! Мало того, что все, как один, сорвиголовы и убивцы крейсеров. Так ещё сразу видно, что все, опять же, как один, голубой крови! А как иначе? Рожи-то у нас нынче у всех были одинакового фиолетового цвета. Разве что щёки раскраснелись от принятого на грудь.

Так что лично мне уже было очевидно, что знаменитым итальянским катерникам отныне было суждено появиться на этом свете куда как раньше.

Мы с Кази даже подтвердили командиру итальянского крейсера, рассыпавшемуся в похвале нашему брату-катернику, что не будем против поставки подобных катеров некоему иностранному заказчику, найдись таковой, но только после того, как насытим ими Российский Императорский Флот.

Он, кстати, очень сильно удивился, узнав, кто мы такие — то есть приближённое к императору лицо и наследник одного из крупнейших состояний в мире. А уж какими сделались его глаза, когда он осознал, что богатейший человек России так же воюет ныне где-то там, на морских просторах, управляя точно таким же катером! Короче в грязь лицом мы точно не ударили. Но пару раз ударяли ими о всякие твёрдые элементы корабля из-за излишне употреблённых градусов.

Отец на своём «i» вместе с «Иксом» вернулись, кстати, в порт часа через четыре после нас. Вернулись отнюдь не налегке, а полностью облепленные дрожащими от холода матросами с «Корейца», а также буксируя вслед за собой по забитой под завязку шлюпке.

Что же, чуда не случилось. Ведь недорогая тихоходная канонерка она на то и была недорогой тихоходной канонеркой, чтобы за дёшево представлять флаг страны в каком-нибудь второстепенном порту, да создавать корабельную массовку флота, а не чтобы участвовать в сражении крейсеров. Пусть даже бронепалубных, что сами-то не сильно далеко ушли от тех же канонерок в плане своей живучести и стойкости к повреждениям.

Как только получившая торпеду в борт «Нанива» выбыла из игры, а вместе с ней ушла и «Ниитака», в дело преграждения пути «Варягу» с «Корейцем» вступили державшиеся до того в стороне крейсера «Такачихо» и «Акаси». Плюс никуда не делась всё та же «Чиода», что первой в этот день встретила огнем русские корабли.

Вот именно замыкавшая японский строй «Чиода» и уконтрапупила «Корейца» своими 120-мм скорострелками. Уж больно эти орудия оказались идеальны для борьбы именно с канонерскими лодками.

Ведь «Корейцу» не требовалось получать излишне много тяжёлых повреждений для выбытия из сражения. Хватило всего-то двух подводных пробоин, чтобы капитан 2-го ранга Беляев — командир канонерки, отдал приказ срочно выбрасываться на мелководье юго-западного побережья острова Ричи, мимо которого они с «Варягом» в то время проходили перед самым выходом на большую воду.

Там-то канонерская лодка и сгорела в конечном итоге, будучи оставленной экипажем. Уж больно сильный зажигательный эффект был у японских фугасных снарядов. А всякой древесины в её конструкции имелось в избытке. Плюс паруса с канатами. Плюс пороховые погреба. Горело, в общем, знатно.

Зато лишившийся такой «гири на своих ногах» Руднёв, по всей видимости, всё же решился на прорыв в Порт-Артур, поскольку «Варяг», в последний раз, когда его видели с борта «Корейца», буквально утопал в дыму, валившему из всех его четырех труб. И сколь бы много ни было у него проблем с капризными котлами, определённые шансы на то, чтобы оторваться от японских крейсеров, у него имелись. Ведь те тоже не являлись достойными ходоками.

Старенький «Такачихо» уже вряд ли мог выдать более 16 узлов хода даже на самом лучшем боевом угле. А составлявшие ему компанию «Акаси» с сильно отставшей для добивания канонерки «Чиодой» могли бы временно довести свой максимальный ход всего-то до 17 узлов. Их ведь всех потому и «скинули» в 4-й да 6-й боевые отряды. Не самое убожество ещё. Но что-то очень близкое к тому.

Что же касалось нас, всех таких героических, то, сдав на руки французам под их честное слово — никому не выдавать, всех своих раненых, уже к семи часам вечера мы покинули Чемульпо, набившись, что та сельдь в бочки, в рубки двух оставшихся катеров и на борт «Чханнёна».

Всех моряков с «Корейца» тот в свои внутренние помещения вместить вряд ли мог. Но погибших и раненых набралось под половину списочной численности экипажа, отчего оставшиеся в строю 83 человека кое-как да разместились в кубриках и коридорах корейского пароходика.

Мы же, «пришлые коки с официантами», обосновались в сохранившихся катерах, в рубках которых нам теперь предстояло провести не менее трёх суток, пока «Чханнён» на своих 9–10 узлах будет потихоньку красться вдоль побережья Кореи, а после и Маньчжурии до российского порта Дальний.

Кто-нибудь при этом мог сказать, что пройти напрямик оказалось бы втрое быстрее. Вот только в складывающейся ситуации прямой путь мог стать как раз самым длинным. И вернуться к своим семьям можно было уже только годы спустя, предварительно пройдя через японский плен. Ведь где-то там, как раз между Чемульпо и Порт-Артуром с Дальним, ныне находились основные силы японского флота. И встречаться с ними, нам было категорически противопоказано.

Именно поэтому все последующие трое суток мы бултыхались в своих скорлупках, попав, пусть не в полноценный шторм, но в весьма свежую погоду. Бултыхались да молились о том, как бы нас не перевернуло на очередной волне.

Многие даже сменили свой былой «аристократический» чуть фиолетовый окрас морд лиц на бледно-зелёный — так нас болтало. А уж как в такую погоду приходилось справлять большую нужду, не хочется даже вспоминать. Меня самого два раза чуть не смыло за борт, когда я гордым орлом восседал на корме «i» со спущенными до колен штанами. Но тут уже было ничего не поделать. Катер он катером и являлся. Места для устройства полноценного гальюна на нём банально не имелось. Впрочем, как и места для камбуза. Как и места для много чего ещё. Потому продавать их флоту я бы желал, а вот самому продолжать тащить на них службу — никак нет.

К чему я всё это повествую? Да к тому, что, сойдя вечером 12 февраля на пирс Дальнего, мы, не сговариваясь, повалились на колени и в групповом порыве принялись целовать землю-матушку. Пусть это даже был деревянный настил пирса.

Потом, конечно же, отплёвывались от всякой прилипшей к губам и зубам гадости. Но в тот, первый момент, радость от завершения наших морских скитаний оказалась сильнее всяких предосторожностей насчёт чистоты лобызаемой поверхности.

А чуть позже, конкретно — через 7 дней, мы узнали, что завершили это самое своё морское скитание исключительно каким-то чудом. И то лишь благодаря вечернему приливу.

Нам категорически повезло не подорваться в самом конце пути на якорных минах, которые на протяжении двух первых дней войны на подходах к порту выставляли с минного транспорта «Енисей». Выставляли до тех пор, пока к заливу Талиенван, на берегу которого и вырос Дальний, не подгрёб сильно-сильно побитый «Варяг».

Да! Как оказалось, Руднёв, не смотря на имеющиеся повреждения крейсера, включая даже пять подводных пробоин, ближе к ночи смог-таки оторваться от японцев и, сделав небольшой крюк, «прихромать» к своим.

Не будучи дураком, он прекрасно понимал, что соваться сразу к Порт-Артуру — смерти подобно. Всё же, рассуждая логически, именно там и следовало ожидать главные силы противника. Потому, сменив несколько раз за ночь направление движения, он, за неимением иных возможных вариантов, в конечном итоге взял курс на порт Дальний. Где и повстречал проводящий минирование «Енисей».

Ценнейший быстроходный минный транспорт! Один из двух имевшихся на Тихоокеанском флоте! Оставленный здесь в гордом одиночестве без какого-либо прикрытия! Практически под носом у японцев! И даже завалящего миноносца, или канонерки ему в компанию не выделили! Ему бы ещё на борту написали — «Приятного аппетита», для большего эффекта! Чтоб, значит, японские моряки совсем уж прониклись презентацией им такого вкусного подарка.

И эти люди ещё рассчитывали одолеть японский флот, что всё последнее десятилетие готовился к начавшемуся противостоянию! Дебилы…ля! Вот право слово! Зла, блин, не хватало! Таковыми оказались мои мысли, когда мы смогли, наконец, прибыть в Порт-Артур на поезде из Дальнего и вновь встретиться с Руднёвым, чтобы передать ему с рук на руки «одолженных» офицеров с матросами.

А ещё, пусть даже этого я сам и не знал, пущенные нашими действиями «круги по воде» начали приносить первые дивиденды.

Так явившийся к Дальнему Всеволод Фёдорович буквально заставил командира «Енисея» сопроводить его избитый крейсер в Порт-Артур. В связи с чем этот самый минный транспорт не подорвался на собственноручно выставленном минном поле при попытке расстрелять из имеющегося на борту лёгкого вооружения всплывшую на поверхность мину, чей минреп[1], по всей видимости, ослаб или вовсе оборвался.

А поскольку не пропал без вести «Енисей», на его поиски не стали отряжать крейсер 2-го ранга «Боярин». И этот корабль, соответственно, тоже не погиб на том же самом минном поле, подорвавшись, а сохранил себя для дальнейших действий в составе флота.

Плюс, естественно, люди. Те самые люди, что не сгинули со всеми этими кораблями. «Варяг» опять же условно уцелел. Условно — ибо ныне представлял собой избитую и частично выгоревшую развалину, требующую срочного ремонта. А это было уже 3 корабля в плюс отечественному флоту.

Если бы ещё это всё могло исправить что-то в общем ходе будущих событий. Ведь нередко случалось так, что частности навсегда оставались частностями, не приводя к каким-либо глобальным изменениям. И даже несколько выигранных сражений никак не гарантировали победы в войне.

— Погодите, Всеволод Фёдорович, — аж потряс головой папа́, когда услышал от Руднёва причину, по которой его «Варяг» уже третий день как стоял в доке без какого-либо видимого копошения в районе имеющихся пробоин. — Как это рабочих нет?

— А вот так и нет, Евгений Александрович, — тяжело вздохнул капитан 1-го ранга и тут же принялся терзать ножом утиную грудку, будто вымещая на той весь накопившийся негатив.

На время проведения ремонта весь экипаж крейсера перевели на берег, так что общались мы с ним не в его салоне на корабле, от которого к тому же ничего не осталось после случившегося там пожара, а в прибрежном ресторане «Сатаров». Ресторан морского собрания в это время оказался забит под завязку, вот и пришлось нам искать на стороне место, где бы «бросить свой якорь».

— Совсем? — недоверчиво посмотрев на явно не блещущего оптимизмом офицера, также приступил к разделке своей порции убиенной птицы мой отец.

— Считайте, что совсем, — отрезав-таки кусочек и степенно прожевав его, махнул ножом Руднёв. — Если ещё пять дней назад пострадавший в бою крейсер «Новик» было кому ремонтировать, то, как только мы заняли его место в сухом доке, мастеров с рабочими в нём практически не наблюдается.

— И с чего такое выборочное отношение? Никак не угодили в чём-то его превосходительству вице-адмиралу Старку? — слегка приподняв правую бровь, поинтересовался Кази, параллельно разделывая в тарелке свой кусок птицы.

Я бы уже на крик и панику перешёл, с выдергиванием волосьев на всех доступных в радиусе вытянутой руки головах. Как же так! Война идёт! А тут крейсер уже столько дней впустую простаивает без ремонта! И это тогда, когда на очередь в док стоят ещё три крупных корабля — те, что при первом же нападении японцев оказались ими успешно торпедированы. А эти трое лишь слегка моськи кривят, будто ведут речь не о стратегическом вопросе организации ремонта всего воюющего флота, а о чём-то праздном.

Вот что значит менталитет хроноаборигенов, которые, в отличие от меня, прекрасно понимают, как делаются дела в родном военно-морском флоте! Через задницу они исключительно делаются! И тот, кто более всех прочих начальственную задницу будет лобызать, тот более всех прочих и получит. А то, что война идёт. Ну, что же… Бывает! Война — дело приходящее и уходящее. А вот обезличенная начальственная задница — вечна! Не одна, так другая всегда отыщется.

— Нет, что вы, Михаил Ильич. В этом плане всё просто отлично. За спасение крейсера от уничтожения превосходящими силами противника меня уже представили к золотому оружию и Ордену Святого Георгия 4-й степени, — словно о чём-то само собой разумеющимся поведал командир «Варяга». — Тут дело в другом. У нас ведь в порту и на судоремонте в основном китайские мастеровые работали по найму. А они третий день как все вдруг взяли и уехали из Порт-Артура. Остались только местные жители, да те чернорабочие, что возводят укрепления. Специалистов же судоремонтников нынче днём с огнём не сыскать. Как и материалы для ведения этого самого ремонта. К начальнику порта, как и к начальнику мастерских на приём вовсе не попасть. Даже мне! И циркулируют в обществе такие слухи, что они оба вот-вот отбудут в Харбин, оставив здесь всё на… А вот на кого они здесь всё оставят — пока не ясно совершенно, ибо убывать собираются вместе со всеми своими заместителями. — С этими словами он отрезал очередной кусочек утки и аккуратно положил тот себе в рот, начав с удовольствием пережёвывать ароматное сочное мясо.

Я же в этот момент сидел рядом с ними и просто офигевал со всего происходящего! И, естественно, с трудом сдерживал себя, чтобы не побежать вот прям сейчас с пистолетом наперевес, дабы начать выбивать всё потребное из этих самых начальников порта и мастерских. С величайшим трудом смог заставить себя выдохнуть. Не успокоиться! Нет! Но для начала выдохнуть.

Ну что, в самом деле, изменит эта моя беготня с пистолетом? Да ничего она не изменит! Они тут все такие, как эти две означенных Руднёвым персоны! Вот вообще все! Уж сколько времени папа́ провёл в компании моей деятельной натуры и насмотрелся на то, как НАДО работать, но и тот не возмущается подобными реалиями. Ибо, в отличие от меня, понимает и принимает душой, что так всё тут и происходит. И чего-то лучшего ждать не стоит вовсе. Болото! Как оно есть болото! Да такое, что хрен ты его осушишь!

— И что же вы намерены предпринять? — усвоив доведённую до нас информацию вместе с очередным кусочком сочной утятины, спокойно поинтересовался папа́, словно спрашивая о планах на вечер. Вы, мол, крейсер будете ремонтировать или сыграем партейку-другую в бильярд?

— Пока всё, что только возможно, делаем руками экипажа, — ну, эта практика была известна издавна. Нередко экипаж не только осуществлял ремонт кораблей своими силами, но даже принимал активное участие в их достройке, если речь шла о новом судне. — Уж сбить-то заклёпки с требующих замены листов обшивки — большого ума не надо. Главное физических сил побольше приложить. А после останется лишь ждать. Это сейчас, в самом начале войны, неразберихи ещё будет хватать. Но как всё придёт в норму, и нужные люди займут нужные должности, работа будет налажена. Вот увидите. Благо мой экипаж успешно прошёл крещение боем, и в головах многих матросов с офицерами появилось осознание того, что, только действуя совместно, они смогут и приказ выполнить, и сами выжить. А то успел я тут за последние дни наслушаться и насмотреться на то, как обстоят дела у командиров «Дианы» и «Паллады», что, подобно моему «Варягу», до начала войны также долго пребывали в вооруженном резерве. Там чуть ли не каждого отдельного матроса до сих пор офицерам приходится долго и нудно уговаривать выполнить то или иное действо. Да так выполнить, чтобы после за ним не пришлось бы переделывать. Да и матросы те, скажу я вам, никакие не матросы. Просто деревенские мужики, которых в форму одели. Вот ей Богу! Коровы с сёдлами! Большая часть из них и в море-то ни разу до начала этого года не выходила. Но ничего. Дайте только срок, всё наладится.

В принципе, так оно всё и случилось. Худо-бедно, но спустя месяц «Варяг» вывели из дока для продолжения ремонта на плаву и на его место тут же затащили «Палладу», всё это время простоявшую у стенки пирса с огромной пробоиной в борту, ставшей результатом её поражения торпедой с японского миноносца ещё в первый день войны. И примерно в это же время начались активные работы по подготовке к исправлению схожих подводных повреждений на двух пострадавших в тот же день броненосцах — «Цесаревиче» и «Ретвизане».

Не то, что их не пытались как-то начать исправлять ранее. Но делалось всё это спустя рукава и практически на голом энтузиазме отдельных лиц. Будто никому другому этого и не было нужно.

И у источника всех этих резких изменений имелась своя фамилия, а также имя и отчество — Макаров Степан Осипович. Новый командующий тихоокеанским флотом, который и сам прибыл в Порт-Артур, и привёз с собой почти 250 человек судоремонтников с Балтийского завода, водолазов, а также мастеровых с Обуховского артиллерийского завода вместе с целым составом потребных инструментов, материалов и запчастей. Уж кто-кто, а он прекрасно знал о той жуткой канцелярщине, что творится в отечественном казённом судоремонте, вот и озаботился прихватить с собой тех, кто не станет прятаться за сотнями бумажек, лишь бы ничего не делать, а, наоборот, станет делать всё, что нужно, не требуя никаких лишних писулек. Вот что значит опытный человек! Уже со своей «соломой» приехал!

[1] Минреп — трос или цепь для крепления якорной морской мины к якорю.

Глава 7

Военно-морской бардак. Часть 2

— Ты, Степан Осипович, не смотри, что он такой малёк, да ещё и наглый не по возрасту и не по чину, — загодя принялся отбеливать мой светлый образ Кази. — Александр Евгеньевич дурного не будет советовать. Это тебе я говорю! Чай уже лет десять минуло, как свёл с ним знакомство. Много споров у нас с ним за это время случилось. И за все эти годы я смог многое о нём понять. Хотя, признаюсь, далеко не всегда вижу те или иные конечные цели многих его действий. Но ещё ни разу он меня не подводил. А потому верь ему. Он многое видит иначе, чем мы, старики.

— Александр Евгеньевич, значит, — окинув меня изучающим взглядом, хмыкнул себе в бороду новый командующий Флота в Тихом океане. Пусть далеко не сразу после его прибытия в Порт-Артур, но Кази всё же смог пробиться к нему на приём и протащить нас с папа́ за компанию. — Тот самый? Как же! Наслышан, наслышан! — вновь усмехнулся он, видимо, припомнив те эпитеты, которыми меня вполне возможно мог награждать Кази в их дружеских беседах в предыдущие годы. — Так значит, говоришь, готов отдать в дар возглавляемому мною флоту целых 18 минных катеров по мере их изготовления и ещё 30 штук переуступить, а также покрывать за свой счёт прочие мои пожелания?

— В пределах разумного, — тут же уточнил я, поскольку тащить весь флот за счёт своей семьи уж точно не собирался. Пупок бы развязался вытягивать из сложившегося военно-морского болота такую бездонную бочку для денежных растрат. — Даже скажу точнее. Можете рассчитывать на сумму в пределах 5 миллионов рублей, — переглянувшись с присутствующим тут же отцом, что одобрительно кивнул мне, озвучил я наш максимум по вкладу в общую победу.

Ё-моё! Пять лямов, как с куста! Да мы на них могли бы себе огромный завод по производству покрышек в будущем построить! Или полноценный рабочий посёлок со всеми удобствами вообще на всех наших работников! Не в столице, конечно, а в ближайшем пригороде Харькова, к примеру. Но, блин, деваться было некуда. Местные снабженцы проворовались так, что на складах не оказалось слишком многого из числа того, что там обязано было храниться. Начиная от мясных консервов со всякими там крупами и заканчивая стальными листами корабельной обшивки. Всему приделали ноги, сволочи! И чтобы скрыть сию катастрофическую недостачу, нынче всячески препятствовали проведению ремонта пострадавших кораблей, отказывая в выдаче материалов под любым возможным предлогом!

Сразу приступившие к делу рабочие с Балтийского завода покуда были вынуждены применять только то, что привезли с собой в товарных вагонах, да то, что в имеющейся кузне выходило выправить и выгнуть взад из числа поврежденных вражескими снарядами элементов корабельных остовов с обшивкой. Получалось… Что-то, в общем, у них при этом получалось. Но прочностные характеристики у таких восстановленных элементов были уже, конечно, не те. А большая часть разбитых механизмов и вовсе не восстанавливались.

Одно тут только радовало. Мы, Яковлевы, ныне могли себе позволить такое финансирование! Так-то!

Если в начале прошлого года нам на счета упали немыслимые прежде 36,5 миллионов рублей. То в январе этого года общая цифра наших суммарных доходов с лицензий и акций оказалась в цифрах всего-то на 6 миллионов меньше. То есть не 36,5 миллионов, а 30,5 миллионов. Но не рублей, а зелёных и мертвых американских президентов! 30,5 миллионов баксов или почти 59 миллионов рублей!

Как нас всех ещё не грохнули за это, я вообще не понимаю! Ведь чисто из человеческой зависти легко могли бы порешить! Чтоб, значит, после раздербанить среди «нужных людей» все наши активы, оставшиеся без хозяйской руки.

И вроде бы понимаешь, что надо срочно нестись в США и вбухивать там очередные миллионы в имеющиеся заводы, развивая те ещё сильней, чтобы нас уж точно никто не смог бы с пьедестала сковырнуть, как бы ни старался. И чтобы лишь мы могли из года в год доить этот невероятный по своей ёмкости и покупательской способности рынок! Но при этом, блин, пока никак не вырваться из этого чёртового Порта-Артура! Нельзя! Вот нельзя позволить Макарову погибнуть при взрыве броненосца!

Уж не помню за очень большой давностью лет, в чём там была причина того трагического взрыва, но то, что вице-адмирал погиб со своим флагманским кораблем — эта информация у меня в голове обнаружилась. Причём погиб довольно скоро после начала войны. То есть ожидать чего-либо подобного следовало в ближайшие 2 — 3 месяца, если не раньше.

В том числе по этой причине я и находился сейчас здесь — на беседе с вице-адмиралом, а не ехал на поезде в Санкт-Петербург, где также имелось очень много забот и хлопот, требующих нашего с папа́ непосредственного участия и самого пристального внимания.

— Хм. Немалая сумма. Очень немалая, — кинув вопросительный взгляд на моего отца и получив с его стороны точно такой же подтверждающий кивок, Макаров принялся в задумчивости барабанить пальцами по столешнице.

Ему, конечно, и прежде доводилось иметь дело с большими деньгами. Причём с куда бо́льшими, нежели сейчас предлагали мы. Но никогда прежде ему не позволялось тратить такие суммы исключительно по своему усмотрению и без всяких проволочек!

Это подкупало! А также изрядно развязывало руки во многих делах. Ведь самое первое, с чем столкнулся вице-адмирал, прибыв на Дальний Восток, стало даже не молчаливое сопротивление всем его начинаниям со стороны местных офицеров и адмиралов мирного времени, которые вообще не желали менять былого подхода к несению службы, а активное противодействие со стороны Главного морского штаба и Морского министерства! То есть тех, кто его сюда же и послал командовать!

Центральные органы управления всей жизнью Российского Императорского Флота раз за разом торпедировали все его запросы и решения, вплоть до вынесения запрета на печать всего-то полутысячи экземпляров книги «Рассуждения по вопросам морской тактики» для раздачи офицерам кораблей, которые прежде подобную книжицу и в глаза-то не видели. Хотя впервые она была выпущена ещё в 1897 году специально для них. Но, увы, активно учились по ней лишь… офицеры японского флота!

А уж как на Макарова взъелись все «свои люди» за то, что он личными приказами принялся снимать с командования кораблями самых неспособных капитанов и ставить на их место тех, кто действительно готов был воевать, а не просто тянуть лямку службы! Какие только угрозы на его голову ни сыпались из-за этого, как со стороны наместника императора на Дальнем Востоке, так и из столицы! И лишь когда он, психанув, заявил всем и каждому, что снимет с себя командование флотом и отойдёт в сторонку, чтобы далее просто смотреть, как всех остальных уничтожают японцы, от него, наконец, отстали. Становиться козлом отпущения вместо Макарова не захотел никто. Ведь все, кто надо, понимали истинное положение эскадры в Порт-Артуре.

Правда, прежде чем отстать, напоследок посоветовали более никого из «нужных офицеров» не трогать. Ведь им срочно нужно было делать карьеру для скорейшего занятия более «вкусных» должностей в столице в министерстве! А он, нехороший такой человек, едва ли не чёрные метки принялся раздавать им всем своими действиями!

— Немалая. Согласен, — нарушил я своим ответом дробный перестук вице-адмиральских пальцев. — Но и запрошу я тоже немало в ответ.

— Хо! Вот как! Прямо возьмёшь и запросишь у командующего флотом? — аж хохотнул с такого моего пассажа Степан Осипович.

— Да. Запрошу. Одно непременное условие. — Наверное, моё лицо в этот момент сделалось настолько каменным и отстранённым, что Макаров едва не подавился своим очередным смешком, которому вырваться наружу так и не вышло. Так и застрял в горле. — И даже объясню, почему запрошу именно его.

— Ну, давай, отрок, излагай своё условие. Пять миллионов на дороге не валяются. Хотя бы выслушать тебя ради них я готов. А там посмотрим на меру твоей наглости. — По всей видимости, Макаров предположил, что через него я начну пробивать для кого-то своего какой-то совершенно немыслимый военный заказ. Ибо иных причин нашей с папа́ щедрости он вообразить себе банально не мог. Чему жизнь научила, того и ожидал.

— Только прошу отнестись к моим словам с максимальной серьёзностью! — аж приподнял я указательный палец правой руки, чтобы подчеркнуть значимость своих слов.

— Выкладывай, — лишь дозволительно махнули мне в ответ, прежде чем откинуться на спинку кресла и начать внимать.

— Чуть менее года назад мы вычистили определённую территорию столицы от всяких мелких бандитов, — начал я придумывать издалека. В правду ведь никто вообще не поверит. Вот и решил заделаться сказочником. — Вы не подумайте чего лишнего. Все остались живы и даже довольны. Мы весь этот криминальный элемент просто взяли и вывезли в США, как эмигрантов. И тут вы вполне закономерно можете спросить — к чему я вообще вспомнил об этих бандитах.

— И спрошу! К чему ты он них вспомнил? — подыграл мне вице-адмирал, которого пока что складывающаяся ситуация лишь забавляла.

— К тому, что бросать их просто на произвол судьбы мы не стали. Чутка подсобили с обустройством на первых порах. В общем, врагами не расстались и кое-какие контакты с ними сохранились. И вот представьте себе моё удивление, когда осенью прошлого года я через третьи руки получил от одного из них весточку, что в среде русскоговорящей общины Нью-Йорка появились люди, которые готовы очень хорошо заплатить за подрыв русских броненосцев в Порт-Артуре.

— Это, получается, полгода минуло с тех пор? — а вот теперь с Макарова слетела вся былая весёлость.

— Где-то так, — тут же кивнул я головой. — Так вот. Исполнителей, готовых подзаработать таким образом, эти самые «заказчики» нашли очень немалое количество. Оказался среди них и один из тех самых мелких бандитов, которых мы когда-то спровадили в Америку. А несколько дней назад я столкнулся с ним в Дальнем. Точнее он меня там целенаправленно нашёл, поскольку изначально собирался лишь заработать на продаже мне определённой информации, но никак не рисковать своей шкурой. И в обмен на немалую сумму денег, он поведал, что на трёх броненосцах уже имеются завербованные люди, готовые в любой момент осуществить их подрыв. Но пока никто не действует, поскольку заказчики велели ждать.

— И чего же ждут? — принялся поигрывать желваками вице-адмирал, которому ещё таких хлопот не хватало получить на свою голову. Бомбистов и революционеров всех мастей в России действительно имелось немало. Потому-то мой рассказ и не выглядел на первый взгляд совсем уж завирательским. Плюс за меня поручился Кази! А для того же Макарова это значило немало!

— Желают в первую очередь подорвать тот броненосец, на котором вы поднимите свой флаг и выйдете в бой с японцами, чтобы одним ударом решить разом две задачи. И вас показательно уничтожить, и корабль на дно пустить, дабы у всех прочих тут же началась паника перед лицом врага в связи с потерей управления эскадрой, — развёл я руками, одновременно сжав губы, чтобы продемонстрировать собственное отношение к этому изуверскому плану хитрых вражин. Ага! Вражины они ведь такие! Хитрые и коварные донельзя! Чего только не удумают, сволочи!

— А ты-то чего хочешь? Я ведь так и не услышал твоего требования! — явно сдержался Степан Осипович, чтобы не обогатить мой багаж знаний ёмкими военно-морскими идиоматическими выражениями.

— В связи со всем этим моим единственным условием предоставления вам денег будет следующее, — аж подался я вперед, привстав со своего стула, и, уперев руки в столешницу, навис над письменным столом командующего флотом. — Вы не станете подниматься на борт ни одного из броненосцев. Всё командование вверенными вами силами вы будете осуществлять исключительно с крейсеров. Полагаю, что тот же «Баян» сможет сыграть роль вашего флагманского корабля. У него и скорость, и броня на уровне. В крайнем случае, в одном строю с броненосцами сможет некоторое время продержаться. Ну и, конечно же, прикажете максимально усилить контроль за теми лицами, что будут иметь допуск на ваш флагман. Вот такие у нас дела, господин вице-адмирал, — вновь развёл я руками под конец своей ультимативной речи. — Пусть я не знаю, как спасти те броненосцы, на которые уже проник враг, но я хотя бы спасу для нашего флота его лучшего командующего, — изрядно потрафил я собеседнику. От меня не убудет, а ему явно станется приятно. Да и не сильно далёк я был в этот момент от истины. — Вы ведь сами видите прекрасно, как тут обстояли дела до вашего прибытия. Так точно такими же они станут и после вашего исчезновения, случись непоправимое. В этом уж не сомневайтесь. А теперь думайте, Степан Осипович, стоит ли выполнение моего условия тех 5 миллионов, которые мы готовы выделить от лица всей нашей семьи.

В последующем меня мурыжили уже жандармы. Всё же описанная мною ситуация подпадала именно под их юрисдикцию. Так что активным развешиванием на уши лапши да покудрявей я занимался где-то с неделю, пока вообще на всех кораблях вёлся тихий шмон, закономерно ни к чему такому не приведший. Обнаружено-то было много всего, конечно. Вплоть до самодельных самогонных аппаратов. Но вот «адских машинок», как и потенциальных террористов, выявлено не было.

И мне бы даже, наверное, начали задавать очень неприятные вопросы по поводу того, не вру ли я с какой-то неизвестной целью, если бы не те самые 5 миллионов. Я ведь не просил их за предоставленную информацию, а, наоборот, готов был их отдать из своего кармана, лишь бы только Макаров прислушался к моим словам и проявил определённую долю осторожности. Никто просто не мог взять себе в голову то, что я был готов выложить такие деньги, лишь бы только вице-адмирал уцелел.

Но в конечном итоге мы с ним ударили по рукам. Вице-адмирал и наёмный гражданский кок, которым я всё ещё продолжал числиться на флоте, хоть мой катер, к которому я всё так же оставался приписан, и погиб в Чемульпо! Как говорится, кардинал и галантерейщик — это сила! А «галантерейщик» с пятью миллионами в кармане — двойная сила.

Так, начиная с 23 марта, Макаров «квартировал» исключительно на броненосном крейсере «Баян», иногда перебираясь на другие крейсера, что менялись в дежурстве на внешнем рейде. И именно с его борта смог наблюдать за тем, как взлетает на воздух многочисленными мелкими фрагментами броненосец «Петропавловск», подорвавшийся на втихую выставленных японцами якорных минах. На секунду, точечно выставленных на секретном фарватере между русскими минными полями! Так что без прямого предательства кого-то из штабных офицеров тут обойтись никак не могло.

В результате детонации части боекомплекта и котлов этот грозный корабль разорвало на две части, которые и скрылись под водой в течение 1–2 минут на глазах у всего флота и всех защитников морской крепости.

И пусть я не смог спасти столь ценный для флота корабль, как и подавляющее большинство его команды, но я спас человека, который всё ещё имел немало шансов заклинить японскую военную машину путём ссыпания в её работающий механизм целых вагонов гравия, даже не песка!

На сём свою задачу я и посчитал исполненной до конца, после чего начал намекать на то, что нас с папа́ хорошо бы отпустить домой — к любящей семье и всяким приятным излишествам, которых в Порт-Артуре уже было не сыскать. Тем более что все прочие подарки мы уже раздали. Медикам — медиково, пехоте — пехотное, морякам — головную боль в виде катеров и прилагающихся к ним инструкторов, которым вплоть до завершения войны отныне предстояло отрабатывать здесь своё тройное жалование.

Нас же с отцом впереди ещё ждали горы проблем, связанных с забастовками на наших заводах, что случились в наше отсутствие, а также не меньшее количество невзгод, связанных с пробиванием казённых заказов, дабы не выделяться на общем фоне желающих погреть руки на начавшейся войне. Деньги-то всё равно будут потрачены очень немалые. Это к гадалке не ходи. И уж лучше пусть немалая их часть попадёт в наш карман, чем к каким-то там проходимцам. Ну и главная афёра этого года, конечно! Вырывание из рук французского капитала очень, прямо очень вкусных активов, что покуда зависли в статусе «ничьи», находясь под внешним управлением банкиров из-за огромных накопившихся задолженностей, но ещё не отторгнутых ими окончательно у прежних владельцев.

К тому же, когда бы ещё, как не во времена войны, мне было продолжать пропихивать в армию всевозможную моторную технику! Особенно учитывая тот факт, что весной прошлого года нам в «смотрящие» пропихнули не кого иного, как великого князя Михаила Александровича. Последнего живого родного брата царя!

Нет, так-то я изначально понимал, что кому чужому столь великие в перспективе деньги Николай II в руки не отдаст. Интересы империи интересами империи, а свой личный карман он и есть свой личный карман. Ну, или хотя бы карман своей семьи.

Император ведь не мог не помнить те умопомрачительные суммы, кои я ему когда-то озвучивал. Пятьдесят миллионов рублей на постройку автомобильного завода и в десять раз больше на создание техники для отечественных сухопутных бронесил. Гигантские суммы, с какой стороны ни взгляни! Такие не могли не вызывать должного слюноотделения и даже пиетета у любого здравомыслящего человека.

И это я ещё не произносил вслух примерную цену полной автомобилизации хотя бы армии, не говоря уже о моторизации всего «народного хозяйства» страны! Не миллиарды! Десятки и даже сотни миллиардов рублей! Естественно, не сразу, а в перспективе ближайшего полувека.

А семья Романовых со всеми прочими близкими родственниками так-то выходила немалой. Голодных ртов всегда хватало.

Но даже я тогда предположить не мог, что нам с папа́ в «кураторы» или, скорее, даже в будущие «компаньоны» начнут пропихивать родного брата монарха. Тут, блин, уже никак нельзя было сказать — «Нет, нет, спасибо! Мы сами как-нибудь справимся без всяких сопливых князьков.».

Попрание чести императорской фамилии и всё такое наше дружное семейство Яковлевых могло бы и не пережить. Не в том плане, что нас пришли бы тут же резать на кусочки. Всяких разных «стреляющих штучек» к 1903 году у меня стало ещё больше, а пиетета перед царскими родственничками ещё меньше. Опыт опять же определённого толка уже имелся. Так что подобные резальщики очень быстро могли бы закончиться. Вот чисто физически взять и закончиться. Не дожидаясь 1918 года.

Но вот административный ресурс… В общем, начни вдруг люди такой величины вставлять палки в колёса выстраиваемой нами «промышленной машине», мы бы точно не сдюжили. Ведь размер этих самых «палок» мог доходить до габаритов баобабов. И никакие деньги не спасли бы нас от необходимости навсегда сваливать за бугор. Самодержавие, етить его колотить! Волюнтаризм, ё-моё! Знали большевики, с кого брать прямой пример, когда подгребали под себя всю власть в стране!

С чего же я вдруг взялся привередничать? Мол, последний живой родной брат самого императора меня не сильно-то устраивает в качестве «надзирателя» и «толкача» наших взглядов. Да потому что он… Как бы так выразиться поинтеллигентнее?

Во! Про него, конечно, нельзя было сказать, что его лицо совершенно не отягощал интеллект. Интеллект-то там как раз имелся и просматривался великолепно. Но наивняком тот представлялся мне откровенно страшным.

Вот знаете, словно девочка-припевочка из достойной семьи, что впервые в жизни увидела на заборе слово из трех букв, описывающее то, из чего этот самый забор постоянно и описывали. Представили себе? Вот! У него были точно такие же глаза! Всегда!

А ещё этот человек совершенно не желал о чём-нибудь заморачиваться. «Не мешайте мне жить спокойной жизнью!» — вот, наверное, какой девиз лучше всего отражал его отношение ко всему вокруг происходящему.

Как там когда-то в старом советском мультике водила грузовика дедушке Морозу говорил? «Темнота! Лета не знает!». Так вот. Михаил Александрович Романов являлся той самой темнотой. Только не знал он не одного лишь лета, а вообще окружающих его реалий.

Через многочисленные дворцовые интриги пройти уже успел, накушавшись ими досыта, а реалий страны — не знал! Вот вообще не знал настоящей жизни жителей Российской империи и обо всём судил по тому окружению, в котором рос все эти годы сам. А его хоть и старались воспитывать в определённой строгости, всё равно окружали теплотой и заботой, как самого любимого из всех детей.

И вот, имея такого человека во главе, нам с папа́ предстояло налаживать автомобильное и бронетанковое дело в стране. Уж лучше бы свой какой-нибудь аналог Тухачевского нашёлся б в императорской фамилии, в самом деле, нежели такое вот высокородное «счастье».

Потому и надо было нам поспешать в столицу, что без нашего пригляда и вечного битья по всяким шаловливым ручкам этот деятель мог наделать таких дел, которые потом не год и не два пришлось бы расхлёбывать всей стране. Недаром Николай II, когда «мучился брюшным тифом», аж очнулся и крикнул — «Нет, нет! Не подпускайте Мишу к моим делам! Он ведь там всё напутает!», после того, как ему предложили переложить часть забот на плечи брата. Уж кто-кто, а он точно знал, о чём говорил.

Глава 8

Вольноопределяющийся олигарх военного времени. Часть 1

Здравствуй, небо в облаках,

Здравствуй, юность в сапогах,

Пропади, моя тоска

Вот он я, привет, войска!

Н-да, это вам не это! Как же я сейчас начинаю понимать сию ёмкую и в своей сути очень глубокую фразу дикого прапорщика! Российская императорская армия это вам не Непобедимая и легендарная. Это, блин, полнейший караул какой-то!

Даже в артиллерии, куда, как меня заверяли, отбирали лучших из лучших, по большей части царило такое шапкозакидательство и нежелание учиться хоть чему-то новому, что очень-очень сильно хотелось начинать составлять свои собственные расстрельные списки. Вот прямо здесь и сейчас. Одно останавливало — некомплект по офицерам и унтер-офицерам в армии и так был, если не страшный, то слишком заметный. Четверть должностей первых и под треть вторых из года в год оставались вакантными по причине нехватки кадров.

При этом обер-офицеры, как и положено, были лихими на вид и молодцеватыми, нижние чины — старались выглядеть максимально тупо, дабы не смущать своим разумением собственных командиров. А всё вместе это приводило к тому, что никакой инициативы ни снизу, ни сверху, ни сбоку не существовало в принципе.

Те же дивизионные пушки уже вовсю производились с дальностью ведения огня под 8,5 километров и оснащались всем потребным для ведения огня с закрытых позиций, а на практике все в войсках продолжали стрелять исключительно прямой наводкой. То есть, как умели.

Только лучшие из лучших офицеров, энтузиасты своего дела, учились применять все появившиеся в артиллерийском деле новшества, не находя при этом понимания у большинства своих сослуживцев и даже у командования. Но и то был хлеб.

Имелась у меня надежда на то, что текущая война хоть как-то подстегнёт развитие воинского искусства и после неё появится такая прослойка офицеров среднего звена, которые смогут начать передавать заработанные кровью и потом навыки своим молодым сослуживцам. Или не молодым, а просто сослуживцам. Однако же пока даже в гвардии — казалось бы «лице» отечественной армии, дела обстояли не ахти.

И это ещё мягко сказано! Да, блин! Прямо на моих глазах случилась тупейшая трагедия! Одна из батарей гвардейской конно-артиллерийской бригады проводила учения с боевыми стрельбами и при очередном выстреле в орудии раздуло гильзу, отчего извлечь её не вышло. Делом это было уже привычным и потому, взяв банник, один из рядовых отправился выбивать ту со стороны дула. А пока он ходил, гильзу всё же вытащили, несколько раз закрыв и открыв затвор, после чего зарядили новый снаряд. Ну и выстрелили вновь как раз в тот момент, когда банник уже находился внутри ствола.

Куда при этом смотрели командир батареи, командир орудия, наводчик, замковый и вообще все прочие, лично для меня осталось тайной за семью печатями. Они ведь не могли не видеть начавшего прочищать ствол артиллериста! Орудия-то всё ещё были без бронещитков!

Как результат — рядовой погиб, новейшему орудию настал трындец, всех вокруг контузило неслабо, и никто ни за что не понёс наказание! Ибо гвардия! А в гвардии случайных офицеров не имелось. Поди попробуй кого-нибудь накажи, мигом кто-то очень важный где-то рядом с троном взвоет, что его родную кровиночку забижают и вообще не дают себя показать для ускорения карьерного роста!

И, да! «О-у-о, я в армии теперь» — как некогда певала группа Статус Кво. Вольноопределяющийся 1-го разряда, так-то, а не какой-то там гражданский кок на флоте!

Какого чёрта я вообще делаю в армии и зачем мне это всё понадобилось? Так время, как ни посмотри, удобное. Вроде и дел в семейном бизнесе по горло и даже выше, а вроде и сэкономить это самое время возможность нашлась. Да ещё и с пользой для многих-многих дел и начинаний.

Как сэкономить? Так отслужить всего 1 год вольноопределяющимся и именно там, где я хочу, а не тащить после окончания института на протяжении двух лет солдатскую лямку там, куда родина пошлёт.

А родина пошлёт! У меня в этом нет никаких сомнений! Желающих нажать на нас таким вот образом найдётся выше крыши! В очередь выстроятся! И только сейчас им всё обломится, ибо мы с братом, который также примерил армейскую форму вместе со мной, находимся ныне под непосредственным руководством и постоянным приглядом аж целых двух великих князей. Естественно, не с бухты-барахты, а по предварительной договорённости.

Плюс последующее право на сдачу экзамена для получения офицерского звания опять же присутствует. Нам ведь всё равно было никак не бросить на произвол судьбы новоформирующиеся моторизованные войска. И так и эдак пришлось бы с ними постоянно находиться попервой хотя бы в целях непрестанного консультирования офицерского состава по возможностям того или иного автомобиля, а также в целях осуществления обучения нижних чинов эксплуатации техники. Наставления-то, как мне уже было чётко ясно, читать не любил никто, ни на флоте, ни в армии.

К тому же никто вообще не говорил, что мы с Лёшкой должны денно и нощно сидеть безвылазно в казармах или маршировать по плацу.

Да! Мажоры с золотыми ложками, торчащими во всех местах разом! А иначе никак! Мигом ведь станем рычагами давления на наших родителей, которым всё наше общее имущество и принадлежит так-то!

Потому сейчас вот, к примеру, мы вовсе находились в загранкомандировке с целью приобретения подвижного состава для формируемого гвардейского мотострелкового полка. Находились, естественно, не в одиночку, а сопровождая князя Накашидзе Михаила Александровича, которого мы знали по совместному бизнесу.

Он ещё с 1902 года открыл в Варшаве гараж по обслуживанию автомобилей «Русь» и изготовлению к ним кузовов. Нынче же, прознав о начале формирования в столице первой гвардейской моторизованной части для последующей отправки оной на Дальний Восток, мигом перевёлся в неё с прежнего места службы и быстро свёл с нами близкое знакомство.

Очень уж его интересовала автомобильная тематика и те деньги, которые на ней возможно было заработать. Что было немудрено, учитывая, какую должность ныне занимал его отец. Губернаторами Баку, центра российской нефтедобычи, люди просто так не становились так-то. Потому нам с князем точно было о чём перетереть, пошептаться и ударить по рукам.

— Я и вообразить себе не мог, господа, что ваши американские заводы… такие! Такие…! Грандиозные! — с трудом подобрал Михаил Александрович то слово, что действительно могло бы их кратко описать и при этом не смотреться излишне вычурным.

Это мы устроили ему экскурсию на «DAC», где народ трудился, не покладая рук, выдавая по одной новой машине каждые 7 минут. А после показали и «Smith Motor Company», где с не меньшей скоростью производились 1,5-тонные грузовики, за которыми мы, собственно и явились в Штаты. Мы — это наша троица. Папа́ же, естественно, тоже явившийся с нами, имел свою персональную миссию, порученную ему лично императором.

Да, да! Вот так оно случается, когда ты, вдруг, в одночасье становишься самым богатым человеком в стране. Причём, не просто богатым, но также свободным от всяких хитрых обязательств перед кем бы то ни было! Золотом, а не человеком, становишься, иными словами говоря! Находкой! Правда, лишь для некоторых и лишь в определённых ситуациях.

И вот когда стране вдруг резко понадобились денежки на ведение войны, мы столь же резко стали не просто рукопожатыми людьми у нового министра финансов и даже у самого императора, мы стали, блин, надеждой с большой буквы «Н» на получение казной каких-то сумасшедших сотен миллионов рублей в кредит.

Вот и были спроважены в США искать эти самые миллионы у своих партнёров по автомобильному бизнесу, поскольку даже в наших оттопыренных карманах нашлось не более пятой части того, что стране требовалось получить здесь и сейчас. Да и те мы в полном объёме уж точно не собирались передавать государству за просто так.

Всё же мы не только патриоты, но и заводчики так-то. А, стало быть, имеем свои определенные заводческие интересы. Кои и были озвучены столь высокопоставленным лицам при личном общении, да и оставлены на время в покое для их последующего ими переваривания. Здесь же, на заводе SMC, мы сейчас собирались договориться о получении потребной техники в кредит с оплатой через год со своих дивидендов будущего года.

— Грандиозные, — кивнул я, не став отрицать очевидного факта. — Но только сейчас. Года через три оба осмотренные нами завода станут, скажем так, середнячками производства.

— Кхм. Простите? Середнячками? — аж закашлялся князь, будучи не в силах представить себе подобное положение вещей, поскольку его варшавский гараж с гордым наименованием «Интернациональ» был вовсе мелким предприятием, умещавшимся в одном небольшом цехе.

— Да. Динамика изменения спроса на автомобили в США наглядно демонстрирует лавинообразный рост этого рынка. Как минимум, имеет место быть его ежегодное полуторакратное увеличение. Так что уже лет через пять нам потребуется производить на всех местных заводах уже никак не менее полумиллиона автомобилей. Естественно в год! — я-то был в курсе, что оно так и будет, отчего, произнося свою речь, выглядел очень уверенным. — Так что осмотренные вами предприятия покуда ещё способны покрывать основную потребность местного населения в моторном транспорте, но уже через год-два нам придётся строить новые, намного более производительные производства, чтобы не отдавать без боя рынок своим ныне формирующимся многочисленным конкурентам.

— Вы рассказываете поражающие воображение вещи, — видимо, подсчитав в уме, сколько мы сможем «стричь тугриков» при продаже полумиллиона машин, жадно сглотнул Накашидзе. Ему, да и всей его семье, такие деньги и не снились. Точнее даже не так. За всю свою жизнь он явно не планировал получить в свои руки столько же, сколько мы могли заработать за 1 год. Тут действительно было с чего жадно сглатывать и желать стать нашим хорошим другом.

— И, тем не менее, реальность такова, — пожал я в ответ плечами. — Вы же сами с год назад написали труд, отражающий экономическую эффективность применения моторного транспорта по сравнению с гужевым. А в США люди очень хорошо умеют считать деньги. Получше, чем во всех прочих странах, включая, увы, нашу с вами родину. Плюс нефти здесь — залейся. Так что по мере накопления капиталов, всё больше и больше предпринимателей, фермеров и простых горожан начнут отдавать предпочтение автомобилям. Да и мы к тому времени себестоимость производства несколько понизим, тем самым сделав машины ещё более доступными, нежели сейчас.

— Если бы я своими собственными глазами не увидел того, что вы мне продемонстрировали, — кивнул Накашидзе в сторону жужжащего и шуршащего конвейера, по которому раз за разом мимо нас продвигались вперед частично собранные шасси грузовиков, — я бы посчитал вас, уж простите, пустомелей. Но я это всё видел и продолжаю смотреть на всё это сейчас! А потому у меня нет никакого права не доверять вашим суждениям. Это-то и поражает! Нам ведь в России как-то придётся всё это догонять!

— И не говорите. Придётся, — тяжело вздохнул я, представляя себе, сколь большой работы потребует от меня и всех прочих неравнодушных автомобилизация родной страны, где доля неграмотного населения и поныне составляла подавляющие три четверти от общей численности. А ведь, не умея даже читать, человек никак не сможет освоить столь сложную в эксплуатации технику.

Сдав же к концу экскурсии откровенно ошеломлённого князя на руки мистеру Смиту, чтобы тот «отпоил» российского аристократа в лучших заведениях Детройта, я, наконец, смог приступить к тому, для чего по большей мере и прибыл в Штаты на сей раз. Закупочная комиссия — закупочной комиссией. Кредитные деньги — кредитными деньгами. А вот обсуждение вопроса запуска в производство новой техники для меня всё же стояло на первом месте.

Насколько я мог судить, как раз подходила пора выпуска на рынок своего полноценного «народного автомобиля», а не той убогой крякозябры, что ныне выпускал завод «Olds Motor Works».

Да, пусть эти двухместные машинки расходились в количестве тех же 50 тысяч штук, что и DAC-и, но их время безвозвратно уходило. Я это просто знал и не желал упустить момент, дабы не отдать самый массовый в ближайшей перспективе рынок кому-либо другому.

Желающих-то вокруг хватало. Многие, действительно многие пытались пробовать нас на зуб. Но все, как один, обламывали свои клыки из-за низкого качества своих изделий. Именно достойное качество выделки отдельных агрегатов и вообще качество сборки автомобилей, среди прочего, делало нас лидерами рынка.

Естественно, я говорю о достойном качестве в существующих реалиях начала XX века. В тех самых реалиях, в которых кто-то из братьев Додж уже ближе к 1920-ым годам с немалой гордостью заявил, что их автомобили по праву считаются самыми надёжными в Америке.

А заявил он это, основываясь на статистические данные, согласно которым до 85% выпущенных ими единиц техники переживали свой первый год эксплуатации. При этом он ни в коем разе не имел в виду утрату техники в авариях. Он говорил исключительно о надёжности работы техники или же её ремонтопригодности.

То есть 15% произведенных компанией Dodge Brothers автомобилей становились совершенно неремонтопригодными уже к концу первого года службы. Либо, скорее всего, их ремонт обещал выйти дороже приобретения новой машины.

Про автомобили прочих марок и их надёжность можно было уже не говорить. Да те же знаменитые Форд-Т, выпущенные по всему миру многими миллионами, попав в Россию, выдерживали не более 1–2 сезонов эксплуатации в качестве такси. В столице! Про остальные города и говорить не приходилось. Там машины «сгорали» вовсе моментально. Цена ремонта, что начинал им требоваться постоянно, делала её совершенно нерентабельной.

Да! Так тут и жили! Или кто-то полагал, что выполненный отнюдь не с прецизионной точностью и из дешёвых материалов одноцилиндровый «дырчик» спокойно проработает лет 5, а то и больше?

Как бы не так! Два-три года — и на свалку! В отдельных случаях особо бережной эксплуатации так уж и быть — через 5 лет под пресс и в переплавку. Вот я и посчитал необходимым начать готовиться к тому, чтобы уже со следующего года, максимум через два, у нас нашлась куда более достойная замена нынешнему Oldsmobile «Voyage».

Причём мудрить не стал от слова совершенно. Пригласив на совещание Рэнсома Олдса, и Генри Форда, поинтересовался у обоих, кто из них желает стать миллионером. Точнее даже не миллионером, а мультимиллионером. Ведь тот же Олдс уже считался достаточно состоятельным человеком.

Произносил я это всё, конечно же, совершенно иными словами. И, опять же, не напрямую, а через выступающего переводчиком отца. Но общий посыл был именно таков. Всё же, что ни говори, а завод, которым руководил Олдс, приносил нам меньше всего прибыли из всех наших американских активов. И это при том, что на ¾ он являлся нашей семейной собственностью. А всё из-за болезненной тяги Рэнсома дать американцам самый дешёвый автомобильчик, который только было возможно себе представить.

Если не принимать во внимание мотоциклы, дешевле «Voyage» ныне продавали только квадроциклы. И, да! Они уже существовали и их уже продавали в США по 250 USD за штуку!

Но у столь мелких двухместных машинок имелся ещё один немаловажный изъян, помимо максимально низкой цены. Они были двухместными! Ни в такси, ни в качестве семейного автомобиля, ни как лёгкий развозной фургончик приспособить их не представлялось возможным. А рынок так-то требовал! Прям требовал уже! Потому и пригласил Форда, что именно он мог сейчас меня понять, как никто другой.

Правда совсем уж перечёркивать все планы Олдса я не стал, поскольку и его любимый «Voyage», прежде чем вовсе сойти со сцены, всё ещё должен был отыграть свою роль в выводе на рынок новой марки автомобиля. Как? Да став платформой для отработки его основных узлов и агрегатов!

Точно так же, как в моей прошлой жизни при смене модельного ряда в той или иной автомобильной компании новые силовые агрегаты, или КПП, или элементы подвески, сперва ставили на старые кузова автомобилей и несколько лет выпускали те в качестве модернизированных моделей, я планировал дать рынку «Voyage-V». С новой 3-скоростной КПП и, что самое главное, с новым 2-цилиндровым V-образным двигателем, что выходил чуть дешевле рядного или оппозитного.

С такими агрегатами данная машинка могла бы раза в полтора улучшить свои динамические характеристики. Но главное — выиграть для нас время переходного периода.

Денег-то вот прямо сейчас и даже в будущем году на постройку с нуля нового завода у нас, у Яковлевых, в наличии иметь не предполагалось. Почти всё уже было расписано от и до. А чтобы делали всё только местные — то есть без нас, лично мне было неинтересно. Потому и не присутствовало на этом совещании, ни Смита, ни Мэйбери, ни Лиланда с Фолкнером. Никого лишнего! Были только те, у кого точно не имелось достаточного количества средств, чтобы осилить новый завод в одиночку. Тогда как мы собирались предложить им как раз то, что они всегда хотели — самостоятельность в принятии решении на СВОИХ заводах.

Ведь, насколько мне было известно, тот же Генри Форд всю свою жизнь откровенно страдал от того, что не мог в одно лицо хоть что-то решать в «Ford Motor Company». Там всем всегда заправлял исключительно совет директоров. Тогда как ему отводилась лишь роль главного производственника.

Я же собирался сыграть по полной на его тщеславии и предоставить ему творческую самостоятельность, в ответ собираясь требовать лишь деньги, деньги и ещё раз деньги.

Если он и ныне жаждал завалить Америку таким массовым, но таким говёным Фордом-Т или же чем-то аналогичным, кто я был такой, чтобы мешать ему в этом светлом начинании? Более того, я ему собирался в этом деле оказать максимально посильную помощь!

Глава 9

Вольноопределяющийся олигарх военного времени. Часть 2

— Господа, хоть я и озвучил вам необходимость нашего скорейшего развития и диверсификации производства, одновременно с этим должен сообщить пренеприятнейшее известие. Денег нет! — сделав драматическую паузу, по очереди задержал свой взгляд на каждом из присутствующих, внимательно рассматривая выражения их лиц. — У нас денег нет, — пришлось мне внести уточнение, кивнув на отца и ткнув большим пальцем правой руки в собственную тушку. — И в ближайшие год-два рассчитывать на должное финансирование с нашей стороны никому из вас не следует. Но одновременно с этим и топтаться на месте мы себе позволить никак не можем. Уже сейчас у нас имеется чёткое понимание, что мы начинаем отставать в своём развитии от потребностей рынка. А это совершенно недопустимо! Люди уже готовы тратить свои денежки на что-то большее, нежели машины, выпускаемые мистером Олдсом, — обозначил я короткий поклон головы в сторону Рэндсома, — но пока ещё не готовы приобретать не самые доступные по цене DAC-и. А потому нашей с вами прямой обязанностью является собственное изменение с целью исправления складывающейся ситуации.

Сия донельзя краткая мотивационная речь была, конечно, так себе. На троечку с натягом и минусом аж до самой Европы. И то, как своему. Точнее даже, как своему боссу. То есть была простительна. Но да тут собрались люди дела, а не изнеженные барышни с тонкой душевной организацией, отчего и такой виделось вполне достаточно для вступления.

— И что же вы предлагаете Александр? — первым задал вопрос Форд.

Вот ведь наглец этот Генри! Ко мне, блин, сам император всероссийский по имени отчеству изволит обращаться! Александр Евгеньевич, не изволите ли какаву? Александр Евгеньевич, соблаговолите принять ещё один орден! Александр Евгеньевич, ваш непризнанный гений сравним лишь с вашей беззаветной храбростью! И всё в таком духе! Вот что десятки миллионов рублей животворящих делают!

А этот, блин, дерзкий американский мистер, чуть ли не тыкает! Ещё бы пальцем в меня при этом ткнул! С намотанной на него козюлей! Наглец! Как есть наглец! Тут только я могу так поступать! Можно сказать, это моё личное монопольное право мелкого гениального зазнайки! Хотя уже совсем не мелкого, а молодого!

— Предлагаю дать рынку то, что он уже готов принять. Но постепенно и учитывая существующие финансовые реалии! — оставив всё своё напускное негодование глубоко внутри, совершенно спокойным тоном объявил я очевидную вещь. — И потому мы с отцом пригласили на эту встречу именно вас двоих. Вы, мистер Форд, рвётесь к самореализации. Мы это прекрасно видим. И при этом вы сами отлично понимаете, что будущая самая массовая машина в мире должна быть недорогой, но отнюдь не максимально дешёвой, в чём я никак не смог переубедить мистера Олдса. Ведь так, Рэнсом? — уточнил я у сидящего тут же партнёра по бизнесу, надувшегося в этот момент, как мышь на крупу. Камешек-то прилетел чётко в его огород. В его очень любимый и всячески лелеемый огород доступных решений.

— Я всё ещё верю, что мы должны давать народу настолько недорогой автомобиль, насколько это вообще возможно, но без умаления его права на относительный комфорт, — завёл тот свою привычную шарманку в ответ. — Но я не какой-то там бездумный упрямец. Зря вы обо мне так думаете, мистер Яковлев. — О! А этот понимает, что я не какой-то там Алексашка, а ажно целый мистер. Да ещё и Яковлев! Подлизывается, хитрец, короче. — Я не против должных перемен, если они чётко обоснованы и математически просчитаны, — на удивление начал он сдавать былые позиции, видать, поняв, что у нас так-то имеется на кого ещё сделать ставку в этой игре. Зря я что ли специально в этих целях и пригласил на данную беседу Форда? Мне было необходимо действенное пугало для Олдса, и я его посадил тут же, на диванчик. Чтоб лучше было видно. Как бы Генри после этого вечера в святые не записали за явление чуда прозрения всяких самоуверенных и упертых слепцов. Хе-хе!

— Обоснование, господа, вам уже было озвучено! Рынок жаждет новой модели автомобиля, что займет промежуточное место между DAC «Family» и Oldsmobil «Voyage». Не видеть этого — попросту невозможно! — аж всплеснул я руками, решив играть на эмоциях. Чётких-то доказательств у меня не было. Никто подобных статистических данных не собирал. Я это просто-напросто знал! — Именно по этой причине те наши многочисленные конкуренты, что начали появляться, словно грибы после дождя, имеют определенный успех в ряде штатов. Разве не так? — изрядно схитрив, обратился я с этим вопросом к Форду. И тот, не будь дураком, тут же принялся мне поддакивать, прекрасно понимая, что это его реальный шанс подняться при нашей непосредственной поддержке с позиции наёмного работника до высокого звания партнёра по бизнесу. Особенно если второй наш гость упрётся.

— Всё именно так, как вы и говорите, сэр, — начал понемногу исправляться с восприятием моей персоны управляющий заводом DAC. — Рынок готов. Но готовы ли мы дать ему требуемое? — задал он хоть и слегка завуалированный, но конкретный вопрос насчёт того привёз ли я вновь чертежи уже готовой конструкции нового автомобиля.

— Мы со своей стороны, несомненно, предложим вашему вниманию разработанный нами вариант нового автомобиля. Но категорически настаивать на принятии именно данной конструкции и даже концепции не собираемся. — Памятуя о том, сколь огромный успех получил Форд-Т, я решил не проявлять волюнтаризм конкретно в данном вопросе, потому как ошибка в самом начале могла уж слишком дорого обойтись нам в будущем. — Всё же это вы, а не мы, непрерывно варитесь в котле американского автомобильного рынка и просто обязаны чувствовать его куда лучше. Однако прежде, чем мы продолжим данный разговор, извольте подписать соглашения о неразглашении информации, после чего мы предоставим вашему вниманию означенные чертежи.

Что же именно я поведал двум этим деятелям за последующие часы обсуждений? Да ничего особо революционного, до чего они сами не могли бы дойти своим умом. Просто выдал им общий чертёж шасси, в котором понимающий в истории автомобилестроения человек легко мог бы опознать некий гибрид НАМИ-1 — первой машины, спроектированной в СССР с нуля, и Татры-11, ориентируясь на которую, в Союзе и создавали НАМИ-1.

Почему я не выбрал чисто Татру для её реализации в металле, раз уж она являлась основой? Да потому что эту самую Татру проектировали для европейского рынка! Слишком аккуратная, слишком требовательная к точности обработки деталей, слишком боящаяся грязи в плане конструкции своих основных агрегатов. Тогда как НАМИ-1 проектировали для эксплуатации в совершеннейшем бездорожье и сплошном грязевом месиве, в котором той предстояло утопать по самую крышу, и которое ныне так-то имелось повсеместно во всех странах мира.

Почему же я тогда не попытался скопировать НАМИ-1 в полной мере? Да потому что она оказалась сырой в плане проработки и впоследствии эту машину доработали, получив в итоге нечто схожее с тем, что я предлагал нашим партнёрам в данный момент.

А вообще принципиальную схему с хребтовой трубчатой рамой я взял, как основу, по той простой причине, что такую машину можно было запустить в производство на заводе Олдса без инвестирования солидных средств в модернизацию имеющегося там оборудования. Принципы изготовления её основных элементов и общие размерности за исключением разве что длины оставались теми же самыми, что у ныне производимого Oldsmobil «Voyage». Что нам сейчас как раз и требовалось в силу проблем с финансированием.

Ну а если бы она не выстрелила в той мере, как я на то рассчитывал, всегда можно было вернуться к более традиционной конструкции автомобиля, выдав что-то вроде каноничного Форда-Т. Всё же последних произвели под 15 миллионов штук за те 20 лет, что он не сходил с конвейерной линии. А даже получение 100 долларов чистого дохода с каждой проданной единицы давало в сумме полтора миллиарда. Полтора миллиарда долларов! Сумму, более чем вдвое превышающую нынешний годовой федеральный бюджет США или близкую к годовому бюджету Российской империи!

— Но почему вы пригласили нас двоих? — видимо, поняв что-то по выражению моего лица, когда я думал об этих самых 1,5 миллиардах, задал очень правильный вопрос Олдс, покосившись при этом на Форда. Откровенно ревниво покосившись, ибо чётко понимал, насколько тот может стать сильным конкурентом, дай кто ему «свободу» и деньги для устройства собственного предприятия.

— Так внутреннюю конкуренцию, господа, ещё никто не отменял, — развёл я руками, расплываясь в благожелательной улыбке, за которой скрывался мой хищнический оскал.

Нет, я не сошёл с ума, чтобы гробить выстраиваемый тут бизнес, создавая прямых конкурентов уже имеющимся собственным производствам. На этом в своё время чуть не погорело General Motors, и повторять их ошибки я уж точно не собираюсь.

Здесь и сейчас я имел в виду конкуренцию иного рода. Конкуренцию за распределение финансирования на дальнейшее развитие заводов! А то и вовсе на устройство новых! И тот же Олдс не мог этого не понимать очень чётко, поскольку своими глазами наблюдал, как мы прежде вкладывались в «Детройтскую автомобильную компанию», начисто игнорируя все его взгляды побитой собачки, жаждущей своей сахарной косточки.

Да, он прекрасно осознавал, что является для нас третьестепенным деловым партнёром, финансирование которого могло осуществляться лишь по остаточному принципу. Что, учитывая факт быстрого расходования средств на иные проекты, означало лишь одно — 0! Нулевое дополнительное финансирование! А развиваться за свой счёт не позволяли ему уже мы, являясь держателями блокирующего пакета акций «Olds Motor Works». Не хватало нам ещё упустить этот завод из своих рук! Вот и оставалось ему лишь одно — скрипеть сейчас зубами от осознания того, что ему фактически не оставляют иного выбора кроме как переходить к изготовлению чего-либо более совершенного и дорогого.

— Но я ведь не могу являться конкурентом мистеру Олдсу, поскольку нахожусь в положении простого наёмного сотрудника, — отвлёк моё внимание от Рэнсома, мгновенно уловивший главную для себя суть всего сейчас происходящего Форд.

— Так ведь ничто не вечно под Луной, — переиначенными на российский лад словами Вильяма нашего Шекспира, дал я ему понять об имеющейся у нас моральной готовности пересмотреть его кабальный рабочий договор.

— При этом, как вы уже сами отметили, потребными на то свободными средствами вы сейчас не располагаете вовсе, — выложил, наверное, свой главный козырь Олдс, тем самым говоря, что нам от него в ближайшие годы уж точно никуда не деться.

— Не располагаем ими прямо сейчас, — сделал я акцент на двух последних словах. — Пока идёт война моей страны с Японией, мы будем помогать России всем, чем сможем! Что своей службой отечеству, что своими деньгами! — высокопарно заявил я, что, впрочем, было в порядке вещей. Высокопарно заявлять было в порядке вещей, а не помогать. Попрошу не путать! Зачастую же все старались заработать как можно больше на казённых заказах ибо оголтелый капитализм цвёл и пах везде и всюду. — Однако же, как мы то можем почерпнуть из новостей последних недель, её завершение вполне себе возможно уже в этом году. И тогда уже в следующем потребные финансы окажутся в наших руках в более чем достаточных объёмах. Мы друг друга поняли, господа?

Господа нас, похоже, поняли, поскольку спустя ещё полчаса переговоров Рэнсом покидал наше с папа́ общество, имея весьма озабоченное выражение своего лица, тогда как Форд аж светился, словно новый пятак. Он-то прекрасно знал, что ныне находился в точно таком же положении, в каковом некогда пребывал тот же Олдс. И раз уж мы ему давали определенное личное обещание подобного рода в обмен на достойную работу сейчас и не менее достойное партнёрство в последующем, с его стороны было бы глупо выражать какое-либо недоверие. Удачный пример, что называется, всё это время находился перед его глазами. Тем более что даже в случае обмана он вообще ничего не терял по сравнению с ныне существующим положением вещей. Разве что время.

Да и насчёт денег всё было не столь однозначно. Имелась тут одна довольно простая хоть и небезопасная возможность быстро поднять разом очень-очень много долла́ров. Временно заложить в банки наши акции местных заводов! Практикой это было распространённой во всех финансово развитых и финансово состоятельных странах мира.

Но, как нас уже успели просветить местные партнёры по бизнесу, это могло стать началом нашего конца. Ибо все «вкусные» акции, что оказывались в тех или иных банках именно подобным образом, очень скоро «пропадали в неизвестном направлении» и после «волшебным образом» оказывались в руках совершенно левых людей. Тогда как обескураженным бывшим владельцам объявлялось, что с ними не могли связаться и в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, реализовали акции, кому смогли. Причём, что это за такие обстоятельства, зачастую, не сообщалось вовсе.

Да, так-то это являлось банальным воровством и одним из элементов рейдерского захвата той или иной успешной компании. А в США это вовсе являлось какой-то повальной эпидемией. Народ тут в этом плане не стеснялся кидать ближнего своего от слова — «совсем». Но раз за разом данный фокус срабатывал. И раз за разом люди добровольно влезали в этот капкан, надеясь, что их-то точно минует сия оказия.

Вот и новый министр финансов Российской империи активно сподвигал нас с папа́ на схожий шаг, надеясь выплыть самому за наш счёт. Подлец такой! И ведь понимал, что хоть что-то мы в клювике ему да принесём! Или хотя бы перекроем имеющийся ручеёк финансирования Японии частными банками США. Зря что ли нам с отцом когда-то выпало спасти жизнь нынешнего президента США и стать его рукопожатыми друзьями?

Да и ситуация на поле боя в мае месяце очень резко изменилась отнюдь не в пользу Японии. Не просто же так в завершившейся беседе я озвучивал возможность окончания войны до конца этого года.

Видать, те самые «пошедшие по воде круги», порожденные подкинутыми не без нашей посильной помощи «камешками», начинали постепенно приобретать размеры цунами, грозившего смыть Японию с политической карты мира. Не как страну! Нет! Об этом речи даже не шло! Но как возможного будущего крупного игрока — уж точно.

Так, сложившийся в самом конце мая 1904 года воедино пазл привнесённых в ход истории изменений представил всему миру не самую радужную для спонсоров Страны восходящего солнца картину.

Если сильно поврежденные торпедами ещё в самый первый день войны русские броненосцы «Цесаревич» и «Ретвизан» к концу мая, наконец, вернулись обратно в строй, то ситуация с японскими броненосцами сложилась диаметрально противоположная.

Что за ситуация такая? Да подорвались они дружно на заботливо выставленных по их душу якорных минах!

Всё же ни в коем разе нельзя было говорить, что весь офицерский состав отечественного флота составляли какие-то там некомпетентные неумехи. Вовсе нет! Хотя и совершенно не годных для несения подобной службы людей имелось в избытке. Отрицать это, значило врать самому себе, учитывая то, какую чистку продолжал проводить на своей эскадре Макаров. Ведь доходило до того, что его прямые приказы некоторыми командирами кораблей начисто игнорировались и боевые задачи попросту не выполнялись! И отнюдь не по причине неготовности кораблей к боевому выходу или вследствие плохой погоды! Просто не выполнялись! Бойкотировались, можно сказать!

Однако ныне речь следовало вести о тех умничках, которые раз за разом исправляли провалы своих менее инициативных и не столь компетентных сослуживцев.

Японцы-то тоже не были семи пядей во лбу в плане ведения боевых действий на море, и от обидных ошибок никто их застраховать не мог. Вот наши моряки, день за днём наблюдая за действиями японской эскадры, что блокировала Порт-Артур, покуда велась высадка японских войск в Маньчжурии, и углядели один интересный нюанс. Противник раз за разом проходил по одному и тому же маршруту, на одном и том же удалении от российской военно-морской базы.

Там-то, не просто с дозволения, а с благословления Макарова два минных транспорта — «Амур» в паре с уцелевшим «Енисеем», прикрывшись утренним туманом, и выставили на двоих две сотни мин. Не 50 мин, как это имело место быть в известной мне истории! А двести! Вот в них-то сутки спустя и вползла колонна японских броненосцев.

Но если в давно позабытом мною прошлом моей предыдущей жизни итогом данной операции стала гибель лишь двух японских броненосцев — «Хацусэ» и «Ясима», то в этот раз к ним присоединился ещё и третий — «Сикисима». Более того, на сей раз именно «Сикисима» и подорвался самым первым, поскольку шёл головным в колонне.

Благополучно преодолев первую линию из пяти десятков выставленных мин, японский броненосец коснулся «рогатой смерти» из второго ряда, а после, его командир, предполагая, что взрыв у борта стал результатом атаки мифической русской подводной лодки, постарался уйти из под очередного удара. Естественно, отдав команду увеличить скорость хода и изменить курс. Тем самым он сделал ещё хуже, поскольку «Сикисима» куда быстрее достиг третьей линии мин, где последовательно подорвался ещё на двух минах и начал очень быстро крениться на правый борт.

Одновременно с его вторым подрывом получил свой «подводный подарок» и флагманский «Хацусэ», шедший вторым. А там и замыкающий строй «Ясима» выкатился прямо на мины, поскольку идущий по морю броненосец не представлялось возможным оттормозить в тот же миг. Уж больно солидной выходила инерция у столь тяжёлых кораблей.

Правда, в отличие от двух первых, «Ясима» подорвался лишь на одной мине и потому имел определённые шансы уцелеть. Но тут наблюдавший за всем этим действом Макаров отдал приказ на стоящие под парами с раннего утра крейсера «Новик» и «Боярин», а также командирам 8 эскадренных миноносцев и 18 минных катеров покинуть внутренний рейд. Им надлежало добить самоходными минами поврежденные, но всё ещё удерживающиеся на поверхности, неприятельские линейные корабли, которые уже не могли, ни убежать, ни солидно огрызнуться из орудий вследствие нарастающего крена. Да и их прикрытие из двух крейсеров с одним авизо являлось посильным противником для подобных сил. Тем более что помощь в этом деле им должен был оказывать крейсер «Аскольд», несший дежурство на внешнем рейде.

Насколько страшная там вышла заруба, не знаю, ибо сам не видел. Но, как мне уже после завершения войны поведали, по её итогам все три русских крейсера встали на очередь в док, имея по несколько подводных пробоин каждый. А два миноносца и пять катеров так и не вернулись из этого боя, уйдя на дно.

Правда и японские крейсера не ушли безнаказанными. Они ведь тоже являлись бронепалубными, а не броненосными, отчего ничем по своей защищённости не отличались от своих визави. Потому получили по первое число, хоть и умудрились уползти своим ходом. Авизо же вовсе потопили. Как и добили торпедами огрызавшегося до последнего «Ясиму».

Но, что также было весьма немаловажно, японцы не успели провести эвакуацию моряков с подорванных броненосцев. Сняли лишь штаб контр-адмирала Насиба Токиоки с «Хацусэ», да и только. Все же остальные, либо погибли со своими кораблями, либо оказались в плену, будучи подобранными из воды на русские корабли.

И это уже были такие потери, что в сильнейших боевых кораблях флота, что в самых опытных военных моряках из 1-го боевого отряда, возместить которые Японии было попросту невозможно в ближайшие 2 года уж точно. И уж тем более не представлялось возможным заместить их, пока шла война.

К тому же Степан Осипович, наконец, решился на активные наступательные действия на море. Ведь, спустя ещё десять дней после данного триумфа, практически день в день вернулись в строй «Цесаревич» с «Ретвизаном», что мигом качнуло чашу весов на сторону Российского Императорского Флота.

Вот он и вывел в поход все свои боеспособные корабли да, не встречая никакого сопротивления, навалился ими на небольшой отряд японских канонерских лодок и миноносцев, что обеспечивали прорыв японской армии через Цзиньчжоуский перешеек, отделявший Ляодунский полуостров от континентальной части Китая. А после их поголовного истребления подошедшие ближе к берегу русские канонерки устроили обстрел из корабельных орудий позиций той японской дивизии, которая наседала на левый фланг защитников перешейка.

Таким вот образом не случился прорыв японской армии на полуостров, приведший при несколько ином ходе истории к падению Порт-Артура. Да и японские броненосцы вовсе перестали появляться в видимости российской военной базы. Ведь потеря хотя бы ещё одного такого корабля стала бы для Императорского Флота Японии настоящей катастрофой. Так что, начиная с первого дня лета 1904 года, всё снабжение японских сухопутных частей по Жёлтому морю совершенно неожиданно для всех превратилось в очень рискованное занятие. Что не преминуло сказаться на боевых возможностях этих самых частей, оставшихся без прежнего подвоза боеприпасов и подкреплений.

Правда, радоваться всему произошедшему было ещё рано. Никто уж точно не собирался завершать войну на этом, поскольку прежде главные силы японской армии успешно выбили русские войска с занимаемых ими позиций в приграничном сражении при реке Ялу и заставили те отступить на север Маньчжурии. Да и железнодорожное сообщение Порт-Артура с большой землёй оказалось совершенно прервано после захвата японцами части железнодорожных путей КВЖД[1].

Но всё вместе это всё-таки привело к определённому повышению «акций» Российской империи у всех тех сил, кои внимательно наблюдали за разгорающимся противостоянием. Тогда как долговые бумаги Японской империи отныне могли быть размещены на биржах лишь под куда более солидный процент, нежели прежде. А это был какой-никакой, но удар по экономике воюющей страны.

Дело оставалось за малым — воспользоваться сложившейся ситуацией по полной, чтобы выторговать себе в грядущей встрече с президентом США побольше вкусных «плюшек».

[1] КВЖД — Китайско-восточная железная дорога. Южная ветка Транссибирской магистрали, проложенная по территории Маньчжурии к Порт-Артуру и Дальнему.

Глава 10

Вольноопределяющийся олигарх военного времени. Часть 3

Это я, конечно, был смешным и наивным чукотским юношей, полагая, что наш с папа́ дружеский визит к президенту Мак-Кинли, окончится хоть чем-то положительным для России.

Ну а что вы хотели? Я же не гений подковёрной международной дипломатии и всяких финансовых хитросплетений-переплетений! Я же, блин, инженер-технолог, так-то! Другие интересы, другие познания, другое восприятие жизни. Максимум — шмальнуть могу по паре «зайцев», что мне мешают жить. И никаких тебе интриг настолько высокого уровня. Да и отец остался в полных непонятках, хотя на порядок лучше меня чувствует всякие хитрые телодвижения окружающего нас мира вообще и общества в частности.

Нет, так-то поулыбались, конечно, друг другу. Сфотографировались на память. Даже тост за наши с отцом ордена подняли. Всё же мы ныне были разукрашены, что та новогодняя ёлка. Лично мне ведь перед самым убытием в командировку вообще резко всё припомнили!

И многомиллионные пожертвования на армию с полицией, и спасение губернатора Харьковской губернии, и, естественно, участие в потоплении двух японских крейсеров со спасением «Варяга».

Как результат, щеголял я хоть и в пошитой на заказ из дорогущих материалов форме рядового Российской императорской армии, но нарушая все статуты. Почему нарушая? Да потому что помимо Знаков отличия Военного ордена 4-й и 3-й степеней — вполне себе солдатских наград, на мне сверкали звезда и крест ордена Станислава 1-й степени, которые я никак не мог бы получить, являясь нижним чином, но получил, являясь на момент совершения подвигов гражданским штафиркой.

Героизировали, короче говоря, меня по максимуму, дабы придать побольше веса в глазах окружающих. Встречают-то, как всем известно, по одёжке. Вот только проводили нас отнюдь не по уму. Так-то мы с папа́ семи пядей во лбу каждый будем.

В общем, хорошо, что после завершения дружеского, но откровенно не задавшегося разговора с Уильямом Мак-Кинли нам всё на пальцах разъяснил присутствовавший на нём вместе с нами Артур Павлович Кассини — посол России в США. Иначе сами бы вовек не догадались, чего это нас так круто продинамили по всем озвученным хотелкам. Не таким уж и великим, между прочим!

Хорошо хоть прямым текстом куда подальше не послали, да в целях сохранения дружеских отношений пообещали не давить катком административного аппарата на наш бизнес здесь, в Штатах, в угоду кому бы то ни было!

Пусть местное федеральное правительство вообще не имело никакого касательства к прямому кредитованию Японии, являвшейся экономическим конкурентом США на китайском рынке, в данный исторический момент оно это дело вынужденно поощряло лишь по одной причине — страх.

Американские власти банально опасались потерять для себя Маньчжурию, в экономику которой, как вдруг выяснилось, немало крупных американских компаний уже успели вложить солидные средства. И ещё большие средства желали вложить, в том числе в строительство железных дорог, поскольку именно данная территория Китая, богатая на очень многие ресурсы, до сих пор оставалась не освоенной чьим-либо капиталом. То, что уже потратила там Россия, считалось сущей мелочью по сравнению с тем, что планировали вложить туда американцы.

А почему опасались? Да потому что предполагали, что, одержи Россия ныне верх над Японией, и уже спустя пару лет вся Маньчжурия превратится в ещё одну губернию Российской империи, ну или же станет каким-нибудь Великим княжеством Маньчжурским, подобно той же Финляндии, тогда как все их вклады в эту территорию попросту сгорят.

В 1901–1903 годах между США и Россией даже велись не афишируемые переговоры на самом высоком уровне по предоставлению американскому капиталу особых привилегий на этой территории. Но начавшаяся война всё это дело начисто перечеркнула. Плюс японцы до последнего времени демонстрировали военные успехи, отчего могло возникнуть чувство, что договариваться по Маньчжурии придётся уже с ними. И потому президент США был вынужден защищать именно их интересы, поскольку они в какой-то мере совпадали с интересами большого бизнеса его страны.

Вот так-то, блин, оказывается! Маньчжурия всё ещё числится неотъемлемой территорией Китая, но за её территорию и экономическое пространство с ресурсами уже активно грызутся все, кому не лень, включая даже США. Короче, как всегда, всё описывала одна набившая оскомину фраза — «Ничего личного, просто бизнес».

Потому, возвращаясь на родину, мы увозили с собой лишь 1000 грузовиков, которые частично уже плыли в Санкт-Петербург вперед нас, а частично ожидались с небольшим опозданием и 8,5 миллионов долларов, что нам вышло занять на полгода у партнёров, не ставших зажимать для нас деньги.

Не так много, как хотелось бы, конечно. Но всё же лучше, чем ничего. Хотя по мнению того же Кассини эти средства являлись откровенно копеечными в масштабах потребности государства.

Впрочем, столь же копеечными он полагал и те 25 миллионов долларов, которые совсем недавно смогли получить у американских банкиров японцы.

А дома меж тем всё было по-старому. В том смысле, что осталось в точно таком же состоянии, какое мы оставляли за спиной, убывая в США. Короче говоря, ничего не было сделано!

Чтобы не терять время впустую, все ранее презентованные нами грузовики было принято решение переделывать в бронемашины. И то же самое касалось лимузинов «Русь Империал», жертвовать которые в пользу армии был брошен кличь по всей стране.

Однако за те полтора месяца, что ушли у нас на путешествие в обе стороны и пребывание в Штатах, создаваемый с нуля Лейб-гвардии Санкт-Петербургский мотострелковый полк не получил ни одной новой боевой машины. Вот вообще ни одной! Лишь через месяц обещали завершить бронирование первой партии в 16 штук из 48 заказанных. А ближе к осени выдать вторую такую же партию. Ну а третью — не ранее октября.

К переделке же лимузинов, которых набралось уже 37 штук, ещё даже не планировали приступать, отчего те просто пылились на территории Ижорского завода и, скорее всего, потихоньку разворовывались. Уж что-что, а открутить что-нибудь откуда-нибудь в России всегда любили. Чего не отнять, того не отнять.

Потому обучение экипажей броневиков и водителей грузовиков с механиками осуществлялось на штабных и вспомогательных машинах, презентованных нами ещё год назад, что самым пагубным образом сказалось на их техническом состоянии.

КПП и сцепление превратились чуть ли не в расходные материалы, столь часто работникам нашего столичного завода приходилось их менять, да отправлять в срочный ремонт. Подвеска опять же то одного, то другого автомобиля начинала требовать ремонта едва ли не после каждого относительно длительного пробега по родным для нас направлениям, ибо дорогами это называть было никак нельзя.

Две же машины уже вовсе списали в утиль. На одной штабной легковушке ухнули в речку с моста пьяные вдрызг господа офицеры, решившие покататься на ночь глядя, а вторая легковушка сгорела по банальнейшей причине.

— Сегодня мы все собрались здесь, чтобы отдать последнюю дань уважения нашему безвременно почившему другу и можно даже сказать несостоявшемуся боевому товарищу, — то краснея, то белея лицом, читал прощальную речь командир нашего полка, изредка кидая взгляд на обгоревшую раму машины. С неё уже скрутили всё, что только виделось возможным использовать в дальнейшем в качестве запчастей, а оставшееся украсили еловыми ветками и прикрепили сверху красную бархатную подушку, водрузив на ту главное действующее лицо нынешнего мероприятия. — Пусть земля ему будет пухом, а вам всем наукой на будущее.

Трижды перекрестившись, он махнул рукой, мол, приступайте и полез грузиться в штабной автобус. Это я, хоть и с немалым трудом, но всё же убедил брата царя в необходимости проведения подобной траурной церемонии. А он уже донёс сию, несомненно, достойную мысль до своего начальствующего над всеми нами родственника.

Ведь сколько раз было говорено! Не курить во время заправки автомобилей! Так нет же! Всё, как с гуся вода! Причём со всех и каждого! Что офицеры, что унтер-офицеры, что рядовые раз за разом косячили в этом плане. Вот и подговорил устроить старый армейский ритуал просветления сознания.

То есть это для меня он был старый и уже однажды пройденный в моей прошлой далёкой молодости. Для местных же данное действо стало настоящим откровением. И, судя по не сильно-то доброжелательным лицам собравшихся, за всеми курящими отныне точно будет особый пригляд.

Ещё бы его не было! Ведь в то время, когда командир полка, командиры батальонов и командиры рот грузились в машину, чтобы проделать путь от казарм полка до места погребения с относительным комфортом, все остальные, включая младших офицеров, готовились превозмогать.

Причём более всего досталось самым-самым залётчикам с офицерскими погонами. Ведь именно им, а также отобранным лично ими подчинённым, предстояло тащить на своих руках ту самую автомобильную раму, что весила под 300 килограмм.

Все же остальные бойцы полка были вынуждены маршировать следом за ними на своих двоих в полной выкладке, включая бронированные панцири и каски! А это, скажу я вам, капец какое испытание! Я и сам уже дышал, словно загнанная лошадь, хотя мы только-только сдвинулись с места. Ведь 40 килограмм нагрузки — это 40 килограмм нагрузки! Коленки подрагивали и даже подгибались под такой тяжестью чуть ли не с первого шага.

Да! Сам же предложил и сам же страдаю! Пришлось вот хлебнуть лиха, как и всем остальным моим сослуживцам, дабы не отрываться от коллектива и не наводить на себя подозрения. Прибьют ведь нафиг, если прознают, что это я истинный виновник наших нынешних невзгод.

Чем же мы таким занимаемся вообще? Да бычок хороним! Обычный такой окурок, оставшийся от папиросы. Причём в данном конкретном случае наказанию подвергались не только те ухари, что умудрились спалить учебную машину во время её дозаправки, но и любители кататься на пьяную голову. Невзирая на должности и звания!

Это им ещё покуда не сообщили, что копать могилу для похорон бычка также будет их прерогативой. Как и возвращение «рамы-лафета» обратно в расположение части.

Нашёлся среди этой залётной братии даже один сильно упёртый павлин, который заявил великому князю, что это ниже его достоинства — таскать всякое разное. Теперь вот, мигом выпнутый из гвардии, готовится ехать на Дальний Восток, чтобы получить распределение в какую-нибудь обычную пехотную роту. Остальные же мигом прониклись перспективой и оставили своё мнение исключительно при себе.

Бычок сей, кстати, заботливо подложил к раскрытой канистре я сам. Да и канистру открыл тоже я. Чтоб, значит, не дожидаться второго пожара, который не мог не воспоследовать, учитывая то, как тут все относились к своей службе.

А народ реально лажал раз за разом. И вообще воспринимал выполнение своих военных обязанностей не, как службу в моём её понимании, а как обычную гражданскую работу. Я даже не единожды уже слышал бурчание солдат по поводу того, что их всех гоняют на каких-то никому не нужных учениях, вместо того, чтобы отпустить подзаработать денежек на тех же стройках, что ныне в огромных объемах велись в Санкт-Петербурге.

Вот тоже! Казалось бы, финансовый кризис ещё не прошёл, плюс война началась, а строительство всевозможных домов и фабрик в столице велось ныне в таких объемах, что абсолютно все стройматериалы, как и рабочие руки стались жутким дефицитом.

Сам не единожды наблюдал, как подрядчики или начальники строительных артелей приезжали к командирам рот нашего полка, чтобы договориться насчёт выделения солдатиков в работники, но все, как один, уезжали ни с чем.

Было тут такое правило — отпускать нижних чинов в свободное от учебных занятий время на вольные работы. Причем во второй половине лета вообще практически всем составом, оставляя в казармах лишь дежурных.

А тут, вдруг, сплошные учения и вообще война! И никаких возможностей срубить деньгу, оставаясь при этом на полном обеспечении государства. Начнёшь тут недовольно ворчать!

Вот поварившись во всём этом всего-то пару месяцев, я чётко понял, что нынешний российский солдат своим отношением к службе более всего напоминает солдата США из моих прежних времен. Того самого, про которого у нас в народе шутили, что без поставок лимонада и туалетной бумаги он вовсе отказывался воевать. С учётом временны́х реалий, естественно.

Они, конечно, с одной стороны вынуждены были выносить определённые тяготы службы. Тот же сон на деревянных нарах, укрывшись шинелью лично мне, ни здоровья, ни настроения не прибавлял. Да и завтрак хотелось бы иметь так-то, а то к обеду уже абсолютно все готовы были грызть свои ремни, столь сильно начинало сводить живот.

С другой же стороны, не только обязанности, но и права военнослужащих тут соблюдались чётко. То есть народ реально знал свои права и внимательно следил за тем, как бы их даже на самой мелочи не обсчитали. И даже те рассказы советских времен, о том, что офицеры пропивали или просаживали в карты полковые деньги, тем самым оставляя солдат голодными и холодными, являлись далёкими от правды побасёнками.

Да, порой случались и подобные эксцессы. Но деньги эти после возмещались из полковой же казны, чтоб только солдаты не подняли бучу. И вообще очень немалая часть финансово-экономической жизни роты находилась в руках унтер-офицеров и выборных из числа рядовых. Центральное снабжение было только мукой и крупами. Всё же прочее продовольствие выборные сами закупали на местах, одновременно реализуя излишки той же муки, что образовывались постоянно.

Наша рота, конечно, питалась получше многих. Как-никак аж брат царя в командирах, да и моя семья не поскупилась подкинуть деньжат. Но и все остальные уж точно не пухли с голодухи, если только сами же не профукивали выделяемые им средства. Вот так тут и тянули солдатскую лямку.

— Песню запевай! — гаркнул, что было сил генерал-майор Романов Сергей Михайлович, удостоверившись, что мы все, поднатужившись, двинулись в «скорбный путь».

Песня, кстати, тоже моя. Точнее мною очень удачно припомненная и совершенно честно украденная. Тут ведь каждому гвардейскому полку полагалась своя уникальная песня, вот я и расстарался в угоду великому князю. Причём расстарался очень удачно. Довольны были все, ибо попал чётко в тему. Её-то мы и грянули вразнобой. Уж как смогли.

На границе тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят.

У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят.

Там врагу заслон поставлен прочный,

Там стоит, отважен и силен,

У границ земли дальневосточной

Полк гвардейский, полк наш броневой.

Служим мы — и песня в том порука

Нерушимой, крепкою семьей

Пять гвардейцев — пять веселых братьев

Экипаж машины боевой.

На траву легла роса густая,

Полегли туманы, широки.

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки.

Но разведка доложила точно:

И пошел, командою взметён,

По родной земле дальневосточной

Полк гвардейский, полк наш броневой.

Мчались бойко, ветер подымая,

Наступала грозная броня.

И летели наземь самураи,

Под напором стали и огня.

И добили — песня в том порука —

Всех врагов в атаке огневой

Пять гвардейцев — пять веселых братьев

Экипаж машины боевой!

Меня, кстати, за эту песню чуть ли не на руках качали, поскольку по сравнению с таковыми прочих гвардейских полков, она действительно брала за душу и наглядно демонстрировала удаль нашего полка. Ту самую удаль, показать которую нам ещё только предстояло грядущей зимой.

Почему зимой? Да потому что ранее сентября-октября выдвинуться на фронт мы не сможем совершенно точно. Всей потребной техники банально не окажется в наличии, да и полк мы сильно сборный. Каждый из четырёх лейб-гвардии стрелковых батальонов выделил на наше формирование по одной роте, которые и начали срочно развёртывать в батальоны. Так что нам ещё сбиваться и сбиваться в нечто цельное и боеспособное.

Плюс мы с папа́ сразу же предупредили кого надо, что броневик в тех краях сможет нормально действовать лишь летом или же зимой, когда грунт либо сухой, либо промёрзший на достаточную глубину, как и многочисленные мелкие речушки. Благо снега в Маньчжурии обычно выпадало совсем немного. По нашим-то мерками — вообще сущий мизер. Потому встретить глубокие сугробы практически не представлялось возможным. Так что с цепями противоскольжения на колёсах машины там вполне себе могли действовать в полной мере.

Куда больше опасений у нас вызывала возможность организации бесперебойного снабжения топливом и маслами на столь удалённом театре боевых действий, куда поезда и так шли сплошным потоком, отчего случались заторы с длительными простоями многих грузов. Всё же моторная техника — это вам не лошадки. На подножном корме действовать не сможет.

Вот под такие мысли, время от времени прерываемые песней, мы и добрались до выбранного места упокоения бычка. И скажу вам честно — это был настоящий ад. Пусть Солнце в наших столичных краях жарило далеко не столь сильно, как, к примеру, на югах, нам всё равно хватило. И ведь это был даже не марш-бросок, а обычный пеший марш на жалкие 3 версты!

Но готов поклясться на чём угодно и чем угодно, за это время вес моего стального нагрудника, как минимум, удвоился, если не утроился. Кого-то из менее выносливых или словивших тепловой удар солдат даже поддерживали под руки сослуживцы, чтобы только те не выпали из общего строя. Я и сам, должно быть, сбросил килограмм-другой одним только вышедшим из меня потом. Зато сразу понял, что переход в штыковую атаку с 500 или даже с 300 шагов — для нас попросту невозможен. С таким весом мы банально сдохнем ещё до того, как доберемся до противника. Ведь плотно зафиксированный на теле нагрудник с демпферной прокладкой вдобавок очень сильно мешал вентиляции, отчего в нем не надо было даже двигаться, чтобы начинать безбожно потеть.

Но заказ на них мы всё же у государства получили. Аж на немыслимые 100 тысяч штук! Причём заплатили нам, можно сказать, нашими же собственными деньгами. Теми самыми, на которые мы приобрели облигации государственного займа, размещённого на внутреннем рынке. Они, конечно, были почти вдвое менее доходными, нежели те, что в апреле месяце были размещены во Франции, но и тут мы взяли своё сполна.

Мало того, что наш харьковский завод получил казённый заказ на 200 паровозов и на сотню артиллерийских дрезин БТД-1200, вопрос по нашим гусеничным тракторам также очень резко решился положительно. В течение ближайших 5 лет мы должны были поставить в армию 1500 единиц. А самое главное, «Донецко-Юрьевское металлургическое общество», на которое мы уже не первый год облизывались, наконец-то перешло в наше полное владение, как и «Алексеевское горнопромышленное общество».

Выкупить нам их, конечно, пришлось по полной цене, так как только такие суммы покрывали долги данных обществ перед Государственным банком и рядом коммерческих финансовых учреждений, тогда как столько они в реальности уже не стоили. Но подобное положение вещей нас полностью устраивало, поскольку развязывало руки в плане снабжения того же ХПЗ всеми типами потребного стального сортамента и чугунного литья.

Отныне нам только и оставалось, что наложить лапки на несколько рудников железной и марганцевой руды в ближайшем Криворожском рудном районе, после чего можно было вовсе не бояться того, что произошло в 1899 году, когда все поставщики подобных материалов совместно принялись давить на машиностроительные заводы России, угрожая тем срывами поставок потребного сырья.

Вскоре мы обещали стать в этом плане совершенно самодостаточными, вслед за чем уже можно было начинать подумывать и о создании автомобилестроительного завода, который мог бы стать экономически эффективным. Ну или хотя бы не убыточным. Пусть даже не в первые пару лет своего существования, а в перспективе.

Что ни говори, а примерять на себя роль пророка в родном отечестве действительно выходило очень трудно. Больно уж многие силы по всему миру желали остановить промышленное развитие Российской империи, ради чего в полной мере использовали любовно взращённую пятую колонну и собственные немалые финансовые возможности, не говоря уже о революционерах всех мастей.

Глава 11

На фронтах войны. Часть 1

Полагаю, что повествовать о том, как мы долго и муторно ехали на Дальний Восток, не имеет смысла. Продвижение наше было донельзя скучным и печальным. И этим всё сказано.

Мы ведь не являлись каким-то там экспрессом, что мог проделать этот путь за 11 дней. Такие ныне пускали лишь для проезда высшего командования, а также приближённых к ним лиц. Мы же являлись обычным военным составом, как и все прочие идущие ныне в ту сторону. И, как поговаривали уже ставшие опытными в этом деле железнодорожники, ехать нам предстояло месяц-полтора, никак не меньше. Заторы на Транссибе ныне были страшные.

При этом ни поесть нормально, ни попить, ни, простите, нужду справить возможным не представлялось. Холодина опять же была постоянная! На дворе-то уже вовсю правил балом октябрь месяц, когда мы, наконец, выдвинулись в путь.

И пусть пока до зимних холодов дело не дошло, буржуйка, имеющаяся в нашей продуваемой всеми ветрами теплушке, даже сейчас вообще не справлялась со своей задачей. Точнее говоря, вблизи она жарила так, что аж шинель начинала дымиться, но стоило только отойти от неё шага на два-три, как на источаемое ею тепло не оставалось даже намёка.

Не спасала положение ни войлочная обивка стен вагона, ни двойной, утеплённый прослойкой из опилок, пол. Лишь взятый в дорогу самовар и мои личные запасы чая, которым я не жмотился делиться с сослуживцами, позволяли нам не околеть. Плюс всё это время я не расставался ни со свитером, ни с шерстяными носками.

И это, блин, мы едем! Гвардия! Нам ещё всё самое лучшее из имеющегося так-то предоставили! Остальные части, как я понял, перебрасывались вовсе в обычных товарных вагонах, лишённых даже таких улучшений. Разве что буржуйку с деревянными нарами им точно так же предоставляли, поскольку это было стандартное армейское имущество, что повсеместно хранилось на складах, как раз для переброски войск по железной дороге.

Да! Гвардия ехала на войну! Но не вся, не вся! Можно даже было сказать, что её меньшая часть, если не мизерная.

Так, дабы не умалять достоинство генерал-майора великого князя Романова Сергея Михайловича, к нашему мотострелковому полку ещё летом временно прикрепили четыре лейб-гвардии стрелковых батальона и лейб-гвардии сапёрный батальон, которых также посадили на грузовики. В результате получив мотострелковую бригаду. Плюс для ведения разведки к нам прикомандировали лейб-гвардии Уральскую казачью Его Величества сотню, шефом которой значился сам монарх — типа он с нами. И на этом всё! Воюйте, как хотите и ни в чём себе не отказывайте!

Почему всё? Да потому что, во-первых, ситуация в столице с каждым днём становилась всё более и более напряжённой из-за активной работы агитаторов от революционеров всех мастей, а, во-вторых, ставить означенного великого князя на гвардейскую дивизию было пока рано.

Очки же перед гражданами страны требовалось нарабатывать именно императорской фамилии, вот и ограничились именно такими силами, дабы никого иного не ставить на командование гвардейским соединением. Хотя, положа руку на сердце, следовало сказать, что лучше бы послали на Дальний Восток чуть ли не всю гвардию. А то дела там, особенно на сухопутном участке фронта, складывались не ахти. Да и на море всё было уже не столь радужно, как после откровенно провального для японцев мая месяца.

В целях установления контроля над Жёлтым морем адмирал Того уже в июле всё же дал генеральное сражение Макарову, собрав для этого в единый кулак все свои боеспособные силы. А это было 10 современных броненосных кораблей, против 7 русских. И пусть из них лишь 3 являлись эскадренными броненосцами 1-го класса, это вовсе не означало наличия преимущества у российской стороны. Не просто же так в некоторых источниках броненосные крейсера японцев кое-кто характеризовал не иначе, как броненосцы 3-го класса. Ведь они действительно куда больше были заточены на участие в эскадренном сражении, нежели на ведение крейсерских операций.

К тому же Степан Осипович также не мог похвастать обладанием полудюжины превосходных эскадренных броненосцев. Как минимум, два его тяжёлых корабля — «Победа» и «Пересвет» создавались тяжеловооружёнными и отлично бронированными океанскими рейдерами, но никак не полноценными бойцами линии. А броненосный крейсер «Баян» уступал по всем параметрам любому из японских кораблей того же класса.

Как результат, начав сражение ранним утром, две эскадры разошлись каждая в свою сторону с началом сумерек, не понеся при этом невосполнимых потерь в кораблях. Но вот состояние этих самых кораблей оставляло желать много лучшего у обеих сторон.

Так «Цесаревич» и «Ретвизан» получили каждый под три десятка вражеских снарядов, в основном крупного калибра, и пестрели многочисленными пробоинами, а также тёмными пятнами потушенных пожаров. Плюс на каждом вышло из строя по одной из башен главного калибра, и у каждого было повреждено рулевое управление.

Сражавшиеся только против японских броненосных крейсеров «Пересвет», «Победа», «Севастополь» и «Полтава» получили по несколько подводных пробоин в своих лишённых бронирования оконечностях, отчего имели не только крен на борт, но также дифферент, либо на нос, либо на корму. Понесли они немалые потери и в своих орудиях, выведенных из строя осколками вражеских снарядов, либо же вовсе снесённых начисто прямыми попаданиями. Ну и щеголяли пожарами, конечно. Куда уж без этого. Про побитые мачты с трубами и сильно разбитые надстройки можно было даже не говорить. Всё это пострадало очень серьёзно.

Впрочем, воюя против заметно более слабых кораблей, они неплохо намяли бока своим противникам, отчего три японских броненосных крейсера, получив слишком серьёзные повреждение, даже были вынуждены выйти из боя задолго до его окончания. Флагманский же «Микаса» адмирала Того, завершил это сражение с приведённой к полному молчанию артиллерией подбойного борта. А на «Фудзи» кормовая башня главного калибра оказалась вовсе разворочена прямым попаданием 12′ бронебойного снаряда с «Ретвизана». Так что, имейся у русской стороны возможность продолжить этот бой, вполне возможно какой-нибудь из японских кораблей отправился бы на дно морское. Но вместе с подступающей теменью значительно возрастала угроза торпедных атак со стороны многочисленных японских миноносцев, отчего Макарову потребовалось как можно скорее укрыть пострадавшие корабли в защищённой базе.

И вот уже тут можно было смело говорить, что по очкам данное сражение выиграли… японцы! Да! Японцы! По той банальной причине, что они обладали возможностью относительно быстро произвести ремонт всех своих пострадавших кораблей, сменить подбитые орудия и пополнить боекомплекты, тогда как у запертых в Порт-Артуре кораблей российского флота ничего подобного не имелось. А имелись лишь очередные многочисленные повреждения и невосполнимые утраты в людях, вооружении и боеприпасах.

Потому ближе к ноябрю, наскоро залатав то, что виделось возможным исправить имеющимися силами, наша эскадра могла бы дать противнику ещё одно такое же сражение. Но на этом её возможности оказались бы полностью исчерпаны. И это совершенно чётко понимали абсолютно все. Так что японцам кровь из носу требовалось разбить Макарова до конца года, чтобы обеспечить себе возможность взять Порт-Артур штурмом до подхода 2-й Тихоокеанской эскадры. Ведь последнюю, не смотря на противодействие очень многих высокопоставленных персон, что в Министерстве финансов, что в Министерстве иностранных дел, что даже в Морском министерстве, вышло отправить в поход через половину мира ещё в первых числах сентября. Так что, поторопившись, она вполне себе могла подойти к Ляодунскому полуострову уже в конце декабря. В январе уж точно. И это стало бы для Токио началом конца.

Правда, за эту «победу по очкам» японцам пришлось расплачиваться потерями своих транспортов и охраняющих их кораблей 5-го боевого отряда в Корейском проливе, куда по приказу Макарова тут же выдвинулась из Владивостока троица базировавшихся там броненосных крейсеров.

В общей сложности 9 транспортных судов с армейскими грузами и подкреплениями были отправлены ими на дно, как и два японских старых бронепалубника: «Хасидатэ» с «Мацусима». А вот находившийся вместе с ними броненосец 2-го класса «Чин-Иен», взятый у китайцев с 10 лет назад в качестве трофея, умудрился не только уцелеть под огнём флагманской «России», но и отметиться четырьмя ответными результативными попаданиями снарядами крупного калибра в этот броненосный крейсер. Что заставило командующего отрядом контр-адмирала Иессена ретироваться обратно в родной порт для проведения ремонта спустя всего 5 дней после начала похода.

Теперь же все ждали, каков будет следующий шаг японцев, учитывая тот факт, что после объединения 1-й и 2-й тихоокеанских эскадр Российского Императорского Флота им не останется никакого иного выбора кроме как выискивать путь к началу мирных переговоров. Ведь против чёртовой дюжины броненосцев их флоту уже было бы вообще никак не сладить на море.

Что же касалось нас, горемычных, то прибыли мы к конечному пункту назначения — городу Мукден, лишь в последних числах ноября, проведя в пути аж 42 дня. Здесь-то мы и узнали, что нафиг никому не сдались все такие из себя гвардейские. Во всяком случае, именно такое понимание возникло и у командования нашей бригады, и у нас, простых служак, после визита командующего Маньчжурской армией — генерала от инфантерии Куропаткина. Да, да! Того самого, который во время военных манёвров 1902 года «наступал» на главные силы противника, двигаясь на легковом автомобиле впереди своих войск.

Правда здесь, на Дальнем Востоке, на протяжении почти всего года войны он только и делал, что отступал. Впрочем, отступал весьма грамотно. Чего было не отнять, того было не отнять. Войска большей частью именно что организованно отходили на заранее подготавливаемые позиции, а не драпали сломя голову, бросая по пути всё, что только можно.

К тому же, потери сухопутных частей за весь год войны были не такими уж и высокими. Около 15 тысяч убитыми, столько же пленными и под 30 тысяч ранеными. Отнюдь не цифры грядущих мировых войн, в которых бывало за один день каждая из сторон несла куда большие потери. Вот только складывающаяся в стране ситуация, да и положение эскадры в Порт-Артуре требовали от него совершенно иного — не отступать, а наступать. Хотя бы с целью восстановления железнодорожного сообщения с военно-морской базой. Плюс целых два великих князя свалились ему прямо на голову. А вот на их глазах «праздновать труса» Куропаткин себе позволить уже никак не мог. Тем более, что ещё с начала ноября его штаб всё же разрабатывал наступательную операцию, которой и следовало максимально скоро состояться, коли господа генералы желали сохранить свои звания, должности и положение в обществе.

И тут как нельзя кстати нам на руку сыграли все былые отступления нашей армии.

Почему сыграли? Да потому что ныне не менее половины, что наших, что японских войск находились на равнинной части Маньчжурии. Поля, поля и ещё раз поля то и дело пересекающиеся речушками и балками. Считай сплошная степь, прерываемая редкими рощами, да многочисленными китайскими деревушками. А все те сопки, в которых наши броневики вовсе не смогли бы действовать, буксуя на подъёмах, остались лишь на левом фланге, где и без нас имелось кому воевать.

Так мы и попали в состав 2-й армии под командованием генерала от инфантерии Гриппенберга Оскара-Фердинанда Казимировича. Наверное, одного из немногих генералов в российской армии, которого ни в коей мере нельзя было назвать откровенным лизоблюдом. Прямой, местами даже бескомпромиссный и одновременно слишком гордый, чтобы демонстрировать свою готовность прогнуться под кого бы то ни было, он был сильно нелюбим «высшим армейским обществом», где всевозможные интриги и закулисные договорённости уже давно начали значить куда больше, нежели владение искусством ведения войны. Но его назначил в Маньчжурскую армию на одну из высших должностей лично Николай II, отчего тому же Куропаткину было вовсе не с руки отказываться от такого подчинённого.

Но ринулись ли мы сразу в атаку все такие бравые и броненосные? Конечно, нет! Гриппенберг и сам прибыл на фронт буквально за день до нас, отчего ему сперва потребовалось не менее месяца на то, чтобы вообще вникнуть в творящееся тут мракобесие и хоть в какой-то мере принять армию, фронт которой растянулся на добрые 40 верст. А мракобесия, вплоть до отказа ряда подразделений выполнять приказы и вообще подчиняться командованию, тут имелось в избытке. Потому ему точно было чем заняться.

Наша же бригада всё это время тоже не сидела без дела. Мы акклиматизировались. Это я так завуалировано называю обучение наскоро подготовленных водителей и механиков ухаживанию за техникой при отрицательных температурах воздуха и вообще всей окружающей среды.

Дятлов-то ленивых всё ещё хватало. А не слитое после выключения двигателя моторное масло и повальное воровство спирта, применяемого для разведения воды в системе охлаждения моторов, вообще превратились в мою постоянную головную боль, как «главного по тарелочкам». Точнее говоря, неофициально главного.

Не менее 35 машин мы потеряли в декабре из-за разрыва блоков цилиндров вследствие образования внутри них льда, поскольку спиртовая смесь с них была заботливо слита с целью последующего употребления всякими страждущими солдатскими организьмами и замещена обычной водой.

Помните? Я ведь уже как-то утверждал, что солдат любой армии не загнанный, словно та лошадь, всевозможными задачами и работой — это лютый караул. Так оно и оказалось в который уже раз. А мне, блин, оставалось только разводить руками перед самим командиром бригады, ибо менять моторы нам было просто не на что. Запасных мы с собой не брали за неимением оных.

Но всему когда-то наступал конец. Вот и нам 1 января 1905 года, наконец, поставили первую боевую задачу — принять участие в штурме какого-то небольшого китайского селения Сандепу, являвшегося одним из главных узлов обороны японских войск на данном участке фронта.

Правда, в отличие от прочих сил, выделенных на выполнение этой задачи, нам предстояло идти не как нормальным героям — в обход, а как героям-гвардейцам — то есть грудью на амбразуры. Иными словами говоря — атаковать в лоб.

И, нет. Это не было чьей-то дуростью. Просто на нашем участке фронта позиции японцев с обоих сторон защищали реки-переплюйки Хуньхэ и Шахэ. Но вот беда! Там, где по льду спокойно могла пройти лошадь со всадником, наши броневики оказывались бы перед непреодолимой преградой. А как показал опрос давно тут воюющих бойцов, что прежде отступали через эти территории к Мукдену, все мосты через эти две речушки являлись исключительно деревянными кое-как собранными на соплях конструкциями, где и двум всадникам разъехаться было бы тяжело. Потому и оставался нам один единственный путь — переть в лоб на подготовленные японцами за последние два месяца укрепления.

— Вперёд! — нервно сглотнув, скомандовал мне брат царя, который решил, что отсиживаться в тылу ему не позволит гордость гвардейского офицера. Максималист, блин, в нём проснулся, а мне теперь башкой рисковать!

— Господи, спаси и сохрани, — троекратно перекрестился я и, врубив вторую передачу, чтобы не буксовать на наледи, сдвинул наш головной броневик с места. Да! Пришлось вот выползти на самую-самую передовую из своего тёплого и уже почти уютного тыла!

Ни раций, ни иных способов связи ныне не существовало, отчего командирам броневых рот приходилось действовать, как военным морякам — лидировать подчинённых, находясь на острие атаки и указывая им направление движения собственной машиной.

Так-то я числился главным механиком в роте, а никак не водителем. И должен был сидеть исключительно в тылу, дожидаясь очередного «стального пациента». Но когда узнал, что Михаил Александрович изволили упереться рогом и восхотели возглавить атаку нашего бронеавтомобильного батальона, не смог отпустить его одного.

Да мне бы в Санкт-Петербурге мигом бошку отвернули бы по возвращении, случить что с последним живым братом царя!

Тут, хочешь не хочешь, пришлось рисковать и своей драгоценнейшей шкуркой тоже. Тем более что я действительно являлся лучшим водителем во всей бригаде и кому ещё, как не мне, было торить путь нашей главной ударной силе. Торить, да надеяться, что японские артиллеристы не смогут вот так вот сразу приспособиться к столь необычным, постоянно двигающимся и неуязвимым к шрапнели с осколками целям, как наши броневики.

Глава 12

На фронтах войны. Часть 2

В отличие от линейных пулемётных броневиков, машины командиров броневых рот представляли собой забронированные шасси «Русь Империал» — те самые, что ещё англичане применяли в войне против буров. Как раз четыре таких машины уже имелись в армии. Вот их-то мы себе и вытребовали в усиление задолго до убытия на Дальний Восток. И отказать великим князьям никто не посмел. Потому хоть в этом плане можно было сохранять определённую уверенность, что экипажи идущих следом боевых машин не спутают нас с кем-либо другим и не уедут не в ту степь. Силуэт-то нашего броневика был сильно отличный от основного бронеавтомобиля бригады.

К чему я вдруг вспомнил об узнавании командирской машины на поле боя вообще и в боевой обстановке в частности? Да к тому, что видимость с самого утра оставляла желать много лучшего! Так-то тут часов до десяти утра всегда висел утренний туман, но ныне дела обстояли куда как печальней.

Словно специально дождавшись начала нашего наступления, погода резко испортилась. Поднявшийся ещё ночью сильнейший ветер даже и не думал успокаиваться, гоня столь великий фронт снегопада, что уже метрах в двуустах впереди мало что виделось возможным различить. Ну и не стоило забывать о вечном запотевании триплексов смотровых приборов. Пришлось даже завести себе время от времени смачиваемую в спирту тряпочку, чтобы то и дело протирать от образующейся изнутри наледи смотровые стёкла.

Конечно, кто-то скажет, что можно было бы обойтись лишь смотровыми щелями или приоткрыть какую-нибудь бронекрышку для проветривания внутреннего помещения машины от создаваемого нашим дыханием конденсата.

Идите вы все на три буквы, сказал бы я всем таким умникам. Тут, блин, в любой момент пули да шрапнель начнут щёлкать по нам сотнями штук, и уж лучше мы помучаемся с тряпочкой и спиртом, нежели оставим тем возможность проникнуть внутрь, хоть целиком, хоть свинцовыми брызгами.

Читал я в своё время мемуары ветеранов ВОВ, как такие вот свинцовые брызги вечно норовили залететь в ничем не прикрытые смотровые щели и выбить членам экипажа глаз-другой. Так что такого счастья нам тут и близко было не надо.

— Лёшка, как там остальные машины? Не отстают? — поскольку Михаил Александрович молчал с самого начала нашего движения, пришлось вот мне интересоваться у стрелка, не потерялись ли где остальные машины нашей роты. Всё же двигатель у нас был помощнее, и потому с проходимостью дела обстояли несколько лучше, нежели у остальных.

— Десять машин вижу точно! Идут чётко вслед за нами! — отозвался полминуты спустя мой брат. А кого ещё нам было сажать в такой экипаж, как не его? Приближённость к брату царя да ещё не где-нибудь, а в бою, она очень дорогого стоит. О таком не забывают до конца своих дней. Особенно если это вообще твой самый первый в жизни бой. А для великого князя он так-то был именно что первым.

— Ну и отлично! — только и успел крикнуть я в ответ, как началось.

— Дзиньк! — ударил нам всем по ушам первый одновременно звонкий и гулкий звук расплющивания винтовочной пули по броне корпуса машины. — Дзиньк! Дзиньк! — с небольшим отрывом от первой, прилетели ещё две пули. После чего эти самые дзиньки посыпались один за другим, очень неприятно ударяя звуковыми волнами по барабанным перепонкам.

— Та-та-та-та-та-та-та! — спустя ещё секунд десять ответил обстреливающим нас японцам наш башенный пулемёт, к которому очень скоро присоединились таковые же с прочих боевых машин. Скорость-то движения колонны не превышала 10–15 километров в час, отчего мне даже притормаживать не приходилось, чтобы позволить брату бить относительно прицельно.

Это мы, используя вообще одну единственную дорогу на данном направлении, въехали в деревеньку Бейтацзы, если верить тем крокам, что нам вышло достать в штабе армейского корпуса. Карт-то данной местности вообще почти ни у кого не имелось. Хорошо хоть эти самые кроки удалось раздобыть, иначе ни о каком ориентировании на местности не могло бы быть даже речи.

Сразу выступать всеми силами по застывшим полям строем фронта чётко на Сандепу мы никак не могли. Хотя от передовых позиций наших войск до неё было всего-то вёрст восемь по прямой.

Мало того, что с севера и запада японцы там устроили довольно серьёзную оборонительную линию с проволочными заграждениями и даже рвом, вдобавок с тех же направлений данный городок прикрывала очень неудачно для нас расположенная протяжённая и глубокая балка.

Скатись наши броневики в неё, так бы там навсегда и остались, будучи неспособными своими силами подняться по её покатым склонам обратно на равнину.

К тому же управлять такой массой механизированных войск, не имея ни должного опыта, ни иных средств связи, кроме как курьеры на коняшках, представлялось вовсе невозможным делом.

Потому всю нашу бригаду изначально разделили на 3 штурмовые колонны, которые и должны были продвигаться параллельно друг другу на фронте в 18 вёрст, постепенно вычищая местность от укрепрайонов противника для последующего занятия их двигающимися вслед за нами пехотными полками.

Так 4-я бронерота и 2 мотострелковых батальона двигались в 6–7 верстах справа от нас по дороге, идущей вдоль реки Хуньхэ. Их задачей было, ударив по противнику с фланга, поспособствовать атаке частей 8-го армейского корпуса, что наступали в это же самое время с северо-запада, имея своей целью форсировать эту самую реку и выбить противника из примыкавших к ней деревень. Тогда как 3-я бронерота и ещё 2 мотострелковых батальона продвигались верстах в 7–9 от нас на нашем левом фланге вдоль реки Шахэ. Следом за ними, как и за нашей колонной, должны были выдвигаться части 10-го армейского корпуса, задача которого состояла в отрезании путей подхода возможных подкреплений к атакуемым нами силам противника.

И вы бы только знали, какая в связи с этим возникла жуткая неразбериха! Может, я вообще ничего не понимаю в управлении армиями и корпусами? Тут даже спорить не буду! Не понимаю! Чему не учили, тому не учили! Но даже мне, безмозглому в этом деле человеку, понятно, что начинать тасовать части между армиями за день до начала наступления было не просто плохой, а откровенно преступной идеей. Но именно этим и занялись Куропаткин с Гриппенбергом, словно малые дети какие-то.

Ты мне передай вот этот полк, а я тебе отдам на время вот этот батальон, этот и ещё этот эскадрон. Не-е-е-е! Так не пойдёт! Давай лучше я тебе отдам вот эту батарею осадных орудий, которую мне некуда приткнуть, а ты мне два полка конницы взамен. Ну и две мортирные батареи тебе ещё подкину. Всё равно вся эта тяжёлая артиллерия не успеет подойти к тебе на помощь не то, что к началу наступления, а даже к концу всей затеянной операции. Так что мне не жалко поделиться ею.

И вот всё в таком духе! Без шуток и преувеличений! Сталина на них нет, ё-моё! Вредители хреновы!

Как результат, мы выдвинулись сегодня в бой вовсе без предварительной артиллерийской подготовки, которой в теории и должны были заниматься эти самые батареи тяжёлых орудий. Хотя даже явись они на новые места дислокации в срок, ничем помочь нам не смогли бы. С такой-то практически нулевой видимостью!

Но вместе с тем разгулявшаяся непогода спасла нас от огня японских орудийных батарей. Ведь те точно так же не видели, куда нужно бить. А задерживаться подолгу на одном месте мы уж точно не собирались. В этом ведь и заключалась суть механизированных войск.

Правда, реализовать в полной мере данный замысел не вышло. Эта самая деревушка — Бейтацзы, являвшаяся первым опорным пунктом японцев на этом направлении, как и многие тысячи её «двойников», стала для нас очень неприятным препятствием.

Въехав в неё, свернуть куда-либо с главной улицы мы уже никак не могли, поскольку тут все приусадебные участки были огорожены каменными или же глинобитными заборами. Не очень высокими. Сильно ниже человеческого роста. Но очень многочисленными. И если тому же танку ещё виделось вероятным повалить такую преграду тараном, а после проползти по образовавшимся обломкам на своих гусеницах, то проторить подобный прямой путь нашими колёсами не представлялось возможным. Потому единственной доступной нам тактикой для занятия таких вот деревень было выбивание японцев массированным пулемётным огнём в упор, как с позиций на подступах к поселению, так и с первой линии обороны для последующего беспрепятственного прохода внутрь двигающейся следом за нами мотопехоты.

И вот здесь как нельзя кстати пришлось то архаичное устройство вооружения нашего линейного броневика, которое я создавал для того, чтобы впоследствии заработать ещё больше денег на поставку в армию уже более продуманной в своей общей конструкции боевой машины. Каюсь! Грешен! Восхотел казённых заказов на много лет вперёд! Да побольше, побольше!

Имея две пулеметные башенки, экипажи остановившихся на центральной улице броневиков обладали возможностью вести одновременный огонь на оба борта разом, что стало для наших мотострелков настоящим подарком судьбы.

Спешившись где-то в полукилометре от деревни, те дошлёпали своими двоими до места разгорающегося боя, практически вообще не встретив никакого сопротивления со стороны вражеских сил, поскольку по любому окну и по любому забору со стороны которых раздавались выстрелы, тут же начинали работать наши многочисленные пулёметы. Как никак 2 наших броневых роты составляли 32 линейных броневика и ещё 2 командирских. А это так-то была очень грозная сила! Да ещё какая!

Да, имейся у японцев гранаты или хоть одна лёгкая противотанковая пушечка, обе наши броневые роты навсегда осталась бы в этой деревеньке полностью сожженными. Но поскольку я точно знал, что ничего такого у противника быть не может, то не сильно-то и переживал на сей счёт, просто просидев на своём водительском месте где-то с час, пока стрельба вовсе не утихла.

Как очень скоро выяснилось, японцы не стали устраивать здесь полноценную оборону с выстраиванием каких-либо укреплений, а просто выставили небольшой пикет из одного спешенного кавалерийского эскадрона, который мы благополучно и рассеяли, частично уничтожив.

При этом, на удивление, погибших у нас вовсе не случилось. Японские 6,5-мм тупоконечные винтовочные пули, да ещё и выпускаемые из короткоствольных кавалерийских карабинов, оказались не способны пробить насквозь 8-мм броневой панцирь нашей пехоты даже с 30–40 шагов. У тех, кто попал под такие пули, конечно же, случалась контузия внутренних органов и, судя по всему, трескались рёбра. Но все они так или иначе уцелели, перейдя в разряд раненных, которых при взятии данной деревушки образовалось аж 18 человек.

Всех их покуда оставляли здесь же, внутри домов, под охраной взвода мотострелков и пары броневиков, которым надлежало после передать поселение подтягивающейся следом пехоте и нагонять нас. Всё равно дорог здесь наличествовало очень мало, и потому затеряться можно было, лишь очень сильно постаравшись. Особенно если иметь при себе хоть какой-то набросок предполагаемого маршрута.

Решения по данному поводу, конечно же, принимал отнюдь не я и не мой ротный командир, у которого до сих пор, кажется, не прошёл тремор от выплеска адреналина, столь заметно его потряхивало. Но именно нам надлежало его выполнять. Хотя отныне впереди нашего броневика двигался взвод из четырёх линейных бронемашин. На этом уже настоял генерал-майор великий князь Сергей Михайлович, который вместе со всем штабом продвигался вслед за нами.

Вот, оценив внешний сильно бледноватый вид брата царя, а также изрядно покоцанный пулями корпус нашего бронеавтомобиля, он и распорядился более вперед нам не соваться.

Он бы и вовсе с превеликим удовольствием отправил нас троих в самый-самый тыл. А лучше вовсе обратно в столицу. Но тут вновь упёрся, словно самый твердолобый ишак, Михаил Александрович, заявивший, что он не оставит свою роту покуда не ранен или не убит. Идиот, блин, царственный!

Соответственно, и нам с братом пришлось продолжить рисковать своими шеями на самой-самой передовой. Передовее было уже некуда.

— Дзонг, дзонг, дзонг, дзонг, дзонг! — это, как можно было догадаться, мы вновь попали под вражеский обстрел. Правда, на сей раз куда более серьёзный, нежели прежде. Теперь по нам шрапнелью бьёт японская дивизионная артиллерия. А мы пафосно превозмогаем. То бишь терпим и продолжаем переть вперёд, ибо ничего иного попросту не остаётся.

Дабы обойти устроенные японцами с северной части Сандепу укрепления, мы вышли из Бейтацзы не по дороге, что вела как раз к этим самым укреплениям, а свернули сразу за деревней в поля. Ну и припустили по ним с максимально доступной скоростью по направлению к деревушке Сяотайцзы, что стояла чётко на востоке от Сандепу. Благо до этой самой деревушки нам было всего-то около двух с половиной километров по прямой. К тому же именно к ней должна была выйти наша вторая колонна, что действовала с левого фланга.

На данном перегоне нас и настиг огонь японской артиллерии, поскольку дувший прежде ветер, как и снегопад, столь же резко стих, сколь резко начался, и скрывавшая нас доселе стена снега почти мгновенно рассосалась. А пушек тут у японцев оказалось много. Как бы не вся артиллерия 3-й пехотной дивизии была размещена у Сандепу! Вот пара батарей и начали по нам гвоздить шрапнелью, совершенно не жалея снарядов.

И если нам внутри броневиков ещё было относительно комфортно переживать такой налёт. То что могла бы сотворить эта самая шрапнель с нашими мотострелками, располагавшимися в кузовах обычных грузовиков, мне было страшно представить. Потому и втопил педаль в пол, не жалея подвеску машины, чтобы показать пример всем остальным и как можно скорее вывести наш отряд из-под губительного огня.

— Ну? Как там? Есть разрывы? — поинтересовался я у Лёшки, после того как мы залетели на полном газу за дома Сяотайцзы, чтобы укрыться от глаз японских артиллеристов.

— Есть ещё! — быстренько выглянув в верхний люк, отметил тот наличие чёрных клякс в небе. Это продолжали подрываться японские шрапнельные снаряды. — Видно, добивают кого-то из наших.

— Как бы нам всю пехоту не перебили, — угрюмо произнёс великий князь, рассматривая появившиеся в крыше прямо над его головой пупырышки. Это обрушившиеся на нашу машину картечины слегка промяли верхний 3-мм броневой лист.

— Японцы! — неожиданно выкрикнул Лёшка и спустя пару секунд его пулемёт вновь заговорил, выдавая одну за другой короткие очереди.

Да, что было весьма очевидно, в Сяотайцзы также наличествовал небольшой японский гарнизон, который нам и пришлось выкуривать из этой деревни весь последующий час. Хорошо хоть наш прорыв на максимальной скорости по полям дал свои положительные результаты. Потери, конечно, были. Из 80 следовавших за броневиками грузовиков 3 навсегда остались там вместе со всеми, кто в них находился. Шрапнель, она такая — не даёт ни единого шанса выжить, если уж угодил в эпицентр её воздействия, пребывая на открытой местности. Особенно когда по определённому квадрату гвоздит целая батарея. Там уже никакая каска и никакой нагрудник не спасёт. И даже если уцелел кто после первого накрытия, впоследствии их всех добили, буквально завалив замершие на месте грузовики десятками новых снарядов.

Такими вот темпами уже к полудню наши силы уменьшились на целых два взвода убитыми и ранеными. Но и ответный ущерб мы тоже нанесли противнику отнюдь не слабый. По всей видимости, в качестве гарнизонов во всех окружающих Сандепу небольших деревушках японцы разместили исключительно свою спешенную кавалерию. Потому что у разбитых нами тут островных вояк обнаружились всё те же карабины с саблями, а не привычные для пехоты винтовки со штыками.

Вновь, как в предыдущей деревне, оставив тут небольшой гарнизон мотострелков да пару броневиков, мы ринулись на штурм столь потребного командованию Сандепу, в котором сходились все крупнейшие местные дороги.

На удивление, не только наше армейское командование отличилось несколько наплевательским отношением к исполнению своих служебных обязанностей. Наверное, только это в итоге и позволило нам в этот день добиться определённого успеха. Ведь насколько хорошо была укреплена вся фронтальная часть японских позиций у этого китайского городка, настолько же убогим оказалось их тыловое прикрытие.

Мы не смогли взять с ходу этот чёртов Сандепу лишь по той простой причине, что там китайцами некогда был выстроен укреплённый высокой и достаточно прочной глинобитной стеной внутренний город, где и засели основные части 3-ей пехотной дивизии противника после того, как мы обрушились на их порядки с тыла.

Скорее всего, окажись на нашем месте обычная пехота или же кавалерия, у них бы ничего не вышло. Ружейный и пулемётный огонь японцев был очень мощный даже здесь — в тылу. Но к несчастью для противника защита наших броневиков выдерживала поражение их пулями даже в упор, совершенно не проминаясь в местах поражения. Все же встреченные по пути нашего «стремительного налёта» артиллерийские батареи, без какого-либо пехотного прикрытия стоявшие отдельно и открыто прямо в полях, мы вычищали пулемётным огнем от живой силы, оставляя орудия для дальнейшего захвата отстающими от нас на километр-полтора мотострелками.

С чего же вдруг наш налёт оказался стремительным, если противник чётко знал, в какую сторону нам вышло прорваться и вполне себе должен был ожидать нас с того направления? Да с того, что расстояния здесь были так-то мизерные.

Даже сделав небольшой крюк по очередным замёрзшим полям, нам пришлось преодолеть чуть менее трех километров, чтобы добраться с места своего сосредоточения до южных границ Сандепу, где у японцев были выстроены многочисленные землянки для размещения личного состава, но не имелось, ни окопов, ни тем более ДЗОТ-ов.

А три километра для бронемашины это далеко не то же самое, что 3 километра для пехотинца или же кавалериста. Ведь техника, в отличие от живых организмов, не знала усталости и не снижала своей скорости, ежели, конечно, не выходила из строя по какой-либо причине.

Мы же, выдавая под 35–40 километров в час, менее чем за 5 минут достигли таких рубежей, откуда нам открылось всё подбрюшье вражеской дивизии. Вот уж где работать пулемётам пришлось чуть ли не на расплав стволов. Ведь каким действиям учили ныне офицеров всех стран при обнаружении противника на расстоянии вытянутой руки? Естественно переходу в немедленную штыковую атаку! И ничего иного в их мозги не вкладывали. Японские же младшие офицеры в этом плане, как после отмечали все иностранные наблюдатели, отличались почти полным отсутствием инициативы и действовали исключительно по шаблонам.

Таким вот образом на строй наших броневиков, что со временем выстроился в непреодолимую линию вдоль всей южной границы Сандепу, аж пять раз бросались в штыковую атаку целыми батальонами. И дважды выдвигали артиллерийские батареи для ведения огня по нам прямой наводкой. И каждый раз мы заставляли противника умыться кровью, хоть и потеряли три броневика подбитыми фугасными снарядами.

А ближе к вечеру с противоположной стороны этого китайского городка обнаружились части нашей 14-ой пехотной дивизии, которые сумели пробиться через японские заслоны и занять деревушку, раскинувшуюся в полукилометре от основной оборонительной линии японцев. Той самой, которой уже не было суждено сыграть отведённой ей роли, поскольку мы уже находились в тылу и даже более того — совместно с прочими частями 8-го и 10-го корпусов совершили полное окружение почти всей 3-ей дивизии Японской императорской армии.

Причём наше «дорогое» высокое командование на такой успех явно совершенно не рассчитывало, отдавая изначальные приказы, поскольку не успели мы начать укрепляться на достигнутых рубежах, как отыскавший нас посыльный передал приказ генерала Гриппенберга отходить на изначальные рубежи. Да и соседям нашим поступили точно такие же приказания. Командир нашей бригады лишь благодаря использованию автомобиля едва успел поймать те батальоны 33-го Елецкого пехотного полка, что двигались вслед за нами и как раз занимали захваченные мотострелками деревни. Поймать и в приказном порядке оставить их на месте. А после уже в ночь умчался в штаб армии, уточнять, какого чёрта там вообще творится.

Мы же в это время грели на работающих двигателях замороженные консервы, чтобы их хоть как-то можно было разжевать, да пополняли изрядно растраченный за день боёв боекомплект. Благо хоть патроны подвезли. Ну и я к тому же, как сильно запасливый персонаж, менял у себя в машине побитые пулями триплексы. Спасли родненькие мою бедовую голову от пуль бусурманских! Не зря вспоминал, как их производить! А были б только смотровые щели, как пить дать схлопотал бы в лицо, если не полноценную пулю, так свинцовые брызги уж точно. На чём моя история могла бы завершиться так-то.

Глава 13

На фронтах войны. Часть 3

Я, кажется, когда-то уже говорил, что у страха глаза велики? Так вот! Повторюсь ещё раз! У страха глаза велики! Причем это в равной степени касалось, что наших многомудрых генералов, что нас — простых смертных «работников войны».

То, что мы все прежде дружно полагали артиллерией и вообще силами целой пехотной дивизии противника, о нахождении которой в этих краях нам предоставили хоть какие-то сведения, на деле оказалось всем, чем располагала 1-я кавалерийская бригада японской армии и лишь один из полков этой самой дивизии. Чуть более 5 тысяч человек, включая некоторые тыловые подразделения, что были размазаны тонким слоем по фронту в 18–20 километров шириной, а не 15–20 тысяч, как то полагали изначально мы.

Как это выяснилось? Да очень просто! Утром нам на голову, словно тот самый нежданный снег, свалились как раз основные силы 3-й пехотной дивизии. А также авангарды 5-ой и 8-ой, в срочном порядке переброшенные с позиций у КВЖД на наш участок фронта.

Точнее говоря, мы свалились друг другу на голову, поскольку у нас вышло настоящее встречное сражение. Правда, вышло оно не с первыми лучами Солнца, а в районе полудня, уже после того, как нашей пехотой оказался взят штурмом этот самый Сандепу, большая часть защитников которого оказалась перебита нами ещё в предыдущий день.

А мы ещё всю ночь недоумевали, чего это на нас никто в ночную штыковую атаку не пошёл. Нас ведь тут, с юга города, насчитывалось менее полка мотострелков и 27 броневиков, чья ценность в ночное время снижалась едва ли не до нуля, так как стрелки банально не видели, куда вести огонь. Зимняя ночь — она и в Маньчжурии зимняя ночь. Тьма такая, что хоть глаз выколи. Вот мы в эту самую тьму и вглядывались часы напролёт в ожидании противника, отчего к утру все, как один, клевали носом.

Но ночного боя не случилось. А стоило только подойти к Сандепу основным силам 14-й пехотной дивизии, как они играючи смогли пробить себе путь через западные ворота, снеся те артиллерийским огнём, а после штыковой атакой смяли оставшихся в живых японцев из каких-то тыловых подразделений.

Вот после этой победы наша гвардейская мотострелковая бригада и продолжила свой путь в южном направлении, имея целью вёрст через десять соединиться с частями 1-го Сибирского корпуса.

Уж больно удачно сибиряки, обойдя с правого фланга основные оборонительные позиции японцев у реки Хуньхэ, смогли выбить противника из ряда опорных пунктов и, пробившись во вражеский тыл, отрезали пути отступления на юг всем тем частям японцев, что располагались между ними и взятым нами Сандепу.

Мы же при своём дальнейшем продвижении отреза́ли японцам путь на восток, тем самым полностью замыкая окружение. Вот в районе городка Датай, что лежал примерно на половине пути, наш передовой дозор и повстречался с разведкой 3-ей пехотной дивизии противника.

Броня и пулемёты, как можно было то понять, одержали верх над вооруженной карабинами конницей. Уничтожить всех не уничтожили, но целый эскадрон рассеяли по близлежащим полям. А после в левый фланг нашей растянувшейся на все 5 вёрст колонны ударила японская пехота.

Вот уж где противник сделал нам поистине королевский подарок, так это здесь!

Не имея никакого опыта противостояния бронированной технике, японское командование привычно для этого времени пустило в атаку на нас через поля густые цепи пехоты, шедшие одна за другой, которые мы и повстречали дружным пулемётным огнём.

И вот что я вам скажу. Почти три десятка пулёметных броневиков против пехоты в голом зимнем поле, где вовсе негде спрятаться, это очень страшная сила. Не «Верденская мясорубка» времён ПМВ, конечно, у нас вышла. Но локальный Ад для вражеских сил мы сотворить смогли без всяких преувеличений.

Если наши мотострелки, залёгшие за оставленными на дороге машинами, просто сбили атакующий порыв японцев, встретив тех прицельным ружейным и пулемётным огнём, то мы, «недотанкисты», просто-напросто растерзали тот полк, что оказался против нас.

Совершенно игнорируя, что стрелковый огонь японской пехоты, что сыпавшуюся на нас с неба шрапнель, мы подпустили передовые вражеские роты на 300 шагов, после чего расстреляли их, считай, что в упор. Не прошло и пяти минут, как от передовой роты, шедшего на нас в атаку батальона, в строю не осталось ни одного уцелевшего человека. Но так как этих самых рот в батальоне насчитывалось 4 штуки, а в каждом полку имелось 3 батальона, нам оставалось по кому стрелять. И это ещё было мягко сказано.

— Да сколько же их тут! — нервно восклицал Лёшка, отбрасывая себе под ноги очередной израсходованный магазин, да вгоняя в приёмник пулемёта следующий.

— Сколько ни есть, все наши! — нервно сжимая в руках свой солдатский револьвер Нагана, прокричал я в ответ, поскольку ничего большего мне, как водителю, в этот момент не оставалось. Я, конечно, мог бы приподнять бронестворку смотрового окна в двери и попытаться пострелять из него. Но совершенно не желал этого делать. Уж больно часто щёлкали пули по корпусу нашей машины. Да и дистанция стрельбы была отнюдь не револьверная.

— Отче наш, Иже еси на небесах!… — А это уже в который раз за последние сутки шептал себе под нос молитву Михаил Александрович, которому, точно так же, как и мне, большую часть времени приходилось быть лишь сторонним наблюдателем. Ведь, ни вести огонь самому, ни руководить своей ротой он прямо сейчас возможностью не располагал никакой. Только и оставалось, что сидеть на попе ровно, да бояться, пока пулемётчики делали своё дело.

Чего бояться? Так того, что патроны у нас все выйдут прежде, чем закончится противник. Или того, что столь активной пальбы не выдержат пулемётные стволы, даже не смотря на кусачий мороз, что правил балом за бортом броневика. Всё же у нас у всех в башнях стояли не станковые Максимы, а куда более лёгкие ручники Мосина, которые не предназначались для ведения столь массированного и продолжительного огня.

— Бум! Кхр-р-р-р! — весьма неожиданно что-то рвануло рядом с нами, и нечто стальное донельзя противно скрежетнуло по броне машины, вслед за чем последовали звуки ритмичных ударов. — Цзон! Цзон! Цзон!

— Это что такое? — повернувшись ко мне, поинтересовался Михаил Александрович, с которым мы вместе синхронно вздрогнули и вжали головы в плечи.

Сие, конечно, являлось нонсенсом — подобное обращение офицера, командира роты, к какому-то там нижнему чину вроде меня, но ему банально более не к кому было обращаться в этот момент. Так что чисто по-человечески его можно было понять и простить. Мне и самому тут уже было не до сохранения субординации.

— Могу лишь предположить, что по нам начали бить фугасными снарядами, — едва заметно пожав плечами, выдал я наиболее вероятный вариант происхождения новых для нас звуков.

— Бум! Цзон! Цзон! Цзон! — вновь рвануло где-то рядом с нами и по броне принялись стучать стальные осколки.

— Я, конечно, не великий тактик. Но если мы продолжим оставаться на месте, по нам, рано или поздно пристреляются, после чего разобьют все наши машины в лохмотья, — видя, что наш ротный совершенно растерялся и не понимает, что дальше делать, выдал я вдогонку. — На поражение снарядами наша броня уж точно не рассчитана.

— И? Что вы предлагаете? — явно ухватился за «протянутую мною соломку» брат царя. Вот прямо видно было, что человек ещё совершенно не готов руководить людьми в подобной обстановке.

Личной-то храбрости у него при этом более чем хватало, хоть и подрагивал он временами, как и я сам. А вот решимости взять на себя ответственность за выживание всего подразделения в совершенно незнакомой и критической ситуации покуда не имелось в должной мере.

— Если мы не можем оставаться на месте и не можем отступать, ибо это наш противник сейчас явно проигрывает данный бой, остаётся лишь одно! — напустив на себя максимально спокойный вид, я постарался говорить без дрожи в голосе. — Идти в атаку самим! Ведь, если мы смешаемся с японской пехотой, по нам, надеюсь, хотя бы перестанет бить их артиллерия.

Не могу сказать, что предложенная мною идея оказалась гениальной. Но это было, блин, хоть что-то! Иных-то мыслей высказано никем не было. Потому, спустя ещё три близких разрыва фугасов, комроты отдал мне приказ потихоньку выдвигаться в атаку.

Потихоньку — чтобы наш манёвр смогли заметить с соседних машин и вовремя его повторить. В одиночку-то мы уж точно ничего не смогли бы поделать с противостоящими нам силами. Тут кровь из носа требовалось увлечь за собой все застывшие на дороге броневики.

Что мы, собственно говоря, и сделали.

Если поначалу наш броневик выглядел в чистом поле, как героически идущий на верную смерть миноносец, что в одиночку кинулся на колонну вражеских крейсеров, то спустя минуты две-три слева и справа от нас уже точно так же тряслись на многочисленных ухабах линейные броневики роты.

— Вот ведь, чёртовы направления! — выругался я после того, как руль в очередной раз попытался вырваться из моих рук.

Уж не знаю, что именно выращивали местные жители на данном конкретном поле, но по своей форме оно напоминало поверхность стиральной доски. Очень такой большой и очень рельефной стиральной доски.

Наш броневик, как и все соседние тоже, то и дело подпрыгивал кормой, словно бьющий кого-то задними копытами горный козлик, отчего перед глазами всё ходило ходуном не только у меня, но и у брата. Да и вообще у всех членов экипажей всех броневиков.

Иными словами говоря, вести стрельбу в такой ситуации оказалось попросту невозможно и потому в удирающую от нас японскую пехоту мы просто въехали на скорости, словно в стаю деревенских курей, что не сочли для себя возможным освободить дорогу для машины.

— Бум! Простите! Бум! Извините! Бум! Я почти не специально! — тараня всех тех японских солдат, кто находился чётко по линии моего движения, продолжал мчать я вперед со скоростью аж в 25 верст в час ровно до тех пор, пока мы не оказались в самой гуще живой силы противника. И вот уже здесь я вдарил по тормозам, предоставляя дальнейшую возможность отличиться башенным стрелкам.

— Ду-ду! Ду-ду! Ду-ду-ду-ду-ду! — заговорил вскоре пулемёт нашей машины, своим грохотом скрывая от слуха комроты все те ругательства, что активно шипел брат в мой адрес. Видать, ему моя идея продолжить уничтожение противника практически изнутри их строя не пришлась по душе.

— Цок! Цок! Цок! — внезапно прорезался ранее не слышимый нами звук. Но было абсолютно точно, что это чем-то бьют по нашей броне.

— Япошки совсем рассудок потеряли, — меняя очередной опустевший магазин на новый, прокричал Лёшка. — Броню пытаются пробить штыками! — просветил он нас по поводу источника этого самого непонятного звука. — Вот черти косорылые! Они мне пулемёт прикладом начали курочить! Саня, сделай хоть что-нибудь! Они нас уже облепили, словно муравьи жука! Быстрее! Кто-то уже люк в башне выламывает!

Ну, я и сделал.

Поскольку куда и в кого стрелять я вовсе не видел в свои смотровые щёлочки, то принялся действовать колёсами. Врубив заднюю передачу, резко дёрнул наш броневик назад, отметив, как что-то тяжелое шлёпнулось сверху на капот машины, после чего затормозил, и столь же резко бросил его вперед в надежде сбить, а то и задавить явно обступивших нас вражеских солдат. Так был хоть какой-то шанс отбить у противника желание кидаться на наш броневик со штыком наперевес.

Так я и ёрзал туда-сюда-обратно на протяжении, как мне показалось, чуть ли не целого часа, пока брат не принялся лупить меня по плечу.

— Всё! Отбились! Японцы разбегаются, кто куда! Прекращай свою корриду.

Каким таким чудом я при этом не застрял в какой-нибудь яме или не вывесил колёса, навалившись днищем на тела павших солдат, одному лишь Богу было ведомо. Но эту грёбанную атаку мы умудрились пережить, чем мог похвастать отнюдь не каждый боец нашей гвардейской бригады. Про японцев я вообще молчу. Открывшаяся нашему взору картина явно не предназначалась для глаз всяких там склонных к обморокам впечатлительных дам.

Противник реально шёл в бой огромными массами войск, отчего наш кинжальный пулеметный огонь, ведомый едва ли не в упор, оказался откровенно страшным. По всему полю, насколько хватало глаз, через каждый шаг-другой лежали тела в тёмно-синих шинелях. Создавалось такое ощущение, что мы тут как бы не целый пехотный полк положили. Вот в этот-то момент любования дела рук своих в нас и влетел снаряд.

Разорвавшись чётко под передней осью, он сорвал с машины часть тех бронелистов, что прикрывали двигатель, а заодно заставил тот заглохнуть, явно повредив осколками. Во всяком случае, мгновенно запаривший радиатор дал чётко нам понять, что повреждения силового агрегата имели место быть. Но даже уцелей мотор, сдвинуть машину с места мы уже вряд ли смогли бы, поскольку передние колёса у нас поотрывало также и броневик с усталым скрипом да скрежетом улёгся своей побитой мордой на взрыхлённую взрывом землю.

— Валим! Срочно! — выхватив из кобуры свой револьвер, повернулся я по очереди к двум остальным членам нашего экипажа, дружно вздрагивающим от новых близких разрывов.

Вот вроде бы логичнее было остаться под защитой какой-никакой брони. Ведь снаружи не только бахало, но ещё и стреляли. Однако же, оказавшись в совершенно обездвиженном броневике под артиллерийским обстрелом, лично я мог думать лишь о том, как поскорее бы покинуть этот потенциальный гроб на колёсах, в котором мы к тому же могли заживо сгореть, вспыхни бензобак. Какое-то просто непреодолимое чувство животного страха буквально гнало меня свались из машины куда подальше. И я не стал ему сопротивляться.

Хорошо ещё, что, как мне вышло увидеть своими собственными глазами ещё под Сандепу, все японские орудия полевой артиллерии оказались лишены новейших противооткатных устройств, отчего после каждого выстрела их неслабо так отбрасывало назад, начисто сбивая при этом прицел, отчего вести огонь они могли лишь по площадям. Потому о сиюминутном добивании нашей боевой машины не могло идти и речи. Нам просто катастрофически не повезло угодить под случайный «золотой» снаряд, что на войне так-то случалось.

Удостоверившись, что каждый из нас готов рвануть каждый в свою дверь, я дождался серии очередных близких разрывов — благо японцы всё ещё били залпами, после чего рявкнул всем срочно выбираться и бежать со всех ног под прикрытие корпуса ближайшего линейного броневика. И первым подал пример, навалившись всем телом на свою дверцу.

Как я сумел отметить, японцы били с промежутком в 20–25 секунд между залпами. А за такое время можно было пробежать стометровку даже в нашем зимнем обмундировании да по бугристому полю. Что мы и постарались осуществить. При этом мы с Лёшкой, естественно, не кинулись, куда глаза глядят, а, отставая на пару шагов, неслись следом за великим князем.

— Лёха, ложись! — прокричал я из всех сил, отсчитав в уме 19 секунд, после чего сам кинулся на землю головой вперед, одновременно хватая за ноги Михаила Александровича.

Упали мы сравнительно удачно — на мягенькое. То бишь на тела погибших ранее японских солдат. А спустя пару секунд недалеко раздалась очередная серия из полудюжины взрывов, отчего нас сверху забросало комьями мерзлой земли и даже чьими-то горячими останками.

— Вперёд! Бегом! — вновь проорал я, с трудом сдержав внутри себя завтрак, поскольку прямо перед поим лицом шмякнулось чьё-то чужое перекошенное лицо с остатками черепа, на котором оно и располагалось. Про то, что шлёпнулось мне на спину, не хотелось даже думать. — Лёша! Хватай ротного за руку и рвём дальше!

Вместе с братом вздёрнув на ноги солидно так пришибленного командира, мы вновь рванули вперёд и до того, как очередная группа снарядов упала в районе покинутого нами броневика, уже успели скрыться за корпусом другого.

Здесь-то мне и пригодился револьвер, который я всё это время не выпускал из руки. Во-первых, я, скорее, с испуга, нежели из мастерства, пристрелил затихарившегося здесь японского солдата. Правда, тот прежде успел заехать цевьём своей винтовки по голове великого князя. Но и только. Три выстрела — два в тело и один в голову, надёжно оборвали его жизнь. Во-вторых же, револьвер пригодился мне, когда я принялся молотить его рукоятью по двери броневика, одновременно размахивая второй рукой и демонстрируя своё славянское лицо.

— Кто такой? Что надо? — поинтересовались изнутри через приоткрывшееся смотровое оконце. Видать триплекс в очередной раз покрылся инеем, отчего меня и не признали сразу.

— Яковлев это! Наш броневик разбило! Примите внутрь брата императора! Ему по голове прилетело! — сразу же пошёл я с козырей.

Уж я-то прекрасно знал, насколько тесно было внутри линейного броневика, и понимал, что всех нас запустить под защиту брони не смогут. Но тут необходимо было в первую очередь уберечь нашего командира роты, поскольку, потеряй мы его здесь и сейчас, уже совсем скоро мы сами могли бы потерять вообще всё, что имели в России. Ведь, сколь почётно было находиться в личном экипаже Михаила Александровича, столь же шатко для будущей карьеры, а также жизни вообще, было идти вместе с ним в бой и возвращаться из этого самого боя уже без него.

Благо командовавший броневиком унтер-офицер оказался парнем сметливым и уже спустя секунд десять активно помогал уместить чуть пришибленного царского родственника на своём месте. Ну а мы, безлошадные, после вскочили на подножки и, с трудом удерживаясь на них, покинули поле боя на укатившем в тыл броневике.

Остальные же экипажи в это время добивали вражеские силы. Как я сильно после узнал, кто-то даже умудрился захватить атаковавшую нас орудийную батарею, поскольку та расположилась всего-то в полутора километрах от того места, где был подбит, а после и сожжен наш командирский броневик. Вот их по пороховым дымам и разглядели.

Увы, да, техника погибла. В наш броневик всё же угодил ещё один вражеский снаряд и, проломив борт, разорвался внутри, воспламенив часть неизрасходованных нами боеприпасов. Так что теперь восстановить машину виделось возможным лишь на заводе. Точнее даже на двух заводах. Бронекорпус — на Ижорском, а шасси — на нашем семейном.

Помимо нашего броневика, погибли в этом бою ещё две машины, также подбитые японскими артиллеристами. Но подобный расклад всех устроил, поскольку своими действиями мы полностью сбили наступательный порыв целой вражеской дивизии на этом участке фронта, а после вовсе поспособствовали её уничтожению, оказывая всемерную поддержку пехотным полкам 10-го корпуса, что нанесли удар во фланг тех частей, которых сдерживали наши мотострелки. Что, впрочем, осуществили уже без нашего непосредственного участия.

Нашедший нас ближе к вечеру командир бригады в приказном порядке отрядил остатки нашей бронероты на сопровождение колонны с раненными, а после наказал оставаться поглубже в тылу в качестве прикрытия штаба 2-й армии.

Видать великого князя Сергея Михайловича тоже очень сильно впечатлила, как картина случившегося тут боя, так и внешний вид нашего броневика — испещрённого сотнями сколов и царапин, с огромным проломом в борту и частично выгоревшим изнутри. И более рисковать жизнью родного брата императора он не был намерен, в том числе, чтобы самому не оказаться в числе потенциальных виновников его возможной гибели.

За что я был готов завалить нашего генерал-майора целым мешком благодарностей, поскольку лично мне войны уже хватило позарез. И это мы, блин, всего сутки с небольшим отвоевали так-то!

Да я не мандражировал столь сильно, как минувшим днём, даже когда мы шли в торпедную атаку на японские крейсера! Вот уж воистину хлеб сухопутных войск оказался изрядно горьким. Не только мне одному хватило всего полутора дней, чтоб насмотреться всяких ужасов на всю жизнь вперед.

Но данный, вроде как мелкий на общем фоне камушек — взятие Сандепу спустя всего сутки после начала операции и последовавший за этим разгром 3-ей пехотной дивизии Императорской армии Японии, стал отправной точкой для схода полноценной лавины, чего так и не случилось в моём прежнем прошлом.

Так изрядно воодушевлённый данной викторией генерал от инфантерии Гриппенберг, отдал приказ на общее наступление всем своим войскам, а не только той трети, что действовали в первый день. Именно это в последующие 5 дней жарких боёв привело к обрушению японской обороны на нашем участке фронта.

Сперва оказались разбиты спешившие к Сандепу передовые части трёх японских дивизий. А после, действуя совместно, 8-й и 10-й армейские корпуса замкнули кольцо окружения вокруг двух полков 5-ой пехотной дивизии противника, одновременно с этим откинув на юг всю 8-ю пехотную дивизию и отбив фланговый удар 2-ой пехотной дивизии, срочно кинутой маршалом Ояма в бой на четвёртый день сражений.

Естественно, что силами одной лишь армии достичь подобного успеха было невозможно. Но, имея перед глазами картину «триумфального шествия» войск своего «заклятого соратника», Куропаткин оказался попросту вынужден начать выполнять и свою часть изначального общего плана наступления. А именно — дождавшись успеха на своём правом фланге, атаковать основными силами вдоль КВЖД с целью выбивания противника с его оборонительных рубежей вплоть до границ города Ляояна, откуда полугодом ранее он уводил свои войска в Мукден.

И тут опять же своё слово сказала наша бронетехника. Но уже не столько броневики, хотя и они активно воевали до завершения боёв, а бронедрезины. И, как до меня долетали слухи, наши артиллерийские БТД-1200 оказались для японцев очень неприятными противниками. Их, конечно, время от времени уничтожали сосредоточенным артиллерийским огнём, как и наши колёсные бронемашины. Но прежде чем сойти с рельс или же оказаться разбитыми снарядами, те раз за разом успевали прорывать вражеские оборонительные позиции и заставлять японцев отступать вдоль единственной артерии, способной обеспечивать снабжение их войск.

Правда сам Ляоян никто штурмовать так и не стал. По изначальному плану предполагалось отбросить противника по всему фронту на 20 — 30 километров и после встать в оборону по границе реки Тайцзыхэ. Что и было осуществлено с нашей посильной помощью. А вот на что-то большее — вроде прорыва сухопутных войск до Порт-Артура, в штабе Маньчжурской армии покуда не рассчитывали. Ибо даже в нём на командных должностях находились люди, не желавшие завершения данного противостояния неоспоримым триумфом России.

Глава 14

Дела флотские

А пока велись активные зимние бои на сухопутном участке фронта, и после войска обеих противостоящих сторон потихоньку, по мере неспешного поступления подкреплений и подвоза боеприпасов, приводили себя в порядок, да обустраивались на новых позициях, 2-я Тихоокеанская эскадра благополучно добралась до Индокитая. Где в бухте Камранг и провела подготовку к финальному рывку.

Под завязку заполняли топливом угольные ямы судов и кораблей. Насколько это было вообще возможно, перебирали и обслуживали изрядно потрудившиеся за время перехода механизмы. Учения со стрельбами проводили опять же.

Там-то своих и обнаружила команда крейсера «Аскольд», высланного из Порт-Артура с несколькими пакетами документов для предварительного согласования действий двух эскадр. Всё же спустя целый год войны никто более не полагал японцев какими-то там неумехами или же наглыми выскочками. Уважать себя столь сильный и умелый противник уж точно заставил, отчего шапкозакидательских настроений, как минимум на флоте, более не наблюдалось.

Именно поэтому адмирал Макаров не сомневался, что идущее на помощь его флоту подкрепление не сможет пробиться своими силами через блокаду японского флота. Во всяком случае, пробиться малой кровью. Тогда как очередные, едва держащиеся на плаву, развалины, требующие срочного ремонта, ему в Порт-Артуре были не надобны. Что называется, своих хватало с избытком. Плюс его в немалой степени беспокоило, что совершенно необстрелянные люди со 2-ой эскадры — и офицеры, и матросы, могли банально растеряться, попав в самый настоящий бой.

Уж сколько у него самого ушло времени и сил на приведение своей эскадры в нечто действительно боеготовое и боеспособное, не хотелось даже вспоминать. А потому он прекрасно осознавал сколь неудовлетворительного качества выучки экипажи шли к нему на лучших кораблях Российского Императорского Флота, и что с ними всеми вполне себе могли бы сотворить получившие громадный опыт ведения боёв моряки Императорского флота Японии.

Потому, когда пришло время, Степан Осипович вывел в море свои наиболее боеготовые и наиболее быстроходные корабли, оставив остальные, включая броненосцы «Полтава» с «Севастополем», охранять военно-морскую базу от очередных возможных атак брандеров с миноносцами. Их орудия, конечно, были бы не лишними в бою, но на этом этапе операции по соединению двух эскадр ему требовалось как можно скорее покинуть акваторию Жёлтого моря, отчего именно скорость перехода тут решала вообще всё. Ради этого можно было пожертвовать даже весом бортового залпа.

При этом убежать от японских броненосных крейсеров он, конечно же, не планировал. Даже по завершении максимально возможной подготовки, проведённой в условиях блокированного Порт-Артура, его лучшие броненосцы не могли выдать отрядную скорость свыше 17,5 узлов. Но, поддерживая на протяжении 10–12 часов именно такой ход, он предполагал уберечься от перехвата своей эскадры японскими эскадренными броненосцами, которые ныне вряд ли могли продемонстрировать большую прыть.

Лезть же под 12′ и 10′ снаряды только своими крейсерами японцы уже никак не могли себе позволить, если, конечно, не желали сильно заранее лишиться части подобных кораблей до начала неизбежного грядущего генерального сражения.

А взятые с собою полдюжины бронепалубных крейсеров обещали стать надёжным прикрытием линейных сил с флагманским «Баяном» во главе от ночных атак японских миноносников, не воспоследовать которые никак не могли.

И базировавшиеся в Чемульпо японские броненосцы действительно не успели перехватить отряд Макарова. Тут сказались и сроки передачи сообщения о выходе из Порт-Артура русских кораблей, и время на подготовку броненосцев к снятию с якорей, и почти вдвое большая дистанция пути от Чемульпо до Шаньдунского полуострова, близ берегов которого ещё можно было бы зажать русские корабли, не пропустив их на большую воду. Но именно к тому моменту, как 1-ый боевой отряд[1] адмирала Того покидал корейский порт, эскадра Макарова как раз уже огибала на своей максимальной скорости крайнюю западную точку данного полуострова.

Таким вот образом более не суждено было случиться Цусимскому сражению, в котором в моём былом прошлом увяла слава Российского Императорского Флота. Но вместо него было суждено произойти Формозскому сражению в соответствующем проливе.

Трое суток длилось преследование японцами эскадры Макарова. Случались за это время и неоднократные попытки японских броненосных крейсеров навязать своим визави линейное сражение на дальних дистанциях, и три массированных ночных атаки миноносцев, жертвой которых всё же стал один из крейсеров.

Получивший торпеду в свою корму «Варяг» уцелел, но отстал от остальных и был вынужден уйти в Шанхай, где интернировался до конца войны.

Однако как-либо изменить общую картину в целом все эти действия уже не смогли.

Продолжая находиться вне зоны досягаемости орудий японских броненосцев, к полудню 29 января 1905 года эскадра Макарова, пройдя протяжённый, почти 200-мильный, Формозский пролив, повстречала ведущий разведку крейсер «Светлана» из состава 2-ой Тихоокеанской эскадры. И вот как раз, начиная с этого момента, для адмирала Того настали самые тяжёлые времена за всё время его службы.

Не принять бой с превосходящими силами противника он не мог. Но и одержать верх в сражении с 11-ю эскадренными броненосцами, имея всего три подобных корабля, будучи реалистом, не рассчитывал от слова — «вовсе».

Единственное, что ему оставалось сделать в складывающейся ситуации — это провести будущий бой в том же ключе, каковой имел место быть в Жёлтом море, когда он нанёс немало тяжёлых повреждений русским кораблям, надолго выведя те из строя, и при этом сам не потерял безвозвратно ни одного своего вымпела.

Ремонтно-восстановительные мощности Порт-Артура уж точно не смогли бы справиться с наплывом столь огромного количества очередных изувеченных кораблей, тогда как производственные возможности Японии вполне себе позволяли за месяц-два вернуть в строй даже очень сильно побитые вражескими снарядами крейсера с броненосцами. Потому, очередная «победа по очкам» вполне себе могла в итоге привести к одержанию верха в изрядно затянувшейся борьбе за контроль над морями.

Дай японцы Макарову время на вдумчивое общение с тем же вице-адмиралом Рожественским[2], да на перетасовку кораблей обоих эскадр между боевыми отрядами, им, несомненно, пришлось бы ещё тяжелей. Именно поэтому Хэйхатиро Того принялся навязывать своим противникам бой сразу же, как только нагнал убегавшие всё это время от него вражеские корабли.

Степан Осипович едва успел развернуть колонну своих броненосцев в обратном направлении, поставив её параллельно курсу общей линии 1-го и 2-го броненосных отрядов 2-й Тихоокеанской эскадры, как на горизонте показались дымы главных сил японцев. Это подходили с севера всё те же три эскадренных броненосца: «Микаса», «Асахи» и «Фудзи» в сопровождении 7 броненосных крейсеров, с которыми 1-я Тихоокеанская эскадра уже не единожды сходилась в линейном бою.

Потому ни о каком должном взаимодействии двух русских эскадр не могло статься даже речи. Из-за изрядной расторопности противника тут каждый вынужденно был обречён сражаться сам по себе. Во всяком случае, по большей части.

Но вот что в сложившихся обстоятельствах изрядно развязывало руки адмиралу Макарову, так это отсутствие необходимости выступать на сей раз главным «мальчиком для битья», как это постоянно случалось прежде, а также понимание того, что вражеских эскадренных миноносцев поблизости много быть никак не может. У столь небольших кораблей банально не хватило бы собственных запасов топлива, чтобы неотрывно следовать за его эскадрой на протяжении всех этих дней даже экономичным ходом. Ведь они преодолели свыше 1000 морских миль, что являлось пределом досягаемости для многих кораблей такого типа.

Потому, в первую очередь он отрядил всю пятёрку своих уцелевших крейсеров атаковать отряд японских бронепалубников. Тот самый, что всё это время наступал им на пятки в качестве передовых разведчиков эскадры Того.

Если не утопить, то надёжно отогнать эти корабли куда подальше от «главных действующих лиц», российские крейсера были более чем способны.

И точно такой же приказ он передал по радио на крейсерский отряд контр-адмирала Энквиста, продублировав тот семафором на держащуюся под боком «Светлану». Но только указав в качестве объекта атаки другой отряд японских бронепалубников. Что в итоге совершенно исключило из сражения линейных эскадр 3-й и 4-й боевые отряды японского флота, в которые входили их лучшие бронепалубные крейсера. Тогда как три крейсера из Отряда разведки отсылались Макаровым на прикрытие транспортных судов. Как и подавляющая часть пришедших со 2-ой эскадрой миноносных кораблей, не говоря уже о вспомогательных крейсерах.

Где-то здесь мог болтаться ещё, как минимум, один крейсерский отряд противника, который ни в коем разе нельзя было допускать до транспортов с их драгоценными грузами, столь необходимыми держащемуся из последних сил гарнизону Порт-Артура.

Больно уж крепко японцы взялись в последний месяц за проламывание выстроенной армейскими частями линии обороны на Цзиньчжоуском перешейке, для чего даже начали применять тяжёлые осадные мортиры.

Ведь если прежде все их атаки отбивались с помощью огня тяжёлых орудий канонерских лодок, способных действовать с прибрежного мелководья, то после замерзания Ляодунского залива и мелководной части залива Талиенван, подобная возможность исчезла. Потому перевозимые транспортами полевые, батарейные и тяжёлые осадные пушки со многими тысячами снарядов виделись защитникам военно-морской базы ой каким необходимым подспорьем в их нелёгком деле. Впрочем, как и тысячи тонн продовольствия, огромную нехватку которого ощущали уже не первый месяц вообще все.

И потому именно данный морской бой должен был стать одной из тех поворотных точек, которые определяли будущее целых армий и флотов. Пока не больше, но и уж точно не меньше.

Понятное дело, японцы, ставшие за целый год противостояния заложниками определённых стереотипов, с ходу постарались реализовать всё ту же тактику, которой они придерживались на протяжении всей войны — сосредоточить огонь главных сил на головном корабле той или иной вражеской колонны, чтобы поскорее выбить его из строя. Для этого находящийся на борту «Микасы» адмирал Того сразу попытался поставить палочку над «Т» идущим прямо на него колоннам русских броненосцев, отдав приказ на совершение последовательного поворота всех кораблей своих 1-го и 2-го боевых отрядов, шедших одной колонной.

Но именно этого и ожидал Степан Осипович, успевший за прошедший год очень хорошо изучить своего основного противника.

Потому, стоило только японцам начать свой манёвр, как он оставил им на растерзание восьмёрку броненосных кораблей 2-ой Тихоокеанской эскадры, во главе с четвёркой самых современных броненосцев 1-го броненосного отряда, а сам предпринял попытку поймать замыкающие строй японские крейсера, отыграв роль летучего отряда линейных сил обоих российских эскадр.

И тут уже экипажи японских броненосных крейсеров попали в ту же самую ловушку, в которой прежде раз за разом представали перед их лицом наиболее скоростные броненосцы Макарова, оказывавшиеся скованными по рукам и ногам скоростными возможностями ныне оставленных на базе тихоходов.

Как прежде их русские противники, они ныне были вынуждены подстраиваться под максимальную скорость хода своих эскадренных броненосцев, что не позволяло им удрать от накатывающих на них полным ходом четырех линейных кораблей противника.

Конечно, адмирал Макаров не бросил свои броненосцы просто в лоб на вражеский строй с целью максимально быстрого сближения с оным. В этом случае он сам поставил бы «Цесаревич» чётко под продольный огонь десяти довольно мощных кораблей. Нет! Он поступил несколько иначе.

Удостоверившись, что Рожественский правильно понял отданный им приказ и отворачивает свой отряд на четыре румба вправо, чтобы выстроиться под углом в 45% к линии японцев и тем самым начать сближение с ними, не подставляясь под наиболее губительный огонь, сам командующий Флотом в Тихом океане отвернул свой отряд на четыре румба влево. Для чего? Да для того, чтобы в перспективе уже самому поставить замыкающие корабли японского строя под продольный огонь своих броненосцев, обрезав тех по корме.

Ну и поскольку дистанция, на которой началось сражение линейных сил не превышала 40 кабельтов, уже спустя четверть часа «Цесаревич», «Ретвизан», «Пересвет» и «Победа» обрушили весь вес своего бортового залпа на концевой «Ивате». Причём не с каких-то там 40–50 кабельтов, а с куда более комфортных для российских моряков 15–20.

На протяжении целых 15 минут они вели огонь по данному броненосному крейсеру, практически не получая в ответ ни одного выстрела со стороны противника. А уж когда в кормовую башню «Ивате» влетел 12′ бронебойный снаряд с «Цесаревича», то отвечать японцам стало вовсе нечем, так как способные бить по корме шестидюймовки были заткнуты ещё ранее, когда их казематы поразили 6′ и 10′ снаряды.

Должно быть, только это и спасло от гарантированного уничтожения старенький русский броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», что стал концевым в линии броненосных кораблей 2-ой Тихоокеанской эскадры, отчего по нему должны были стрелять аж два куда более молодых и мощных аналогичных корабля Императорского флота Японии. Но нахватавшийся крупнокалиберных снарядов в свою корму «Ивате» не только присел этой самой кормой глубоко в воду, он также лишился рулей после очередного удара крупнокалиберным бронебойным «чемоданом» и вскоре вывалился из строя в неуправляемую циркуляцию, тем самым выбыв из линейного сражения.

Его-то за последующий час непрерывной стрельбы и «дожевали» броненосцы Макарова, который чётко понимал главную слабость японского флота — всякое отсутствие возможности пополнить свои ряды новыми тяжёлыми кораблями. Отчего он даже был готов разменивать тяжёлые повреждения всех без исключения кораблей эскадры Рожественского на такие вот окончательные и бесповоротные победы.

И эти самые повреждения не заставили себя долго ждать.

Ещё за четверть часа до того как донельзя избитый крупнокалиберными снарядами «Ивате» ушёл под воду кормой вперёд, флагманский броненосец вице-адмирала Рожественского — «Князь Суворов», вывалился из строя в связи с повреждением рулевой машины. При этом броненосец уже практически не участвовал в бою, поскольку все орудия подбойного борта, как и главного калибра, были приведены к молчанию, а многочисленные пожары распространились по всей протяжённости его верхней палубы. То есть, по сути, он повторил свою судьбу в начальной стадии Цусимского сражения, попав и на сей раз под схожее огневое воздействие со стороны противника.

А вот «Осляби» — флагману контр-адмирала Фёлкерзама, повезло несколько больше. Точнее говоря, несколько больше повезло его экипажу.

Этот корабль точно так же, как в иной истории, выбили из линии, разбив ему многочисленными попаданиями фугасных снарядов небронированные оконечности. Но поскольку в этот раз огонь по нему вело меньшее количество японских кораблей, он куда дольше продержался в линии, да и полученные им повреждения оказались не столь катастрофичными.

Впоследствии он всё же ушёл на дно, поскольку затопления и контрзатопления для спрямления постепенно нарастающего крена слишком сильно сказались на его осадке, отчего со временем вода добралась до нижних орудийных портов, и началось её неконтролируемое поступление на борт. Но к тому моменту, как волны сомкнулись над его трубами, гибнущий корабль уже был оставлен всеми уцелевшими членами его экипажа.

К этому моменту адмирал Того принял решение развернуться на 180%, чтобы ввести в бой орудия левого борта, так как с правого уже слишком большое количество пушек, что его флагмана, что следующих за ним броненосцев, оказались выбиты русскими снарядами.

И вот тут он не учёл наличия по корме своего линейного строя четырёх броненосцев Макарова, что, расправившись с «Ивате», на максимальной скорости потихоньку настигали главные силы японцев. Банально не получил об этом сообщения с концевых кораблей, а расстояние между «Микасой» и «Цесаревичем» к этому моменту составляли 11 миль, отчего на японском флагмане их просто-напросто не разглядели за дымами своих кораблей и за пороховыми облаками, образовавшимися над водой от многочисленных непрестанных выстрелов тяжёлых орудий.

Должно быть, Степан Осипович глазам своим не поверил, когда японцы сами повернули в его сторону. Но упускать такую возможность не стал и с превеликим удовольствием проделал то же самое, что его визави пытался осуществить в самом начале сражения — поставил палочку над «Т» ставшему вдруг головным крейсеру «Якумо».

Правда, о том, что это был именно «Якумо», узнали уже после завершения сражения, когда выловили из воды уцелевших матросов с этого крейсера. Или кто-то мог предположить, что расстреливаемый с каких-то 20–25 кабельтов продольным огнём из дюжины тяжёлых орудий и двадцати двух шестидюймовок броненосный крейсер имел хоть какие-то шансы уцелеть? Возможно, и мог бы. Чего только в жизни не бывает. Так ведь его продолжили расстреливать и на дистанции в 15 кабельтов и даже в 10, покуда он не взорвался от поражения бомбового погреба носовой башни главного калибра!

После его уничтожения четвёрка порт-артурских броненосцев ещё с десять минут успела пострелять по ставшему головным крейсеру «Токива», солидно попятнав тот своими снарядами, но добить и его тоже уже не смогли. На кораблях начали показывать дно бомбовые погреба, ведь пополнять те в Порт-Артуре было неоткуда, тогда как активно стрелять им приходилось уже в четвёртом крупном сражении. Вот и вынужден был адмирал Макаров отправлять их на соединение с охраной транспортов, тогда как сам на «Баяне» принялся «отлавливать» оставшиеся вовсе без управления 1-й и 2-й броневые отряды 2-ой Тихоокеанской эскадры.

Разошлись же противостоящие стороны с наступлением темноты, когда и сражаться-то стало уже нечем. Причём, что тем, что этим.

К этому времени японцы успели выбить из строя еще один российский эскадренный броненосец — «Император Александр III» и флагманский крейсер Макарова — «Баян», который пришлось-таки поставить в общую линию, чтобы хоть как-то уравновесить силы после выбытия из строя двух флагманских броненосцев.

В ответ российские артиллеристы выбили у противостоящей стороны броненосец «Фудзи», разбив тому обе башни главного калибра, а также броненосный крейсер «Ниссин», оставшийся вовсе без целых орудий. Плюс до того «Токива» оказался вынужден уползти под защиту прочих кораблей, поскольку получил слишком сильный дифферент на свой побитый нос и более не мог дать ход свыше 5 узлов без угрозы распространения затопления во внутренних отсеках. Да и «Микаса» с «Асахи» к концу боя остались практически без зубов, хоть и сохранили, как отличную плавучесть, так и ход.

Тихоокеанский флот Российской империи тоже понёс при этом определённые потери. Тащить с собой в Порт-Артур то, что осталось от «Князя Суворова» и «Императора Александра III» с «Баяном», Степан Осипович посчитал нецелесообразным. Корабли почти полностью выгорели и не могли дать свыше 8–9 узлов из-за разбитых в лохмотья труб. Да и действующих орудий на них практически не осталось. Так что эти новейшие корабли отправили под эскортом двух вспомогательных крейсеров и одного буксирного судна в Гонконг, являвшийся ближайшим нейтральным крупным портом, докуда они могли бы дойти своим ходом и даже провести там определённый ремонт.

Да, решение это было отнюдь не лучшим, учитывая позицию Великобритании в данном конфликте, но в какой-нибудь более отдалённый порт столь сильно избитые корабли могли и не дойти, попади они с имеющимися повреждениями в шторм. А рисковать их окончательной потерей не хотелось совершенно.

Пришлось также отпустить на интернирование бронепалубные крейсера «Диана» и «Аскольд», получившие слишком много подводных пробоин во время «боксирования» с японскими одноклассниками. «Паллада», как и «Боярин» с «Олегом», также получили несколько подводных повреждений, но не столь критичных, отчего их ещё можно было довести до сухого дока Порт-Артура, где и привести со временем в порядок.

Вот так и завершилось данное сражение, по итогам которого никто из понимающих в военно-морском деле людей не мог чётко сказать, на чьей же стороне оказалась победа. Ведь оба противостоящих флота частично добились своих целей. Японцы сильно-сильно ослабили подкрепление своего противника, не понеся при этом действительно критических потерь. А РИФ в свою очередь избавился от ещё двух столь сильно досаждавших вражеских броненосных крейсеров, которые постоянно ссаными тряпками гоняли русские бронепалубники по всему Желтому морю, не позволяя тем атаковать транспортные суда.

Теперь только время могло расставить все точечки над «i» и показать, кто больше получил, а кто потерял от случившегося в Формозском проливе размена.

[1] 1-ый боевой отряд Императорского флота Японии — в указанный временной период включал в себя лучшие броненосные корабли японцев. А реальной истории — 4 эскадренных броненосца и 2 броненосных крейсера. В данной АИ — 3 эскадренных броненосца и 2 броненосных крейсера.

[2] Вице-адмирал Зиновий Петрович Рожественский — командующий 2-ой Тихоокеанской эскадрой.

Глава 15

Неочевидное вероятное

— Что скажете по поводу нашего боевого скакуна, Александр? — обратился ко мне Михаил Александрович, наведавшись в здание железнодорожных мастерских, которое нам временно позволили занять для проведения работ по восстановлению той моторной техники, что ещё подлежала ремонту.

Если поначалу остатки нашей бронероты отправили на охрану штаба 2-ой армии, то после того, как налетевшие со всех сторон врачи диагностировали у великого князя сотрясение головного мозга, нас вовсе перевели в Мукден, где мы и находились уже свыше месяца.

Брата императора, понятное дело, определили на продолжительное лечение и отдых в лучшие апартаменты, какие только нашлись в городе. А меня с братом, как и всё наше ремонтное отделение 1-ой роты, как и вообще все подобные отделения всех прочих рот, временно объединили в единое целое со взводом обеспечения полка, тем самым собрав в единый кулак всех штатных автомехаников бригады. Мы ведь с Лёшкой так-то изначально числились «гайковёртами», а в экипаж Михаила Александровича временно попали по протекции. Вот и вернулись, так сказать, в родные пенаты, где тут же пришлось много вкалывать.

Почти две недели ушло у нашей технической братии только на то, чтобы притянуть в Мукден разбросанные по полям и долам подбитые или же просто вышедшие из строя грузовики с броневиками, количество которых с каждым новым днём боёв всё увеличивалось и увеличивалось, покуда стрельба на фронте не прекратилась вовсе.

Как результат, всё пространство рядом с мастерскими превратилось в импровизированную автостоянку.

Учитывая ту технику, что была выведена из строя ещё до начала отгремевшего сражения, наша гвардейская бригада лишилась 107 грузовиков, 17 броневиков и двух САУ, большей частью побитых японской артиллерией. Вот из всего этого «счастья» мы и пытались ныне собрать хоть что-то работоспособное.

— По-хорошему, его бы отправить в столицу на капремонт, — вытирая ветошью испачканные маслом руки, выдал я свой вердикт, рассматривая наполовину разобранный командирский броневик. — Но если кто-нибудь сможет достать один из тех лимузинов, что имеются в распоряжении командующего, за неделю-полторы мы точно сможем вернуть его в строй. И даже пробоину в бортовой броне заделаем заплаткой из достаточно толстого котельного железа, чтобы она могла держать ружейные пули. Местные железнодорожники обещали с этим делом подсобить за денежку малую.

— Кто-нибудь? — покосившись на меня, усмехнулся великий князь, уже успевший узнать меня со многих сторон и потому прекрасно с ходу понявший ход моих меркантильных мыслей на свой счёт.

— Ну не угонять же мне этот самый лимузин, в самом деле! — развёл я руками. — А без такого донора нам тут ничего не светит в скором времени, — закончив с очисткой рук от основного слоя грязи, метнул я заляпанную тряпку на разобранный мотор. — У нас ведь не только переднюю ось и рулевое управление с радиатором изувечило тем японским снарядом. Вон, полюбуйтесь, — ткнул я пальцем в сторону хорошо просматриваемой трещины, тянувшейся по блоку цилиндров, — как ему досталось. Ремонту это точно не подлежит. Как и в случае размороженных двигателей[1], этот силовой агрегат необходимо менять на новый. Иного выхода просто нет.

— Кхм. Посмотрим, что с этим можно будет сделать, — слегка нахмурился мой ротный, которому явно не хотелось обращаться с подобной просьбой к Куропаткину, при штабе которого эти самые лимузины и наличествовали. Уж больно наглой и одновременно сильно мелочной для родного брата императора казалась она со стороны. Вполне себе очень быстро могли поползти слухи, что великий князь «отжал» самые комфортные автомобили исключительно для личного пользования. Что, конечно, могло повредить выстраиваемой военной репутации царского родича.

— Впрочем, нам это всё уже не к спеху, а потому мы можем и подождать, покуда не придёт вагон с уже заказанными мною запчастями, — раз уж подвернулась такая возможность, принялся я подводить беседу к куда более важной теме. Тем более что не сложно было разглядеть тень недовольства на лице ротмистра. И да, за то сражение нашего командира повысили в звании до ротмистра, а нас с Лёшкой облагодетельствовали Знаками отличия Военного ордена. Причем меня — уже 2-й степени!

— С чего вы взяли, что восстановление нашей боевой машины уже не к спеху? — изрядно удивился мой высокородный собеседник. — Неужто до вас дошли какие-то слухи аж из самого штаба Маньчжурской армии?

— Бог с вами, Михаил Александрович, — отмахнулся я от него, ибо сильно заранее получил право на неофициальное обращение и свободное общение при отсутствии поблизости лишних ушей. — Где я и где штаб фронта! Это же всё равно, что сравнивать положение неба и земли! Точнее, в моём случае — какого-либо глубокого подземелья и космического пространства. И это я себе ещё польстил!

— Тогда откуда у вас взялись такие мысли? — с явными нотками недоумения в голосе, поинтересовался тот, не став оспаривать указанное мною положение собственной персоны в армейской иерархии.

— Так ведь весна на носу! — воззрился я на командира, словно на неразумного ребёнка. — Тут же совсем скоро повсеместно такие хляби разверзнутся, что поля с дорогами в мгновение ока превратятся на натуральные болота! Так что наши машины с места сдвинуться не смогут, покуда всё не просохнет. А это, как уверяли меня местные, вторая половина мая в лучшем случае. Потому и говорю, что время у нас ныне имеется. Я даже своему отцу уже неделю как направил запрос на все потребные детали, потому к началу мая они точно придут. И поставим мы их за счёт нашей семьи, чтобы не тратить драгоценное время на армейскую бюрократию. Как поставим и топливо с маслами, — не забыл я заработать очередные плюсики для нашего семейства Яковлевых в глазах великого князя. Уж он-то, побыв в шкуре ротного, который обязан был не только командовать в бою, но и вести все хозяйственные дела роты, теперь отлично знал эту самую бюрократию. И тихо ненавидел её всеми фибрами своей, жаждущей жизни в своё удовольствие, души.

— Это очень щедро со стороны вашей семьи, — отдал должное нашей расторопности и готовности помогать армии великий князь. — Но, вы уверены, что мы точно не сможем принимать участия в боевых действиях аж до середины мая? — на всякий случай переспросил он, явно будучи не сильно довольным таким положением дел. Ведь боевой единицей наша моторизованная бригада являлась очень ценной. Чего было не отнять, того было не отнять.

— Даже не сомневайтесь, — не стал я как-либо воодушевлять того в ответ. — Разве что мотострелков куда пошлют своим ходом в качестве обычной пехоты. Потому я, кстати, очень сильно удивился, что сохранившиеся силы нашей бригады не стали применять по прямому назначению во время недавнего рейда нашей кавалерии во вражеский тыл. Это ведь лежало на поверхности! Моторизованные войска для того ведь и существуют, чтобы осуществлять подобные обходы вражеских сил с последующим разгромом их тылов.

— Это вы про рейд сводного отряда генерал-майора Мищенко на Инкоу? — на всякий случай уточнил мой ротный командир.

Собрав под своей рукой почти 7000 сабель и 22 орудия конной артиллерии, Павел Иванович Мищенко, к сожалению, не смог в полной мере реализовать представившуюся ему возможность, ограничившись уничтожением артиллерийским огнём тех складов в районе портового города Инкоу, которые вышло поджечь фугасными снарядами.

Увы, но попытка взять склады штурмом наткнулась на невероятно ожесточённое сопротивление со стороны японцев и завершилась ничем. Разве что стало причиной тяжелых потерь среди вверенных ему частей. После чего пришлось срочно отступать, дабы оторваться от спешно прибывших японских подкреплений.

— Именно! — тут же закивал я головой. — Ведь находись мы вместе с нашей кавалерией, Инкоу оказалось бы полностью занято нашими войсками. Орудий-то там у японцев не было. И наши броневики вновь могли бы показать там себя во всей своей красе. Противнику же, несомненно, пришлось бы снимать с фронта не менее дивизии, а то и двух, чтобы попытаться выбить нас оттуда! А ведь от Инкоу до КВЖД почти рукой подать, — «слегка» преуменьшил я оное расстояние. — И ударь мы оттуда по направлению к железной дороге, смогли бы в перспективе вовсе разрезать всю японскую армию на 2 изолированные друг от друга части! После чего нанесение удара в тыл войскам, до сих пор штурмующим укрепления Цзиньчжоуского перешейка, могло стать лишь вопросом ближайшего времени, — ударился я в совсем уж маниловщину, что лично мне, как молодому вольноопределяющемуся ничего не понимающему в тактике и стратегии, было вполне простительно. Хотя при этом я прекрасно понимал, что всё мною озвученное столь легко, естественно, осуществлено быть никак не могло. Однако же побыть диванным стратегом мне это нисколечко не помешало. — Но нет. Кто-то предпочёл не привлекать нас вовсе. И тут явно проглядывается, либо чей-то грубейший просчёт в планировании данной операции, либо целенаправленное нежелание давать нам новую возможность заявить о себе, как о победоносной силе, либо вовсе прямое вредительство, пошедшее исключительно врагу на пользу.

— Александр Евгеньевич, вы что же, допускаете, что в нашем штабе имеются предатели? — аж вздрогнув от озвученных мною слов, шёпотом поинтересовался в ответ Михаил Александрович. Слишком уж сильно на его мироощущении сказывалась былая изоляция от реального общества страны, чтобы самому дойти до подобных выводов. Точнее даже не столько дойти до них, сколько принять подобную мысль, как нечто возможное.

— Я допускаю, Михаил Александрович, что в нашем штабе, а то и где повыше, имеются определённые силы, которые не заинтересованы в достижении Россией максимально быстрой победы в этой войне, — очень так дипломатично обозначил я свою позицию, не называя при этом конкретные имена, которые я и не знал так-то.

— Но… я не понимаю, — попытался было что-то возразить великий князь, впрочем, тут же стушевавшись. — Для чего им идти на подобные шаги, если то, о чём вы говорите, вообще имеет место быть?

— Деньги и власть, — лишь пожал я плечами в ответ. — Ведь пока наша страна воюет, очень многие зарабатывают на военных заказах и всяких финансовых махинациях на рынке ценных бумаг. Зарабатывают огромные средства! Миллионы, десятки миллионов и даже сотни миллионов рублей! И как вы можете сами понимать, за такие деньги нередко готовы убивать. А уж отправлять на смерть солдат — тем более.

— Вы столь сильно не верите в людей? — видимо, решив, что я излишне преувеличиваю, комроты попытался переубедить меня в обратном, самим фактом постановки данного вопроса.

— Боюсь, Михаил Александрович, это просто вы слишком хорошо о людях думаете, — грустно улыбнувшись в ответ, удручённо покачал я головой. — Возьмём, к примеру, нас, Яковлевых. Уж сколь много сил мы, как истинные патриоты своей родины, уже приложили для приближения победы нашего оружия! Не сосчитать!

— Истинно так, — поддакнул моему самовосхвалению великий князь.

— Но даже мы воспользовались предоставленными возможностями и получили огромное количество казённых заказов для наших столичных и харьковских заводов. Автомобили, броневики, паровозы, бронедрезины, железнодорожные вагоны, пуленепробиваемые панцири с касками и даже снаряды, — принялся я загибать пальцы, перечисляя ту продукцию, заказы на которую нам вышло получить в очень немалых объёмах. — Как минимум двадцать миллионов рублей из казны мы в итоге получим. И чем дольше будут вестись боевые действия, тем больше мы заработаем на этой войне. При этом наши доходы будут смотреться откровенно грошовыми на фоне тех средств, что уже заработали и ещё только заработают всевозможные биржевые махинаторы с банкирами. Особенно это касается европейских банкиров. Вот вы, к примеру, знаете, что за сам факт размещения у себя облигаций нашего государственного займа, французские банкиры получили в прошлом году сразу же на руки чуть более 15 миллионов рублей? А сколько таких вот займов нас впереди ещё ожидает? Война-то, как ни крути, дело очень дорогое. Потому, заплатив кому-нибудь из наших генералов взятку в 100 — 200 — 300 тысяч рублей за затягивание конфликта, подобные финансово-политические силы обеспечили себе возможность заработать дополнительные десятки миллионов рублей. А те же немцы, как мне недавно писал отец, используя обещание предоставления кредита в качестве рычага давления, всеми возможными способами ныне пытаются продавить наше министерство финансов на подписание такого варианта нового таможенного договора, который России в перспективе выйдет очень уж убыточным. Я уже не говорю про желание многих и многих заполучить в свои руки хотя бы часть реальной власти в стране.

— Боюсь, я не совсем понял ваш последний тезис, — ещё больше нахмурился великий князь, в чьей голове существовала лишь одна мысль по поводу власти в стране — она принадлежит его старшему брату и точка.

— Я говорю о создании в России полноценной Государственной думы, что потребует у государя передать ей часть управленческих и законодательных полномочий, — не став играть в несознательного юнца, озвучил я очень неприятные для собеседника и опасные для себя слова. — Вот увидите, эту самую думу созовут, если не в этом году, так в следующем. Всё именно к этому внутри страны сейчас и идёт. Вашему царственному брату банально не оставят иного выхода, угрожая всё более и более массовыми революционными выступлениями, нежели имеют место сейчас во многих крупных городах страны. А за такую власть немало наших собственных банкиров да промышленников способны скинуться на солидную взятку генералу-другому. Ведь чем дольше идёт война, тем большее недовольство зреет не только в среде простых людей, но и в среде военных. Или вы полагаете, что все без исключения солдаты с матросами так уж рвутся оказаться на нашем с вами месте, дабы вступить в бой с японцами? А ведь у этих самых солдат с матросами в руках имеется огромное количество оружия! И кто же их сможет остановить в случае чего?

В общем, загрузил я великого князя столь знатно, что покинул он моё общество сильно-сильно задумчивым. И, даю руку на отсечение, мысли его при этом витали отнюдь не вокруг темы восстановления его броневика.

Он ведь тоже не был слепым. Прекрасно видел, что творилось даже здесь — в воюющей армии. Повальное казнокрадство и вымогательство тыловиков, недовольство и дезертирство нижних чинов, а также невыполнение приказов офицерами являлись скорее стандартной практикой, нежели какими-то исключениями из правил. Да и качество подготовки этих самых офицеров порой оказывалось столь аховое, что вышестоящее командование опасалось ставить им самостоятельные задачи, дабы не потерять войска впустую. И ведь речь в этом случае шла не о командирах рот или же батальонов, а о командирах полков и бригад. Что называется, почувствуйте уровень реальной некомпетентности в войсках и ужаснитесь сами.

По сути, нас сейчас спасало от поражения лишь два фактора.

Во-первых, с начала этого противостояния потери японцев в живой силе оказались значительно больше наших, тогда как брать замену павшим стало уже неоткуда. Так только в сражении при Сандепу армия маршала Оямы лишилась погибшими и пленными свыше 25 тысяч человек. Плюс где-то столько же, если не больше, выбыло ранеными. А это составляло четвёртую часть всех его войск! Огромная цифра, с какой стороны ни взгляни!

Чтобы не допустить вполне возможного обвала фронта, он даже оказался вынужден затребовать себе из 3-й армии генерала Ноги, всё ещё пытающейся пробиться через Цзиньчжоуский перешеек, 1-ю пехотную дивизию и 2-ю кавалерийскую бригаду, что в свою очередь сильно облегчило жизнь противостоящим им защитникам Порт-Артура, давление противника на позиции которых резко снизилось.

А, во-вторых, вытекало из, во-первых. Качество солдат последних, с трудом сформированных, резервных дивизий и тех, кого набрали чуть ли не насильно из простых деревенских парней, дабы возместить потери в дивизиях первой линии, было просто аховым, как с точки зрения их военной подготовки, так и в плане выказываемой ими морально-психологической устойчивости. Да и качество офицерского состава, прибывавшего на смену павшим ветеранам, оставляло желать много лучшего. Вчерашние тыловики и наскоро выпущенный из училищ недоучившийся молодняк мало что понимали в ведении реального боя. Не просто же так в Токио был срочно отправлен начальник штаба армии — генерал-лейтенант Кодама, с целью убедить императора и правительство Японии в необходимости срочного начала прощупывания почвы насчёт прекращения войны путём проведения мирных переговоров. О чём мы, впрочем, узнали лишь много лет спустя.

[1] Размороженный двигатель — двигатель, в котором из-за замерзания воды в системе охлаждения произошло растрескивание блока цилиндров.

Глава 16

Про тактику, стратегию и маневры

Изнывая от жары, духоты, общей усталости и скрипящего на зубах песка, я который час кряду пялился через запылённые очки-консервы чётко перед собой в попытке высмотреть все те камни и выбоины на очередной дороге, попадать колёсами на и в которые не следовало вовсе.

За 12 часов марша наша растянувшаяся на добрые 5 вёрст колонна и так уже успела лишиться десятка грузовиков из-за поломанных рессор и вырванных нафиг осей. Отчего под конец пути мы снизили скорость с былых 20 до примерно 10–12 километров в час, тем самым вынужденно затянув наше мучение, по какому-то недоразумению называемое поездкой.

Что ни говори, а, даже сидя в комфортном легковом автомобиле, любому человеку будет очень непросто проехать в одном положении половину суток. Затечёт всё!

Здесь же людям приходилось трястись на жёстких деревянных скамьях в обычных кузовах грузовиков, пробирающихся по сплошным направлениям, так как назвать дорогами вот это вот всё, по чему нам довелось проехать, язык не поворачивался совершенно. Иными словами говоря, каждая кочка и каждый ухаб тут же отдавались весьма неприятными ударами в спины, отчего позвонки у всех, включая водителей, к концу дня бренчали исключительно где-то в районе труселей, ссыпавшись туда всем своим составом.

Это в Маньчжурию уже практически пришло лето и боевые действия, прерванные жутчайшей весенней распутицей, намертво приковывавшей к местам зимовки даже пехоту, нехотя возобновились вновь.

Нехотя — ибо, что простые солдаты, что высшее командование, вообще не горели желанием вступать в очередной «раунд мордобоя» с засевшими на очень выгодных оборонительных позициях японцами. Во всяком случае, мне — вращающемуся в обоих «мирах», да и не только мне, со стороны это было видно прекрасно.

Задолбавшиеся за полтора года существовать в очень далёких от какого-либо минимального комфорта условиях мобилизованные зачастую такими взглядами зыркали на пытающихся командовать ими офицеров, что последние предпочитали засунуть свою гордость куда поглубже, да свалить куда подальше от своих подчинённых, дабы не нарваться на профилактический удар штыком в печень. Казаки — те и вовсе, совершенно не стесняясь, посылали всех куда подальше, при этом повсеместно разграбляя небольшие ханьшинные[1] заводики местных и после беспробудно пьянствуя.

Про то же, какие шепотки ходили о командовании нашей Маньчжурской армии, не хотелось даже думать. Теперь разве что ленивый не высказывался, как о продажности этого самого командования, так и о совершении с его стороны намеренных диверсий аж стратегического плана, припоминая тому же Куропаткину даже активное заступничество за многих офицеров, арестованных в 1883 году по делу о военно-революционной организации «Народная Воля».

Насколько я смог понять из пояснений сведущих в данном вопросе людей, эти крендели желали сотворить аналог февральской буржуазно-демократической революции 1917-го года ещё в 1881–1882 годах, но не хватило силёнок и должной финансовой поддержки. Да и жандармы сработали на опережение, в результате чего кое-кто даже отправился на виселицу.

В общем, моральное разложение воюющей армии шло семимильными шагами, что нам реально могло стоить почти достигнутой победы в этой войне. Той самой победы, которой лично я изначально не желал имеющимся у нас военачальникам, но только которая ныне и могла предотвратить начало вовсю зреющей революции в стране.

Вот честное слово, отдай кто сейчас приказ войскам на форсирование под вражеским артиллерийским обстрелом разделяющей нас с японцами реки Тайцзыхэ, армия бы точно взбунтовалась. Потому в штабе и ухватились обеими руками за возможность изрядно схитрить, да переложить подавляющую часть головной боли на чужие плечи. Что-что, а перекладывать ответственность и приписывать себе чужие достижения в среде отечественного генералитета просто обожали.

Вот так бывает рассказываешь людям о своём ви́дении чужих неудач на фронте, потом продавливаешь непростые вопросы, используя по максимуму связи своей семьи, а после оказывается, что это не ты молодец-удалец, а куда более высокопоставленный военачальник — гений, каких ещё поискать.

В нашем конкретном случае гением тактики и стратегии был заранее объявлен генерал-майор Романов Сергей Михайлович. Это ведь именно он настоял на предварительной подготовке и последующем проведении операции по нивелированию всех вражеских достижений в деле укрепления обороны по реке Тайцзыхэ.

Ну, вы меня поняли. Услышать меня услышали, помощь Яковлевых приняли — благо папа́ в столице постарался на славу, а вот делиться грядущей славой даже не подумали. Видать, самим этой самой славы было мало. Жадюги царственные, блин!

Как результат, почти полтора месяца приданный нашей бригаде инженерный батальон, как и прочие инженерные части 2-ой армии включая два понтонных батальона, воздвигали многочисленные деревянные или же наплавные мосты через неширокие речушки и ручьи на территории, пролегающей западнее реки Ляохэ.

Почему именно там? Да потому что ныне сама природа не позволяла японцам добраться дотуда своим ходом.

Им ведь, дабы помешать инженерным работам наших войск, пришлось бы форсировать аж 3 разлившиеся по весеннему времени реки: Тайцзыхэ, Хуньхэ и Ляохэ. Причём форсировать их пришлось бы в районе наиболее глубоководных и почти самых широких участков данных рек с повсеместно заболоченными берегами, так как южнее Ляояна доступных полковым и дивизионным обозам бродов там вообще не имелось. Да и расстояния тут составляли многие десятки вёрст, отчего провернуть нечто подобное достаточно стремительно, не представлялось возможным. Особенно учитывая многочисленные пикеты нашей кавалерии, которая вдобавок активно гоняла хунхузов всех мастей.

И теперь, во второй половине мая, наша гвардейская бригада, разбившись на две следующих параллельно друг другу полковых колонны, продвигалась к побережью Ляодунского залива, осуществляя почти то самое, о чём у нас некогда состоялся разговор с Михаилом Александровичем.

Сделав крюк в добрые две с половиной сотни вёрст по заранее разведанному и подготовленному маршруту, мы беспрепятственно обошли стороной все оборонительные позиции японцев на левом фланге их армии, которая уже никак не могла растянуться на ещё больший фронт, чем те 250 километров, что она уже занимала. То есть наконец-то поступили, как нормальные герои! И совсем скоро это обещало принести свои плоды.

Тут японцам не могло уже помочь даже то, что они заранее знали об этих наших планах и, несомненно, подготовились к отражению возможной атаки на тот же самый Инкоу. Ведь главным оружием в данном конкретном случае выступали не пехота, не артиллерия и даже не наши броневики, а грузовые автомобили.

Как именно они смогли стать главным оружием? Да очень просто! Если пехотный полк со всем своим обозом мог преодолеть за день не более 20–25 вёрст, а кавалерийский полк что-то в районе 40 вёрст, то посаженная на грузовики пехота за то же самое время могла быть доставлена на расстояние в 200–250 вёрст даже по убогим и откровенно убитым маньчжурским дорогам. Естественно, после того, как те, наконец, просохли.

Скорость передвижения и скорость доставки подкреплений! Вот что, откровенно говоря, обязано было стать нашим главным преимуществом в той новой операции, на которую с грехом пополам согласилось пойти высшее армейское начальство, никак не желающее давать японцам генеральное сражение даже после получения очередных немалых подкреплений.

— Не уж то добрались? — не сдержавшись, с облегчением простонал я, разглядев, как впереди идущие машины по сигналам шныряющих тут и там унтер-офицеров начали сворачивать с дороги и выстраиваться вдоль открывшегося нашему взгляду железнодорожного полотна.

Это мы, наконец-то, подъехали к принадлежащей англичанам железнодорожной ветке Пекин — Инкоу, что оканчивалась так называемым «северным» вокзалом Инкоу, отделённым от самого города с фортом и, соответственно, расквартированных в нём японских войск непосредственно рекой, ширина которой в этом месте достигала 350–400 метров.

Подъезжать к самому вокзалу и к расположенным близ него многочисленным складам мы не стали, чтобы гарантированно оставаться вне зоны досягаемости японской артиллерии, случись таковой присутствовать в данном городе.

— Да уж. Кто бы знал, что просто путь сюда окажется для нас всех столь выматывающим, — проявил солидарность Михаил Александрович, у которого я вновь выполнял роль личного водителя.

Причём нам даже не пришлось возиться с восстановлением своего прежнего броневика, поскольку ему на смену прислали новую машину. Да не одну, а пару дюжин! Видать, на Ижорском заводе у мастеровых дошли-таки руки до простаивавших у них на территории лимузинов, которые и забронировали на славу.

— Зато противник теперь уж точно не сможет перебросить на этот берег дивизию-другую, дабы встать перед нами непреодолимой преградой, — нашёл я хоть что-то хорошее в произошедшем, после чего, повинуясь указаниям «регулировщика», тоже свернул вслед за взводом линейных броневиков.

На этот раз вперед нас не пустили, а приткнули куда-то в середину колонны, где хоть и было изрядно пыльно, но зато уж точно ничего не угрожало брату императора, случись нам по пути повстречать серьёзные силы противника.

— Что же, будем на то надеяться, — устало ответил великий князь, у которого на чёрном от дорожной пыли лице было написано большими буквами лишь одно — «Хочу жрать и спать!».

Впрочем, как то же самое было написано на лицах вообще у всех наших сослуживцев. Но половину дела мы при этом сделали — добрались до того рубежа, с которого нам теперь надлежало постоянно действовать в режиме летучих отрядов броневиков, чтобы позволить остальным частям выполнить поставленный им приказ. Сиречь, с завтрашнего дня мы должны были ежедневно выдвигаться на патрулирование многих десятков километров этого берега Ляохэ, отлавливая и уничтожая те вражеские отряды, которые могли быть переправлены на джонках или паровых катерах, которых на реке хватало в избытке. Благо окружающие поля ещё ничем не колосились, и потому видимость не падала до нуля, как это происходило уже ближе к середине лета, когда гаолян вымахивал ввысь до двух с половиной и более метров, совершенно скрывая передвижение даже больших масс войск.

Сами японцы в течение весны так и не сподобились на какое-либо наступление в зоне ответственности Маньчжурской армии Российской империи и лишь в меру сил продолжили ломиться к Порт-Артуру. Уж больно дерзко после подхода столь великих подкреплений начал действовать базировавшийся там российский тихоокеанский флот, отчего последние 3 месяца всё снабжение своих войск японцы были вынуждены производить почти через всю территорию Кореи и через половину Маньчжурии. Да ещё и в условиях повсеместной распутицы. То есть безумно долго, безумно дорого и в куда меньших количествах. Доставка же снарядов к тяжёлым осадным мортирам таким вот образом оказалась вообще невозможным делом, учитывая вес каждого из них почти в треть тонны. Ни кули[2], ни вьючные лошади никак не могли их потянуть на себе.

Вот, воспользовавшись застоем на севере, японцы в конце марта и сделали единственное, на что ещё могло хватить их сил, дабы повысить свои ставки в будущих мирных переговорах, о которых уже начали задумываться на самом высоком уровне. Собрав воедино все подкрепления, какие только вышло наскрести в метрополии да выделить из резерва главнокомандующего, их кинули на прорыв обороны Цзиньчжоуского перешейка.

Здесь-то, в районе перешейка, грунт был сплошь каменистый, и потому всевозможных хлябей, в которых ноги увязали по середину голени, не наблюдалось вовсе. Потому ценой каких-то безумных потерь японцы всё же смогли прорваться через нашу линию обороны. Естественно, предварительно постаравшись подавить огнём 75-мм полевых орудий и 120-мм гаубиц защитников выстроенных тут укреплений, что почти целый год удерживали перешеек в своих руках.

Растратив вообще все стратегические запасы снарядов и, положив в общей сложности четыре свои пехотные дивизии из пяти принимавших участие в прорыве, к середине мая 1905 года они даже умудрились захватить Дальний и занять его порт, но вот взять саму военно-морскую крепость покуда не сподобились.

И как раз, осуществляя настоящую операцию, мы должны были поспособствовать такому развитию событий, чтобы достигнуто это противником уж точно не было! В том числе по этой причине нашим главным оружием здесь и сейчас я объявил грузовики.

Если уж нам в ближайшие две-три недели предстояло неслабо поработать в качестве «сторожевых псов», то им, как и их водителям, на это же самое время надлежало вовсе позабыть о таких словах, как должное техническое обслуживание и отдых. Что технике, что людям грозило впахивать исключительно на износ, изо дня в день доставляя к Инкоу всё новые и новые пехотные части.

Да! В этом и состояла половина главной хитрости командования — создать в тылу противника район, насыщенный огромным количеством наших пехотных частей, да ещё и поддерживаемых флотом, дабы оттянуть туда как можно большее количество вражеских сил с иных фронтов.

Откуда б тут взялся флот? Так это тоже я, грешный, черкнул отцу пару-тройку телеграмм и он не без поддержки Кази сумел обкашлять всё в Морском министерстве и не только в нём.

Я ведь когда-то говорил, что связи у папа́ со времен службы имелись не самые последние? Так вот, с нынешним управляющим Морским министерством — адмиралом Авеланом Фёдором Карловичем, они, ещё будучи мичманами, свыше года делили одну каюту, когда вместе служили под началом Алексеева Евгения Ивановича. Да, да! Того самого адмирала Алексеева, что ныне состоял в должности наместника его императорского величества на Дальнем Востоке и по слухам являлся внебрачным сыном императора Александра II.

Вот так, не без активного участия нашего семейства, и смогли организовать взаимодействие армии с флотом в данной операции.

Тоже, блин, особенность отношений в этом времени! Личные связи и кое-какие деньги позволяли гражданским лицам создавать условия для принятия стратегически важных военных решений, о которых моряки с сухопутчиками не смогли бы договориться напрямую из-за банальной гордости и гонора.

Мрак! Как есть мрак! От такого хотелось просто волком выть и ставить к стенке всяких разных типчиков в погонах просто через одного! Поваришься в такой вот кухне и начнёшь понимать товарища Сталина времён 30-х годов, которому достались в наследство высшие командные кадры, воспитанные такими вот учителями, что повсеместно окружали меня сейчас.

И это было очень хорошо, что гвардия стояла от всего этого армейского интриганства слегка в стороне. Опасались, очень сильно опасались определённые личности откровенно сливать победу прямо на глазах двух великих князей. Причём не абы каких великих князей, а максимально приближённых к императору, да ещё и кое-что разумеющих в военной науке.

Так что нашей бригаде теперь надлежало занять оборону по правому берегу Ляохэ близ Инкоу и отбивать все попытки японцев прорваться к нам через реку, а флоту предстояло прислать из Порт-Артура к этому городу, являвшемуся главным портом в Ляодунском заливе, свои канонерские лодки, эскадренные миноносцы и крейсера с транспортами.

Благодаря не самой большой осадке подобные корабли вполне себе могли оперировать на прибрежных глубинах без опасения сесть на мель, в отличие от тех же броненосцев.

Что? Я прежде не упоминал о том, что Инкоу так-то являлся очень крупным портовым городом? Ну, вот! Теперь сказал!

Однако брать штурмом сам Инкоу мы не планировали. В этом заключалась уже вторая половина главной хитрости нашего армейского командования, донельзя скользкого в плане претворения в жизнь всяческих интриг.

Отсюда, с занятого нами берега, предполагалось переправлять катерами, шлюпками и джонками на корабли тихоокеанского флота те пехотные полки, что день за днём отныне должны были доставляться сюда нашими грузовиками. Переправляться для того, чтобы спустя ещё полдня пути на палубах этих самых кораблей, ступать уже на землю Порт-Артура, где после стольких месяцев сражений ощущался очень сильный дефицит сухопутных войск. И всё это дело прикрывал бы строй из 10 эскадренных броненосцев.

Вот так невероятно изящно командующий Маньчжурской армии — генерал Куропаткин, перекладывал весь груз ответственности за успех этой летней компании на плечи руководителя сухопутной обороны Порт-Артура — генерал-лейтенанта Кондратенко Романа Исидоровича, под началом которого к этому времени оставалось в строю менее одной пехотной дивизии совершенно измученных невероятно кровопролитными боями бойцов!

Теперь же ему предписывалось по получении подкреплений — аж трёх пехотных дивизий, не только вернуть утерянные позиции, но и самому пойти в наступление на неприятеля вдоль КВЖД с тем, чтобы, путём создания угрозы с тыла, вынудить основные силы японцев начать отступление обратно в Корею. Уж очень сильно Куропаткин желал «выпустить Наполеона из Москвы», да так, чтобы тот беспрепятственно ушёл в «свою Европу».

Да! Знаю! Сказочники и мечтатели писали план данной военной компании! Но ведь как грандиозно это всё звучало на бумаге! И, главное, все «нужные люди» оказывались «вне подозрений», пойди что не так. Приказы-то подписаны и силы выделены, а дальше уже были не их заботы. Так что награждение непричастных и наказание невиновных, несомненно, должно было воспоследовать. Ведь, откровенно говоря, решить подобные задачи силами всего трёх дивизий было чем-то из разряда фантастики.

Правда, прежде эти самые 3 пехотные дивизии ещё требовалось доставить за 250 вёрст от Мукдена — к побережью Ляодунского залива, и после беспрепятственно переправить кораблями на военно-морскую базу, осуществляя погрузку людей на всевозможные плавсредства с совершенно неподготовленного для того берега.

Но единственной альтернативой тому был захват нашими не сильно великими гвардейскими силами самого Инкоу — так-то стотысячного города с гарнизоном неизвестного размера, к которому к тому же наш противник мог доставлять по железной дороге не менее одной дивизии ежедневно, снимая те с других участков фронта.

А ведь японцы, небось, до последнего момента предполагали, что мы как раз и будем брать Инкоу, дабы беспрепятственно воспользоваться его отлично устроенным портом, способным принимать даже очень крупные товарные и пассажирские пароходы. Так что можно было смело говорить, что тут мы их изрядно обхитрили, откровенно побоявшись навалиться на такую жирную «дичь» и решив пойти по более тяжкому пути в плане погрузки войск.

— Та-та! Та-та-та! Та-та-та-та-та-та-та! — это Лёшка, пристрелявшись, принялся подавлять вражеский пулемёт, что бил по нам и соседним броневикам последние пару минут, пока мы подъезжали к зданию северного вокзала.

Лишь спустя четыре дня — когда успевшие дважды метнуться туда и обратно грузовики доставили к нам всю 72-ю стрелковую дивизию, а также подошли своим ходом почти 5 тысяч кавалерии, сидевшие в Инкоу японцы очухались и начали предпринимать попытки противодействия нашей транспортной активности.

Используя единственный паром, что в навигационный период осуществлял связь двух берегов реки, они попытались накопиться в районе принадлежащего англичанам вокзала, но сильно обожглись на этом. Здесь, в Инкоу, квартировали части, прежде никогда не встречавшиеся в бою с нашими броневиками, отчего в первом же столкновении нам вышло пройтись по полнокровному пехотному полку натуральным паровым катком.

Не став дожидаться, пока те начнут разбредаться по окрестным деревням или же выдвинутся в сторону наших позиций, мы сами нагрянули в гости, получив при этом очень жаркий приём.

Головные броневики нашей колонны буквально вспыхнули многими сотнями искр, когда по ним пришлись первые ружейные залпы не менее чем целого батальона. Одна машина даже съехала с дороги и замерла на месте, то ли получив какие-то критические повреждения, то ли потому что водитель оказался контужен таким огнём. Ведь даже если 6,5-мм винтовочные пули не пробивали нашу броню, они, разлетаясь вдребезги, создавали внутри броневиков весьма неприятные звуковые волны, которые очень сильно били по барабанным перепонкам и по мозгам. У меня самого такое случалось не единожды в нашем первом сражении, отчего на некоторое время даже картинка перед глазами начинала двоиться и плавать, а в ушах стоял сплошной писк.

Но если пехоту или ту же кавалерию такой залп мог мгновенно остановить и принудить к отступлению, мы продолжили движение вперед и просто-напросто ворвались в расположение противника, начав в упор расстреливать изрядно скученные там массы пехоты, которым не нашлось места во всевозможных привокзальных строениях. А наши не столь хорошо бронированные САУ в то же самое время «работали» с дистанции в километр по зданиям мастерских, депо и складов, откуда огрызался засевший там противник.

— Эх! Прям вспоминаю нашу с папа́ первую гонку! — вжимая педаль газа в пол и резко выкручивая руль, я почувствовал, как не дал уйти со своего пути очередной группе японцев. Машину характерно так тряхнуло от столкновения с их телами, а после и подбросило слегка вверх — это задние колёса доделали работу бампера и забронированного капота по упокоению солдат противника.

— Простите? — аж воззрился на меня великий князь, наблюдавший через свой триплекс, как кеглями разлетались перед нашим носом вражеские солдаты. — Это что же у вас была за гонка такая?

— Да не волнуйтесь вы так, Михаил Александрович! Всё там было в порядке! Мы же не в России в тот раз гонялись, а во Франции! Лягушатников не жалко! — хохотнул я, вновь резко дёрнув наш броневик в сторону, дабы не позволить сбежать очередной группке отступающих японцев. — Или я не прав и вам жалко такого союзника, который бросил нас в этой войне? — отвлёкшись на секунду, повернулся я лицом к своему командиру.

— Ну, знаете ли, Александр! — не нашёлся, что сказать, великий князь.

— Да мы там только бросающихся под колёса собак и давили! — всё же сжалился я над братом царя, уже, небось, успевшего надумать о нашей семейке невесть что.

— Правда? — с некоторым даже облегчением, выдохнул ротный.

— Конечно, правда! — тут же заверил я его. — А всё остальное никто никогда не докажет! Мы с господином Нагелем не ленились работать лопатами, закапывая в полях тела. Так что всё, что было во Франции, во Франции и осталось! Ха-ха-ха-ха-ха! — словно безумец рассмеялся я, осуществляя очередной «наезд на вооруженных пешеходов».

— Прости нас, Господи, грешных! — трижды перекрестился Михаил Александрович, решив замолвить за меня словечко перед Всевышним.

— Да шутю я! Шутю! — всё же решив, что это слишком черно́ с моей стороны подобным образом дурить столь мнительного хроноаборигена, каковым являлся великий князь, сознался я в преувеличении наших преступлений. — Мы там только таранили и выталкивали с дороги автомобили тех конкурентов, которые нам сами всячески гадили на протяжении всей гонки. Если кто при этом и пострадал, то жив остался.

— Та-та! Та-та! Та-та! Та-та-та! — это пока мы перекидывались словами с ротным, наш броневик вынесло вслед за отступающим противником к берегу Ляохэ, и сидевший на пулёмёте Лёшка вновь принялся за свою работу, добивая тех, кто пытался спастись на лодках.

В общем и целом в этот день мы не только помножили на ноль целый полк японцев, остатки которого дружно добивали уже на берегу реки, когда те вплавь пытались добраться до противоположного берега, мы вдобавок дотла сожгли вокзал англичан. Вот уж где я, наконец, почувствовал, что мы отомстили хотя бы за мой угробленный лимонниками катер!

И это был наш последний бой!

Не то что нас подбили или ранили. Вовсе нет! Просто о нас, гвардейцах, очень резко позабыли и до конца войны мы просидели в том самом Инкоу, который смогли взять под свой контроль уже спустя 4 недели, как только японцы сами оставили его.

Переброшенные нами и силами флота пехотные дивизии, не без помощи многих десятков корабельных орудий крупного калибра, умудрились с ходу выбить потрёпанные остатки японских войск с Ляодунского полуострова, после чего основные силы маршала Оямы снялись со своих позиций на севере и начали отступление к границе Маньчжурии с Кореей, чтобы не угодить в огромный котёл.

А в той, полной гор и холмов, местности, через которую они отступали, нашим броневикам делать было нечего. Потому вплоть до самого завершения боевых действий мы наслаждались ничегонеделанием, а также отличным сервисом и кухней. Ведь что-что, а европейский квартал в Инкоу сохранился совершенно нетронутым со всеми его отелями, ресторанами и прочими интересными заведениями, способными удовлетворить даже наш взыскательный вкус.

Правда, от всего парка автомобилей нашей бригады в строю сохранилось всего-то 247 грузовиков от первоначальной тысячи. Но оно того явно стоило, тем более что вышедшую из строя из-за безжалостной эксплуатации или же подбитую вражеским огнём технику мы со временем собрали и даже умудрились вернуть в строй под две сотни машин. Что, впрочем, уже не имело никакого значения.

В начале августа при посредничестве президента Соединённых Штатов Америки начались мирные переговоры, которые спустя три недели взаимного отрицания множества выдвигаемых обеими сторонами требований завершились-таки подписанием Мирного договора. Вот только пункты этого мирного договора сильно отличались от тех, что имелись в соответствующем документе моего былого прошлого. Теперь уже никто не мог бы даже намекнуть на то, что Россия проиграла эту войну.

Да! Не выиграла с разгромным счётом, как то можно было полагать ещё до начала боевых действий! Но и отнюдь не проиграла! По сути каждая из сторон осталась с теми же картами на руках, с которыми начинала данный конфликт. Разве что государственные долги России и Японии выросли на миллиарды рублей и иен соответственно, а внутриполитическая обстановка в обеих странах оказалась донельзя накалена. Ну и понесённые потери в живой силе и вооружении, конечно, никуда не делись.

Но лично меня именно такой исход событий более чем устраивал. Ведь все наглядно смогли увидеть те жуткие недостатки отечественных армии, флота и промышленности, которые поставили Россию по своим возможностям на один уровень с Японской империей, уж точно не являвшейся в данном историческом периоде одной из ведущих стран мира. Так что очень многим в моей стране теперь было о чём подумать.

[1] Ханьшин — крепкий алкогольный напиток, китайская водка, выделываемая из гаоляна или чумидзы.

[2] Кули — носильщик. В японской армии в 1904–1905 годах на каждую дивизию приходилось до 20 тысяч кули, главным образом нанятых в Корее или Китае.

Глава 17

Как поссорились Александр Евгеньевич со Степаном Осиповичем

Есть такая птица — пе́репел. Хорошая птица. Вот прям ничего плохого о ней сказать не могу. Да чего там! Отличная птица! Особенно, когда подают её профессионально приготовленной да с молоденьким, жаренным на сливочном масле, картофелем! М-м-м-м! Вкусняшка!

А есть ещё не столь же приятная птица — пе́репил. Уже не столь приятная. Точнее говоря, поначалу она, конечно, ничего так. Да и в середине процесса потребления — вообще выше всяких похвал. А вот по итогу — дрянь, а не птица оказывается. Как есть дрянь!

Вот так оно в жизни нередко и бывает! Разница в какой-то мелочи — всего-то в одной букве в данном случае, а сколько отличий в плане ощущений! Глаза б мои её не видели никогда, эту птицу. Ту, что вторая по счёту. Да и вообще в это утро, начавшееся с большого бодуна, я не желал бы видеть никого. Как и слышать. Особенно эти удары в дверь, что отдались в моей голове звоном бьющих друг о друга оркестровых тарелок.

— М-м-м-м! — раздалось откуда-то снизу, и я, находясь на границе сна и яви, ощутил чью-то хватку на своей лодыжке. — Сударь, не могли бы вы сдвинуть свою ногу в сторону. А то она на мне лежит.

— Кто ты, добрый человек? — прохрипев в ответ, принялся подтягивать ногу к себе, дабы уместить её на том же самом узком диване, на котором покоилось всё остальное моё тело.

— Петя, — вновь раздалось снизу — то есть с пола.

— Петя? Какой такой Петя? — донельзя туго соображая, перевернулся я на левый бок, превозмогая жутчайшую головную боль, и сосредоточил свой взгляд на моём, должно быть, вчерашнем собутыльнике. — О! Пётр, ик, Николаевич! — приподнял я в удивлении брови, узрев целого героического офицера Российского Императорского Флота, позорно возлегающего на ковре, словно Жучка какая дворовая. Да ещё и светящего во все стороны солидным таким фингалом под левым глазом. — Что же вы… Так! И кто вас так по лицу приголубил?

— Хм-м-м… не помню, — явно постаравшись достать из глубин разума воспоминания прошедшего вечера, не преуспел в этом начинании лейтенант Губонин, что, впрочем, не помешало ему нащупать здоровенный синяк и скривиться. — А вам, Александр ик Евгеньевич, кто столь солидный бланш на скуле организовал? — просветил он меня по поводу не совсем полной целостности уже моего светлого лика.

— И я не помню, — спустя полминуты напряжённой работы то и дело желающего уйти в перезагрузку мозга вынужденно признал я факт наличия отсутствия у себя каких-либо чётких воспоминаний о произошедшем. Что могло означать лишь одно — гульнули мы действительно на славу.

Ни разу в этой новой жизни у меня такого ещё не было. Однако, встретив боевого товарища, видимо, дал слабину и понеслось.

После наших совместных приключений в Чемульпо он так и продолжил служить на торпедных катерах, сумев поучаствовать в потоплении двух брандеров, десятках ночных охот на японские эскадренные миноносцы и даже отметившись в уничтожении броненосца «Ясима».

Но после того как японские корабли прекратили появляться близ Порт-Артура, работы для катерников не осталось, и о них со временем совершенно позабыли. Тем более что к тому моменту в строю сохранилось всего три катера.

Больно уж прихотливой оказалась спаренная силовая установка наших автомобильных движков, в которой от постоянных максимальных нагрузок, на коих катерники нередко ходили, лопались коленчатые валы и прогорали поршни, тогда как запчастей в заблокированной военно-морской базе было вовсе не достать.

Тут-то, в Порт-Артуре, мы с ним и свиделись вновь, когда я в середине октября 1905 года приехал забирать наших заводских механиков, проторчавших здесь полтора года и в последние месяцы активно помогавших флотским специалистам принимать новые катера, доставляемые из Владивостока по разблокированной и восстановленной железной дороге.

Ну как нам было не отметить, и саму встречу, и полученные за это время звания с наградами? Вот и ухрюкались в зюзю.

— Тук-тук-тук! — вновь кто-то деликатно постучался в дверь занимаемого нами небольшого домика. Хотя деликатно это было сделано лишь с той стороны двери. У нас же в головах вновь раздался гром ударов многочисленными молотами по наковальням. Во всяком случае, Пётр Николаевич поморщился столь же страдальчески, как и я.

— Хватит стучать! Никого нет дома! Приходите весной! — попытался гаркнуть я, но вышло лишь с трудом прохрипеть из-за совершенно пересохшего горла.

— Малёк, я вхожу! — видимо, услышав с той стороны мой хрип, как всегда очень громогласно произнес, судя по всему, Кази. Ибо кто ещё, кроме этого динозавра, мог обращаться ко мне по такому вот обидному прозвищу? Да и прибыл он из столицы в Порт-Артур с пару недель назад как раз для сдачи новой партии катеров. Тогда же я получил из его рук письма от родни, отчего был в курсе многих дел, как «корпоративных», так и столичных с международными. — О! Красаве́ц! Ничего не скажешь! — ухмыльнувшись, окинул меня Михаил Ильич своим полным ехидства взглядом. — Да и господин лейтенант, я гляжу, такой же! Эх, молодёжь… Завидую! Как есть завидую! Нам-то со Степаном Осиповичем так гульнуть, ни возраст, ни здоровье уже не позволяют! А ведь ещё лет десять назад мы с ним в Москве в «Эрмитаже»[1] ух как могли себя показать!

— Если нельзя, но очень хочется, то можно! — сфокусировав взгляд на визитёре, выдал я старую житейскую мудрость, прежде чем снова икнуть.

— Запомню! — хмыкнул на такое Кази. — Но пока всё же повременю. Дел невпроворот! Да и тебе, малёк, советую забыть про продолжение банкета и поскорее привести себя в порядок. Господин адмирал ждёт нас сегодня на обед. Там-то перед ним и будешь оправдываться по поводу массового выхода из строя своих двигателей.

— Вот и делай после этого людям хорошее, — недовольно скривившись, пробормотал я себе под нос, так как уже имел определённое представление о работе Морского министерства и ГУКиС[2].

Вот уж где лоббирование и взяточничество цвели и пахли, как нигде более! Одно, впрочем, я мог сказать о них хорошее — за производственные косяки, обнаруженные при весьма въедливой приёмке новых кораблей и их последующей эксплуатации, они активно штрафовали частных кораблестроителей, не взирая ни на какие «связи личного характера» оных с императорской роднёй или же с высшим флотским руководством.

И как раз это самое «хорошее» ныне и должно было упасть на мою слегка чугунную голову немалым таким штрафом.

Двигатели-то вышли из строя не только у тех катеров, что были подарены нашей семьёй РИФ-у, но и у части тех, что были проданы уже во время войны и до поры до времени базировались во Владивостоке. За них-то мне и предстояло держать ответ перед командующим Флота в Тихом океане.

Какого же оказалось моё удивление, когда спустя пять часов приведения себя любимого в божеский вид выяснилось, что анонсированный мне «разнос» из-за качества двигателей торпедных катеров оказался лишь официальным поводом для организации нашей встречи.

— Ну как вам вид, Александр Евгеньевич? Внушает? — после должных приветственных расшаркиваний, Макаров обратил моё внимание на открывающийся из окон занимаемого нами кабинета вид на Западный бассейн Порт-Артура, где ныне теснились 9 броненосцев, не считая крейсеров с миноносцами.

— Говоря по правде, не очень, — покосившись на присутствующего тут же Кази, ответил я чистую правду, так как слишком много знал о ближайшем будущем. — Михаил Ильич не даст мне соврать, — обозначил я лёгкий поклон в сторону старого знакомого, — но я ещё лет десять назад полагал подобные корабли совершенно устаревшими калошами. И с тех пор своего мнения ничуть не изменил.

— Ох, малёк, — тяжело вздохнул в ответ на моё откровение Кази. — Как не было в тебе должного почтения к старшим, так его и не появилось.

— А мне что, полагалось сейчас соврать, чтобы уважить ваш возраст? — лишь хмыкнул я в ответ на недовольное сопение бывшего управляющего Балтийским заводом.

— Вот и меня данный вид совершенно не устраивает, — к немалому нашему с Кази удивлению поддержал именно мою точку зрения сам командующий. — Тут, считайте, сейчас собраны почти все боеготовые силы Российского Императорского Флота. Но в каком они находятся состоянии! У половины орудия расстреляны вусмерть. Котлы и машины требуют среднего ремонта вообще у всех. Да и само количество вымпелов… Эх, — тяжело вздохнув, Степан Осипович с горя махнул рукой. — Японцы уже в следующем году получат, как минимум, два новых мощных броненосца, что ныне достраиваются по их заказу в Британии. И ещё четыре броненосных корабля могут перекупить в Латинской Америке. Те самые, которые мы сами так и не смогли выкупить в прошлом году у Аргентины[3]. Я уже молчу о том, что им могут предложить англичане из состава собственного флота. Как итог — силы японского флота могут быть полностью восстановлены уже к лету-осени грядущего годы. А мы в лучшем случае останемся с тем, что есть сейчас.

И это он ещё не учитывал те 3 корабля линии, которые относительно тайно строились японцами на своих собственных верфях. Одних их было бы достаточно, чтобы возместить понесённые в войне потери. Уж больно мощным выходил у них броненосец «Сацума», который уже вполне себе виделось возможным назвать полноценным линкором 1-го поколения с его шестнадцатью 254-мм и 305-мм орудий. Такой корабль в одиночку мог бы противостоять двум, а то и трём броненосцам разом.

— Неужто не успеем восстановить повреждённые в боях корабли и достроить то, что не поспело к войне? — прикинув, что ещё 3 современных ЭБР-а, вполне себе могут встать в строй за это время, уточнил я этот момент, не совсем понимая, к чему вообще ведёт адмирал.

— Даже если успеем, мы будем вынуждены продолжать держать на Дальнем Востоке все эти корабли, тогда как в Средиземноморье и на Балтике у нас вовсе не останется мощных кораблей, — поделился со мной ещё одной своей болью Степан Осипович.

— Если вы намекаете на то, что нам желательно дать флоту как можно больше минных катеров, уже лишённых былых недостатков, то готов вас порадовать — на нашем столичном заводе уже создали усовершенствованный морской двигатель, — озвучил я то, что прочитал в одном из адресованных мне писем от папа́.

Сохранив прежнюю цилиндропоршневую группу, наши инженеры поставили два V-образных 12-цилиндровых блока на единый картер с гораздо более массивным и жёстким единым коленчатым валом, являвшимся нашим самым слабым звеном.

Выходная мощность при этом чуть снизилась, конечно. Но, судя по всему, оно того стоило. Ресурс-то вышло повысить кратно. А вот прогары цилиндров пришлось отнести на худое качество поставляемого топлива, тем более что в этом состояло половина правды — чем более высокооктановый бензин заливали в баки, тем меньше был шанс столкнуться с такой неисправностью.

— То, что вы смогли доработать моторы — это, несомненно, замечательно. В качестве сторожевых сил рейда минные катера показали себя превосходно. Но в данном конкретном случае я имел в виду кое-что иное…

Интриги, интриги и ещё раз интриги! Вот в чём оказалось всё дело! Причём наше нахождение на Дальнем Востоке ни в коей мере не помешало нам приступить к обсуждению столичных реалий и не только их.

Являлся ли адмирал Макаров амбициозным человеком?

Пф-ф-ф! Ещё каким!

Десятилетиями выстраивая свою карьеру, он брался за все возможные задачи, какие только могли помочь ему в очередном продвижении по служебной лестнице. При этом, что было немаловажно для императора, Степан Осипович всё это время оставался ничейной фигурой, которую на фоне нынешней популярности виделось возможным с лёгкостью протолкнуть на самый верх, дабы противопоставить её не только морскому министру, но даже генерал-адмиралу великому князю Алексею Александровичу, от «опеки» коего Николай II мечтал избавиться вот уже 11 лет как.

И тут появилась такая великолепная возможность реализовать давно лелеемые планы! Ведь кто, как не герой войны, преодолевая вскрывшиеся с началом боевых действий недостатки РИФ, своим гением и опытом вытянувший все морские сражения, мог стать должной заменой не оправдавших высочайшего доверия флотских начальников? Да никто! Особенно если ему изначально через верного короне Кази виделось возможным поставить определенные условия будущего дружного и мирного сосуществования! Флот, конечно, оставался флотом — террой инкогнитой для непосвященных, но главным в решении флотских вопросов отныне должен был стать сам император, а не его дядя с компанией «своих» адмиралов.

Со стороны Николая Александровича это был ещё один шаг по укреплению своей лично власти, делиться которой с кем-либо ещё он не желал абсолютно. А для адмирала Макарова — единственная возможность стать самой главной «лягушкой» в отечественном «военно-морском болоте».

Вскрывшиеся-то недостатки никуда не делись! Даже наоборот! Умножились за время войны, поскольку всем стало резко не до их коррекции. Теперь же на волне их исправления тот же Макаров мог легко взлететь ещё выше — на самый верх военно-морской служебной лестницы. Вот только, помимо поддержки со стороны монарха, для того были потребны очень солидные средства. Причём не просто средства, а не контролируемые министром финансов и при этом не отягощающие положения адмирала с императором.

В казне-то «золотого запасу» ныне не имелось вовсе! Лишь сплошные долги с долгосрочными обязательствами, растянутыми аж на полвека вперед! А полтора десятка миллионов рублей, собранных образованным с самого начала войны «Особым комитетом по усилению военного флота на добровольные пожертвования», изначально передавались в руки контр-адмирала великого князя Александра Михайловича, назначенного председателем этого самого комитета. То есть, там делить уже было нечего, ибо всё уже заблаговременно было расписано — что, кому, сколько и как.

Так что дело оставалось за «малым» — найти того «своего человечка», кто смог бы финансово поддержать именно Макарова в этом нелёгком деле «очистки авгиевых конюшен» и при этом не стал бы сам требовать взамен своей львиной доли от всех будущих пирогов.

Причём, поддержать адмирала требовалось не только в плане ссуживания в ближайшие годы немалых средств на кораблестроительные программы в обход Министерства финансов, но и путём передачи «весёлых фунтов» непосредственно адмиралу. Неофициально. Так сказать, на прожитьё.

Всё же, не смотря на высокое звание и немалую должность, Степан Осипович был гол, как сокол. Уж больно его супруга — Капитолина Николаевна, любила всевозможные новомодные наряды, драгоценности и вообще безбедную столичную жизнь, отчего высылавший ей все свои заработки командующий тихоокеанским флотом ныне вынужденно вёл очень скромный образ жизни. Практически бедствовал, что так-то сильно било по престижу страны.

И тут всех удивил папа́, когда к нему обратились с соответствующим предложением в очередной раз поспособствовать отечеству всем, чем только можно.

Если в начале нынешнего 1905 года он, пребывая в патриотических чувствах, вновь потратил грандиозные суммы на выкуп очередных государственных облигаций военного займа, доведя долю нашей семьи в них аж до 110 миллионов рублей с хвостиком, то в грядущем году ничего подобного делать уже не планировал. О чём честно и предупредил, как министра финансов, так и самого монарха.

Вместо этого родитель «кивнул головой» в мою сторону и сообщил всем заинтересованным лицам, что очередным годовым доходом нашей семьи буду распоряжаться только и исключительно я. В общем, максимально возможно поднял мои акции в высшем обществе империи. Потому-то со мной ныне и общались, как с равным, а не как то полагалось делать при разговоре адмирала с прапорщиком.

Да, да! Смейтесь! Прапорщик Яковлев! К вашим услугам! Так ведь не ефрейтор же! И даже топливо с запчастями со склада не тырю, между прочим!

И вообще! Таковы правила присвоения званий в Российской императорской армии! Вольноопределяющийся сперва должен стать прапорщиком, который, так-то тоже офицер, и лишь спустя 3 года беспорочной службы имеет право сдать экзамен на подпоручика, каковыми выпускаются все «настоящие личинки офицеров».

Вот только чую я, что останусь прапорщиком до конца дней своих, ибо больше терять время в армии уж точно не собираюсь. Ведь если для кого-то служба является делом всей жизни, то лично у меня иных дел выше крыши. Причём, ничуть не менее важных, нежели защита отечества с оружием в руках. Точнее говоря, оружие в моих руках для защиты этого самого отечества тоже имеется, но оно совсем другое — знания, технологии и огромные деньги.

— Вы уж извините, Степан Осипович, но спрошу прямо, — выслушав сильно завуалированную мысль о финансовой поддержке флотоводца и его грядущих преобразований, уточнил я основной момент. — Мне-то это всё зачем?

— Как? — переглянувшись с Кази, слегка растеряно произнёс адмирал. — Не вы ли на протяжении многих лет желали, чтобы в металле были претворены именно ваши идеи в плане кораблестроения? Да и ваше обучение в институте на судостроителя…

— Ах, вот оно в чём дело! — позволил я себе слегка усмехнуться. — Увы, но вас и, судя по всему, не только вас ввели в заблуждение. Лично я желал, чтобы наш флот не выбрасывал огромные деньги на ветер, выдавая на гора очередные изначально мёртворождённые проекты, которыми ныне забита вся гавань Порт-Артура, — кивнул я головой на эту самую гавань. — Однако всё время уже совершенно упущено. Тогда как исправлять все эти чужие ошибки за свой счёт я уж точно не собираюсь. Более того! Постараюсь максимально использовать все эти просчёты, чтобы перехватить львиную долю тех средств, что прежде шли на флот, дабы пустить их на моторизацию нашей армии. Так что в этом плане мы с вами вовсе не сможем быть союзниками. Скорее даже наоборот. Очень скоро мы с вами станем самыми непримиримыми врагами.

[1] «Эрмитаж» — один из известнейших ресторанов Москвы, который также предоставлял услуги бани и гостиницы и славился как место для «мимолётных знакомств и адюльтера» представителей высшего общества и интеллигенции. По соседству с ним располагался женский монастырь, а также самый известный публичный дом Москвы, из-за чего по Москве ходило немало слухов о самых святых грешницах.

[2] ГУКиС — Главное управление кораблестроения и снабжения. Это подразделение отвечало за всю хозяйственную часть Морского министерства.

[3] Экзотические крейсера — под таким «секретным» наименованием в реальной истории Россия пыталась приобрести 4 броненосных крейсера у Аргентины, но не преуспела в этом деле.

Глава 18

В мире животных

Не охренел ли я отклонять предложение о сотрудничестве, переданное мне фактически от самого императора?

Нет. Не охренел. Разве что слегка.

Да, император — это фигура, с какой стороны ни посмотри. Очень такая солидная фигура! Что есть, то есть! Но! Деньги — это деньги. Тут уже у всех имеется чёткая градация на свою личную «шерсть» и государственную. Потому-то никто не вправе требовать у меня вкладываться многими десятками миллионов туда, куда мне со стороны укажут пальчиком. О том ведь очень быстро прознают в «обществе» и не поймут монарха. Ведь если прогнули кого-то одного, то впоследствии и их всех также могут прогнуть на предмер перераспределения кровно заработанных.

Иными словами говоря, те, кто решил обратиться ко мне со столь «заманчивым предложением» вообще все рамсы попутали, если выражаться не сильно-то литературным языком. Благо я это уже чётко понимал данный момент, отчего и позволил себе сказать то, что сказал.

К тому же, кто-кто, а сам император и вообще всё его семейство в данном случае вообще не имели никакого морального права коситься на мои пока ещё не растраченные финансы.

Отчего так?

Да от того, что сами они оказались теми ещё «трюмными крысюками»!

В то время как мы в начале 1905 года доблестно бились с японцами у Сандепу, а после выдавливали противника к Ляояну, в столице на фоне повсеместных революционных выступлений народных масс намечался очень большой шухер. Правда, мало кто о нём ведал.

Лично мне, к примеру, о том самом шухере поведал великий князь Михаил Александрович, когда бесхитростно поинтересовался, имеются ли у моей семьи хорошие связи в зарубежных банковских кругах, чтобы очень скоренько организовать надёжный вывод из страны нескольких миллионов рублей его личных накоплений, а также осуществить «эвакуацию» ценных бумаг на ничуть не меньшую сумму.

Тогда-то достоянием моих знаний и стала не подлежащая разглашению информация о том, что сам император уже вывел подавляющую часть своих личных сбережений, а также средства, причитающиеся по наследству его детям, в ряд немецких банков. А сам с чемоданами сидел на низком старте, дабы дать дёру, случись в стране революсион.

И эти люди теперь пожелали меня учить на что должно, а на что не должно тратить мои денежки!

В общем, в том числе по этой причине здесь и сейчас я ответил отказом. А то с этих Романовых станется мне на шею сесть да ножки свесить.

Впрочем, первое «нет» с моей стороны и было на то первым, что не последним. Стороны, что называется, озвучили своё видение ситуации, и вскоре мне вновь предстояло встретиться по этому поводу с кем-нибудь власть имущим. Уж в чём, в чём, а в этом я не сомневался ни секунды. Разве что это самое вскоре оказалось отложено на те два с половиной месяца, что мы добирались в Санкт-Петербург с Дальнего Востока.

— Шедеврально! — констатировал я, как только последняя восковая фигура оказалась водружена на своё место, и вся экспозиция приобрела именно тот вид, в котором, как по мне, она смотрелась максимально пробивающей на эмоции.

— А не слишком ли это… пафосно? — покрутив в раздумьях кистью руки, всё же подобрал нужное слово Михаил Александрович. — Ведь в реальности обстоятельства складывались несколько иным образом.

— И кто об этом знает, кроме нас троих? — кивнул я на стоящего тут же своего брата, которому на откуп было отдано проектирование павильона для выставления на всеобщее обозрение реконструкции одного единственного мелкого эпизода отгремевшей войны. Но какого эпизода!

Отыскав в Мукдене наш первый разбитый японскими снарядами броневик, мы не стали его восстанавливать, а по моему совету, очень быстро поддержанному на самом верху, превратили в один их центральных элементов инсталляции, должной, как мне хотелось на то надеяться, несколько снизить градус напряжённости хотя бы в столице.

Увы, далеко не во всех затеянных начинаниях мне сопутствовал успех. Особенно, если приходилось бросать всё на самотёк, либо же дело касалось того, в чём я действительно мало что смыслил. Тут же вовсе сложилось два в одном. И я убыл на фронт, более чем на полтора года выпав из деловой и политической жизни. И в истории Первой русской революции я откровенно плавал, отчего не ведал, где лучше всего было бы подстелить соломинки. Потому, что вышло, то вышло.

Остановило ли окончание войны с отнюдь не провальным для России результатом те революционные выступления, которые, словно по мановению руки невидимого кукловода, в одночасье захлестнули страну с начала 1905 года? Нет, не остановило. Возможно, несколько снизило напряжённость на местах. Это да. Но не остановило. А ведь я так надеялся, что нам всё же выйдет пройтись по лезвию ножа и не порезаться при этом.

Многочисленные стачки, диверсии на производствах и железных дорогах, политические убийства градоначальников и кровавые разгоны демонстраций захлестнули империю.

В том же Харькове армии даже пришлось пускать в ход артиллерию, чтобы разбить баррикады! Причём на одном из наших заводов! А в Баку было сожжено и разгромлено подавляющее большинство нефтяных вышек и контор нефтедобывающих компаний, отчего восстановить былой уровень нефтедобычи не представлялось возможным в ближайшие год-два, если не больше.

Из-за всего этого нам вообще пришлось добираться с Дальнего Востока не поездом, а погрузившись в Дальнем на вспомогательные крейсера, пришедшие вместе со 2-ой Тихоокеанской эскадрой. Благо прежде они являлись пассажирскими лайнерами, и на их жилых палубах нашлось достаточно мест, чтобы уместиться всей нашей гвардейской бригаде.

Вот так, находясь в пути, мы с Лёшкой и стали гражданскими лицами, поскольку сдав экзамен на присвоение звания прапорщика, получили не только офицерские погоны, но и сокращённый в связи с этим на полгода срок действительной службы, как вольноопределяющиеся.

Так что в Санкт-Петербург мы вернулись уже полностью отдавшими воинский долг родине, и смогли уделить всё время задуманному проекту, вместо того, чтобы вновь ковыряться в автомобилях или заниматься шагистикой на плацу.

А предложенная мною композиция вышла жизненной!

Опираясь спинами на разбитый и закопченный броневик так, чтобы не скрывать от потенциальных зрителей все полученные машиной повреждения, три боевых товарища отважно отбивались от полудюжины наседающих на них японских солдат. Командир машины — он же ротмистр великий князь Михаил Александрович, игнорируя кровоточащую рану на голове, отводил шашкой штык находящегося перед ним противника, в то время как стоящие по обе стороны от него вольноопределяющиеся вели огонь из своих револьверов в остальных наседающих на них врагов.

И, естественно, в этих самых вольноопределяющихся, даже не сильно приглядываясь, легко можно было опознать нас с Лёшкой. А прикреплённая тут же табличка с описанием «подвига», не позволяла как-либо «стереться» именам героев.

И вот вся эта выставка одного экспоната ныне готовилась к всеобщему обозрению на Дворцовой площади. Именно там, где чуть более года назад случилось «Кровавое воскресенье».

Цинично?

Возможно!

Даже не возможно, а точно цинично. Но таковы правила «игры» под названием политика. Кто-то год назад цинично подставил под винтовки и штыки гвардии простых работяг. Подставил исключительно ради достижения своих политических целей. Теперь же мы попытаемся перебить выложенную тогда на игровой стол «кровавую карту» своей. Не только аналогичной — то есть замешанной на крови, но вдобавок ещё и с флёром изрядного героизма. Причём героизма не абы кого, а родного брата царя.

И, да. Это уже будет частью моей собственной игры, о которой, впрочем, окромя меня вообще никто не ведает. И никто никогда не узнает. Поскольку если хоть что-то станет достоянием общественности, меня сотрут в порошок. А также всех тех, кто мне дорог.

Как говорится, что знают двое — знает и свинья. Так что сам. Всё сам!

Правда, чтобы сделать следующий шаг придётся хорошенько подготовиться самому и подготовить условия для его осуществления. Уж больно подгадили мне в этом плане всякие доморощенные революционеры со своими покушениями и тягой к бомбам. Сволочи! Всю «дичь» спугнули!

И вообще, 1905 год стал не сильно удачным. Причём тут я имею в виду отнюдь не войну с японцами и всякие революционные выступления.

Так, словно по мановению волшебной палочки, на мировом автомобильном рынке появилось сразу несколько очень достойных конкурентов нашего «Русь Империала». Французский «Делоне-Бельвиль», британский «Роллс-Ройс», бельгийский «Пайп», испанская «Испано-Сюиза». Как минимум, по комфорту передвижения выставленные этими четырьмя компаниями автомобили заметно превосходили наш лимузин. Не в последнюю очередь за счёт плавной работы двигателя, который у нас, надо было признать, являлся тряским, так как изначально проектировался универсальным — и для легковушек, и для грузовиков, и для прочей техники.

В США возникли проблемы опять же. Не только президент Уильям Мак-Кинли ушёл из большой политики на покой, уступив место в новой президентской гонке Теодору Рузвельту, так вдобавок ещё и мэр Детройта — Уильям Мэйбери, также сделал ручкой своему былому посту. Из-за чего мы, Яковлевы, в одночасье остались без какого-либо политического прикрытия в Штатах. Развивать-то нам это самое прикрытие было вообще некогда!

Теперь же, несомненно, стоило ожидать скорых «наездов» на наши главные активы. Ведь, что ни говори, а среди совладельцев наших американских заводов не имелось людей с «нужными связями в верхах».

Плюс ещё американские банкиры и правительство изрядно обиделись на Россию, за то, что Япония не смогла одержать над ней верх и половина их планов на Китай пошли коту под хвост. А наша семья отождествлялась в их среде исключительно с Российской империей.

В общем, уже в этом, 1906-ом, году нам стоило ожидать начала определённых проблем, отчего весь этот год я и планировал провести в США, выстраивая там линии обороны на самых разных уровнях — начиная с кабинетов Белого дома, и заканчивая зассаными подворотнями Детройта.

И в немалой степени с этим мне мог помочь император всероссийский.

Да, да! Он самый! Николай Александрович! Не шучу!

В том числе по этой причине я вынужденно отказал в финансовой поддержке адмиралу Макарову, хоть за него и «просил» государь.

Увы, но адмирал не мог дать мне того, что мне требовалось получить от России на данный момент. А вот Николай II уже был на то способен. Потому наша беседа со Степаном Осиповичем и Кази, состоявшаяся в Порт-Артуре в октябре прошлого года, привела лишь к обозначению позиций «высоких договаривающихся сторон», а не к каким-либо конечным результатам.

Я со своей стороны дал понять, что хочу «кусок бюджетного пирога» для своих изделий, а также воплощения в жизнь ряда моих требований. Макаров же лишь ограничился обещанием, что поспособствует кой-чему в меру своих сил и возможностей. Но только после становления морским министром! И никак не ранее! Плюс обозначил свой собственный аппетит, как флотоводца. На что я едва не стал прямо там крутить пальцем у виска. Уж больно этот самый аппетит оказался зверским.

Нет, так-то я прекрасно понимал, что, располагая лишь ныне имеющимися силами, нам нечего даже было мечтать о должном противостоянии на море не только Великобритании, но и Германии. Да и Японии с США тоже. А, зная будущее, вдобавок осознавал губительность для России вовлечение её в очередную гонку морских вооружений.

Бюджет страны банально не тянул постройку пары дюжин новых линкоров, по мнению Макарова минимально потребных для «закрытия имеющихся в обороне дыр». Да он, этот самый бюджет, насколько я помнил, не потянул постройки даже одной дюжины линейный кораблей нового поколения. Из 12 заложенных до начала Первой мировой войны отечественных дредноутов лишь 7 штук с грехом пополам смогли ввести в строй. Остальные же порезали впоследствии на металлолом, так и не достроив. К тому же боевая эффективность принятых флотом кораблей этого класса оказалась околонулевой, тогда как средств на их создание выкинули громадьё. Хватило бы на создание целой танковой армии.

Но покуда никаких новых телодвижений со стороны монарха не воспоследовало, и потому я занимался прочими, не менее важными, делами.

Какими?

Да к свадьбе готовился!

Увы. К своей.

Именно в этом и крылась причина, по которой лично мне в самом скором будущем должны были перепасть многие десятки миллионов рублей. Иными словами говоря, это был подарок семьи на мою давно оговорённую грядущую свадьбу.

Чем мы, Яковлевы, были сильны — так это своими свободными капиталами, на которые ныне облизывались очень многие. И не в одной только России! Чем мы, Яковлевы, были слабы — так это своей малочисленностью.

Обстоятельства сложились таким образом, что нас всего-то было пятеро в семье. Если где совсем уж дальняя родня и имелась, я о них вообще ничего не знал и даже никогда о таких людях не слышал, что говорило о многом. Всё же в эти времена было принято держаться даже дальних родственников. Естественно, если ты совсем уж не законченный мизантроп. Тут же вообще была тишь да пустота в этом самом родственном плане. А нас пятерых, на столь огромное количество забот и хлопот было совершенно недостаточно. Точнее даже четверых. Сестрёнка и молода пока ещё была для занятия бизнесом, и, смотря на нас со стороны, совершенно не желала во всё это влезать, решив связать свою жизнь исключительно с искусством, дабы стать в будущем оперной дивой.

К чему я всё это веду? Да к тому, что очередным подстреленным зайцем на сей раз оказался я сам. Не всё же мне было постреливать налево и направо.

А знаете, что самое забавное во всём этом деле? Я, фигурально выражаясь, подстрелил сам себя. Не случайно, нет! Намеренно! Можно сказать, принёс себя в сакральную жертву, самолично согласившись взойти на алтарь ради спасения своей родины. Да, понимаю, что звучит донельзя пафосно. Но уж как есть.

Если что, столь высокопарно я говорю о своей будущей женитьбе. Да! Вот так вдруг случилось! Без всяких ахов, охов, вздохов, серенад под окнами и прочих злоключений для нас, мужуков.

Вот он я весь из себя такой свободный фигаро, что пребывает здесь и там одновременно. И вот вдруг я уже почти женатик окольцованный. В 18 лет, ё-моё! Ибо время поджимало! Ну и кое-что ещё тоже поджимало. В организме. Куда уж без этого кое-чего? Не спасли меня газетные объявления определённого толка. Как и в большинстве случаев, реклама сильно-сильно преувеличивала качество реального «товара». Вот я и «прыгнул в прорубь с головой» ещё до того, как «записался в армию».

А всё деньги виноваты! Слишком большие деньги, которые никак нельзя было отдавать в чужие руки! И даже те же самые государственные облигации, умеючи, можно было превратить во вполне себе «работающий актив», ежели знать как.

В общем, так, без лишнего шуму и пыли, я и должен был вскоре создать собственную маленькую ячейку общества в этой жизни. И с кем бы вы думали, я её собирался выстраивать? А?

Староверы! Вот кто-кто, а эти держащиеся друг друга жучары купеческие, при должном финансовом вливании и при технической поддержке понимающих людей, вполне себе могли стать русским ответом Ротшильдам и иже с ними. Такие же прозорливые во всевозможных скользких делах-делишках и совершенно беспринципные, когда это было необходимо! Именно таких родственников нам и не хватало! Как то полагал персонально я.

И если у кого-то там имелись определенные проблемы теологического толка для породнения с ними, то мне, бывшему коммунисту по паспорту, точнее по партбилету, было вообще до лампочки, кто как там молится и как крестится.

Я ведь как раз был из того поколения, которому школьные учителя в своё время вбивали в голову, что Бога вообще нет, и после предлагали всему классу дружно продемонстрировать ему туда наверх наши детские кукиши. Образно говоря, конечно. Но суть была именно такой.

То есть в этом плане я был, прости меня Господи, толерантным. Вот ведь бедное, ни в чём неповинное слово! Как же его «опустили» в иерархии русского языка всякие… Всякие, короче.

Правда, всё состоялось очень быстро по местным понятиям. Чуть более года минуло, как папа́ с мама́ провели предварительные переговоры и ударили по рукам со второй заинтересованной стороной. Благо заранее прекрасно понимали, с кем именно следовало породниться. Так что бегать по всей Москве и стучаться во всякие там особняки с предложением руки и сердца нам вовсе не пришлось.

И всех нас объединил… Харьков!

Как мы в одночасье стали главной промышленно-технической «шишкой» в этом городе, точно так же главной финансовой «шишкой» в нём стали Рябушинские, не без помощи Витте некогда оттяпавшие себе откровенным рейдерским захватом «Харьковский торговый банк» и «Харьковский земельный банк».

Больно уж его прежние владельцы и директора заигрались в финансовые махинации, своровав в общей сумме под 7 миллионов рублей, что так-то превосходило всю капитализацию данных финансовых учреждений. Отчего Государственному банку пришлось покрывать недостачу, выдавая срочный кредит под очень низкий процент, чтобы не начался обвал финансовой системы нескольких губерний разом. Вот Витте ещё будучи министром финансов и поспособствовал его переходу в новые руки.

А вообще вся эта банковская суета началась ещё в 1901 году. Как раз в разгар экономического кризиса. Тогда-то я впервые и обратил внимание на то, что творится в банковской сфере стратегического для нашей семьи города. А, обратив внимание, стал думать и соображать, как бы это всё пустить нам на пользу. Вот и пустил, как смог. И даже ни о чём не жалею. Пока что.

Я ведь, что ни говори, разве что внешне и гормонально являлся восторженным вьюношей со взором горящим. Разум же давно и прочно принадлежал старому замшелому цинику, познавшему эту жизнь со всех её сторон. Потому всякие там чувства и сердечные страдания с метаниями решил оставить в прошлом. В общем, выбирал себе невесту разумом. Ну и глазом, конечно же. Куда же мы без глаза! Без глаза мы никуда! Становление большим любителем выпить в мои планы уж точно не входило.

Хотя, что тут скажешь? Самому-то себе врать не будешь. Не Клаудия Шифер мне досталась, конечно. Скорее — Зинаида Рубероид. Импортозамещение, так сказать, как оно есть. Но да где наша не пропадала! Наша везде пропадала! Эх.

В общем, у очень многочисленных братьев Рябушинских, которых насчитывалось аж 8 штук, имелись ещё и сёстры. В количестве аж 11 штук!

Да! Их отец — Павел Михайлович Рябушинский, оказался изрядно плодовит! И никого не оставил без наследства! Хотя на нашем нынешнем фоне всё то наследство вместе взятое уже не выглядело чем-то умопомрачительным.

И вот из числа этих 11 штук женского полу, две девицы как раз были примерно моего возраста. И мой выбор пал на ту, что была на год меня постарше.

Выбрал чисто из-за имени. Надежда! А всё потому что вторую из всё ещё незамужних сестёр звали Александрой. И приведи я в наш дом её, нас бы — Саш, стало бы аж 3 штуки на шестерых Яковлевых! То есть вовсе перебор!

Говорю же! Циник я старый, хоть и ныне снова молодой.

И если лично я был просто удовлетворён тем, что у меня появились «броня» от всяких прочих «видных вертихвосток» алчущих наших миллионов, то мама́ приняла мою молодую супругу с должным радушием. Больно уж они по характеру оказались схожи. Эмансипе там тоже бил через края по нынешним-то временам, что так-то многих потенциальных женихов от неё и отпугивало. А мне на то было вовсе пофиг. И не такого повидать успел. Зато уже совсем скоро, едва ли не на следующий день после свадьбы, мы могли начинать крутить наши денежки аж через 3 становящихся «родственными» нам частных банка, принадлежащих Рябушинским! Чему там, в этих самых банках, были только рады!

Современная техника, отличное оружие, новейшие заводы. Это всё, конечно, было хорошо и нужно. Но спасти страну именно таким образом, каким желал бы то осуществить я, оно бы всё не помогло. А вот деньги! Очень большие деньги! Вполне себе конкурентоспособные с забугорным частным капиталом! Да направленные в нужное русло! Это уже могло много чему поспособствовать!

Мы-то с папа́ хоть и умные, что пробу ставить некуда, но… технари-с. Ни разу не финансовые воротилы. Мы можем эффективно тратить деньги на устройство новых фабрик и заводов. Но не умеем ими управлять! И вот теперь мы находились на пути создания отечественного финансового монстра, который уже вскоре мог бы затыкать за пояса сильнейшие банковские дома Европы. Да, не сегодня и не завтра, и не через год-два. Но вот уже лет через пять — уж точно.

Глава 19

Планы и размышлизмы

К середине 1906 года, когда я уже вовсю намыливал лыжи в Штаты, со мной всё-таки соблаговолили встретиться на самом высоком уровне, дабы обсудить так и не закрытый вопрос финансовой поддержки Макарова и ряда его начинаний. Что называется, бабло победило даже снобизм 80 уровня присущий всем монархам.

К этому времени Степан Осипович, сдав дела на Дальнем Востоке вице-адмиралу Рожественскому, тоже прибыл в столицу и даже занял кресло морского министра, в котором ему теперь предстояло как-то удержаться. И не просто удержаться, а осуществить новую кораблестроительную программу, потребность в которой возникла сразу же с началом уже отгремевшей войны с Японией.

И привлечь меня, а также всю мою семью через мою скромную персону к этой самой программе для фракции императора было жизненно необходимо хотя бы только для того, чтобы никто другой не привлёк нас, Яковлевых, со всеми нашими финансами к какой-либо иной фракции при дворе монарха. А ведь этих самых фракций более чем хватало! И каждая из них полагала единственно верным лишь своё видение будущего России.

Хотя, будь мы не столь непомерно богаты, и обладай состоянием всего в «каких-то» полсотни миллионов рублей, такого внимания нам, естественно, было бы не видать. Поскольку деньги деньгами, а принадлежность к самому высшему обществу — это принадлежность к самому высшему обществу. Чужих в этот закрытый клуб не допускали, чётко очерчивая границу.

Но тут речь шла о действительно невероятно больших частных деньгах, как уже имеющихся в наличии, так и потенциально способных упасть в наши руки. Продажи-то автомобилей с каждым новым годом лишь увеличивались, в связи с чем из года в год росло и наше семейное состояние. Росло на зависть всем и каждому! Потому и игнорировать наши скромные персоны всевозможные заинтересованные лица не могли себе позволить.

Вот и выпала мне возможность оценить границы дозволенного. Всё же я прекрасно осознавал, что далеко не все мои желания имели шанс на реализацию в условиях нынешнего российского общества с его сословностью, коррупцией, местечковой раздробленностью и прочими нехорошими излишествами. Однако же озвучить их было необходимо.

— Сперва предлагаю определиться с тем, что конкретно вы ожидаете получить с моей стороны, — по завершении взаимных приветствий, обозначил я своё видение будущей беседы сидевшим за одним со мной столом государю и вице-адмиралу. Хотя правильнее было бы сказать, что это я получил дозволение разместиться за одним с ними столом. — Понятно, что речь пойдёт о некой финансовой поддержке, осуществлённой в той или иной форме. Но мне необходимо знать детали, чтобы понимать, как и чем я могу быть вам полезен. — Да, это уже был не первый разговор на данную тему. Но он был первым с непосредственным участием самого императора. И потому необходимо было озвучить всё здесь и сейчас, чтобы впоследствии ни у кого не возникло обид и вопросов связанных с каким-либо недопониманием.

— В настоящее время мы осуществляем кораблестроительную программу, принятую моими предшественниками в 1904 году, по которой предполагалось построить для Балтийского флота 6 новейших броненосных крейсеров, — получив дозволение от монарха, первым взял слово новый морской министр. — В соответствии с ней предполагалось построить 3 корабля типа «Баян» и 3 гораздо более мощных корабля, кои можно охарактеризовать, как значительно улучшенные броненосцы-крейсера типа «Пересвет». — Насколько я понимал, последний представлял собой тот самый «Рюрик» за номером «2», что являлся флагманом балтийцев на протяжении Первой мировой войны известной мне истории мира. — Но средств на полное её выполнение, как оказалось, не нашлось. Были заложены лишь первые корабли каждого типа, тогда как флот очень сильно нуждается в скорейшем пополнении новыми вымпелами.

— Анахронизм, — не сдерживаясь, показательно тяжёло вздохнул я, тем самым демонстрируя собравшимся моё отношение к подобным типам кораблей.

— Что касается крейсеров типа «Баян», да, могу с вами согласиться, что они уже несколько устарели по своей конструкции и характеристикам. — Макаров, долгое время квартировавший на этом самом крейсере и даже воевавший на нём вынужденно частично согласился со мной, так как понимал, о чём я говорю. Крейсер действительно оказался так себе. — Но мы уже приобрели лицензию на постройку подобных кораблей и по цене они выходят куда как предпочтительнее иных, более мощных, крейсеров. А бюджет моего министерства, увы, сильно ограничен.

— Слишком дорого обошлась нам война с японцами. Никто не ожидал столь колоссальных затрат, — слегка поморщившись, принялся пояснять свою позицию Николай Александрович, чтобы я чётче понимал реалии момента. — И хоть я имею разумение, что наш флот требует коренного усиления, средств на то в бюджете нет. А брать очередной срочный кредит у зарубежных банкиров в ближайшие пару лет очень нежелательно. Потому сейчас мы не можем позволить себе насыщать флот мощными и дорогостоящими кораблями.

— Понятно. Благодарю за пояснение, — склонил я голову в лёгком поклоне. — Но, увы, не могу с вами согласиться в этом вопросе. Более того, скажу так — сейчас мы слишком бедны, чтобы позволять себе покупать дешёвые вещи. Особенно те вещи, что даже не смогут нам толком послужить по прямому назначению.

— О чём вы говорите? — нахмурился император в ответ на мою не сильно патриотическую речь.

— Чтобы ответить на ваш вопрос, ваше величество, прежде я должен уточнить и господина вице-адмирала один момент. — Дождавшись же едва заметного кивка в качестве дозволения, я поинтересовался у присутствующего тут моряка, — Степан Осипович, что вы слышали о таком типе кораблей, как линейные крейсера?

— Признаться честно, прежде мне не приходилось слышать о подобном классе крейсеров, — повернувшись к Николаю II, расписался в собственной некомпетентности в данном вопросе министр.

Ну да, кто я такой, чтобы ответ давали именно мне, а не сидящему тут же монарху?

— Это новейший тип крейсеров, которые англичане заложили на своих верфях, — не стал я создавать интригу и тут же выложил известную мне информацию. — В плане защиты они равноценны лучшим броненосным крейсерам из ныне существующих, способны выдавать скорость свыше 25 узлов и несут вооружение новейшего английского линейного корабля — «Дредноут». Про последний-то вы, надеюсь, уже успели получить более-менее достоверную информацию?

— Да, — поджал губы Макаров. — «Дредноут»… поражает. Если, конечно, его характеристики не были преувеличены.

— Ну вот. А теперь представьте себе огромный 25-узловой броненосный крейсер, несущий точно такое же вооружение главного калибра, — принялся я сгущать краски. Причём сгущать не по своей собственной воле, а потому что дела именно так и обстояли в реальности. Ну или почти так. — И мысленно противопоставьте его тому же «Баяну», который тоже, вроде как, считается броненосным крейсером. Как долго, по вашему авторитетному мнению, нашему кораблю выйдет бегать по волнам, оказавшись под атакой столь сильно превосходящего его по всем параметрам визави? Хотя бы полчаса продержится или уйдёт на дно раньше?

— Вам достоверно известно, что англичане уже строят такие корабли? — скорее всего, мало что поняв в нашей с Макаровым беседе, но оценив ставший сильно озабоченным вид «своего» адмирала, решил вставить и своё слово в наш дискурс государь. Всё же именно для этого он «свергал» своего дядюшку, чтобы принимать непосредственное участие в делах флота.

— Да, ваше величество, — чётко кивнул я в ответ. — А ведь немцы с японцами тоже не сидят, сложа руки! Пусть не через два года, а через пять лет, но в их флотах также окажутся столь же мощные крейсера. И что мы сможем им противопоставить на том же Дальнем Востоке? Новые, но морально устаревшие корабли, что не смогут, ни убежать, ни дать сдачи? Благодарю покорно за желание поучаствовать в моей жизни, но финансировать постройку гарантированных будущих братских могил наших моряков я не желаю. В том чести нет.

— Хорошо. Тут вас понять можно, Александр Евгеньевич, — получив тяжёлый вздох и хорошо заметный кивок от расстроенного подобными новостями вице-адмирала, продолжил беседу со мной Николай Александрович. — Я тоже не желаю финансировать постройку заведомо обречённого на гибель флота. В том числе именно по этой причине мы и собрались сегодня здесь. И также я хорошо помню ваши персональные взгляды на то, какими до́лжно быть нашим крейсерам с броненосцами. Помнится, ещё будучи совсем ребёнком вы демонстрировали мне эскизы могучих многобашенных кораблей. И, верю, с тех пор ваши познания в данной сфере лишь многократно выросли. Вот только угнаться за англичанами в деле постройки флота мы никак не сможем. Это необходимо признать. И от этого факта отталкиваться.

— Всё обстоит так, как вы говорите, ваше величество, — подмазался я к монарху. Не всё же мне говорить ему, что он не прав и тут, и там, и здесь тоже. Так ведь можно очень быстро угодить в полнейшую немилость. — Потому мои предложения сводятся к следующему…

На протяжении двух часов я расписывал своим собеседникам, что, по моему мнению, следовало нам всем предпринять, дабы дать флоту что-то удобоваримое в плане новых боевых кораблей и на что я теоретически был бы готов выделить немалые суммы.

Естественно, выделить не просто так, а в обмен на ряд преференций, не имеющих прямого отношения к кораблестроению. Или же, во всяком случае, почти не имеющих.

Как результат, единогласно было принято предварительное решение ограничиться постройкой лишь одного потомка «Баяна», тем более что он усилиями бывшего генерал-адмирала уже был наполовину завершён французскими судостроителями, и отказаться от его приёмки вышло бы дороже, чем принять на вооружение этот морально устаревший крейсер.

Вместо же закладки ещё двух таких кораблей на отечественных верфях в Санкт-Петербурге, решили строить два крейсера английского проекта, первый образец которого уже был заложен на фирме Виккерса для Российского Императорского Флота. Один из них при этом финансировался за счёт отказа от пары «Баянов», а второй должен быть оплачен за мой персональный счёт.

Ну, как английского проекта… Скорее совместного проекта Виккерса, МТК[1] и инженеров Балтийского завода. Каждый за полтора года переговоров внёс в конечный результат свою немалую лепту в формирование его конечного облика.

Правда, я и тут сунул свой пятачок, продавив-таки внесение определённых, отнюдь не косметических, изменений в уже принятом и утверждённом к постройке проекте.

Так вместо четырёх бортовых башен с 8-дюймовыми пушками на корабле появилась ещё одна кормовая башня орудий главного калибра. А вместо паровых машин отныне планировалось установить паровые турбины, как то изначально предлагали инженеры Виккерса, обещая увеличить максимальный ход крейсера с 21 до 23 узлов, как минимум.

Даже по самым приблизительным расчётам всё вместе это позволяло сэкономить целую 1000 тонн веса корабля, который можно было пустить, как на улучшение его броневой защиты, так и на повышение дальности хода за счёт создания большего запаса угля. Но то уже было делом моряков — выбирать, что им будет лучше.

Да, пусть такой крейсер, что по скорости хода, что по мощности вооружения всё равно уступал бы даже самым первым линейным крейсерам немцев и англичан, он уже представлял собой для них серьёзную опасность. Впрочем, как и для подавляющей части устаревших броненосцев.

И всё это «великолепие» должно было обойтись мне в 20 миллионов рублей — непосредственно за корабли и ещё в 20 миллионов рублей должных пойти на модернизацию Балтийского завода.

Но и своего я упускать, естественно, не стал, предъявив в ответ ряд пожеланий уже непосредственно монарху, стоило только нам остаться с ним наедине.

— Для чего вам потребно столько народа, Александр Евгеньевич? — немало удивился император, когда я озвучил первый пункт своих хотелок на ближайшие годы. А значилось в этом самом пункте ни много ни мало — выдача мне дозволения на вывоз за рубеж до 300 тысяч законтрактованных работников из числа православных крестьян и мещан. Что так-то шло вразрез с официальной миграционной политикой империи, нацеленной как раз на максимально возможное недопущение выезда за пределы страны именно этой категории граждан, полагаемых наиболее лояльными к нынешнему руководству страны.

— Мне нужны именно наши люди на моих заводах в США, — не стал я скрывать своих истинных намерений. Просто не уточнил тот момент, что помимо рабочих мне понадобятся и те, кто встанет с оружием в руках на защиту моих интересов в Америке, где всевозможные банды уже начали преобразовываться в полноценные организованные преступные группировки. Мне же в Детройте подобные кадры были ни к чему. Стало быть, следовало застолбить местечко и вышвырнуть всех прочих куда подальше от столь важного для моих планов города. — Пусть это даже будут те самые революционеры, что ныне требуют, Бог знает чего. Так что тут, — я постучал пальцем по своему «листку желаний», — даже проглядывается обоюдная выгода для меня и вас. Я получу потребные мне рабочие руки, и одновременно поспособствую снижению градуса напряжённости в государстве, поскольку нашу страну за мой счёт покинут многие десятки тысяч недовольных, ныне являющихся становым хребтом всевозможных волнений. Пусть поработают в, как они полагают, свободной от гнёта эксплуататоров стране и почуют разницу в подходе к людям здесь и там.

— А они её почуют? — отнюдь не из праздного любопытства поинтересовался Николай Александрович. Ведь поработавшие на другом континенте люди впоследствии вполне себе могли вернуться обратно на родину. Причём вернуться не с самыми добрыми чувствами к «отечественным эксплуататорам и держимордам», коли опыт работы за бугром окажется для них куда более приемлемым и достойным.

— Скажем так, ваше величество. США сейчас — это действительно страна возможностей для всех и каждого. Отрицать это — значит лгать самому себе. Просто, чтобы эти самые возможности реализовать хотя бы одному из тысячи приезжих, подавляющей части иммигрантов там необходимо вкалывать, как рабам на галерах. И не ныть по поводу и без! Ведь если начнёшь хоть как-либо заикаться про свои права трудящегося, мигом окажешься на улице без работы и средств к существованию. Ибо конкуренция за рабочие места там ныне очень велика. Желающих встать у станка всегда много больше, нежели имеется свободных вакансий.

— Но при этом вы сами всё равно желаете увезти туда ещё несколько сот тысяч наших граждан! — указал на некоторое несоответствие моих планов и моих же слов монарх.

— Да! Это так. Ведь мало иметь на рынке свободные рабочие руки. Эти самые руки необходимо долго и тяжко «выпрямлять», если можно так выразиться. А то, допусти мы их сразу до технически сложных операций, они нам такого понакрутят на производстве, что автомобили выделки наших заводов начнут разваливаться, едва выйдя за ворота фабрик. Сейчас, к примеру, из пяти человек, что приходят устраиваться на наши автомобильные заводы в США, лишь один вливается в действующий на них ритм работы, тогда как все прочие со временем сбегают искать лучшей доли. А это всё убытки! И немалые!

— Потому вам и нужны те, кому некуда будет податься, — понимающе покивал головой Николай II.

— Всё верно, — не стал я отрицать очевидного. — Причём, скажу сразу, что никто никого не собирается обманывать в плане зарплаты или же озвучивания условий труда. Мы изначально распишем желающим поискать лучшей доли все плюсы и минусы их возможной будущей жизни на другом континенте. Ибо всевозможные стачки и народные выступления уже в США нам тоже совершенно ни к чему. Так что, кто захочет работать и зарабатывать — тот получит рабочее место и достойную для Детройта зарплату. Ну а кто захочет подрать горло в призывах к неповиновению, получит огромный штраф и пинок под зад со всеми вытекающими из этого последствиями. Что-что, а стребовать деньги с должника в Штатах я в любом случае смогу. Там для этого созданы все условия. Да и сразу столь много народа мы забирать, конечно же, не планируем. Пока там построят новую фабрику для выпуска 250 тысяч автомобилей в год, пока обустроят общежития для рабочих, пока будет организована не сильно дорогостоящая доставка столь немалого числа потенциальных работников через Атлантический океан. Годы пройдут! А то и целое десятилетие!

— Простите? Я не ослышался? Вы сказали, что планируете строить фабрику, способную выдавать по четверть миллиона машин ежегодно? — не сдержав лица, аж выпучил глаза Николай Александрович, видимо, быстро прикинув в уме, сколько мы потенциально сможем класть себе в карман «весёлых фунтов», коли спрос окажется на указанном мною уровне.

Что-что, а чужие денежки считать умели почти все. И государь в этом плане не являлся исключением. Будь он менее воспитан, у него уже, небось, начала бы капать слюна с клыков от одного осознания того, сколь огромные средства могут попасть в кошель моей семьи.

— Да. Вы всё верно услышали, ваше величество. Уже сейчас в США ежегодно находят своего покупателя свыше ста тысяч автомобилей выделки только наших заводов. Плюс тысяч двадцать суммарно производят прочие автомобильные фабрики. И с каждым годом потребность в подобном виде транспорта лишь увеличивается. Особенно это касается недорогих легковых автомобилей для городских поездок. Наши аналитики вообще утверждают, что лет через десять рынок Америки начнёт требовать свыше миллиона новых машин в год. И, будьте уверены, мы, Яковлевы, не собираемся уступать этот самый рынок нашим многочисленным конкурентам, что ныне едва ли не ежедневно рождаются тут и там, как грибы после дождя.

При этом я несколько лукавил, говоря про аналитиков. Не было никаких аналитиков у нас, естественно. Я просто точно знал, о чём говорю. Но для красного словца и большей убедительности приходилось упоминать о данных, не существующих в природе, специалистах.

Да и цифры я несколько завысил в целях создания запаса аргументов для будущей торговли с императором за те или иные «плюшки». Мол, знай государь-батюшка, от сколь грандиозных планов ты меня отвлекаешь, склоняя ссудить немалые средства на потребные тебе проекты и поддержку потребных тебе людей.

А как иначе? Иначе никак! Не нахлобучишь ты, нахлобучат тебя! Это есть единственная истина капиталистического общества!

— Вы рассказываете поразительные вещи, — справившись таки со своим изумлением, слегка покачал головой император. А как тут было не качать, если в это же самое время на всю Россию насчитывалось менее одной тысячи частных автомобилей? Что называется — почувствуйте разницу!

— И, тем не менее, дело обстоит именно так, — слегка пожал я плечами в ответ. — Американское общество в силу своей молодости и многонациональности, в целом оказалось куда менее консервативным в плане принятия технических новинок, нежели наше. В этом состоит его несомненное преимущество на настоящем историческом этапе развития мира. Там, где мы привычно семь раз отмеряем, чтобы один раз точно отрезать, американцы всякий раз стараются отхватить себе кусок да побольше, вообще не обращая внимание на измерительные инструменты. Если вы понимаете, что я имею в виду.

— И, как я полагаю, вам самому такой подход приходится по душе, — не столько поинтересовался, сколько утвердительно произнёс мой собеседник.

— Не скажу, что всегда и во всём, — постарался я не показать себя каким-то революционером. — Так ведь, действуя не глядя, и пальцы можно самому себе отхватить. Но, да. В ряде случаев именно такой подход является единственно правильным, коли имеется желание внести фундаментальные изменения в ход нашей жизни. А та же поголовная автомобилизация и моторизация промышленности, сельского хозяйства и городов, по моему скромному мнению, как раз относится к таким фундаментальным изменениям.

— Однако же нигде кроме США и, пожалуй, Франции мы не можем наблюдать активного насыщения дорог новомодным автомобильным транспортом, — привёл вполне себе имеющий право на существование аргумент Николай Александрович.

— Я более того скажу, ваше величество, — не стал я отрицать очевидный факт. — Все прочие государства ещё долго не смогут позволить себе подобную роскошь. Лет десять! А то и все двадцать! Ведь автомобиль — это не просто существующее само по себе технически сложное изделие, солидно облегчающее жизнь людей и дающее огромные возможности взрывного развития всевозможных сфер жизни общества. Это также наличие сотен функционирующих новейших технических и химических производств внутри страны, это развитая банковская сфера для кредитования подобных приобретений, это плановое дорожное строительство на национальном уровне, это, в конце концов, финансовая доступность того же топлива для автомобилистов. То есть это общий наглядный показатель перехода страны на совершенно новую ступень эволюции. Считайте, что это равноценно переходу крестьян от деревянной сохи к новейшему стальному плугу. Да, работать и получать какой-то урожай можно тем же самым дедовским способом, каким пользовались все многие поколения предков, но почему-то все лучшие и наиболее прибыльные современные земельные хозяйства предпочитают применять плуги. И недавно завершившаяся война, уж простите меня, наглядно продемонстрировала, кто именно идёт по верному пути в плане развития своих экономик. Не просто же так мы обращались за кредитами в первую очередь именно к США и Франции…

Много чего ещё мною было озвучено в тот день непосредственно императору.

Тут и пожелание не вставлять палки в колёса со стороны государства в вопросе выкупа нашим семейством двух третей пакета акций «Бакинского нефтяного общества», чьи котировки после пожаров в Баку рухнули более всех прочих на бирже. Нет, они не стали мусорными и даже после падения ценились аж вдвое от своего номинала. Однако же на фоне котировок ценных бумаг прочих относительно крупных нефтедобывающих компаний, это были копейки. Всего-то каких-то 200 рублей за каждую акцию. Больно уж сильно нам требовалось иметь в перспективе своё собственное сырьё, как для выпуска бензина с маслами, так и для производства покрышек с прочими резинотехническими изделиями. Без этого процесс автомобилизации российского общества обещал затянуться на десятилетия с нынешними-то неподъёмными ценами на данные изделия имеющихся в России заводов.

Организацию своего собственного «Русско-Американского торгово-промышленного банка» попросил опять же дозволить без всяких препонов и проволочек. Именно в этот банк мы планировали перевести все свои расчеты, как в США, так и в России. Благо теперь имелось, кому передать его в управление — аж двое братьев моей супруги выявили желание и готовность встать во главе подобной организации. Те самые братья, которые прежде успешно отжали у прежних проворовавшихся владельцев и вернули в нормальный ритм работы два харьковских банка.

Но самое главное — предложил императору пакет в 25% акций будущих гидроэлектростанций на реках Волхов и Вуокса в обмен за выдачу права на постройку и дальнейшую эксплуатацию этих самых ГЭС.

Учитывая, что даже приблизительно их возведение оценивалось не менее чем в 70 миллионов рублей и потенциально они могли генерировать электричества на 30 тысяч рублей в сутки, подобное предложение являлось более чем заманчивым даже для российского императора. Что ни говори, а столь солидные деньги под ногами уж точно не валялись. А все предыдущие проекты устройства этих самых ГЭС разбивались как раз о невозможность получить подпись монарха на дозволении их возведения.

У меня же, помимо желания нажиться на столичных потребителях, вдобавок имелась нужда в получении дешёвого электричества, чтобы запитать им множество будущих производств, без которых в стране невозможно было бы организовать конкурентоспособное автомобилестроение. И тот же пока ещё не существующий город Волхов в случае устройства на одноименной реке ГЭС вполне мог стать этаким небольшим Детройтом российского разлива.

В общем, планов было громадьё и маленькая тележка. И теперь оставалось только ждать итогового решения монарха по поводу всего озвученного.

[1] МТК — Морской технический комитет Российского Императорского Флота.

Глава 20

Конкуренты что не дремлют

Накрылась ли в итоге медным тазом моя поездка в США?

Нет. Не накрылась. Пусть даже месяц спустя мы с его величеством, образно говоря, ударили по рукам, вследствие чего мои денежки тут же потекли к страждущим кораблестроителям и в карманы тех же нефтедобытчиков, изнывающих от отсутствия оборотного капитала, эти самые денежки отнюдь не испарились в одночасье. Всё же финансирование, что всевозможных строек, что постройки кораблей, везде и всегда велось поэтапно. Не было такого в истории, чтобы сразу же выплачивали все 100% предоплаты за нечто подобное.

Вот и мне в итоге вышло выделить в текущем году на всё про всё всего-то каких-то 25 миллионов рублей с копейками. Всего-то! Хе-хе! Очень такое нервное «хе-хе». Ибо на эти «всего-то» любой человек мог прожить припеваючи всю свою жизнь, да ещё его детям с внуками осталось бы.

Остальные же денежки до поры до времени упали на мой личный счёт в новообразованном «Российско-Американском торгово-промышленном банке» в ожидании новых трат, которые вскоре обязаны были воспоследовать.

Потому уже в конце июля месяца наш большой семейный десант отправился в Штаты. Я, отец, Лёшка, а также трое Рябушинских — Павел, Михаил и Сергей. Всё же именно Детройт приносил нам львиную долю доходов, отчего откладывать на потом расширение нашего американского бизнеса виделось смерти подобно.

Поехали, естественно, не вшестером, а с солидным штатом секретарей, переводчиков, бухгалтеров, юристов и, конечно же, до зубов вооружённой охраны. Всё же мы с отцом почти 2 года не участвовали в жизни американских заводов. И за это время там могло приключиться много чего неприятного для нас. Ведь оголтело верить своим компаньонам по бизнесу мы себе позволить уж точно не могли. Больно куш был велик. Да и грядущее развитие бизнеса требовало расстановки по нужным местам именно наших ставленников.

Пусть речь о закладке первого камня нового громадного завода в Детройте, точнее целого производственного комплекса с целой цепочкой производств, в этом году не шла, никто не отменял необходимости во всевозможных подготовительных мероприятиях.

К примеру, уже сейчас требовалось присмотреть себе солидные участки городской земли близ побережья для устройства в Детройте новых сталеплавильных мощностей и собственного порта, ибо подвозить к будущему промышленному гиганту те же уголь с железной рудой одними лишь паровозами выходило слишком накладно по деньгам. Не просто так хорошо знакомое нам семейство Кейсов владело несколькими собственными балкерами[1] на Великих озёрах. Вот и нам вдобавок требовалось уже сейчас заказать себе эти самые балкеры на местных верфях, чтобы получить их на руки года через два-три.

Постройку целого района с многоэтажными общежитиями для рабочих опять же требовалось начать в этом году, чтобы сперва разместить в нём строителей наших будущих заводов, а после и непосредственно новых работников данных предприятий.

Про всевозможные согласования данных планов с новыми местными властями и вообще про поиск новой политической крыши даже говорить не приходилось. Без этого нечего было мечтать удержаться на местном рынке.

Благо деньги в США решали если не вообще всё, то очень многое. Да и связи с республиканцами какие-никакие имелись. А действующим мэром Детройта как раз стал республиканец. Хотя и с демократом Уильямом Мэйбери мы очень даже дружно уживались. А как могло быть иначе? С такими-то прибылями, шедшими ему в карман нашими стараниями!

Кстати о прибылях! Увы, но новые времена потихоньку начинали диктовать свои правила ведения бизнеса, и уже сейчас нам всем предстояло задуматься об урезании осетра.

— И когда же вы предлагаете снизить столь значительно цену на наш флагманский автомобиль? — не сильно довольный озвученным мною предложением поинтересовался мистер Смит под молчаливое согласное покачивание головой со стороны Мэйбери и хорошо заметным кивком Генриетты Кейс.

Машины продаются десятками тысяч, деньки текут в карманы рекой, конкуренты всё ещё нервно курят в сторонке. Какое к чертям собачьим снижение? Именно это так и читалось в их глазах.

— Не я принял эти самые законы, касающиеся обязательной комплектации автомобилей агрегатами, которые прежде мы предлагали клиентам в качестве опций. Их приняли Сенат и Палаты представителей отдельных штатов США. — Да, в 1905 году не все, но ряд штатов сильно так ужесточили требования к эксплуатируемой моторной технике. Слишком уж много ДТП и наездов на пешеходов, привыкших полагать дорогу в качестве части тротуара, начало происходить в крупных городах. Вот и взволновалась общественность. А нам теперь предстояло лишаться дополнительной прибыли долларов так в 200 с каждого автомобиля. — Я при этом лишь говорю, что мы не можем себе позволить повышать цену на свои автомобили, а для начала обязаны сохранить её на текущем уровне. И только в перспективе подумать о её снижении до 1000 долларов за базовую комплектацию. Но это лишь в далёкой перспективе! — поспешил уточнить я, пока не начался откровенный «бунт на корабле». Больно уж дружно набрали воздуха в грудь для ответной отповеди наши местные партнёры по бизнесу.

И их можно было понять! Ведь последние 1,5 года мы получали аж по 800 USD с каждой проданной легковушки DAC! Это, конечно, было не 300% прибыли. Но 80% тоже являлось умопомрачительным показателем! За сохранение столь вкусной маржинальности многие местные дельцы могли и убить так-то.

— Но почему вы не желаете повысить цену автомобилей? — спокойно выдохнув лишний воздух, поинтересовалась вдова Джексона Кейса. — Ведь даже так наши машины всё равно окажутся дешевле ближайших соразмерных конкурентов.

— И насколько дешевле? На все 200 или же 300 долларов? — уточнил я, уже зная нижний порог цен на авто, что их производители позиционировали как «бизнес» класс. Называлось это, конечно, ныне по-другому. Но я всё сводил к понятной мне терминологии. — Причем за машины, что собирают в штучных количествах, отчего их себестоимость стремится ввысь! А что будет, ежели кто-то из наших нынешних конкурентов отыщет достаточно богатого инвестора и выстроит завод побольше нашего? Он ведь тогда сможет начать диктовать цены на данном рынке! И, естественно, переманивать наших потенциальных клиентов!

— Даже если такое и случится, когда это ещё произойдет? — вступил в дискуссию мистер Смит. — Уж точно не в этом году и не в следующем. Будь уверен! Я зорко слежу за подобными телодвижениями. И готов поклясться, что пока ещё никто не подобрался близко к нам в плане столь продуманной организации производства. Вот когда такие появятся на свет… Тогда да, я с тобой соглашусь. Придётся нам снижать свою прибыль, желаем мы того или нет.

— А вот мы не желаем ждать, когда они появятся, — выдал я нашу с папа́ позицию. Благо он тоже находился здесь же, играя роль не только моей моральной поддержки, но и переводчика. — Мы желаем создать этакий пласт наших преданных потребителей уже сейчас. В том числе потенциальных потребителей! И для этого необходимо показать, что мы заботимся об их чаяниях и кошельке. Забоимся куда лучше всех наших потенциальных конкурентов! Я же не требую от вас молча принять новые правила игры, навязываемые нам в том числе правительственными кругами. Вовсе нет! Мы должны через все возможные средства рекламы донести до людей, что «Детройтская автомобильная компания» в ущерб себе заботится о повышении уровня их комфорта! Цена — прежняя, комфорта — вдвое больше! Или что-то вроде этого должно стать тем самым слоганом, что будет приходить потенциальным покупателям в голову при одном упоминании DAC!

Да. Уже десятки компаний предлагали вполне сравнимые с нашим DAC «Family» автомобили по цене от 2200 до 3500 долларов США. И, главное, находили немало покупателей на свои машины! Тех самых покупателей, что не приходили к нам и не оставляли свои денежки в нашем кармане! Это, что ни говори, был звоночек. Ведь, что более низкое качество изготовления, что заметно более дорогая эксплуатация данных автомобилей не останавливали людей от их приобретения. Чего же можно было ожидать в случае скорого появления достойного конкурента? Лишь беды! Вот я и старался убедить совладельцев нашего главного завода, что чем раньше мы начнём клиентоориентированную ценовую политику, тем нам же впоследствии будет лучше. Ведь в мои планы входило производить DAC «Family» ещё не менее 10 лет, как минимум без каких-либо особых усовершенствований. А это требовало именно что озвученной мною преданности клиентов к конкретной марке и модели. Естественно, преданности поддержанной экономической целесообразности. Однако соглашаться со мной партнёры что-то не спешили, взяв время на подумать.

Следующий, с кем мы с папа́ засели посекретничать, был Рэнсом Олдс. За прошедшие 2 года он постепенно перешёл к производству на заводе своего имени более продвинутых автомобилей — тех самых, чертежи которых я привозил ему в 1904 году, и выражал по данному поводу заметный оптимизм.

Да, новая машина в итоге закономерно вышла более дорогостоящей. Цена на неё начиналась уже от 485 USD за четырёхместный двухдверный кабриолет, и доходила аж до 1100 USD за четырёхдверный закрытый лимузин — больно уж дорогим выходило изготовление такого кузова. Но, в отличие от прежней букашки модели «Voyage», новая Oldsmobil «Tour» уже являлась полноценным транспортным средством для целой семьи. Да вдобавок могла применяться в качестве коммерческого транспорта. Во всяком случае, специализированная машина городского такси и пикап грузоподъёмностью четверть тонны на удлинённых шасси в модельной линейке «Olds Motor Works» тоже присутствовали.

Пусть они пошли в продажу только в этом году, народ уже успел распробовать новинку и принял её вполне благосклонно. Покуда всё ещё не испорченное огромными, излишне мощными и прожорливыми двигателями американское общество было радо и таким компактным слабосильным и экономичным машинкам. Что лично меня только радовало. Я, хоть убейте, никогда не понимал тяги американцев водить громадное корыто на колёсах всё поперёк себя шире, которое хрен где можно было бы припарковать. Короче говоря, я был за то, чтобы во всём знать меру.

Вот только имея свою львиную долю в сегменте бюджетного и бизнес класса, не говоря уже о люксе, мы всё ещё вынужденно игнорировали самый массовый средний класс автомобилей. Тот самый класс, в который очень так резко ворвался Buick, в одночасье став производителем легковых автомобилей №3 в США.

— И что? Вы хотите мне сказать, что вот это вот действительно находит своего покупателя? Да ещё в столь солидных количествах? — обойдя вокруг новенького Buick F2 ценой в 900 мертвых американских президентов, несколько брезгливо ткнул я пальцем в сторону указанного автомобиля.

Больно уж «деревянным» он выглядел на фоне не только моделей нашего производства, но и ряда машин прочих штатовских автопроизводителей, которые приобретались компанией в единичных экземплярах с целью изучения их конструкций нашими инженерами.

Нам из-за этого вообще впору было открывать полноценный музей автомобилей, поскольку за 3 года на складах скопилось свыше сотни машин разной степени вычурности. Ведь тот же самый Buick ежегодно выводил на рынок абсолютно новую и более совершенную модель своего автомобиля. И при этом стоило отдать должное владельцам «Buick Motor Car Company», они хотя бы ограничивались одним наименованием своего бренда. Тогда как в то же самое время Альберт Поуп — американский велосипедный король, также ударившийся в автомобилестроение, владел аж семью различными автомобильными марками, выпускавшими совершенно разные легковые автомобили.

Хотя тут мне, конечно, вообще стоило бы помолчать в тряпочку, поскольку мы с папа́ так-то являлись точно такими же «Плюшкинами» от мира моторов, собравшими в своих руках 5 разных автомобильных марок. Коими владели в той или иной степени. И это только в США!

Но в свою защиту следовало отметить, что мы хотя бы старались дистанцировать данные автомобили друг от друга, тогда как мистер Поуп этим не заморачивался вовсе. Как и «многоликий» месье Клеман во Франции впрочем. Таким вот образом одновременно возникли автомобильные заводы «Поуп-Робинсон», «Поуп-Толедо», «Поуп-Трибьюн» и так далее. Как по мне — слишком много совершенно разных Поупов ежегодно выходило на рынок. Какие всего десятками штук, а какие и сотнями экземпляров.

А ведь помимо них существовали десятки прочих производителей, втюхивавших свои творения доверчивым покупателям, убеждая последних в надёжности своих машин.

Обрен, Нокс, Лозье, Рамблер, Стерн, Альтман, Апперсон, Баффум, Мэрион, Стивенс-Дьюри, Холсман, Бреннон, Кэмерон, Кэннон, Франклин, Гаэн, Сполдинг, Эйзенхут, Акме, Ирокез, Джексон, Премьер, Элдридж, Дингфельдер, Митчелл, Тинчер, Сандаски, Кристи, Кливленд, Корбин, Уиллер, Долсон, Луверна, Молин, Орло, Фрейер-Миллер и ещё два раза по столько же совершенно неведомых мне наименований автопроизводителей, о которых в будущем даже я слыхом не слыхивал. Это только те, которые нами были закуплены с целью изучения!

И, что было действительно удивительно, три четверти этих контор появлялись в Детройте! В городе, где мы… МЫ!!!… вели своё массовое производство, давали работу огромному количеству людей, тем самым создавая дефицит инженеров и умелых рабочих рук на рынке труда, да ещё и держали самые низкие цены на свои автомобили, поскольку отгружали их местным клиентам прямо с завода.

Так что лично мне было вовсе непонятно, на что именно рассчитывали все эти люди, зачастую имея в качестве начального капитала 50–80 тысяч долларов заёмного капитала. Что ни говори, а построить на такие жалкие деньги конкурентоспособное производство машин уж точно не представлялось возможным. Однако же мыши продолжали жрать кактусы из года в год и, что удивительно, не переводились.

Вообще, из всего этого разнообразия, кое уже успело скопиться в наших руках, помимо Бьюика я отыскал лишь четыре хоть как-то знакомых мне марки: Пиерлесс, Мармон, Оверленд и Ламберт. Да и то, человек специально не интересовавшийся автомобильной историей России уж точно не мог помнить о технике подобных наименований, в некотором количестве появившихся у нас в Первую мировую войну.

Вот такой пестрый зверинец ныне составлял нам конкуренцию. Точнее пытался составлять, поскольку ничуть не меньшее количество автомобильных марок уже канули в лету за последние пять лет. И этим, судя по всему, предстояла точно такая же судьба.

— Не делайте такое недоумённое лицо, мистер Яковлев, — понимающе усмехнулся Рэнсом, стоило только мне поднять крышку капота осматриваемого мною Buick F2. — Двигатель и сцепление с КПП тут установлены под передними сиденьями. А под крышкой фальшкапота, как вы сами можете видеть, располагается лишь бензобак.

— И как же это чудо инженерной мысли заводить тогда? — убедившись, что всё обстоит именно так, вопросительно воззрился я на Олдса. — Или тут где-то установлен аккумулятор со стартером?

— Нет. Запуск здесь только ручной. От кривого стартера, — донёс до меня слова собеседника присутствующий тут же переводчик. — Вон, видите круглый лючок сбоку? Как раз под водительским сиденьем.

— Я полагал, что это декоративная крышка бензобака, — найдя глазами искомое, пояснил я свою мысль на её счёт.

— Нет, мистер Яковлев, — помотал головой Рэнсом. — За ней как раз расположена передняя часть коленвала мотора.

— То есть? Тут двигатель что, установлен не вдоль, а поперёк машины?

— Совершенно верно! — радостно закивал Олдс, видимо, обрадованный тем, что не придётся мне пояснять технические тонкости, поскольку я сам сразу до всего дошёл. — Но поскольку мотор тут оппозитный, то его цилиндры идут вдоль рамы. И это была единственная возможность у инженеров Buick вписать его в габариты автомобиля. Больно уж он громоздким у них вышел. Вздумай они поставить его продольно, цилиндры сильно выпирали бы за пределы рамы и доставали бы до самых колёс. Что, согласитесь, ставило бы крест на возможности эксплуатации автомобиля. Или его пришлось бы делать заметно более широким.

Видимо в Buick имелся действительно гениальный специалист по продажам, коли он умудрялся втюхивать народу такое вот нечто. И этого человека нам, несомненно, стоило сманить к себе.

Как я ведал по личному опыту, это вообще был натуральный бич автопрома капиталистических стран. Начала XXI века — уж точно. За успешными специалистами из числа финансистов, снабженцев и продажников велась самая натуральная охота со стороны конкурирующих организаций.

Занимающиеся этим профессиональные «охотники за головами» нередко разыгрывали самые настоящие спектакли, дабы добраться до интересующего их лица и лично с ним пообщаться о новом потенциальном трудоустройстве.

Один раз на моей памяти даже организовали небольшой пожар на заводе и приезд ряженных пожарных, дабы отловить приехавшего туда на один день подобного высококлассного специалиста. Ибо иных способов связаться с ним, отыскать не вышло. Ни электронной почты, ни телефонов, ни адреса проживания в открытых источниках добыть не удалось, так как компания тщательно оберегала эти данные от сторонних лиц.

Про постановки натуральных спектаклей по телефону, можно было даже не говорить. Бедных рядовых офисных сотрудников порой брали в натуральную осаду, названивая им всем и каждому с истеричными криками, что на том или ином заводе корпорации всё пропало и к телефону срочно требуется позвать определённого человека, чтобы он сам лично сказал, кому и что следует делать. Да и звонки типа очень-очень высокого начальства с требованием срочно позвать к телефону интересующую хэдхантеров персону тоже раздавались регулярно.

В общем, учитывая то, что за полтора последних года Buick смогла реализовать чуть более 10 тысяч автомобилей своей марки и продолжала активно развиваться, вкладывая все свои прибыли в расширение производства и рекламные компании, отбить у них ключевых специалистов требовалось уже сейчас.

Этот чайник нам точно следовало задавить до того, как он станет паровозом. Ну, или не задавить, а конкретно так подвинуть на рынке. Чтоб, значит, сидела на специально выделенном месте и особо не рыпался.

Правда, машины производимые под маркой Олдс для того не годились. Тут требовался тот самый Форд-Т или же его прямой аналог с полноценным цетырёхцилиндровым мотором, пусть даже вдвое менее мощным, нежели имел DAC «Family». Ведь народ желал чтобы хоть внешне авто выглядел достойно. Дорохо, бохато. Или около того. Пусть даже издалека и в темноте. Но выглядел!

Потому впоследствии большая часть именно моего внимания была обращена на общение и совместную работу с Генри Фордом, тогда как брат пропадал в офисе строительной компании Альберта Кана — той самой конторы, что проектировала и строила огромное количество заводов в раннем СССР. А отец в это время занимался земельными и политическими делами.

Что называется — от каждого по способностям. И это было хорошо, поскольку мой технически-ориентированный мозг не сильно любил ту же политику. Ну, не моё это было. Не моё! Копаться в промасленных частях автомобиля — тоже дело грязное, конечно. Но тут хотя бы совесть остается чистой. Так что, коли имелась возможность свалить подобный труд на кого другого — я готов был малодушно это сделать с большим энтузиазмом. Так что спасибо большое отцу за то, что он оградил меня от всей этой возни и позволил уделить всё время любимому занятию.

Что я к этому времени знал, а, точнее говоря, помнил о каноничном Форд-Т?

В основном то, что, проектируя его, старина Генри в первую очередь постарался обойти все существующие патенты на автомобильные агрегаты. Это изначально позволило ему удешевить своё творение на добрые 150 долларов. Но был тут и один обратный эффект. Проявляя чудеса технической изворотливости, Генри сделал управление и эксплуатацию Форд-Т столь специфичным, что впоследствии всем его владельцам в обязательном порядке предписывалось получать уникальные водительские права, дающие право на вождение именно этой модели автомобиля.

Нам такого счастья, естественно, было не нужно. Потому в случае данной модели мы с отцом были согласны отказаться от всевозможных лицензионных отчислений, что сразу же снижало его потенциальную цену на добрых 100 долларов, как минимум.

Ещё Форд-Т был лишён всевозможных насосов, отчего все жидкости в его двигателе циркулировали самотёком, разбрызгиванием или же методом естественной конвекции. Что, впрочем, применялось нами ныне и на самых доступных комплектациях всех прочих производимых автомобилей. Просто здесь их не должно было появиться даже опционально в отличие от машин более дорогого сегмента.

Естественно, комплектующие для этого автомобиля изготавливались из самых простейших и дешёвых материалов, да ещё с минимальным запасом прочности своей конструкции. То есть авто изначально проектировалось предельным — читай ломким, хоть и ремонтопригодным.

Но как мне было хорошо известно — народ это хавал. Хавал на протяжении целых 20 лет! И при этом активно просил добавки, не смотря на то, что прочие автопроизводители вовсе не стеснялись в выражениях, описывая своё отношение к конструкции Форд-Т!

Как мне помнилось, кто-то из братьев Додж когда-то сказал в адрес автолюбителей, владевших данной моделью Форда, что когда они захотят купить настоящий автомобиль, пусть обращают свой взгляд именно на Доджи.

Но народ всё равно голосовал своим долларом за Форд-Т. Так что известная мне история автомобилестроения наглядно доказывала, что подобный подход к делу имел полное право на существование.

Единственное, не хотелось бы, чтобы постоянно ломающиеся автомобили всевозможные злые языки связывали с нашей фамилией, которую мы всячески старались сделать аналогом слова — «качество». Для чего тому же Генри Форду и следовало выступить в роли громоотвода — то есть стать первым лицом нового завода.

Одно было плохо во всём этом деле — у самого Форда уж точно не имелось должных средств, чтобы начать столь капиталоёмкий бизнес хотя бы в равных долях с нами. А строить какой-нибудь небольшой заводик, производительностью в 10 тысяч машин, не имело смысла, поскольку при подобном объёме цена такого авто обещала крутиться в районе 900 долларов. И это при том, что я уже потихоньку начал подвигать своих деловых партнёров к мысли, что со временем куда более крупный и солидный DAC «Family» должен будет стоить не более 1000 USD. То есть более чем вдвое дешевле всех ближайших конкурентов, кои ныне предлагались на рынке по 2200 — 2800 вечнозелёных американских тугриков! Потому авто более низкого класса никак не мог предлагаться нами в то же самое время всего на 100 долларов дешевле.

Казалось бы, что такой шаг с понижением цены грозил пожрать всю нашу прибыль. Но это было далеко не так. За прошедшие годы мы сумели подгрести под себя столь много производств автомобильных компонентов, что нынешняя себестоимость такого автомобиля уже держалась на уровне той самой 1000 долларов. В случае же пятикратного увеличения производства отдача от масштаба могла уронить этот самый показатель ещё на треть, если не больше. Потому остаться без «вкусностей» нам уж точно не грозило.

При этом отпускать товарища Форда на вольные хлеба виделось слишком опасным делом. Уж я-то точно знал, на что способен этот пробивной и головастый мистер. Вот и приходилось потихоньку обустраивающимся в США Рябушинским создавать прослойку из трастового фонда, спонсируемого нашим банком, который стал бы главным держателем акций будущей «Ford Motor Company».

Но, то было дело будущего года в лучшем случае. А пока мне пришлось вновь взять в руки блокнот и неделями пропадать на всех наших производствах, выискивая тут и там новые способы оптимизации процесса. Ведь, как известно, этот самый процесс не может быть завершён окончательно и бесповоротно. Он может быть лишь приостановлен, пока не появится человек со свежим взглядом на работу предприятия.

[1] Балкер — судно для перевозки наливных и насыпных грузов.

Глава 21

180 троянских лошадок

Когда-то давно я, бахвалясь, обещал президенту США, что подарю ему бронированный лимузин, разъезжая в котором, тот окажется в полной безопасности.

Сколько лет с тех пор минуло! Уильям Мак-Кинли благополучно досидел свой второй и последний срок в качестве главы государства, да спокойно ушёл на заслуженный отдых. Всё же немалый возраст уже начал заметно сказываться на его здоровье, чтобы продолжать оставаться в большой политике, оставаясь хотя бы на вторых ролях.

А я всё никак не мог приступить к проекту подобного автомобиля! Руки банально не доходили! Руки-то у меня всего две! А делать приходилось разом очень много!

И ведь, что было особо нехорошо, ныне подобный автомобиль очень сильно нужен был уже мне. Да и вообще всем членам моей семьи.

Пусть к нашему с папа́ возвращению из штатов, где нам пришлось задержаться аж на целых 8 месяцев, тлеющий очаг Первой русской революции уже почти угас, нам в самом скором времени грозило стать объектами охоты со стороны очень сильно расстроенных нашими действиями забугорных денежных мешков. К гадалке не ходи!

Всё же прежде мы в основном не лезли в чужие «кормушки», выстраивая с нуля свои собственные. Причём, уникальные. Такие, которые прежде на рынке не существовали. Завязанные на наших персональных знаниях и достижениях в плане развития технической мысли.

Даже когда мы влезали своими лапками в сталелитейную промышленность юга России, нам вышло мирно разойтись краями с теми же французами и бельгийцами, что ныне контролировали не менее половины рынка чугуна и стали империи. Пришлось отцу тогда клятвенно заверять заявившихся к нам недовольных представителей этих финансово-политических сил, что наш сталелитейный завод, как и рудники будут работать исключительно на собственное потребление нашими же машиностроительными заводами. То есть на сторону не уйдёт ни один гвоздь, и влиять на цену металлических изделий в целом, мы не собираемся. Мол, не наша поляна, не нам её и топтать. Потому эти крендели, со временем убедившись, что мы не наплели им с три короба, не стали точить на нас зуб. Во всяком случае, со всякого рода претензиями и уж тем более с угрозами к нам никто не заявлялся. Да и не гадили особо нигде. Вроде как.

Нынче же нам предстояло стать главными врагами всех тех лиц, кто держал энергогенерирующие мощности Санкт-Петербурга, имея с этого многомиллионные прибыли. Среди которых преобладали англичане с немцами. В чью готовность вести честную игру, я ни секунду не верил.

Окажись я на их месте, сам, скорее всего, стал бы всячески вставлять палки в колёса тому, кто своими действиями грозил полностью уничтожить столь доходный бизнес. И не просто доходный, а ещё вдобавок обладающий политическим подтекстом. Ведь тот же уголь для тепловых электростанций доставляли в Санкт-Петербург главным образом из Великобритании или же Германии. То есть при возникновении крупных разногласий тут тоже было чем давить на русское правительство, пусть даже электричество ещё не вошло в обиход в той же мере, что существовала в моей прошлой жизни. Правда, при этом не стоило забывать, что все прекрасно понимали — электричество это не только свет в лампочке. Электричество — это лучшее и самое современное средство приведения в движения наиболее совершенного промышленного оборудования и станков на фабриках и заводах. И чем меньше всего этого могло работать в Санкт-Петербурге, тем лучше себя чувствовали в Лондоне, Берлине и Париже тоже. И вот этот самый поводок, на котором ныне держали отечественную промышленность, мы и собирались подрезать.

Потому и вернулись мои мысли к проектированию бронированного автомобиля класса люкс.

Заодно и усилением охраны мы с папа́ вновь озаботились. Армия и конкретно гвардия как раз начали, наконец, исторгать из своих рядов тех бойцов, что прошли войну с Японией в качестве кадровых военных. И пусть на телохранителей они, откровенно говоря, не тянули, всё равно эти люди, в отличие от многих прочих, успели изрядно понюхать пороха и, случись что, вряд ли растерялись бы, не понимая куды бечь и шо делать. А мне самому их хоть чему-то учить, к сожалению, было вообще некогда. Дел и так имелось невпроворот. И всё неотложных! Благо хоть наступление нового 1907 года принесло нам, помимо новых хлопот, очередные дивиденды с акций и лицензионных отчислений.

66,4 миллиона рублей! Именно столько поступило на банковские счета моего отца после выплаты всех полагающихся налогов, что позволяло нам нырнуть с головой в финансирование давно утверждённых проектов.

Конечно же, не менее половины этой суммы осталась в США для финансирования постройки нашего нового промышленного комплекса, так сказать полной переработки первичного сырья в конечное изделие — автомобиль. Там для этого как раз остался Лёшка в качестве представителя нашей семьи. Ну и двое братьев Рябушинских тоже, тогда как старший — Павел, вернулся вместе с нами на родину. У него, как и у нас, тут также хватало иных дел, требующих его непосредственного пригляда. Одних только банков под его управлением теперь имелось аж 4 штуки!

Находившаяся всё это время без моего внимания молодая супруга, конечно, высказала мне всё, что она обо мне думает, поскольку я, смалодушничав, оставил её на попечение сестёр и моей мама́ на весь срок беременности. Так что по возвращению в отчий дом к комиссарскому телу я допущен не был. Но на сынишку полюбовался вдоволь. На руках покачал. Погугукал. Козу ему пальчиками показал. В общем, повел себя как глупенький молодой папашка. Каковым я так-то и являлся. В прошлой жизни как-то не случилось обзавестись семьёй. А тут, гляди, заделался.

И тем больше у меня теперь было обязательств перед семьёй, чтобы уцелеть самому, обезопасить остальных и создать им всем такое будущее, какое не снилось самым оголтелым коммунистам. Причём в данном случае я имею в виду не то, чтобы вокруг не было богатых. А то, чтобы вокруг не было бедных.

И дорогу к этому светлому будущему мы планировали освещать исключительно электрической лампочкой! Ильич бы, тот, что будущий дедушка Ленин, несомненно, оценил, если бы вообще ведал о наших грандиозных планах. Не просто же так в течение всего времени моего отсутствия в стране специально нанятые люди скупали многочисленные участки земли по обоим берегам Волхова, начиная от порогов в районе железнодорожного моста и далее вниз по течению вплоть до Старой Ладоги. Скупали, переплачивая, где вдвое, а где и втрое, между прочим! Уж больно места там были благодатные и живописные, отчего люди не желали расставаться со своими дачами и усадьбами. Благо казённые земли там тоже имелись, и их вышло взять по средней рыночной цене в 56 рублей за десятину.

Но деньги и тут в конечном итоге решали, отчего к марту 1907 года я растратил ещё почти 10 миллионов рублей личных средств, но стал обладателем 80 тысяч десятин земли, включая ряд территорий, где велась промышленная добыча известняков для выделки строительных блоков и цемента. Ведь чего-чего, а того же цемента нам в ближайшие годы предстояло потребить огромное количество, учитывая моё желание создать на голом месте миниатюрный аналог города Тольятти.

Да. Вместо того чтобы воздвигать первый отечественный крупный автомобильный завод в Санкт-Петербурге или же в Москве, или же где-нибудь в Причерноморье — поближе к своей ресурсной базе, после долгих размышлений и прикидок мой выбор пал на будущий Волхов. Хотя, скорее всего, быть ему отныне предстояло Яковлевском! И никак иначе!

А что? Проторенный речной путь тут присутствовал. Причём такой, по которому в огромных количествах везли и чугун, и медь, и нефть, и продовольственные товары. Железная дорога опять же уже была проложена. Древесину в промышленных масштабах добывали сравнительно недалеко. Работников при этом вполне себе можно было сманивать из столицы, где далеко не каждому желающему выходило найти себе место при заводе. Причём зарплаты при этом можно было держать не столичные. Как и цены на то же жильё.

И вообще, здесь можно было воздвигнуть именно свой полноценный город. Свой — в прямом смысле этого слова, ибо всё в нём должно было принадлежать именно моей семье. Заводы, фабрики, доходные дома, торговые центры, пристани, газеты, пароходы. Всё! В том числе купленная на корню полиция. И хрен бы кто потом меня из этого крепкого орешка мог бы выковырять. Разве что пригнав пехотную дивизию во всеоружии.

Но, прежде всего, следовало озаботиться созданием сердца будущего города — конечно же гидроэлектростанцией. Для чего мы с папа́ уже связались с Вениамином Фёдоровичем Добротворским и Генрихом Осиповичем Графтио — людьми, что не единожды предлагали свои проекты устройства ГЭС, как на Волхове, так и на Нарве с Вуоксой. Вот первому из них и предстояло взять на себя две второстепенные стройки, тогда как Графтио мы собирались предложить осуществить дело всей его жизни.

Откуда взялись три ГЭС вместо одной? Да всё оттуда же. От них, касатиков. Ведь оба в своё время разрабатывали проекты объединения трёх этих гипотетических гидроэлектростанций в единую столичную энергетическую систему. И кто я был такой, чтобы не прислушаться к данным товарищам в плане подобного строительства? Правда, опять предстояли затраты на выкуп новых земель. Но деньги тут были уже совершенно другого уровня. Да и что деньги? Деньги для нас теперь являлись делом наживным.

Ну а пока отец вёл непримиримую войну с чиновничьим аппаратом, не желавшим работать без сбоев и затыков даже при условии полного благоприятствования к нам самого императора, я сказался находящимся в творческом экстазе и попросил меня не беспокоить по пустякам. Самоустранился короче от очередных трудностей жизни, чтобы сосредоточиться на работе с железом.

Да! Поступил с какой-то стороны трусливо. Признаю. Но, блин… Я же инженер-технолог, а не Джеймс Бонд какой доморощенный или же потомственный интриган из семейства Медичи. Моё призвание, если хотите, продвигать вперед автомобильное дело в стране и мире, а не заниматься всей этой вознёй с неповоротливыми чинушами и озлобившимися конкурентами. Вот и оказался совсем не против свалить на чужие плечи все эти дела-делишки. Ведь, как я уже не единожды говаривал, сие являлось золотым правилом любого сотрудника автомобильной промышленности, в которой мне довелось отпахать десятки лет моей прежней жизни. Можешь на кого-нибудь свались задевающие тебя проблемы? Не думай! Сваливай! Иначе самого раздавит непомерный груз ответственности.

Тем более что мне и своих проблем ныне хватало. Чисто технического характера. Всё же бронеавтомобиль класса люкс — это тебе не армейский эрзац-броневик, слепленный чуть ли не на коленке. Качество и чистота отделки броневых плит необходимы куда как более высокими в плане своего исполнения. Плюс никаких щелей на стыках уж точно не должно иметься. Да и защиту днища от подрывов всевозможных бомб, коими так любили швыряться всякие революционеры, тоже требовалось осуществить, не превращая при этом машину в аналог MRAP[1] с его огромными колёсами и не менее огромным клиренсом.

От столь любимых всякими революционерами фугасных зарядов весом от 2 пудов взрывчатки и выше, спастись, конечно, нельзя было даже на танке. Всё же десятки килограмм взрывчатки это десятки килограмм взрывчатки. Однако же от метаемых вручную зарядов мощностью так килограмма в 3–4 тротилового эквивалента, защитить свой будущий транспорт было необходимо. Вот и творил, экспериментируя с двойным бронированным днищем и наполнением промежутка между листами брони этакими пустотелыми сминаемыми сотами из алюминия.

Машине при подрыве так и так приходил бы конец. Но вот защиту пассажиров я желал обеспечить максимально возможную.

И, можно было сказать, что весь последующий год я только этим делом и занимался. Ведь мало было разработать бронированный кузов и пришпандорить его к раме обычного лимузина «Русь Империал».

Нет! Как бы не так!

С нуля пришлось разрабатывать вообще всё!

Ту же революцию в конструкции покрышек, путём внедрения стального корда, и изменение химического состава резины, путём повышения в ней доли технического углерода до 55%-60%, потребовалось осуществлять в ритме танго, поскольку прежние изделия данного типа банально не выдерживали веса всей конструкции! А монолитные грузошины, каковые устанавливались на грузовиках и армейских броневиках, для лимузина не годились совершенно. Защита защитой, но и комфорт у создаваемого мною автомобиля обязан был сохраняться соответствующим заявленному классу.

Мне даже пришлось очень сильно раскошелиться на приобретение двух лицензий у компании Роллс-Ройс. Больно уж удачно они внедрили в автомобильный мотор своей конструкции уравновешивающие работу коленвала балансиры и по две свечи зажигания на каждый цилиндр. Это позволило очень сильно снизить вибрацию машины и случавшееся порою дёрганье, что было особо заметно при большом объёме двигателя. А у нас, напомню, флагманским мотором ныне являлся V-образный 12-цилиндровый «монстрик» объёмом в 12 литров и мощностью под 180 лошадиных сил. Что называется, ни разу не жигулёвская рядная четвёрка в 1,2 литра, с которой начинали в Тольятти.

И так во всём!

Новые мосты, новые амортизаторы с рессорами. Рама даже новая! Две! Если считать дополнительный подрамник под двигатель, также гасящий часть колебаний. Рулевое управление, тормозная система, электрика. Да вообще всё! Всё пришлось создавать заново! Ничего из прежде применяемых агрегатов не подошло для разрабатываемого цивильного броневика. Вот и возились целый год, не зная сна и отдыха, сливая на это дело огромные средства! У меня даже возникало ощущение, что я вернулся во времена Союза, когда ударным трудом трудящихся масс высокое начальство пыталось компенсировать собственные недоработки или же претворить в жизнь излишне амбициозные обещания, данные ещё более высокому начальству.

А уж сколько мы провозились со сваркой корпусов! Даже вспоминать не хотелось! Ладно, внешние, так сказать — декоративные, панели кузова. Пара недель тренировок дали вполне положительный результат. Всё же при их создании мы применили так называемую «автомобильную сталь», что была хорошо мне знакома по прошлой жизни. Малоуглеродистую полукипящую — 08пс. Такую и сейчас сварить в печах оказалось более чем реально. Лудильщиков же ныне по горам и весям имелось в избытке, так что ещё и с заделкой внешних сварных швов страдать не пришлось.

Но вот с бронёй… С бронёй пришлось повозиться.

Как очень быстро выяснилось, крупповская броня или же гарвеевская броня, выделку листов которых можно было заказать в родном отечестве, весьма сильно отличались по своим химико-физическим свойствам от завода к заводу. Слишком уж большое значение на конечный результат при их изготовлении играли имеющиеся на том или ином предприятии технические средства производства и последующей обработки бронеплит.

Как мне поведали на том же Обуховском заводе, у них когда-то почти год квартировали технологи и инженеры Круппа, выискивая проблемы, возникшие при наладке изготовления в России брони его имени. Больно уж много нашлось отличий от организации работ на их родном немецком заводе.

Вот и нам пришлось почти год мыкаться, пока не пришло чёткое понимание, что в существующих реалиях мы можем применить у себя лишь нецементированную броню Круппа производства того самого Обуховского завода. Из неё единственной выходило изготовить действительно годный клепано-сварной бронекорпус, тогда как прочие марки броневых сталей получалось лишь клепать. Сварочные же швы на них не держались в половине случаев. Банально лопались.

Да, пришлось за это заплатить излишним весом автомобиля, так как толщину листов потребовалось заказывать аж в 6,5 линий или в 16,5-мм вместо 12-мм цементированной брони того же Круппа. Но дело было сделано. Созданный нами бронекорпус держал в упор обстрел из пулёмета не только старыми тупоконечными винтовочными пулями, но и новейшими — остроконечными.

Так и трудились из месяца в месяц, пока не получили на-гора готовый предсерийный образец. Очень надо сказать сырой образец, каждая деталь которого ещё требовала многомесячной обкатки, последующей отладки, доработки напильником, а то и полной переделки.

Ценник на подобный автомобиль получался, конечно, конский. И это ещё мягко сказано! Во всяком случае, себестоимость первого экземпляра перевалила за 2,5 миллиона рублей. Но оно и понятно было. НИОКР есть НИОКР. Никуда от таких затрат не денешься. Однако же, как показывали нам предварительные расчёты, даже при малосерийном производстве предлагать их потенциальным клиентам дешевле 200 тысяч рублей за штуку было бы нам невыгодно. И это в то время, когда самые роскошные автомобили мира не превышали в цене 25–30 тысяч рублей — в зависимости от богатства исполнения кузова.

Впрочем, пекущихся о своих жизнях денежных мешков в мире также имелось с избытком. Пусть не сотнями, но несколькими десятками подобных машин в год мы вполне себе могли приторговывать. Хотя бы престижу для, не денег ради, так сказать. Ибо прибыли со столь штучного производства люксового товара можно было ожидать лишь чуть да ничего. Особенно на фоне этих самых прибылей с реализации обычных автомобилей.

Вот только помимо создания очередного рубежа собственной безопасности, эти самые бронемашины должны были послужить одной немаловажной цели. Стать моим пропуском к тем субъектам, устранение которых виделось мне крайне необходимым действом для предотвращения начала Первой мировой войны.

Благодаря поддержанию дружеского общения с моим бывшим ротным, мне удалось выяснить немало интересных фактов из жизни монархов. К примеру, я уже точно знал, где в обязательном порядке проводит пару недель в году тот же Вильгельм II. В очень таком замечательном для организации снайперской засады месте! Однако же попасть туда без пропуска или же пробраться незаметно возможностей у меня не имелось. А вот такой автомобиль. К тому же презентованный безвозмездно, то бишь даром, как сказывала одна мудрая сова, вполне мог послужить «проходкой» в любимые охотничьи угодья германского кайзера.

Ведь, что ни говори, а роль личности в истории имеет место быть. Потому я и стремился ныне посмотреть, каким макаром пойдёт ход этой самой истории, исчезни с «игровой доски», как ряд фигур, так и ряд тех, кто полагал себя вовсе игроками.

Дело оставалось за малым — наладить производство бронированных лимузинов, помахать этой новой игрушкой перед носом власть предержащих, да попутно восстановить свои подзабытые навыки снайперской стрельбы. А то ишь, взяли, блин, моду безнаказанно отстреливать благородных оленей в своих охотничьих заимках! Как по мне, настало время устроить им свой собственный «Сезон охоты»[2], дабы отомстить за всех невинно убиенных зверушек.

Да! Вот такой я молодец! Забочусь о сохранении природы как могу! Хе-хе! Во всяком случае, планирую позаботиться в меру своих сил и возможностей!

А там потом посмотрим, куда нас выведет новая кривая.

[1] MRAP (mine resistant ambush protected) — колёсная машина с усиленной противоминной защитой.

[2] «Сезон охоты» — мультфильм, в котором медведь и олень становятся во главе банды зверей, чтобы избавить лес от охотников.

Эпилог

Я не услышал ни звука выстрелов, ни свиста пуль. Ничего. Просто внезапно 5-дюймовой толщины бронированное стекло пассажирской двери, что ограждало меня от реалий сурового мира, покрылось микротрещинами, приняв в себя три или четыре пули разом.

Являясь вполне себе живым человеком, а не каким-нибудь там роботом, я инстинктивно тут же сжался в комочек на сиденье и, непроизвольно прикрыв голову руками, зажмурился, хотя точно знал — здесь мне ничего не угрожает. Во всяком случае, сейчас, пока по стёклам и кузову моего автомобиля шлёпали, разбиваясь свинцовыми брызгами, винтовочные пули.

Вот от чего от чего, а от обстрела мой «Русь Превосходство» был защищён великолепно.

Да, название машине я подобрал высокопарное. Даже спорить не буду. Но… Тем, кто превосходит всех других, ощущать себя желали все денежные мешки всех времён и народов. Да и слово являлось интернациональным, так сказать. В общем, могло подойти жителю абсолютно любой страны. Очень такому состоятельному жителю.

Не знаю, было ли то мифом, что товарищ Сталин заставил конструкторов первого отечественного бронированного лимузина просидеть внутри него всё время проведения испытаний на устойчивость того к ружейному обстрелу, или же являлось чистой правдой. Не знаю, и всё тут. Лишь слышал когда-то от кого-то подобный рассказ.

Но здесь и сейчас он показался мне очень полезным в плане маркетинга. Потому и сидел ныне внутри обстреливаемого автомобиля, чтобы на личном примере продемонстрировать высочайшим клиентам, за что я зарядил такой безумный ценник.

Вот, наконец, удары по корпусу машины прекратились и спустя ещё минуту снаружи кто-то открыл пассажирскую дверь, выпуская меня из плена совершенно не пострадавшего салона.

— Да-а-а-а-а… Дела! — только и смог я выдавить из себя, стоило мне только окинуть взглядом принесённое в жертву рекламе «наглядное пособие» ценой в миноносец.

Обстреливали мой лимузин, как из винтовок, так и из двух пулемётов разом, отчего пробоин на его внешнем корпусе образовалось вдосталь, как и темных пятен застрявших в бронированных окнах пуль.

— И как вам ощущения? — под непрерывную работу камеры подоспевшего кинооператора и составлявших ему компанию нескольких фотографов, запечатляющих данный момент для истории, поинтересовался великий князь Михаил Александрович, тогда как прочие Романовы, всё ещё находились за линией стрелков, не торопясь подходить к побитой машине.

— Непередаваемые, — честно ответил я выпустившему меня на свет божий бывшему командиру. — Но одно скажу точно. Куда как лучше, чем было в армейском броневике, когда по нам лупили японцы. — Я бы даже сказал, что ныне находиться под обстрелом мне было, хоть и страшновато, но комфортно. Во всяком случае, по ушам и вообще по голове звуковыми волнами не било. Да и осколков брони я не опасался получить в лицо, учитывая наличие специальных улавливающих их слоёв внутренней обивки.

— В таком случае, я, пожалуй, сообщу всем, что машина готова к осмотру, — удостоверившись, что со мной действительно всё хорошо, приступил к следующему из оговоренных нами этапов великий князь.

И народ повалил толпой!

Охи, ахи, вздохи и уважительные покачивания головой на протяжении последующего получаса сопровождали изучение, как членами монаршего семейства, так и свитскими с прочими привлечёнными лицами побитой, но отнюдь не уничтоженной техники.

Удостоверившись, что бензобак остался цел, я даже смог завести двигатель и проехать на спущенных колёсах пару тройку кругов, пока побитый несколькими пулями двигатель не принялся безостановочно чихать и сбоить под лязг работы нескольких разбитых поршней.

Всё же бронирование капота у машины не предусматривалось, и потому движку досталось с лихвой. Но на то, чтобы вытащить машину с пассажирами из под обстрела, его силёнок всё же хватило, что я и продемонстрировал окружающим, впоследствии дав соответствующие комментарии.

Но и на этом наш смотр не закончился. Отбуксировав всё же вставший колом лимузин к месту подрыва гусеничным трактором, я удостоверился, что все попрятались по заранее подготовленным укрытиям, ещё раз проверил рассаженные по местам манекены, да и дал дёру к своему убежищу.

— Давай! — блестя от предвкушения глазами, залихватски махнул я рукой минёру и тот, дождавшись кивка своего непосредственного командира, крутанул ручку подрывной машинки.

Секунда мёртвой тишины. И раздался взрыв!

Понятное дело, подрывали опытный образец автомобиля не каким-то там суровым фугасом, способным разметать даже такую машину по кусочкам, а зарядом в 3 кило пироксилина. Подрывали со знанием дела — разместив заряд чётко под пассажирским сиденьем, где обычно находился в автомобиле император. И, стоило отметить, мои мучения целого года не прошли впустую.

Машину, конечно, в задней части выгнуло дугой. Мост с подвеской, бензобаком и глушителем вовсе оторвало. Пассажирскую дверь обращённого к нам борта при этом переклинило. Да и пострадавшие ранее от обстрела бронестёкла, всё же частью рассыпались довольно крупными осколками. Но оказавшиеся внутри манекены уцелели. Два из четырёх. Те самые, что были мною пристёгнуты к креслам ремнями безопасности крест-накрест. Тогда как остальные два «погибли» вследствие перелома шеи — всё же взрывная волна весьма солидно подбросила бронированный лимузин вверх, отчего те и встретились своими «бестолковками» с прикрытой мягкой обивкой, но всё же бронированной крышей.

— Вот поэтому мы и внедрили подобные ремни, — словно лектор студентам, давал я пояснения с четверть часа спустя, тыкая при этом деревянной указкой в оные ремни. — Как вы сами можете видеть, они с честью выполнили возложенные на них обязанности сохранения жизни людей и потому пассажирам подобного автомобиля не стоит манкировать их применением…

Таким вот образом, отдарившись аж четырьмя подобными лимузинами семье императора, я обзавёлся своим весьма ко мне благорасположенным «рекламным агентом» в самом высшем обществе мира. И первой страной, куда я пожелал сбыть свой новый товар, понятное дело, являлась Германия.

Хотя нет. Не первой. Второй. Или даже третьей. Всё же помимо себя любимых и Романовых, я вперёд всех прочих обеспечил подобным автомобилем Уильяма Мак-Кинли. Можно сказать, выполнил данное когда-то давно обещание. Чтоб, значит, все узнали, что слово Яковлева крепко, как гранит. Ведь растрезвонить о сём факте уже совсем скоро должны были несколько подкупленных газетчиков.

Но все эти автомобили в зачёт могли и не пойти. Ведь это были не продажи, а подарки, так сказать, своим. Тогда как всем прочим предлагалось обезопасить свою жизнь всего за каких-то 250 тысяч рублей.

Дело оставалось за малым — подтолкнуть нужных людей к нужным мыслям.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сделай сам – 2

Content

Сделай сам — 2

Пролог

Глава 1 Стрельба по зайцам. Часть 1

Глава 2 Стрельба по зайцам. Часть 2

Глава 3 Стрельба по лисам. Часть 1

Глава 4 Стрельба по лисам. Часть 2

Глава 5 Стрельба по лисам. Часть 3

Глава 6 Военно-морской бардак. Часть 1

Глава 7 Военно-морской бардак. Часть 2

Глава 8 Вольноопределяющийся олигарх военного времени. Часть 1

Глава 9 Вольноопределяющийся олигарх военного времени. Часть 2

Глава 10 Вольноопределяющийся олигарх военного времени. Часть 3

Глава 11 На фронтах войны. Часть 1

Глава 12 На фронтах войны. Часть 2

Глава 13 На фронтах войны. Часть 3

Глава 14 Дела флотские

Глава 15 Неочевидное вероятное

Глава 16 Про тактику, стратегию и маневры

Глава 17 Как поссорились Александр Евгеньевич со Степаном Осиповичем

Глава 18 В мире животных

Глава 19 Планы и размышлизмы

Глава 20 Конкуренты что не дремлют

Глава 21 180 троянских лошадок

Эпилог

Nota bene