Дмитрий Валерьянович Лекух

Летом перед грозой

We’re foot – slog – slog – slog – sloggin’ over Africa —

Foot – foot – foot – foot – sloggin’ over Africa —

(Boots – boots – boots – boots – movin’ up an’ down again!)

There’s no discharge in the war!

Joseph Rudyard Kipling. «Infantry Columns»

Всем, с кем выпивали у ночного костра, посвящается

© Лекух Д., 2017

© Издательство «Пятый Рим»™, 2017

© ООО «Бестселлер», 2017

Пролог

…Вы мoжeтe cпopить co мнoй cкoлькo угoднo, нo нa pыбaлку из Мocквы xopoшo уeзжaть пoздним вeчepoм и нeпpeмeннo в дoждь.

Я бы даже, наверное, сказал несколько по-другому.

Не «хорошо».

«Правильно».

Только вот следует помнить, что этот самый дождь тут далеко не всякий годится.

Тут нужен – особый дождь.

Такой.

Больной и мелкий.

Как раз такой, как и бывает на Севере, куда мы сейчас едем.

Такой, что – чем вот противнее, – тем лучше.

Когда, выгружая вещи из машины, сначала накидываешь на голову капюшон, чтобы не натекло за шиворот – все остальное-то еще терпимо, мы люди привычные.

Я и сам далеко не один раз, заблудившись в волжских камышах во влажных вечерних сумерках, просто оставался ночевать в лодке, накрывшись каким-нибудь подвернувшимся под руку брезентом: там, в этих извилистых «раскатных» протоках, в темноте никакой навигатор не поможет.

Ну.

И какой смысл тогда, простите, плутать?!

Накрылся брезентом, отхлебнул из фляги, высмолил горькую, волглую сигарету, прижался покрепче спиной к спине напарника.

И – дремли себе до утра.

Так что сам по себе дождь – это, опять-таки, простите, – фигня.

А вот за шиворот – это уже немного неприятно…

…Ну, а так, дождь – это даже и хорошо.

Мокрый, блестящий перрон.

Тяжелые плащи провожающих.

Какие-то тревожные девчонки в обязательных джинсах в обтяжку и кокетливых дождевиках, старательно и суетливо выспрашивающие, с головы или хвоста состава идет нумерация вагонов.

Тревожные огоньки и кислый дымок сигарет.

Хорошо…

…А еще лучше дождаться, когда очередь перед проводницей внезапно переместится внутрь.

Не торопясь, со вкусом, докурить скукожившуюся от влажности сигарету.

Затащить рюкзаки и тубуса со спиннингами в неожиданно светлое и чистенькое после мокрого перрона купе.

Рассовать их повсюду так, чтобы не мешались.

Вынуть из сумки холодное, запотевшее пиво, чокнуться с мужиками и сделать первый, самый вкусный, глоток.

Ну…

…За рыбалку!

Поехали…

– Валерьяныч! – Славян отрывается от горлышка, шумно выдыхает, вытирает предательски выступающий на лбу пот. – Ты домой звонить будешь? А то моя уже спать, наверное, легла. Прям сразу, как я только в машину погрузился. Ну, ребенок маленький, сам понимаешь. Будить, короче, не хочу. А утром она наверняка твоей Инге звонить будет. Ну, хотелось бы, чтоб она передала, что у нас все в порядке…

– А смс ей кинуть как, не алё?! – фыркает, округляя глаза, Глеб Ларин. – Или у нас тысячелетье на дворе на предыдущее переехало? Или ты у нас интеллектуально неполноценен, Вячеслав?! Или еще что?! Так подсказываю. Проснется – прочитает.

Славка хлопает себя по недавно протертому лбу и, схватив со столика телефон, убегает: писать, видимо.

Глеб же продолжает так же невозмутимо и старательно раскладывать по соответствующим персональной вагонной полке персональным ящичкам всякие необходимые, с его непробиваемой точки зрения, на предстоящие полтора дня пути мелочи.

Одну к другой.

Пиво он пока даже и не трогал.

Только открыл.

Вот разложится, переоденется в «дорожное», – тогда только и отхлебнет.

Аккуратист.

В этой его неумолимой последовательности и поступательности мне иной раз видится что-то весьма зловещее.

И временами даже некоторым образом инфернальное.

Или даже – тьфу-тьфу-тьфу, – маньячное.

Страшный, в сущности, человек.

Как, впрочем, и любой, в общем-то, порядочный финансист…

…Я делаю еще один глоток, вздыхаю, накидываю куртку, засовываю в карман телефон и пачку сигарет и отправляюсь на перрон курить.

Заодно и жене позвоню без посторонних.

И тут мешаться никому не буду.

До отправления скорого фирменного поезда № 016 А «Москва – Мурманск» «Арктика», отбывающего с Ленинградского вокзала столицы в ноль часов сорок три минуты по Москве – еще пятнадцать минут…

Глава 1

…В этих новых поездах я всегда пропускаю момент отправки.

В старых – там все было понятно.

Состав сначала дергался, потом раздавался лязг сцепок. И только после этого начинали вращаться колеса.

А теперь – вот только-только стояли, а теперь перрон уже уплывает назад все быстрее и быстрее, и ты, чисто от неожиданности, случайно давишься пивом и только потом внезапно осознаешь, что ты уже, в общем-то, – в пути.

– Ну чего, – спрашиваю, – Славян, жене смс отписал?

– Отписал, – хмыкает, натягивая узкую «домашнюю» футболку.

Футболка смешно цепляется за жесткую рыжую щетину, которую Славка отчего-то с гордостью называет бородой, поезд покачивается на стыках, какие-то нитки с внутренней стороны попадают ему в рот, он отплевывается.

Выглядит, кстати, при этом, – все равно абсолютно шикарно.

Невысокого роста, сухопарый, изящный, с отлично прорисованной мускулатурой и коротко стриженной, но, все равно видно, что отчаянно густой рыжеватой шевелюрой и удивительно удачно разбросанными по сухощавой физиономии неяркими аристократическими веснушками.

Челюсть, естественно, чуть тяжеловата и соразмерно выдается вперед.

И не скажешь, что корнями не с Туманного Альбиона, а из глухого саратовского села.

Я, по крайней мере, со своими тяжеловатыми мышцами и, несмотря на чуть ли не ежедневные занятия в спортзале, все серьезнее прорисовывающимся животом, – рядом с ним, в самом лучшем случае, – разночинец.

И то исключительно до той поры, пока хотя бы относительно трезв…

– Она мне сразу же и перезвонила, – фыркает. – Говорит, не смогла уснуть. Ждала звонка. Могла бы и предупредить, мне-то откуда знать, что у нее в мозгах?! Сложно с ними. Сиськи отрастят, а с головой один черт проблемы…

…Ну, тут он, положим, – неправ.

Мозги у его жены имеются.

Вполне.

А что дурит слегка – так это понятно. Второго ребенка заводить сейчас вообще, наверное, непросто.

Особенно если после сорока.

Про третьего – я уж и не говорю…

…Хотя его Ирке дать сорок может только человек, очень хорошо разбирающийся в женском возрасте: ухоженная девочка, только чуть заметные морщинки возле слегка узковатых и немного брезгливо оттопыренных губ и позволяют догадаться, что ей, скажем так, «немного поболее тридцати».

Молодец.

Но это я что-то отвлекся…

– Выпивать-то, – спрашиваю, – будем?!

Мужики довольно ухмыляются:

– А то…

…Накрывать стол, будь то пенек где-нибудь на лесной поляне у шикарной речки, в тайге, или, как сейчас, пошловатый пластиковый столик вагонного купе, – Глеб не позволяет никому и никогда.

Не потому, что ему так нравится нам еду на стол накрывать, просто иначе – порядка не получится.

А это – нехорошо.

Короче.

Сначала он достал контейнер с отварной молодой картошкой, еще теплой, чуть политой нерафинированным подсолнечным маслом и обильно посыпанной свежим зеленым укропом. Отдельно, для любителей, вынул еще один контейнер, – с твердой деревенской сметаной.

Открыл.

Понюхал.

Протянул:

– У-у-у…

Выложил в пластиковую миску, предварительно развернув из фольги, собственноручно отваренный говяжий язык.

Украсил миску, – отдельно, с краю, – пятнами: желто-коричневым злой деревенской горчицы, темно-коричневым не менее злой «домашней» кавказской аджики.

Белым – крупного помола соли.

Зеленым васаби.

И, наконец, характерно-красноватым – хреном со свеклой.

Устроил на салфетке вдоль окошка зеленые, тщательно промытые перья молодого лука и чеснока, на отдельную миску положил домашние котлеты с чесночком, сделанные в дорогу моей женой, еще на одну бросил порезанные крупными ломтиками свежие огурцы и помидоры, разбавил редиской.

Оставшуюся пластиковую миску загрузил несколькими видами приобретенных на рынке солений и принялся не торопясь, тоненькими лепестками резать копченое и соленое белорусское сало.

– Валерьяныч! – командует. – Наливай!

– Не понял?! – выгибаю вверх левую бровь домиком и лезу в дорожный холодильник за пузырем. – Достать-то я ее, Глебушка, достану, разумеется. Раз уж она у меня. А вот разливать – тут и помоложе есть…

– О-о-о! – дразнится, чуть подквохтывая, Славян, которого Глеб усадил чистить от скорлупы сваренные вкрутую яйца. – Нашел молодого, да. А яйца кто чистить за меня будет?! Пушкин?! Или сам, понимаешь, граф Лев Николаевич Толстой?!

Ну да.

«Срезал» один такой.

– Яйца, – успокаиваю его, – тоже будешь чистить ты. Зачем напрягать классиков великой русской литературы?! К тому же, ты их уже почистил. А традиции – нарушать нельзя. Видишь, я уже и бутылку достал. А рюмки, кстати, – где-то там, у тебя…

Он хлопает себя по лбу и лезет куда-то вниз, под столик, за рюмками, бодая головой по очереди сначала уже, к счастью, убравшего острый как бритва рыбацкий нож Глеба, а потом и сам столик.

Глебушка на это никак не реагирует и не отвечает.

Столик – к счастью, тоже.

Славян что-то мычит, вынимает все-таки рюмки, расставляет их поухватистее.

Потирает ту ушибленную часть тела, где у нормального человека должна быть голова, потом со вздохом берет емкость, сворачивает пробку и, наконец-то, не спеша принимается разливать…

Глава 2

…Мы, кстати, уже далеко не первый год вместе на рыбалку ездим.

Точнее – на рыбалки.

Они у нас, так-то, вполне себе даже и разные.

Глеб, так тот вообще большую часть времени не «нормальный» человек и рыбак. А, простите, «водоплавающий».

Ну, – подводный охотник, в смысле.

Дайвер.

Ему нужны колки в «раскатах» или неглубокие прозрачные приямки в извилистых протоках дельты Волги.

А Славка – «джигит», – судачатник, предпочитающий ловить на глубинах, на «большой воде».

Где Глебу делать, к примеру, в свою очередь, ну совершенно нечего.

А еще они родственники (Глеба женат на славкиной сестре) и близкие друзья…

…Ну, а я в этом смысле— вообще существо всеядное.

С одной стороны, и в дельте могу щучку с удовольствием погонять, и жереха по протокам из-под «каршей» повыдергивать.

Но и «джиг» тоже покидаю.

Вполне.

С нашим, что называется, на то полнейшим, надо отметить, удовольствием…

…Так что ругаемся, как вы и сами понимаете, постоянно.

Но вот только – не сейчас.

Эта вот конкретная рыбалка – она в этом, да и не только в этом, плане – совершенно особенная.

Вот уже, считай, несколько лет в одно и то же время и по одному и тому же вполне себе конкретному маршруту.

Кольский полуостров.

Семга…

…Даже – распорядок уже отлажен.

В поезде, к примеру, – берем купе на троих.

На двух нижних полках мы с Глебом, на одной из верхних полок Славка, как самый молодой, а на другой – не вместившийся под нижние полки багаж. Его в таких экспедициях требуется – ой, много…

Ну, а в такой конфигурации – вполне просторно.

И, опять-таки, никого постороннего за столом…

…Вздрогнули.

Первые три – по пятьдесят.

Потом дозы уменьшаться будут.

Ровно вдвое.

Торопиться нам, в принципе, некуда: впереди две тысячи верст только по железке, до Кандалакши.

А потом еще будут три часа на микроавтобусе по асфальту и шесть-семь точно таких же полноценных часов безумной тряски по лесному бездорожью на «шестьдесят шестом», не считая остановок для перекуров, перекусов и прочего фотографирования.

Время, – так что пока что есть.

Ну, а тогда давайте, мужики, – по первой…

…Выдохнули.

Закусили.

Вкусно так закусили, как всегда бывает в начале долгой поездки на поездах, в начале отпуска, когда нестарые еще мужики внезапно ощущают себя хотя бы на какое-то время свободными.

Точнее, – эту самую свободу предощущают.

Самым краешком.

Почувствовать ее, увы, получается не всегда…

– Славян, – удивляюсь, – что-то ты там неправильно так долго ковыряешься. Разливай давай. Да и закусываешь как-то вяловато. Случилось, что ли, что?

Славка вздыхает.

– Да сам не пойму, – откручивает пробку на горлышке. – Депресняк какой-то лютый в последнее время. Вроде бы и все хорошо, а – нехорошо. Ну, просто совсем нехорошо. Даже и не знаю, что со всем этим делать. Может, сейчас получится разобраться. На рыбалке, в смысле. Там думается привольно…

Я киваю.

Лезу в карман, достаю электронную сигарету, делаю пару затяжек.

Ну да.

Не совсем замена нормальному куреву, конечно.

Но хоть что-то, а то в тамбур идти как-то лениво.

А скоро и вообще курение в поездах полностью запретят…

– Ну да, – соглашаюсь со своими же, кстати, мыслями. – Думается, там действительно классно. Мне однажды здорово помогло…

…Это уже больше десяти лет назад было.

Я еще тогда бизнесом активненько так занимался.

Да какой там – «десять лет».

Почти пятнадцать.

От меня тогда как раз в очередной раз Инга ушла…

Глава 3

Валерка

…У нас с Ингой раньше все ссоры происходили приблизительно по одному и тому же сценарию. Настолько хорошо знакомому, что даже сама по себе ругань не вызывала никаких особых эмоций.

Рутина.

Допустим, я что-нибудь не то брякну или сделаю. Или она приедет откуда-нибудь заведенная, наорет.

Я огрызнусь, причем повысив тональность.

И – пошло-поехало…

А мирились всегда – очень тяжело.

Гордые.

Оба.

И так – почти одиннадцать лет, пока она от меня не ушла.

Я здесь не буду описывать, через какой ад пришлось пройти, чтоб ее вернуть. Не место и не время.

В конце концов, каждый из нас имеет право на свою личную жизнь, верно?!

Но вот к ссорам и прочей ругани мое отношение после всего этого изменилось – самым что ни на есть кардинальным образом. Я их стал бояться и избегать. Вижу, допустим, что человек заведен до белого каления, а помочь ему ничем не могу, – ну, значит, и – на фиг.

Куртку одел и в паб.

К парням.

Там пересидишь чуть-чуть, и – либо она позвонит, либо, когда сам ее наберешь, уже по голосу сразу же становится все понятно: стоит уже возвращаться или имеет смысл пройтись еще по пинте «Гиннеса».

Но в тот раз – все-таки не увернулся, не успел.

Пособачились.

В общем, собрала она вещички – и опять к подруге.

Я, естественно, подруге перезвонил.

– Как она там? – спрашиваю.

– Не лезь пока, – отвечает. – Не знаю уж, кто у вас в этот раз прав там или не прав, но пусть девчонка успокоится. Успокоится – тогда и поговорите.

– Понял, – говорю. – Пережду. Она как отойдет, ты мне перезвони, ладно?

– Естественно, – фыркает. – Не в первый раз…

Вот и переговорили…

Блин.

Ну, ночь я как-то еще туда-сюда переворочался, а утром, на работе, – вдруг такая тоска навалилась, что – либо напиться надо, либо – сразу пулю в висок.

Нет, думаю.

Так не пойдет.

Надо что-то делать.

Пошел в кабинет к заму.

– Олег, – мямлю. – Ты меня недельку не подстрахуешь?

– Подстрахую, – отвечает. – Опять, что ли, с Ингой пособачился?

– Угу.

Он ржет:

– Ну, это у вас – перманентное. Я раньше за тебя каждый раз боялся, теперь уже перестал. С тех пор, как она тогда вернулась. Ты даже как-то добрее стал. Видно, что изменился. Значит, все в порядке будет…

– Ты, – говорю, – только насчет моей доброты клиентам никому не брякни. Они добрых любят. Так любят, что с говном сожрут, чуть слабину отпустишь…

– Это да, – вздыхает. – Куда собрался-то? Опять под Астрахань? Или в Карелию?

– В Карелию, – говорю решительно. – Я это, когда ты вопрос задавал, понял. До этого в дельту собирался, под Астрахань.

– Вали, – ржет. – Всем только спокойнее будет. И мне, и тебе. И Инге, кстати…

Так, думаю.

Полдела сделано.

Теперь надо сообразить, кого в попутчики брать. Обычная наша рыбацкая компашка не подойдет: и сорваться вот так внезапно никто не сможет, и за трофеями я сейчас гоняться не собираюсь.

Мне бы – посидеть, подумать.

На закаты посмотреть…

Значит, надо Руслану звонить.

Без вариантов.

Славян с Глебом только-только с Камчатки вернулись, значит, совершенно точно не подорвутся.

Итого – только Руслан…

…Набираю:

– Привет, Русланыч. Херово все у меня…

Слышу – сопит в трубке:

– Опять с Ингой проблемы?

– Угу.

– И что предлагаешь?

– Давай, – говорю, – в Карелию маханем?

Молчит, сопит.

– Ну, так что?

– Блин, – взрывается. – Валер, ты можешь людей не так часто своими проблемами грузить? Ну, так, хотя бы вполовину. Во-первых, поздно, там уж совсем осень. Во-вторых: кто ж меня с работы-то отпустит?!

– А ты попробуй, – вздыхаю, – может, и получится что…

– Хорошо, перезвоню…

И трубку повесил.

А я секретаршу попросил кофе сварить.

И рюмочку коньячка сварганить, под лимончик.

Оттягивает, знает ли…

…Не успел сигарету после коньяка выкурить – мобильный звонит.

Руслан.

– Блин, – говорит, – горелый. Я уж совсем было собрался, сходил к шефу, работы-то сейчас не так много, а он меня на фиг послал. Сиди, говорит, в конторе, думай над будущими материалами…

– Руслан, – говорю, – а ты не гонишь? Может, просто ехать неохота?

Обиделся:

– Охота – неохота, – какая разница. Друзей у меня не так много…

Согласен, думаю.

– А что он на тебя взъелся-то?

Сопит.

– Рус, – говорю. – У тебя что, тоже проблемы какие-то?

– Да какие проблемы, – отвечает. – Просто шеф у меня мудак. Ему кто-то звизданул, что меня на его место рассматривают, вот и гнобит. Нужно мне его место, ага. Я журналист, а не чиновник – бумажки перекладывать. Я снимать люблю, а не руководить…

– Ща, – говорю, – попробую что-нибудь придумать. Перезвоню потом, ага?

– Ну, перезвони. Хотя с дураками и дорогами в России борьба уже знаешь сколько ведется?! Вот. И у тебя тоже вряд ли так быстро получится…

Тут я, уж извините, – хмыкнул:

– Ну, – говорю, – со всеми дураками в России мне точно не справиться, я деньги делаю, а не за высокое и светлое борюсь. А с одним отдельно взятым – почему бы не попробовать…

Отключился и тут же другой номерок набрал.

Есть у меня один добрый знакомый…

– Привет, – говорю, – дядя Федор, как поживаешь?

– А! – орет. – Пропащая душа! Я уж и не надеялся, что позвонишь, хотел уж Инге выволочку сделать, что забыли друзей своих…

– А вот этого, – говорю, – не надо делать ни в коем разе. Поссорились мы.

Молчит.

– Опять ушла, что ли?

– Опять, – говорю, – Федь. Нет, вроде как – не навсегда, бытовуха обычная, но – есть проблемы…

– Ну, и что делать будешь?

– Сначала помирюсь, потом свалю куда-нибудь. На время, чтобы остыла. Да и в себе разобраться надо.

– Понял, – вздыхает. – Опять на рыбалку куда-нибудь? Может, лучше нажремся?

– Федь, – вздыхаю в ответ. – Если мы с тобой нажремся, это опять закончится в лучшем случае – казино, в худшем – баней с девками, которые, как ты знаешь, меня совершенно не интересуют. Я жену люблю.

Он некоторое время молчит.

Думает.

– Странный ты, – говорит наконец, – Валерьяныч. Я вот жену тоже люблю, но девки меня как раз очень даже интересуют. Ну, да ладно, тут уж у каждого Абрама своя программа. А вот что тебе от меня надо-то?! Никогда не поверю, что ты мне просто так позвонил, акула капитализма хренова…

– Нда, – говорю. – Если я акула, то ты тогда кто? Кашалот, не иначе. А дело у меня к тебе и вправду есть…

– Ну, так излагай…

– Излагаю. У тебя на Канале такой парень работает, слышал? – и называю русланову фамилию.

– Слышал, – удивляется, – конечно. Один из лучших наших ребят. И то, что ты с ним дружишь, тоже знаю. В чем проблема-то?

Ну, объяснил ему ситуацию.

Дядя Федор задумался.

– Перезвони-ка мне через полчасика…

– Хорошо, – говорю. – Перезвоню.

И – действительно перезвонил.

Поблагодарить.

Потому как перед этим мне перезвонил Русланыч…

– Слушай, Валерьяныч, – удивляется. – Что ты такое с моим шефом сделал?! Я тоже так хочу уметь! Нарисовался счас, такой весь добрый, пушистый, ласковый. Говорит, подумал, понял, что ошибся. Ну, и прочую мутотень…

Нда, думаю.

Ну и мразь же твой шеф…

– Короче, – морщусь. – Сколько он тебе дал?

– Аж десять дней! Причем – не из отпуска, а как отгулы за переработку! У нас в отделе такого уж года три как не было!

– Вот видишь, – смеюсь, – А ты говоришь – с дураками справиться невозможно. Ольгу-то предупредил?

– А то! Не могу сказать, что она от счастья фонтанировала, но – поняла, скажем так. Когда выезжаем-то?!

– Сегодня, – говорю решительно. – В ночь. Билеты сейчас закажу, через часок, думаю, привезут. Только вот один звонок сделаю…

Совершенно честно, я в таких ситуациях очень боюсь своего телефона.

Но звонить-то все равно надо…

…Набрал номер.

– Привет, – говорю, – Ингусь. Ты как?

– Привет, – отвечает.

Голос холодный.

Хреново.

– Знаешь, – вздыхаю. – А я извиняться звоню.

– За что?!

– Да хрен его знает, за что, – отвечаю совершенно честно. – Но чувствую, что надо. Плохо мне без тебя…

– А мне без тебя хорошо, – злится.

Молчу.

– Правда, извини. Я же обещал, что рецидивов не будет, а вон как вышло…

Тишина.

– Ты, правда, прости. И езжай домой. Я сегодня ночью в Карелию уеду, так что не загружу…

Молчит.

Потом – тоже вздыхает.

– Какой же ты у меня все-таки идиот, Валер. Ты почему решил в Карелию сбежать?! Чтоб я дома спокойно пожила и подругу не нагружала?!

– Да нет, – объясняю. – Я ж понимаю, что в этот раз у нас не «развод», а просто сорвались. Просто и тебе надо от меня немного отдохнуть, и мне голову в порядок привести… Ты же знаешь, мне – помогает…

Молчим уже оба…

– Может, мне с тобой поехать?

Я аж опешил…

– Солнце мое… это – то, что я больше всего хотел услышать… но – не верил… даже мечтать не мог… И, тем не менее, наверное, не стоит. Я такую глушь сейчас заказал, там – ни горячей воды, ни электричества. Плюс – дожди, осень же, а там – Север…

– Я – сильная…

– Инга! Ты сейчас кому про это рассказываешь-то?! Сколько лет вместе. Но – дело не в силе. Просто… Ну, понимаешь, если ты там раскапризничаешься из-за быта – это нас обоих еще хуже загрузит. Согласна?!

Молчит.

Но уже по-другому.

Думает.

Почти как дядя Федя минут двадцать назад.

Наконец вздыхает:

– Наверное, ты прав. Один едешь?

– Нет. Руслана уговорил.

– Руслана?! Это хорошо. Правильный парень.

– Правильный, – соглашаюсь. – А ты, если вдруг все же решишься – подъезжай под конец. На пару дней, не больше.

– Да нет уж, – фыркает. – Я лучше и вправду с Ольгой, женой руслановой, по киношкам пошляюсь. Или – в Прагу с ней слетаем на выходные. Вы же – надолго?

– Да дней на десять.

– Ну и валите. А мы и вправду в Прагу. Башку себе прочистишь – опять человеком станешь. Хоть и не навсегда…

– Угу, – говорю. – Ты знаешь, – я тебя так люблю…

– А я тебя – нет.

Но по голосу понимаю – уже опять любит.

У нас всегда так…

…Короче, уже этим же вечером мы с Русланом опрокидывали в СВ рюмки под неизбежную дорожную курицу.

И это было абсолютно правильно.

В Кеми, куда мы приехали через сутки, нас встретили ребята из местной туристической фирмы.

Довезли до Калевалы, поселили в гостинице.

А утром погрузили в уазик-«буханку» и повезли на заимку, где нам и предстояло провести ближайшие восемь дней…

…Егерь на таежной рыбалке в незнакомых местах – это, наверное, самое главное. Перекаты эхолотом не промеряешь, есть там хариус или нет – не угадаешь. Если ты, конечно, не спортсмен-нахлыстовик с нереальным опытом.

Мы же – так, любители.

Даже и не спортсмены.

Ставить перед собой на рыбалке спортивные цели мне, например, просто противно.

В эдакую красотищу тащить с собой конкуренцию, по-моему, даже не глупо.

Подло.

Этого добра лично мне и на работе вполне хватает.

Поэтому – лотерея.

Повезет с егерем – отлично.

Не повезет – пусть лучше у костра сидит, пока ты по перекатам скачешь. Потому как ни одна рыба не достойна испорченного на фиг настроения.

А на уху мы себе всегда и без всякого егеря наловим.

Не первый год на воде…

…С Валеркой мне в этот раз – абсолютно точно – повезло.

Тезки опять-таки.

В общем-то, и Русланыч на своего егеря тоже не жаловался, но мне вот тут уж вот точно по-настоящему повезло.

Представьте себе еще довольно молодого, но уже абсолютно немногословного карела. Не получится – представляйте себе точно такого же финна. С моей дилетантской точки зрения, не очень-то они друг от друга и отличаются.

Чаще всего я от него слышал только одно слово:

– Так.

Абсолютно универсальное, надо сказать, слово.

– Валер, уху заваришь?

– Так.

– Валер, где сейчас хариус стоит, в начале порога или на выходе?

– Так, – и взмах руки в нужном направлении.

– Валер, а грибы уже отошли, или можно еще набрать на супчик?

– Так.

И молча уходит в лес, откуда через полчаса возвращается с пакетом, доверху набитым белыми.

Я, в общем, грибы собирать умею и люблю, но – на самом севере Карелии, почти на границе с Кольским, в конце сентября…

Еще неделя-другая, и снег ляжет.

До весны…

…В общем, – повезло.

Молчит, помогает, думать не мешает…

От рюмки не отказывается, но – в меру.

Найдите мне еще, пожалуйста, пару-тройку уверенно знающих свою меру финнов, и я на них женюсь.

На всех скопом.

Вот – то-то же…

…А потом он неожиданно кинулся на меня с ножом.

Дело было так: обычные капризы осенней северной погоды.

То весь день льет мелкий противный дождь, то вдруг яркое, почти летнее солнце и жарко: не то что в куртке, но даже и в свитере. Особенно когда с камня на камень в вейдерсах по перекату прыгаешь.

Вот и в тот день низкие тучи неожиданно разошлись, вышло солнышко, лес засиял скудным северным золотом, вода – небесной голубизной, по которой время от времени начинали гулять тихие, ровные круги.

Это выходил кормиться к поверхности рыбий король этих мест – крупный европейский хариус.

Вот я и разделся до безрукавки.

Поставил на спиннинг поплавок-сбируллино, прицепил на поводке крупную муху, и – вперед.

За полчаса наловился так, как до этого за всю поездку.

Валерка все это время на меня смотрел.

А когда я взял садок с наловленными для ухи и копчения крупными харюзами, аккуратно поставил хрупкий «лайтовый» спиннинг у золотой от солнца и осени березки и подошел к костру, у которого он сидел, он кинулся на меня с ножом.

Хорошо, что у меня в такие секунды мозг не работает. Тело само по себе решения принимает.

Пропустил, взял на прием, швырнул в сторону.

Нож, правда, выбить не удалось, только руку порезал.

Но несильно.

Гляжу – лежит, лыбится.

– Ты чё, – интересуюсь, – парень? Совсем сдурел?!

А он – продолжает мне улыбаться.

И лицо такое хорошее.

Ну, думаю, – кабздык.

Попал.

Кругом – Северная Карелия, тайга, ближайшая деревня с телефоном в восьмидесяти километрах.

И то если по прямой.

И я – наедине с сумасшедшим егерем с ножом в руках.

Отдохнул, называется…

…Ну, он поднялся, присел на камушек.

Нож в землю воткнул.

Улыбается.

– И правда, – говорит, – спецура. Так. А почему портачка неправильная?

– Ты о чем? – удивляюсь.

– О ней, – отвечает.

И показывает на мое правое плечо. Там из-под майки моя древняя армейская блажь вылезла.

Татуировка.

Летучая мышь в лихо сдвинутом на бок десантном берете.

И надпись.

Цифрами.

Служил я там, что уж тут поделаешь.

Давно.

– Ну, – хмыкаю. – И что же в ней такого неправильного?

Жмет плечами.

– Я, – говорит, – видел ребят из сто семьдесят седьмого. Так. Это полк, а не отряд. И эмблема у них – не мышь. Волк…

Я аж на камешек сел.

Твою мать…

– Парень, – спрашиваю, – а ты в каком году служил-то?!

– Да вот, – отвечает, – год как на дембель пришел. Так.

Потом подумал и добавил:

– Из Чечни…

Вот ведь блин.

Полез в карман, достал сигареты.

Прикурить, наверное, с минуту не мог.

Руки тряслись.

– Так ты, – говорю, – из-за этого, что ли, на меня с выкидухой кинулся?!

Кивает.

– Так.

– Парень, – говорю, – ты что, совсем тупой?! Эта, как ты говоришь, «портачка» сделана почти двадцать лет назад! В Газни. Не в Чечне. За речкой. В Афгане, мать твою, если не понимаешь. И откуда мне, блин, знать, есть ли сейчас сто семьдесят седьмой полк «с волчьей мордой»?! Я про свой-то отряд не знаю, есть он сейчас или расформирован к такой-то матери. Столько лет-то прошло…

Сидит.

Молчит.

Смотрит.

А потом вдруг встает, прыгает в нашу лодку, которая перед входом в порог стояла, заводит мотор и уезжает.

Ну, думаю, – совсем беда.

Вокруг – тайга, речка порожистая, этот придурок свалил.

Не пропаду, конечно.

Огонь есть, соль есть, воды – сколько угодно. Я всегда в тех краях воду из рек и озер совершенно спокойно пью.

Не очень много таких мест у нас в стране осталось.

К сожалению.

Вон харюза свежевыловленные лежат.

А вечером Русланыч наверняка поймет, что что-то не так, найдут меня со своим егерем. Приблизительно видели, куда мы пошли.

Разберется.

А все равно – неприятно…

…Докурил сигарету, тут же прикурил следующую.

Вдруг слышу – мотор.

Ну, думаю, самое главное, – это чтоб он ружья с собой не прихватил.

От местного, да, к тому же, прошедшего неплохую армейскую школу человека, – мне здесь не уйти.

И возраст уже не тот, и форму подрастерял, и каждую складку рельефа, в отличие от него, здесь выросшего, не знаю.

Нож с пояса снял, положил под руку, прикрыл курткой.

Если сразу стрелять не будет и подойдет поближе – может, успею попасть.

А там – посмотрим.

…А вот и лодка из-за поворота показалась.

Точно, он.

Подлетел, мотор поднял, якорь на берег кинул, выпрыгнул.

В руках, к счастью, – не ружье.

А такая здоровенная, литров на пять, бутыль местного мутного самогона.

И пакет еще какой-то.

Похоже, что закуска…

Ну-ну…

…Подошел, бутыль поставил, сел на соседний камень, пошевелил палкой костер.

– Извини, – говорит.

– За что?! – спрашиваю.

– Подумал о тебе неправильно. Плохо подумал. Давай выпьем?! Так?!

Я пожал плечами: а отчего бы и вправду не выпить?

Мне сейчас совершенно точно не повредит.

Может хоть в себя немного приду, после всего этого дурдома.

Так…

…Эту историю он мне рассказал, когда мы доели уху, а бутыль опустела уже почти что на четверть.

Ни до, ни после я ни разу не видел его таким многословным.

– Нас тогда только-только из Краснодара туда командировали. Я сапером был в десантуре. Сержант. Старший. Так. Ну, приехали, стоим. Так. А тут приказ – по машинам и вперед. «Чехи» в село недалеко вошли. Надо гасить. Так. Окружили. Блокировали. Так. Нам – «Вперед». Так. А какой «вперед», когда мы первый раз на войне, а «чехи» стреляют – даже головы не поднять?! Ну, вошли на окраину. Так. Они совсем плотно бьют. Я по рации – сержант такой-то, помогите. А мне – парень, ты зачем сюда приехал? Умирать?! Вот иди и умирай! Пошел. Так. Потом что-то рядом грохнуло, я и вырубился…

…У меня до сих пор перед глазами эта картина. Может, он хорошо рассказывал, может – я его хорошо понимал.

А может – самогон помогал работать воображению.

Так тоже бывает.

А может – все вместе взятое.

Но я очень хорошо представлял и представляю, как он пришел в себя ночью на горе раздетых и заминированных трупов своих друзей. Как понял, что ранен в левое плечо и рука просто не действует. Как аккуратно разминировался одной правой рукой, как убивал булыжником стоявшего к нему спиной чеченского мальчишку-часового. Как понял, что не может взять его автомат, потому что левая рука совсем не действует. Как подобрал гранату и, шатаясь, побрел в сторону окраины села – к своим.

Как его, полуголого и шатающегося, окликнули:

– Ты кто?

Как он стоял и думал, что сказать на это в ответ.

Долго думал, могли бы, наверное, и убить.

Как сказал:

– Я – русский солдат. У меня граната на боевом. Если вы «чехи» – лучше стреляйте сразу. Так. Живым не дамся, и вас убью…

Как к нему подбежали, как осторожно освобождали гранату из скрюченных пальцев. Как потом, в госпитале, ему вручили Орден Мужества и вычли из денежного довольствия сумму за утрату оружия…

– Валер, – говорю. – Ты же – карел. Гордишься этим, как я понял. Что ж тогда говорил, что «русский солдат»?

Он задумался, пуская кольцами дым своих дешевеньких сигарет:

– Это я здесь карел, – говорит. – Там я был русский солдат…

Потом подумал и добавил:

– Так.

Я молча взял бутыль и разлил самогон по стаканам.

Над нами горел невозможный карельский закат. Шумел порог на фантастически красивой реке Писта. Русланыч со своим егерем уже наверняка вернулись на заимку, и он крыл меня последними словами, потому что на вечер была заказана баня, которая остывает.

Где-то далеко меня ждала моя Инга.

Ждала работа, ждали друзья, ждала неизменная компания в пабе.

Я понял, что пора возвращаться.

Мы выпили еще по одной, сели в лодку, и Валерка завел мотор…

Глава 4

– Валерьяныч, – слышу. – Эй, Валерьяныч! Ты там чего, совсем в себя ушел?! Хватит водку-то греть!

Я фыркаю.

И вправду, наверное, хватит.

«Валерьяныч» – это, кстати, не отчество.

Это – имя.

Валерьян.

Хотя я лично, сами понимаете, предпочитаю Валеру.

Дедушка удружил, пламенный революционер, в честь своего старого партийного друга Валерьяна Куйбышева, не к ночи будь помянут. Причем, дедушку я помню, нрава он был крутого, и перечить родители не осмелились.

А я – страдай.

Ну, а потом был вообще ад: когда за мной закрепилось прочное «Валерьяныч» или еще того хуже: «Валерьянкин».

Теперь-то привык уже, конечно, – а в молодости бесился – неимоверно…

– Во! – радуюсь. – Давайте и вправду выпьем. И – за то, что мне тогда помогло. И – за то, что Славяну сейчас поможет. За рыбалку, в смысле. Ура!

– Ура! – кивает Глеб.

– Ура! – вяло улыбается Славка.

Ура…

Выпиваем.

Закусываем.

– А что, не помогло, что ли?! – щурится Славян. – И с Ингой у вас с тех самых пор вроде хоть относительный, но порядок. И вообще ты после той поездки какой-то немного другой стал. Какой, точно сказать не могу, но ты мне таким нравишься гораздо больше.

Я вздыхаю.

Ничего себе, думаю.

Я думал – это только я сам заметил.

Ну, может, еще жена.

А оно – эвоно оно как…

– Да нет, – говорю. – Помогло, наверное…

– Ну, – смеется Глеб, – тогда за вышесказанное. Как говорили наши предки, господа гвардейские офицеры, между второй и третьей пуля не должна успеть просвистеть. Славян, разливай!

Смеемся уже вместе.

– А вот ведь еще что самое интересное, – недоумевает Славка, протягивая руку к бутылке, – вот ведь вообще никак эта депрессия с событиями в реальном мире не связана. В любой момент накрыть может. Когда, к примеру, с ребенком гуляешь. Или контракт подписываешь. Меня тут однажды, кстати, прям именно в такой момент и накрыло: надо подпись ставить, полгода этот договор у поставщиков выбивал. А – не могу. Просто, понимаешь, физически не могу. Предложил контрагентам отметить, пригласил секретаршу, попросил виски принести. Накатили с ними грамм по двести, только тогда и созрел. И то руки тряслись, черт его знает, что обо мне эти ребята подумали…

Я фыркаю.

– Бывает, да. Я, помню, когда еще бизнесом занимался, меня прямо по дороге накрыло, по пути на совет директоров. Выскочил на перекрестке из машины да и пошел куда глаза глядят. У водителя – когнитивный диссонанс, естественно, на грани истерики. Хорошо еще, что сообразил, что дергать меня не надо, перестроился в правый ряд да и ехал за мной потихонечку. Почти полтора километра, пока у меня кукушка на место не встала. Я тогда, кстати, и понял, что, наверное, пора завязывать. Всех денег не заработаешь, а нервная система – одна…

– Нежные вы, гляжу, какие, – хмыкает Глеба. – Мне вот как-то всегда не до того было. То семью кормить надо, то дом строить, то, сейчас вот Игоряну квартиру пришла пора покупать, на третий курс пацан перешел. Не до тонкости переживаний, короче.

Я снова достаю из кармана электронную сигарету.

Делаю пару глубоких затяжек и убирать ее уже как-то не собираюсь.

Надо бы все-таки сходить в тамбур, покурить, пока еще любимое и родное правительство это самое дело вообще окончательно не запретило.

Мудаки, конечно, что тут еще сказать…

– Игорян, – уточняю, – это же у тебя от первого брака?!

– Угу, – кивает. – Парень же не виноват, что у него мама дура.

Я вот даже и теряюсь немного.

Сам вторым браком женат, и у самого – ну точно такая же жизненная история.

Один в один.

– Ну, да, – тяну.

Глебушка хихикает.

– Славкин! – командует. – А что сидим, кого ждем?! Нормальные-то пацаны посидят-посидят, да и выпьют маленько…

…Подняли по третьей.

Молча, разумеется.

Мы с Лариным в одних и тех же войсках служили, у дяди Васи, там про третий тост объяснять никому ничего не надо.

Славян не служил, конечно, но с нами – уже привык.

Выпили.

Закусили чем бог послал.

– Ладно, – поднимаюсь. – Пойду я в тамбур, отравлю организм никотином. Не балуйтесь тут без меня…

Глава 5

…Я вот вообще не понимаю, кстати, как буду ездить в поездах, когда в них запретят курить окончательно.

Даже, вот, подумать боюсь.

И дело тут даже не в том, что «не утерпишь»: эта-то проблема как раз вполне себе даже и решаемая.

Те же электронные сигареты, да и открытое окно в сортире еще пока что никто не отменял.

Но – вот так постоять в тамбуре в одиночестве, слушая стук колес и разглядывая проносящиеся в ночной темноте огоньки грустных северных полустанков, я уже не смогу.

Просто – повода больше не будет.

А жаль…

…Потому как не знаю, как у вас, а у меня – именно вот в такие моменты по-настоящему хорошо думается.

В том числе и о стране, в которой мы все с вами живем.

Нет, правда.

Бесконечность пространств, сумеречное спокойствие лесов, однообразие полустанков или, как сейчас, ночью, тревожная желтизна пристанционных огней под монотонную музыку стука колес и качающийся вагонный пол под ногами – это едва ли не лучший фон для одиночества и понимания, которое только и возможно при одиночестве. Поезда вообще изначально заражены экзистенциализмом, а курящие тамбура тем более: жесткая замкнутость железной коробки, помноженная на проносящуюся за окном бесконечность, способствуют погружению в себя, одновременно тревожа и успокаивая.

Особенно после третьей рюмки, ага.

А после пятой так вообще возникает риск впасть в меланхолию, с переходом, после седьмой-восьмой, в слегка пошловатую сентиментальность. И вам после этого только и остается, что допиться до полного катарсиса.

Шучу-шучу.

Просто в этой жизни хватает вещей, от которых только ирония и спасает.

И – более ничего.

Ибо верхние пуговицы у рубашки, безусловно, можно и нужно время от времени расстегивать, но человек, постоянно расстегнутый до пупа, теряет стиль: и прощать себе такого нельзя, потому как это прямой путь к деградации, поскольку в определенном возрасте утрата стиля начинает грозить потерей самого себя, и это начинаешь чувствовать как никогда остро и наверняка…

…Покурил.

Уткнулся слегка разгоряченным лбом в холодное оконное стекло. Ай, думаю, какие мы все-таки молодца, что снова туда выбрались.

Ай, молодца…

…В купе, когда я вернулся, уже вовсю спорили про Украину.

Вот сколько не езжу последнее время по России – всюду говорят о войне.

И хорошо, кстати, что пока еще только говорят.

Когда я вошел – замолкли.

Просто у каждого своя работа, а в доме повешенного о веревке как бы не дискутируют, да…

– Гкхм, – наконец-то прокашливается Славян.

Я киваю.

– И о футболе, – говорю, – тоже ни слова. В гробу я их, мать, через поперечную, видал. Обо всем остальном – да сколько вам будет угодно…

– Не понял? – удивляется Глеб. – А при чем тут футбол?

Я хмыкаю.

– А при том, что сольют наши на чемпионате мира, – кривлюсь. – Позорно и скучно сольют. Особенно если без Широкова. Я поэтому сейчас с вами тут. В поезде на Кольский еду. А не на самолете в Бразилию лечу.

– Да, – вздыхает Славян, – я, в общем, тоже…

Покривились, пожали друг другу руки.

Славка принялся разливать.

– А скажи, – все-таки решается, – Валерьяныч. Чё там в ваших верхах по Украине-то слышно? Ну ведь все равно в покое не оставим. Будем, как твой любимый кот, вокруг сметаны ходить. Так что лучше уж тут, в поезде поговорить. И ехать себе с чистой головой дальше на Кольский, как считаешь?!

Я вздыхаю.

– Это, – интересуюсь ехидно, – в каких «верхах»? Ты отечественную журналистику, что ли, в виду имеешь?

Он кривится, подмигивает:

– Знаем мы, – говорит, – твою «журналистику», Валерьяныч…

…Знает он, думаю.

Убивать таких «знатоков»…

Но в ответ только вздыхаю:

– Если б, – говорю, – ты, Славка, реально что «знал», ты б меня сейчас вообще ни о чем бы и не спрашивал. Потому как был бы ты тогда под очень, извини меня, даже и серьезной подпиской…

Посмеялись.

Я взял ломтик сала, завернул в него разрезанную пополам дольку чеснока, макнул в горчицу, положил на кусок черного хлеба.

Поднял рюмку:

– Давайте, – говорю, – парни, для начала выпьем. За то, чтобы дрянь, которая шагает сейчас по украинской земле, никогда не пришла на нашу…

…Ларин покивал, пожевал губами.

Славка просто выпил.

Согласился, значит.

Да и у меня водка тоже как-то очень по-доброму провалилась.

Добавил к сооруженному бутерброду ломтик малосольного огурца, зажевал, горчица пряно обожгла рот.

Подумал.

Соорудил следующий и сразу же после этого понял, что что-то пошло не так.

В смысле, – есть как-то сразу и неожиданно – расхотелось.

Нда.

Ну, да ладно, может быть, чуть попозже…

…Гляжу, а парни – молчат.

Смотрят.

Ждут.

Надо все-таки, стало быть, отвечать.

Даже если и не хочется…

– Плохо там все, – говорю, – мужики. Очень плохо. Там, похоже, теперь только война и будет. Долгая, гражданская и настоящая…

Глеб мотает головой.

Сглатывает.

– Вот так вот, значит, – тянет, – говоришь…

Я – только киваю.

Глебушка отбирает у Славки бутылку и начинает решительно разливать по следующему «дозняку».

– Нас, – даже не спрашивает, утверждает фактически, – естественно, тоже коснется?

Тут даже Славян фыркает.

– Нет, – кривится, – блядь. Нам дадут в стороне постоять. Ага…

Смеемся.

Негромко и не очень весело.

Но – смеемся.

А что нам, плакать, простите, что ли?!

Лучше уж – если так…

Глава 6

…Проснулся я оттого, что мы где-то стояли, сильно храпел Славка и слегка побаливала голова.

Натянул шорты, футболку, взял сигареты, вытолкал тело в коридор.

Глянул сначала в окно, потом на часы, прикинул.

Так.

Пять минут десятого.

Значит, Питер.

Ладожский вокзал, если мне склероз, конечно, не изменяет.

На перрон, что ли, выйти?!

Подошел к висящему на стене между двух вагонных окошек расписанию, еще раз сверился с часами: да нет, нет никакого смысла, через пять минут уже отправляемся. Лучше спокойно в тамбуре покурить…

…Пока курил в опять одиноком тамбуре, – смотрел в окно и ломал глаза о нудный питерский дождь.

Удивительный город, думаю, все-таки.

Абсолютно не вписанный в ландшафт.

И, более того, этому унылому ландшафту – какой-то совершенно чужеродный, что ли. Такое ощущение, что его тут просто не должно быть.

В принципе.

А он – есть.

И даже люди живут…

…Затушил окурок, выкинул, сплюнул туда же, в пепельницу, доплелся до купе, сделал длинный глоток из стоящей на столике полупустой бутылки ирландского виски (ничего себе, мы вчера, оказывается, еще и до виски добрались!) и снова завалился спать.

За тонкой стенкой в соседнем купе шумели и что-то двигали: видимо, кого-то в Питере подселили.

На этом, собственно говоря, и заснул…

…В следующий раз меня разбудил уже проснувшийся и даже умытый Славка.

– Вставай, – говорит, – Валерьяныч. Одиннадцать уже, к Волховстрою потихоньку подъезжаем. Надо бы выползти, пива купить. Холодненького, там бабки носят. А то башка что-то раскалывается, как ненормальная…

…Усадил себя вертикально, с трудом разлепил глаза.

– А этот что? – киваю на распростертое тело Глеба.

– Мертвый, – морщится Славян. – Даже пробовать поднимать не буду. А ты хоть покуришь заодно.

– Я, между прочим, все слышу, – неожиданно говорит распростертое тело. – Но вставать реально отказываюсь, пока вы пива не принесете. На меня, кстати, бутылки, минимум, три. А лучше четыре. И окушков пару сушеных у старушек, кстати, купите. Тогда, наверное, – поднимусь…

…На перрон Волховстроя мы со Славкой выпрыгивали едва ли не первыми.

Люблю, кстати, Север.

Чистенько здесь все, аккуратненько, не то, что на Юге.

И воздух совсем другой: свежий, смолистый, несмотря на вполне себе ощущаемые «элементы промышленного пейзажа».

Впрочем, – я все равно тут же закурил…

…Славян, стуча и быстро перебирая копытами, тут же умчался куда-то вдаль в поисках холодного пива, а я, напротив, начал неспешно прогуливаться среди немедленно заполнивших перрон лоточников с копчеными сигами, угрями и отчего-то водящимся исключительно на Дальнем Востоке терпугом.

Рыба, честно говоря, большого доверия не вызывала.

Явно коптили «жидким дымом», причем в промышленных количествах, а это, что называется, – от греха.

Наконец приглядел скромно стоящего в стороне слегка помятого мужичонку с вязкой сушеных окуней.

– Что, – спрашиваю, – отец? Ломает?

Его аж передернуло.

– Да перебрали, – морщится, – вчера с зятем на рыбаловке. Вот, думаю, продать что-нибудь да подлечиться…

Тут как раз кстати и Славян назад прискакал с двумя тяжеленными пакетами.

– Во, – хвастается, – «Жигули» разливные надыбал. И холодненькое…

…Глаза у мужичонки загорелись волчьим огнем.

Пожалел дядьку, сунул ему бутылку.

– На, – говорю. – Лечись. Рыбу-то за сколько отдашь?

Он аж чуть не прослезился.

– Ну, мужики, – качает головой. – Вот сразу людей правильных видать. Вот прям бесплатно бы отдал, если б зятек за вокзалом не мучился. Он у меня с армии недавно пришел, молодой еще, стесняется идти торговать…

– Пятьсот, – спрашиваю, – за всю вязанку хватит?

– Да ты чё! – вздрагивает. – Я тебе и за триста отдам! Нам только подлечиться…

…Хмыкнул, сунул ему пятисотрублевую купюру, выхватил окуней и – вместе со Славкой галопом к вагону: поезд, по моим расчетам, уже через пару минут должен был отправляться.

Слава Богу, кажется, пока успеваем…

…Славян сразу помчался в купе, я же притормозил рядом со скучающей разбитной проводницей:

– Пару затяжек, – спрашиваю, – еще успеваю?

– Да дыми, – машет рукой. – Вон, видишь, красный пока горит. Случилось у них там впереди что-то, еще минут пять-десять дополнительных простоим, передали. Ничо, нагоним потом…

Отдышался, полез в барсетку за сигаретами.

В принципе, конечно, можно сказать, – повезло…

…Домой, думаю, что ли, тогда позвонить, пока на станции мобильный работает?

Отошел немного в сторонку, достал телефон, набрал номер.

Жена откликнулась сразу.

– Что, – спрашивает, – алкаши? Проснулись?!

– Угу, – хмыкаю. – На Волховстрое стоим. Пиво покупаем.

– Вы там смотрите, – беспокоится, – не перебирайте.

Я вздыхаю.

– Да ладно, – говорю, – Инг. Взрослые уже мальчики. Разберемся. Ты мне лучше скажи, как там вы с котами? Не скучаете?

Инга фыркает в трубку так, что я ее аж подальше от уха убираю.

Чисто на всякий случай:

– Я еще не успела, – смеется. – А коты так вообще еще дрыхнут, не просыпаясь. Кот в твоем кабинете, на подоконнике, на солнце. А девочка тут у меня, в гостиной, на подушке устроилась. Даже не обращает внимания на рёв моторов: я тут квалификацию «Формулы-1» пересматриваю, в редакции попросили материал написать…

– Ну и ладненько, – вздыхаю во второй раз. – У нас тоже все хорошо. Я, кстати, побегу, наверное, а то поезд скоро отправляется.

– Давай, – фыркает. – Вали. Вечером мне откуда-нибудь из Медвежьегорска набери. А то потом у вас опять связи неделю не будет. Чмоки.

И – отключается.

Вот, блин, на фиг, думаю, и поговорили…

…Покачал головой, поискал глазами урну на перроне.

Не нашел.

Плюнул, отщелкнул окурок на пути и, подмигнув проводнице, не торопясь было собрался полезть обратно в вагон.

Ладно, думаю.

Проехали…

…Фактически у входа в тамбур курил тонкую коричневую сигарету такой красавец, что я чуть не поперхнулся.

Высокий, худощавый, мужественно-светловолосый, с щеголеватой бородкой, в очках с тонкой металлической оправой, в высоких замшевых песчаного цвета берцах и защитного цвета гортексовской бандане, повязанной на манер шейного платка. Я как-то в своих драных джинсовых шортах и шлепанцах на босу, естественно, ногу даже почувствовал себя как бы немного бедным родственником.

А ведь – тоже рыбак, наверное, думаю.

Вон как роскошно бандану-то повязал.

Как в кино.

Но больше всего, признаюсь, восхитили именно берцы: это как же надо себя любить, чтобы зашнуровывать эту красоту всего лишь для того, чтобы пять минут неспешно покурить на перроне?!

Нда…

…В свободной от пижонской сигареты руке красавец небрежно держал небольшой лоточек со свежеприобретенными золотистыми копчеными сигами. На неискушенный нюх пахли они обалденно, конечно, даже характерный чуть кисловатый аромат «жидкого дыма» как-то не очень ощущался.

– Что, – хмыкает, кивая на связку моих сушеных окуней, – ничего поприличнее не нашли, или денег не хватило?

Я нервно сглотнул.

Вот ведь мать…

…Чуть отодвинул красавца плечом, грузно полез мимо него и проводника в тамбур.

– Сортир, – оборачиваюсь, – в конце вагона, по коридору. В этих новых поездах от РЖД они достаточно чистые. Только чересчур долго не занимайте, вы тут, знаете ли, не один…

…В купе уже вовсю радовались жизни и пили пиво.

Не торопясь и с подобающим случаю наслаждением.

Я бросил связку окунишек на столик, сгреб с него запотевшую бутылку, прижал ее сначала к разгоряченному лбу, потом молниеносно вскрыл при помощи зажигалки и, естественно, – присоединился.

– Валерьяныч, – укоризненно тянет Глебушка. – Вон, на столе ножик швейцарский лежит. А из него торчит разложенная открывалка. Ну и зачем?

– Извини, – отрываюсь от горлышка. – Не разглядел…

…Мимо купе тем временем продефилировал недавний красавец, распространяя вокруг ароматы копчения, и скрылся, судя по всему, в соседнем с нашим купе.

Так вот кто, думаю, мне утром под Питером заснуть-то не давал.

Неудивительно, в общем-то.

Глеб тоже проследил за его удаляющимися замшевыми берцами, задумчиво покачал головой и покрутил пальцем у виска.

– Питер, – жму плечами, – похоже. А это не всегда только город, это – иногда еще и диагноз…

Славка неприлично заржал.

Ну, да и Бог с ними со всеми, в принципе.

Со всеми.

Я сделал еще глоток.

– А не усугубить ли нам, братия? – интересуюсь. – Я здесь с утра где-то виски видел ирландский. А вот как вечером его пили, что-то и не помню ни фига…

Глава 7

…Вот почему так получается, что по дороге на рыбалку мы всегда пьем?!

Ведь взрослые, самодостаточные люди.

Вполне себе, кстати, даже и успешные.

А иной раз, – ну, прям как дети малые.

Колеса – стук.

Рюмка – звяк.

Водка – бульк.

Да…

…Пиво быстро наскучило, и разговор пошел, как водится, философский.

У людей, живущих в плотном информационном потоке, вообще, как я все чаще замечаю, не остается толком и тем-то, чтобы вот так вот неспешно поговорить о чем-нибудь общем и бесконфликтном.

Рыбалкой это, в принципе, лечится.

Но не на первый день…

…Увы.

Я вот раньше всегда недоумевал: что заставляет умных, мыслящих людей торчать днями жопой, простите, в небеса на приусадебных участках. А недавно неожиданно поймал себя на мысли, что получаю удовольствие, поливая на даче посаженные в прошлом году там яблони и черешню.

Поэтому тут, думаю, дело, конечно, не в каком-то стремлении «опроститься», а просто – есть все-таки что-то такое глубоко неправильное в городах.

Еще раз: рыбалка это, в принципе, лечит.

Может, поэтому и ездим на нее, как только есть такая возможность.

Но пока – ладно.

Пока еще можно немного и поговорить…

– А еще у нас на нашем оренбургском заводе недавно смешная история была, – продолжает тем временем Глеба. – Главный инженер, понимаешь, на своих сослуживцев обиделся. Воруют, видишь ли, не по чину. Ну, нас и отправили туда с аудиторской проверкой…

…Колеса – стук.

Рюмка – звяк.

Водка – бульк.

И только чайная ложка в тонком стакане с подстаканником дребезжит как-то совсем даже и не по делу…

– Пойду-ка я, – вставая, хлопаю себя по карманам, потом-таки обнаруживаю сигареты на столике, – покурю…

– Ты же только что дымил, Валерьяныч, – отвлекается на секунду от глебушкиной истории Славка. – Хорош здоровью вредить.

Я вздыхаю.

– Так ведь хочется, Слав…

Он на секунду задумывается.

– Аргумент…

…За окном тамбура был дождь.

Мелкий.

Летний.

И – лес.

Низкое небо царапали проносящиеся верхушки сосен, бежали мимо бесчисленные речки, речушки, ручейки.

Карелия.

Уже Карелия.

Бог ты мой…

…Докурил, вернулся в купе.

Там по-прежнему спорили и выпивали.

Все как всегда.

– А мы, – говорю, – кажется, уже в Карелию въехали…

– Ну да, – смотрит на часы Славка. – Жди. В Карелию. Мы еще даже до Лодейного Поля не добрались, так что пока по Ленинградской области шпарим. Или Санкт-Петербургской теперь?! Хрен их, простите, разберет…

Жую губами.

Прикидываю.

– Успокойся, – говорю. – Ленинградской пока еще. Хотя, конечно, если честно, то и вправду, дурдом…

– А Карелия когда начнется, – неожиданно влезает Глеб, – перед Свирью?

Славян отрицательно качает головой.

– Не-а. Свирь тоже еще Петербуржская. Тьфу, Ленинградская, конечно. А вот после нее уже сама Карелия и начинается. Ох, как же там хорошо…

Согласен, думаю.

Хорошо.

Да и сам ты, Славка, – парень, в общем-то, неплохой…

– Наливай, – говорю, – географ. Выпьем за твои познания…

– Да я, – смущается, – честно говоря, перед поездкой специально карту смотрел. Просто интересно было…

– Ты не рассуждай, а исполняй, что тебе говорят старшие товарищи, – Глеб лезет в походный холодильник с продуктами, – я пока закусь организую. Допустим, порежу языка. Домашний, сам варил. А ты давай, наливай-наливай…

…С очередной рюмкой пришлось, правда, повременить.

Ждать.

Пока Глеб аккуратно выкладывал отварной язык из фольги, пока резал ломтиками черный хлеб и соленый огурец.

Пока вываливал на отдельное пластиковое блюдце одинаковыми горками злой белый хрен и густую деревенскую горчицу.

Пока вскрывал небольшие пластиковые контейнеры с тертыми, с чесночком, свеклой и морковью, заправленными сыром и майонезом.

Чуть водка не остыла, а мы со Славяном слюной предательской не изошли.

Но зато потом…

– Ну, – говорю, – парни. За Север! Разное тут у нас с вами бывало, конечно, но хорошего все-таки больше. Много больше! За новую встречу с ним и за то, что ее-таки не удалось избежать. Прозит!

Выпили.

Закусили тающим во рту языком со злым, острым хреном.

Полюбовались на проплывающие за окном тоскливые и дождливые северные пейзажи.

И что же нас так сюда, в эту нелюдимую хмарь? так тянет-то все-таки, думаю?!

Ну, ведь не тропики вообще ни разу.

Не устремленные в поднебесье Альпы, с их звонкими ручьями, в которых мы как-то года три назад ловили той же компанией пятнистую осторожную форель.

Просто – Север.

Каменистый.

Чаще унылый, чем радостный.

С комарами, гнусом, редким на топких Кольских болотах лесом и злыми худыми медведями.

А ведь не поедешь – год потом будешь переживать.

Лицензионная семужья рыбалка в этих местах – короткая.

Можно и не успеть.

Нда…

– Валерьяныч, – хрустит зеленым луком Глеба, – а ты, кстати, как, в этом году нахлыст опробовать не решил?

Я жму плечами.

– Да черт его знает, – морщусь, – взял на всякий случай двуручник. И набор мух прикупил. Съездил перед этим, опробовал его на прудах, на форели. Вроде бросок нормальный идет. Дальше надо на речке тренироваться уже. Но тут как пойдет, если на блесну будет хорошо ловиться, то даже и не знаю. А если нет – буду, конечно, пробовать…

Глеб согласно кивает.

– Я тоже, – соглашается, – двуручник взял с собой на всякий случай.

Я фыркаю.

– Ты, – прошу, – уж не путай. Ты все-таки более-менее опытный нахлыстовик. И я, убежденный спиннингуй, а нахлыстовик чуть ли не первогодок…

Ларин философски улыбается.

– Все мы когда-то что-то начинали. Спиннингист ты, конечно, очень сильный, тут я не спорю. Но нахлыст – это, брат, все-таки высший пилотаж…

Я соглашаюсь и киваю Славяну на пустые рюмки, чтобы не отвлекался и разливал.

А то разучится еще, понимаешь…

…Через некоторое время разговор закрутился вокруг приманок.

Глеба у нас, понятное дело, предпочитает мух.

Ну, а поскольку руки у него из какого надо места растут, – делает их сам. У него в доме, – а он у нас за городом жить предпочитает, – целая мастерская оборудована.

Славка, хоть и тоже предпочел бы жить за городом, вынужден жить в Москве.

И не то чтобы тут вопрос денег, славянова квартира, думается мне, подороже глебушкиного дома стоит. Просто образ жизни такой: Славка вообще, несмотря на происхождение и всю, даже чуть показушную, тягу к деревенскому, – самый, наверное, городской из нас изо всех человек.

Он постоянно чуть настороже.

Ему всегда очень важно, что о нем подумают и какого мнения о его нескромной персоне будут окружающие.

Ловить он предпочитает на тяжелые блесны и джиг и обладает страшным, нечеловеческим терпением, часами впустую «обстреливая» с мощной палки тяжелое тело реки джиг-головками в ожидании пятнадцатиминутного выхода судака.

Ловит он при этом, надо отдать должное, очень и очень здорово. Возможно даже, хоть и тяжеловато в этом признаться, лучше, чем мы все вместе взятые.

Я же – на удивление всеяден.

У меня есть и квартира, и дом в ближнем Подмосковье, и жить мне нравится почти одинаково и там, и там.

Мне одинаково нравится тяжелый джиг и работа деликатными палками.

Вон даже нахлыст начал осваивать, на старости-то лет, блин…

– Может, – поднимаюсь, – парни, я пойду, чайку закажу? А вы тут приберетесь пока. Хорош уже язык глебушкин водкой-то запивать, скоро все купе хреном с чесноком провоняет. А если кто хочет чем еще кроме чая продолжить, то вон, у меня в сумке сверху еще две бутылки вполне пристойного вискаря. Односолодовый, кстати. И торфяной…

Глеб смотрит на меня почти с восхищением и тянет большой палец вверх.

– Во, – кивает. – Ну, что тут еще-то можно сказать?! Мужик!

Глава 8

…На подъезде к Свири дождик неожиданно закончился, и купе залило солнцем. На перроне, когда мы туда наконец-то вылезли, тоже было солнечно, но все-таки довольно ощутимо прохладно.

Дул легкий ветерок.

Славка и Глеб, как только вышли, сразу же, как на пожар, схватились за мобильные телефоны.

Я немного подумал и тоже набрал жену.

– Что, – интересуется, – неужели уже в Петрозаводске?

– Да нет, – смеюсь. – Просто Свирь, стоим здесь долго. Вот, вышел на перрон покурить, решил набрать…

– Делать тебе, – хмыкает, – нечего.

– Нечего, – соглашаюсь.

– Ну да, – вздыхает. – Ты же в поезде едешь. А я сижу, статью заканчиваю. Потом еще к ней фотографии отбирать…

– Понятно, – вздыхаю в ответ. – Все-таки два журналюги в одной семье – это некоторый, так сказать, перебор…

– Не льсти себе, – ехидничает. – Ты уже давно не журналюга. Ты – лицо из телевизора. И интервью ты, кстати, уже давно не берешь, а даешь…

Я сглатываю.

– Проехали, – говорю, – любимая.

Она на секунду замолкает.

– Да, – сглатывает в ответ. – Извини…

Некоторое время молчим.

– Ладно, – вздыхаю. – Я же говорю, проехали…

Она вздыхает в ответ.

– Нет, я все понимаю. – Я прямо вижу, как красиво она кривит губы в телефонную трубку. – И что так надо. И что деньги из воздуха не берутся. И что мужик не может вечно быть даже очень удачливым щелкопером. И то, что ты по-прежнему отлично пишешь. Но в редакции ты, по-моему, был куда более счастливым человеком. Потом этот чертов бизнес. Про твои сегодняшние дела я и не говорю…

Я чувствую, что еще немного, и она расплачется.

Вот ведь черт…

– Ингусь, – хмыкаю, – ты, по-моему, больше меня по этому поводу переживаешь. Береги себя. Главным для меня все равно было книжки писать, а не статьи. А этого у меня никакое мое нынешнее место работы не отберет…

Она, кажется, немножко успокаивается.

– Книжки, – тянет. – Книжки – это да, это хорошо. Ты когда в последний раз текст-то в издательство сдавал?

– А вот это – не надо, – смеюсь. – Это в данном случае не главное. Я и сейчас с текстом ковыряюсь с новым, где-то как раз на середине. Да, идет туговато. Но – идет…

– Ну, и слава Богу, – вздыхает. – Ладно. У меня все в порядке, у котов тоже. У тебя, судя по всему, аналогично. Поэтому я пошла работать дальше. А ты иди дальше бухай, пока такая возможность есть и меня нет рядом…

– Это, – соглашаюсь, – одно из редких преимуществ твоего отсутствия, да. Пойду воспользуюсь…

– Пока, – смеется.

– И тебе, – ухмыляюсь, – тоже, пожалуй, не хворать…

…Вот ведь, думаю, блин.

Ну, да ладно.

Жизнь…

…Поискал глазами бабульку на перроне, что-то неожиданно и дико захотелось местных пирожков с рыбой.

И – ни одной.

Пришлось направиться к проводнице, уже другой, не той разбитной красотке с двумя золотыми фиксами. Та, видимо, спать ушла, благополучно сдав смену вот этой вот немного сутулой тетеньке с поникшей фигурой и неисправимой усталостью в самых уголках глаз.

– Здравствуйте, – говорю, – я из вашего вагона пассажир, из шестого купе.

Она только кивает.

Знаю, мол.

Звуков издавать даже не удосуживается.

– Мы тут, – начинаю объяснять, – с товарищами каждый год на рыбалку ездим. Если получается, то вообще по два раза в год. И всегда покупали тут, в Свири, у бабушек пирожки с рыбой, уж очень они тут у них вкусные. А сейчас гляжу – что-то и нет никого…

Она снова кивает, поднимает на меня усталые и, когда-то, судя по всему, очень красивые глаза.

Наконец, заговаривает:

– Так гонять их стали. Сами раньше у них всегда затоваривались.

– А что так? – удивляюсь. – Эти-то кому помешать могли?!

Она только хмыкает:

– Так приказ. О запрете торговли на перронах. По всей России сейчас так будет.

– О как! – удивляюсь еще больше. – А что тогда мужиков на Лодейном Поле с их палеными сигами не гоняют?!

– Так им заплатить есть чем, – хмыкает еще раз.

Потом задумывается:

– Или начальник вокзала там не такой зверь…

Я только вздыхаю.

– Жалко, – говорю. И снова лезу в карман за сигаретами.

Она опять пожимает сутулыми плечами, и в этом пожатии – такая русская покорность судьбе, что мне даже как-то отчего-то становится стыдно, и я отхожу, как можно более деликатно прикуривая…

– Извините, – неожиданно слышу у себя за спиной.

И голос неожиданно как раз такой.

Извиняющийся.

Как и сами слова.

Хотя, в принципе, вроде как и мужской.

Я поворачиваюсь.

Дядька.

Где-то моего возраста.

Может, чуть помоложе: мне, если я не с бодуна, несмотря на определенную грузность фигуры, никто не дает моего почти что полтинника, все считают «мужчиной под сорок» в худшем для меня случае.

А вот похмелье – да, выдает.

Ну, да не в этом дело, – дядька, в принципе, как дядька: бесцветный, в джинсах и фирменной «шимановской» рыбацкой ветровке, с острым носом, давно наметившимся брюшком и серыми водянистыми глазами.

И к бабке не надо ходить, что из славного города Санкт-Петербурга.

Их типаж.

– Слушаю вас, – говорю. – Чем-то могу помочь?

Мужик мнется.

Ну, да мне, в общем-то, пофиг.

Мне торопиться некуда.

Стою.

Курю.

Жду…

– Видите ли, – рожает, наконец, – вы только что уж очень нелицеприятно высказались про копченую рыбу с Лодейного Поля. Вы уж простите, я невольно подслушал…

– Да делов-то, – хмыкаю. – Если б я от кого скрывался, то это другое дело. А так-то что. Слушайте на здоровье.

– Да нет, вы меня не так поняли, – улыбается уголком рта.

Ага, думаю.

Нет.

Я тебя именно что правильно и понял.

У тебя – свои профессиональные привычки.

У меня – свои…

– Я ваш сосед, мы в соседних купе едем. И вот поэтому меня так ваша реплика о копченой рыбе с Лодейного Поля и заинтересовала. У меня просто товарищ там целый лоток закупил, но мы их еще не начинали.

Я ухмыляюсь.

– Товарищ, – спрашиваю, – высокий такой, в желтых берцах и синем шейном платке?! Так я ему еще сразу после покупки адрес туалета подсказал. Так что, если еще не ели – это хорошо. Травануться, может, и не траванетесь, но если желудки нежные, городские, то некий дискомфорт гарантирую. И дело тут даже не столько в «жидком дыме». Рыбу-то чер-те откуда везли, и чер-те как она хранилась перед горячим копчением. А копчение все-таки достаточной термической обработки, знаете ли, не дает…

– Но он же сказал, что у местных брал, – говорит растерянно.

Я всхохатываю.

– Местный, – говорю, – знаете ли, местному рознь. Там несколько больших фабричных коптилен или одна, но очень большая: хрен его знает, если честно. Но то, что рыба коптилась именно фабричным способом, причем самым варварским, с «жидким дымом», это – несомненно. Для опытного человека, по крайней мере. А этот «дым», знаете, чем в первую очередь плох?! Тем, что наглухо перебивает все запахи, в том числе и если рыба «с душком». А как она не будет с душком, если того же терпуга аж с Камчатки сюда везут?! Он вообще-то только на Дальнем Востоке водится. И как сюда попадает, логистику сами себе представить можете, наверное. И угрей здесь нет, они водятся южнее. Большое производство, короче. А «местные», которые по перрону бегают – это всего-навсего реализаторы. Причем, я так подозреваю, реализаторы в том числе и «брака», и «левака»: документы-то у них никто не спрашивает, и санконтроля никакого. Так что эти дяди – это не бабушки с пирожками. Ну, – совсем…

Он аж побледнел.

– Там же, – взмахивает руками, – сейчас Алёна может проснуться! А она копчения очень любит. Побегу выкину, если успею. А если не успею, то так хотя бы предупрежу…

…Глядя ему в спину, я не то чтобы не завидовал этой Алёне.

Скорее сочувствовал.

Когда матерый дядька, да к тому же еще, весьма похоже, отягощенный достаточно специфической профессией, с таким жаром принимается о ком-то заботиться – тут жди беды. Причем, беды фактически неминуемой.

Я докурил сигарету, сплюнул в сторону урны, порадовался, что попал, и медленно побрел к тамбуру.

Скоро уже отправляться будем.

Пора…

Глава 9

…Прошел по узкому вагонному коридору, поминутно извиняясь перед отклячившими задницы попутчиками, заглянул в пустое купе. Мужики еще где-то слонялись по перрону.

Вышел в коридор, выглянул в окошко: точно, вон они, красавцы, – один по телефону разговаривает, другой в киоске что-то покупает.

И, готов спорить, что это – мороженое.

Или еще какие ватрушки.

Глеба и сладости – это вообще отдельная тема.

Он как-то у меня на дне рождения, к радости уж и не знавшей, как от него избавиться, жены, фактически в одиночку расправился с огромным подарочным тортом: и это после пары мисок ухи и хорошей порции шашлыка. Я, кстати, вообще последнее время день рождения, а он у меня зимой, предпочитаю за городом встречать, на даче: мужики у мангала кучкуются, под водочку, а девчонки у камина.

И всем хорошо.

Но Глебушка тогда – реально отличился, жена до сих пор восхищается.

Красавец…

– Извините, разрешите пройти, – снова слышу уже знакомый, слегка скрипучий голосок своего вокзального знакомого.

Ну да.

Вот всегда так: сначала, протискиваясь, возмущаешься откляченными задницами.

А потом доходишь до места – и немедленно отклячиваешь свою.

Нехорошо.

– Это вы меня извините, – отступаю обратно в купе. – Проходите, пожалуйста.

Он вздыхает.

– Не проснулась пока, слава Богу, – вздыхает неожиданно, чуть ли не на правах старого знакомого. – Алёна, в смысле, не проснулась. Успел выкинуть. Спасибо, что предупредили. А Геннадию, сейчас вернется, я задницу-то надеру.

Так, думаю.

Понятно.

Пижона зовут Геннадий.

Совершенно избыточная, конечно, на мой взгляд, информация.

– А вы, видимо, тоже на рыбалку едете, – спрашиваю, чисто из вежливости, чтобы поддержать разговор.

Куда они там и с кем едут, мне, разумеется, в принципе, по барабану.

И это еще очень мягко сказано.

Но он неожиданно радуется вопросу, как дитя конфете «Мишка на севере».

Ой, блин…

…Хорошая же у них там компания, если мужику и поговорить толком не с кем.

Дела…

– На рыбалку, – несколько раз мелко-мелко и немного суетливо кивает, – да. На семгу. Хариуса я уже как-то пару раз в Карелии ловил, приходилось. Однажды даже кумжу поймал! А вот за семгой впервые еду…

– Понятно, – киваю в ответ. – А берег какой? Белое, Баренцуха?

– Что-что, простите? – пугается. – Мы на речку едем, на Варзугу. Точнее, на один из ее притоков.

Я вздыхаю.

– Я имел в виду, какой берег Кольского полуострова, – говорю. – И в какое море речка ваша впадает. Ну, так-то понятно, что Варзуга – это южный берег, побережье Белого моря, Терской район. Мы, в общем-то, тоже в те места. В Кандалакше выгружаемся. И до Умбы.

– И мы тоже в Кандалакше выходим, – радуется. – Но в Умбе останавливаться не будем, дальше поедем.

Я фыркаю.

– Ну, – смеюсь, – мы тоже в самой Умбе блесны полоскать не собираемся, там уже давно все убито, хоть и места, конечно, живописные. Нет, поймать-то там рыбу при определенной терпеливости и нормальном уровне мастерства можно, вполне. Только на фига?! Такой интенсивности рыбалку я себе могу и где в Подмосковье организовать, хоть и не на семгу, конечно…

– А где ловить собираетесь? – интересуется.

– Да там же, – киваю, – на притоках Варзуги. Если конкретно, то на Инделе лагерем стоять будем. Но и на Пану заедем, разумеется. Спортивную лицензию на «поймал – отпустил» я на всякий случай на обе речки заказал. И на «изъятие», кстати, тоже. Мало ли что…

– Вот как здорово! – радуется. – Мы тоже именно в те края.

Потом неожиданно замечает, что по коридору от тамбура начинает пробираться все тот же пижонистый Геннадий, и хищно прищуривается:

– Вы меня извините, – скалится недобро. – Мы с вами попозже еще обязательно поговорим. А пока у меня сейчас будет разговор чуть менее приятный, но, увы, чуть более обязательный. Ну, напросился человек.

– Понимание, – киваю. – Я бы, наверное, тоже так вопрос бы решал.

Он вздыхает.

– Да уж, – фыркает. – Особенно если учесть, что вы этого придурка предупреждали. А я-то все думаю, на кого он жаловался, что ему «сосед нахамил». Спасибо вам, кстати. Меня вообще-то Олег зовут.

– Валера, – протягиваю ему ладонь. – Ну, да ладно, идите, разбирайтесь. Позже пообщаемся…

…Тут и мои придурки как раз очень вовремя подкатили.

Глебушка, естественно, с громадным пакетом мороженого, которое тут же и начал мне предлагать, даже, можно сказать, навязывать. Я, впрочем, на эту тему особо не заморачивался: то, что мы со Славяном не «поможем», эта сволочь, в общем-то, и в одиночку осилит без проблем, я уже рассказывал.

Делов-то.

Поэтому поковырялся в его пакете, покачал отрицательно головой и с удовольствием налил себе в вымытый стакан из-под чая еще на два пальца доброго торфяного виски, из того запаса, которым мы до прибытия в этот славный город Свирь самым что ни на есть решительным образом развлекались.

Впрочем, – какой уж тут на фиг «город».

Так, городишко.

Хотя название, конечно, – есть в нем что-то такое, очень правильное.

Плохое место таким красивым именем не назовут…

…Славка немного подумал, к кому из нас с Глебушкой присоединиться, и присоединился именно ко мне. Да и сам Глеб жестами, ибо рот был занят мороженым, показал, чтобы ему тоже набулькали.

Поезд, кстати, тронулся как раз в тот момент, когда мы сдвинули стаканы, и я увидел в этом какой-то определенный символизм…

…Славка проглотил налитое первым.

Одним большим, красивым глотком.

Скривился.

Потом выдохнул с удовольствием.

– Что, кстати, за черт тут с тобой лясы в коридоре точил?! – интересуется.

Я только плечами пожал.

– Да так, – говорю. – Мужик какой-то. Тоже, кстати, на рыбалку едут. И, похоже, тоже на Индель.

Славка морщится.

– Не приведи Господь, – делает длинный глоток минералки, прямо из горлышка, – с нами, в санькин лагерь. Он как раз говорил, что с нами на поезде еще какие-то попутчики из Питера прибывают. А мне его рожа протокольная что-то как-то сразу не глянулась. Нет, я, так-то, ничего против органов не имею. Просто урод какой-то. И все.

Я медленно киваю.

– Да нравиться там и вправду нечему, – говорю. – Там прямо на лбу большими печатными буквами написано «контора». Причем, не с земли, а со штанами, протертыми сидением в кабинетном кресле. Я их брата нижним чутьем чую, крови они у меня в свое время попили мама не горюй. Все приручить хотели, пока старшие товарищи не прикрикнули. Но хочу тебя расстроить, – они именно из Питера. Так что возможно все…

Глеб тоскливо вздыхает.

– Опять, что ли, морды будем бить, Валерьяныч?

– А вот этого, – хмыкаю, – как раз ни в коем случае не советую. Не тот типаж. Ну, если только уж совсем, сука, прижмет. Так-то потом отмажемся, конечно. Но будет неприятно, это я уж совершенно точно гарантирую.

Негромко и невесело смеемся.

Потом Славка с каким-то неожиданным, почти детским тоскливым всхлипом вздыхает.

Смотрит в окно на проплывающие все быстрее и быстрее лесные опушки.

– Может, – говорит с надеждой, – все-таки пронесет…

…Разумеется, – не пронесло.

Ну вот, как чувствовал.

Идиотизм.

Лузер-шоу как оно есть.

Вся эта троица: «гебешник», пижон Геннадий и пока еще неведомая Алёна, как выяснилось уже в Петрозаводске, ехали именно с нами.

И – более того.

Саня, наш «встречающий», или, как мы его называем, «егерь-распорядитель», директор небольшой местной туристической фирмы, их еще и в нашу группу включил: но это выяснилось уже позднее, по прибытии в саму Кандалакшу. Когда нам всем это сам Саня, сразу же по прибытии, радостно и объяснил: за них, за этих ребят, оказывается, просил какой-то его старый знакомый рыбак. Разумеется, все из того же самого славного города на Неве.

Вечно, кстати, от этих питерских одни исключительные неприятности…

…Я это по работе знаю.

Ага.

Но это, повторюсь, – только в Кандалакше прояснилось.

А так, в Петрозаводске – только поморщились слегка.

Ну, бывает…

…А заодно сразу же после Петрозаводска выяснилось, кто такая «спящая Алёна».

И вот тогда-то во всей этой нашей истории и началось самое интересное.

Да…

Глава 10

…Я, на самом деле, всегда вот боялся именно таких теток: им, фактически, невозможно ни в чем отказать.

Понимаешь ведь, что глупость, но стоит девушке тупо поджать губки, как ты уже, стуча копытами и высунув язык, мчишься исполнять ее еще даже и не высказанное желание. При этом прекрасно понимая, что делаешь глупость, и в награду тебе за этот подвиг не то чтобы ничего не будет, но ничего даже и не обещано.

Нет, у меня-то еще кое-какое противоядие от этой беды имеется: я уже скоро как двадцать пять лет имею глупость любить свою собственную жену. Вот уж, кстати, в свое время не думал, что так будет: бабником был таким, что аж страшно вспомнить.

А тут как-то все само собой закончилось и прекратилось.

И нельзя уж так и сказать, что в наших с ней отношениях с самого начала было чересчур много физиологии или для Инги было очень уж так сильно важно, чтобы я налево не ходил: хотя черт ее знает, что для нее важно, а что нет. Столько лет уже живем вместе, а все равно так и не разобрался.

Просто так само получилось, и все.

Но вот именно вот таких барышень – все равно боюсь. Хотя бы просто потому, что их по-любому следует опасаться.

Порода такая.

Поэтому, как только из вагона появилось, в сопровождении своих кавалеров, разумеется, это заспанное чудо – мне сразу же захотелось куда-нибудь немедленно скрыться, ибо при первом же взгляде на оное сразу читались все грядущие неприятности.

Шатенка, разумеется.

Нет, не рыжая и не русая.

Каштановая.

Причем с самого первого взгляда понятно, что не крашеная, а природная: краска таким барышням, собственно говоря, и на фиг даром не нужна.

Овальное лицо.

Нежная кожа там, где надо, слегка тронута загаром и, разумеется, веснушками.

Пухлые губы.

Небольшой вздернутый нос, наглые зеленоватые глаза, легкий шрам над левой темно-каштановой бровью ничего не портит, а только добавляет шарма и очарования.

Почти идеальная фигурка с чуть излишне длинноватыми ногами, затянутыми в синие джинсы.

Легкая штормовка не скрывает узкую талию.

Блузка на груди чуть не лопается от переполняющего ее содержимого.

А ведь так хорошо ехали.

Пропал дом…

Глава 11

…Ну, а если серьезно, то я быстренько докурил и ушел в купе.

От греха, что называется, и от соблазна.

Благо, в Петрозаводске был достаточно сильный сигнал на сотовом. И, соответственно, Интернет.

И, кстати, в районе вокзала, – вполне себе даже и неплохой, все «3G».

Вот туда-то, разумеется, и нырнул.

Быстренько проверил «мыло».

Убедился, что пока еще моим отсутствием никто, к счастью, по-настоящему и по-взрослому не обеспокоился.

И – занырнул в Сеть.

Новости.

Новости, чтобы их черт побрал.

Информация.

Успеть.

Пока не тронулись, пока еще пока что стоим…

…Да.

В мире было неспокойно.

И слава Богу, а то бы я, наверное, удивился.

К уже становящимся привычными безобразиям на Ближнем и Среднем Востоке стремительно добавлялась еще недавно цветущая Украина.

Нет, понятно было, что по-другому, наверное, нельзя.

Мир вообще – мы что-то стали забывать такую простую истину, – это всего лишь краткий промежуток между двумя войнами.

Но – все равно – жаль…

…Надо, думаю, как тронемся и проводница в вагон вернется, чаю у нее попросить.

Хорош бухать.

К Кандалакше вообще стоит с ясной головой подъезжать, иначе тупо придется по-взрослому опохмеляться: дорога оттуда на Индель будет в любом случае непростая.

Сначала либо на микроавтобусе, либо на санечкиной «буханке» до старинной поморской Умбы.

Но это – так, цветочки.

А вот потом – пересаживаемся на «шестьдесят шестой».

И вот после этой самой пересадки как раз и начинается самое интересное…

…Первым в купе с перрона ввалился, разумеется, Славка.

Черт его знает почему, но у него это – заходить куда-то первым, даже и куда не звали – всегда очень хорошо получается.

Даже по морде как-то по этому животрепещущему поводу пару раз довольно прилично получал, но все равно так и не успокоился…

– Видел, – делает глаза еще круглее, чем они есть на самом деле, – какая тетка?! Я бы ей отдался. Вот даже и не сомневайся. Да офигеть!!!

Я вздыхаю.

– Видел, – отвечаю. – А ты точно на рыбалку собрался?!

Он хохочет.

– Что-то ты суров, – чешет затылок, – сегодня, Валерьяныч. Ща поезд тронется, пойду за чаем схожу. Тебе, кстати, принести?

Вздыхаю.

Выключаю планшет.

Откладываю.

В голове еще пока что мелькают обрывки новостей и зеленые глаза, длинные ноги и прочие прелести заспанной Алёны, проживающей, как выясняется, непосредственно в соседнем купе.

Через тонкую вагонную стенку.

Задумчиво смотрю в окно, потом не менее задумчиво киваю.

– Тащи, – соглашаюсь. – А мы скоро трогаемся-то?

Славка смотрит на часы.

– Да минуты, – фыркает, – через полторы.

– Ладно, – потягиваюсь, едва не зевая. – Я так и думал. Увлекся, бывает. Пойду тогда в тамбур покурю…

…В тамбур я зашел как раз, когда поезд тронулся, и за окном поплыли залитые солнцем и еще мокрые от дождя скучные домики Петрозаводска.

Где-то еще совсем недалеко, на границе зрения, тяжелые низкие тучи, кстати, так и продолжали прижимать крупными мохнатыми лапами дома и деревья, роняли дождь на асфальт и гладь Онежского озера.

Странный город, кстати.

Весьма.

Я его по молодости вообще очень любил, мотался сюда, иногда без всякой цели и без царя в голове.

Онега.

Кижи.

Помню, как ярко сверкал яростной грозной синевой Онего и как тревожно и стремительно летели облака над церковью Преображения Господня, когда я стремительно, одним днем и одной белой ночью, но очень и сильно, и взаимно, влюбился в эту безумную молоденькую художницу из Питера.

Как ее, кстати, звали?

Таня?

Яна?!

Да, какая, в принципе, разница: больше-то, после той матовой белой ночи, когда небо было молочно-белым, как больничный кафель или эмаль, и по нему все так же стремительно плыли странные, розово-фиолетовые, подсвеченные недалеко за горизонт закатившимся солнцем облака, – все равно так ни разу и не увиделись.

Мне и самому тогда, вообще-то, только-только двадцать один исполнился.

Плевать…

…Когда я вернулся в купе, Славка баюкал руку и что-то обиженно шипел в сторону, а Глеб рылся в своем аккуратном дорожном несессере и что-то там такое, видимо, очень и очень важное искал.

На столе стыли три кружки чая.

Так, думаю…

– Что случилось-то, комбатанты? – интересуюсь.

Славян морщится и демонстративно вздыхает:

– Да ерунда, Валерьяныч, – отворачивается. – Чай пока от проводницы нес, две кружки в левую руку взял, а одну в правую. Ну, неудачно перехватил, левую обжег, короче, пока до купе добежал…

Оцениваю обстановку.

– Ну, ты и муда-а-ак, – выдыхаю почти восхищенно. – А поставить эти чашки куда-нибудь нельзя было?! Чтобы перехватить поудобнее?! Да хоть на пол! Или просто вышвырнуть их на хер, зачем руку-то жечь?!

Славка даже морщиться перестал:

– Как это «вышвырнуть»?! – делает круглые глаза. – Я же их вам нес! У нас дед был один, в Саратове, в детстве, шахматист. Так он всегда говорил: взялся – ходи. Начал – доводи до конца. «Вышвырни». Ну, ни хрена же себе…

Я только рукой и махнул.

Это – мои друзья.

Идиоты.

И ведь и не переделать уже.

Нда…

…Глебушка тем временем из несессера тюбик какой-то мази вынул.

– Во, – говорит. – Это точно поможет. Намажь, бинтовать не обязательно. И даже вредно. А по жизни если, так я тут с Валерьяном согласен, прямо-таки абсолютно. Мудак и есть. За это, наверное, и любим. Но ты, Славкин, этим не обольщайся, все равно рано или поздно и нас заипешь этой своей придурковатостью. Ладно. Ты пока мажь. Я за тебя твои обязанности в этот раз, так и быть, исполню и нам с Валеркой налью…

– А мне, – возмущается Славка, аккуратно втирая бесцветную пахучую мазь, – или тут что, раненым не наливают?!

Мы с Глебой – только хмыкаем и переглядываемся.

Ну да.

А почему бы, собственно говоря, и нет?

– Наливают, – успокаиваем. – Наливают. Герой…

Глава 12

…Водку пришлось запивать уже чуть остывшим чаем, ничего больше как-то и не хотелось уже.

Да и вообще я что-то тоже, вслед за Славиком – затосковал.

Особенно, что называется, в окно глядючи.

Карельский лес, если на него глядеть непредвзято, без этого столичного придыхания, – суров.

И, в зависимости от освещения, – может навевать самые разные настроения.

В том числе, кстати, и вполне себе даже и поганые.

Да…

…Не в этом дело.

Просто в этом мире, к сожалению, есть много такого, что мне в нем активно не нравится и о чем даже не хочется думать.

Но приходится.

Увы.

Такова жизнь.

В принципе, обижаться нечего, сам себе эту работу выбирал…

…Глеб смотрит в мою сторону с пониманием:

– Что, – хмыкает, – Валерьяныч? Опять мировой Гондурас беспокоит?

Я морщусь:

– Ну да, – отвечаю, глядя в окно. – Расчесался.

Ларин тоже морщит губу.

Кивает.

– Неужели, – вздыхает, – даже по дороге на рыбалку забить нельзя?

Я только грустно хмыкаю.

С силой, почти что до крови, прикусываю нижнюю губу.

– А я, – спрашиваю, – как ты думаешь, чем сейчас занимаюсь?! Как раз пытаюсь забить.

Молчим.

– План у тебя, Валер, видимо, какой-то хреновый, – пытается пошутить Славка. – Раз забить так и не получается…

И, презрев боль в обожженной кипятком ладони, отбирает у Глеба бутылку и начинает разливать по следующей.

Ай, молодца…

Мы с Лариным тихо смеемся.

Растёт, думаю, молодой…

– А если серьезно, – внезапно вздыхает Славян, – то в мире действительно херня какая-то происходит. Вот кому нужна эта дурацкая движуха в Донецке?! Ну, кроме политиков, разумеется…

Я на него внимательно смотрю.

Жму плечами.

– Да, в общем-то, – говорю, – людям она нужна, Слав. Причем, что самое в этом страшное, нужна с обеих сторон. В том-то и беда.

Глеба поднимает рюмку, внимательно ее разглядывает.

Морщится.

– Угу, – прикусывает, чуть ли не копируя мой невольный жест, нижнюю губу. – Если б ко мне в дом пришли и сказали, что я на неправильном языке со своими детьми разговариваю, я б тоже автомат взял. Тут, что называется, без разговоров.

Славка тоже морщится.

– Да это-то как раз понятно. На хрена было разжигать?

Я хмыкаю.

– А нас, – качаю головой, – в общем-то, Славян, никто и не спрашивал. Пришли да и разожгли, делов-то. Подпалить, что плохо лежит, ума большого не надо. Нам теперь только и остается понимать, что с этим костерком делать…

Пауза.

Даже слышно, как колеса стучат по стыкам да дребезжит ложка в пустом стакане на столике.

Глеб отрицательно качает головой.

– Да нет, – вздыхает наконец. – Ты, Валерка, в этих вопросах, вор конечно, авторитетный. Но что-то мне не верится, что те, кто разжигал, много нам вариантов оставили. Глупо было бы. Я бы, по крайней мере, не оставлял…

Я отрываюсь от окна, за которым продолжает пролетать хмурый карельский лес.

Чешу лоб ногтем левого указательного пальца.

Того, что на левой руке, в смысле.

Вздыхаю в ответ.

– В нашей жизни, – констатирую, – Глебушка, всегда есть место для двух вещей. Подвига и импровизации. Это я к тому, что в таких стратегических конструкциях тактическое, оперативное планирование – всегда самая слабая сторона. В результате «заранее обреченных на успех» комбинаций в природе, в сущности, не существует. Ибо и те, на ком эксперименты ставят, тоже все-таки не совсем чтобы обезьяны, да и возможности затупить и обосраться для исполнителей, которых тут приходиться задействовать почти угрожающее количество, при данном раскладе становятся фактически безграничными. Так что пободаемся, да еще как, тут даже и не сомневайся…

Славка фыркает.

– Ну, – морщится, – геополитика геополитикой, а мы тут вроде как бы все-таки про людей. Ты же только что говорил, что война и самим людям нужна, а снова устраиваешь спич не о людях, а о политиках.

Я трясу головой.

– А что, Славк, политики, что ли, не люди? – всхохатываю. – Ну, знаешь что, дорогой. А я тебя еще другом считал…

– Да я не в этом смысле, – смущается. – Ты же прекрасно понимаешь…

– Я-то понимаю, – говорю. – А вот ты, кажется, не понимаешь. Люди воюют не потому, что им это велят политики. Люди воюют потому, что им есть за что воевать. Я так думаю, что так и в украинской армии многие считают. Ну, а уж ополченцы, так те вообще поголовно…

Славка молчит.

Думает.

– Ладно, – говорит. – Замнем для ясности. Все равно я когда «надо» воевать – понимаю. А вот когда «хочется воевать», как-то и не хера…

…Глебушка тяжко вздыхает.

– А ты пока еще много не понимаешь, Славян, – морщится. – Да и не надо тебе этого понимать. Лучше так живи…

…Мы понимающе переглядываемся.

Так получилось, служили в одних войсках.

И практически в одно и то же время.

Прав тут Глебушка так что.

На все сто.

Есть опыт, которого лучше не понимать…

…Славка обиженно сопит:

– А обычными словами рассказать что, нельзя?! Обязательно так вот щеки дуть?! Переглядываться многозначительно?!

Ну, блин, – чистый ребенок.

Только с большими яйцами.

Отрастил.

Да…

– Славян, – говорю как можно спокойнее, хотя самого душит смех. – Понимаешь, если ты не собираешься на войну, тебе этого знать абсолютно незачем. Это совершенно отрицательный опыт. Точнее, нет, не отрицательный. Просто другой. В нормальной жизни он совершенно не нужен, отчего люди и бесятся и придумывают себе какой-нибудь «вьетнамский» или «афганский» синдром. Просто из-за того, что они знают и умеют что-то важное, а это и на фиг никому не нужно. И некоторые, прикинь, вместо того чтобы становиться нормальными людьми, становятся сильно пьющими мудаками, слишком много думающими о себе. Вот, в принципе, и все. И просто подумай: нужен тебе такой «опыт»?! И если нужен, то, извини, – на хера?!

Славка неожиданно жестко прищуривается.

– Какой мне опыт нужен, – тянет медленно, – я решу сам. При всем, что называется, уважении, Валерьяныч. Это моя жизнь, мой опыт, мне и решать. Вот и все. А насчет «синдромов» ты, Валер, по-моему, все же гонишь. Не все же такие толстокожие, как ты. А убивать живых людей, мне отчего-то так думается, – не самое простое занятие.

Глеба крякает.

– Убивать, Славян, – говорит неожиданно спокойно, – если уж ты так хочешь знать, это вполне нормально. Не плохо, не хорошо. Нормально. В смысле, если это делаешь на войне. Там это обычное, рабочее состояние. Тебя туда для этого и привезли, в принципе. «Страдать» из-за этого после возвращения может либо восторженная курсистка, либо свинарь из хозвзвода, который сам на войну не ходил, но ребята рассказывали. А так, для человека с нормальной психикой, некоторое офигение вызывает только сам момент возвращения. Плюс пара недель на понимание, где оказался, и возврат навыков нормальной человеческой жизни. Причем, эту пару недель сам по себе нормальный дембель вряд ли осознает глубину проистекающих в нем психологических процессов, ибо керосинит еще хуже, чем в день проводов в армию. Вот вместе с похмельем это осознание и приходит помаленьку. А дальше кто-то приспосабливается к нормальной жизни, а кто-то живет воспоминаниями. Вот эти вот могут в себе внутри что угодно расковырять, любой, понимаешь, синдром. К счастью, таких, много о себе думающих, все-таки меньшинство. И можешь, кстати, извиниться перед Валерьянычем: «толстокожесть» тут совершенно реально ни при чем…

Глава 13

…Мы уже подъезжали к Медвежьегорску, когда дверь в купе неожиданно распахнулась.

Алёна.

Во всей своей недетской красе.

– Здравствуйте, мальчики, – говорит.

Я чуть мысленно водкой не подавился.

Нормальное начало, думаю…

– Я так поняла, мы с вами фактически в одни места едем, – продолжает. – А вы не отведете даму по этому поводу в ресторан?! Пусть это будет даже «вагон». А то мои все дрыхнут. А я выспалась. Мне скучно и хочется кого-нибудь съесть…

…Вот, думаю, твою мать.

Начинается…

…Я, оно конечно, хотел сначала в какую-нибудь сторону съюлить.

Но по охотничьей стойке, – лапа вперед, хвост параллельно земле, даже целых два хвоста, я бы сказал, – понял, что в ресторан идти все-таки придется.

Просто чтобы глупостей не наделали.

А то – эти могут.

Только дай….

…Нет, я все понимаю.

Безусловно.

Ага…

– А отчего бы, – улыбаюсь, – и не проводить. Дайте нам только минут несколько, мы с парнями чуть носики припудрим.

Дама хихикает и удаляется, грациозно прикрывая дверь.

Я показываю двум высунутым языкам сначала кулак, а потом еще и средний палец вдогонку.

– Охолоните, – шиплю, – изверги. Оставьте тетку в покое. Она почти наверняка чья-то мать и жена.

Высунутые языки меня, естественно, не слушают.

И глаза горят совершенно нездоровым охотничьим блеском.

Альфа-самцы, мать их так.

Проблема.

Блин…

…Ладно.

Пора и вправду собираться, а может, и даже носик попудрить.

А то эти красавцы там без меня такого натворят…

…Когда ровно через пять минут я открыл дверь в коридор, я моментально понял, то сбываются мои самые худшие опасения.

Девушка тоже переоделась.

Причем, если снизу это были еще пусть и обтягивающие, но все-таки джинсы, то сверху было накинуто нечто настолько легкое и воздушное, что лучше бы она не одевалась сверху вообще, так было бы просто честнее. По крайней мере, первое, во что уткнулся мой взгляд – так это был даже не столько тяжелый и, судя по всему, темный сосок, а родинка с внешней стороны идеальной формы груди: девушка стояла в полоборота.

Лифчики ей, кстати, еще долго, думаю, не понадобятся.

Ага.

Я невольно сглотнул.

Она – демонстративно «ничего не заметила».

Да…

…Даже вот, кстати, думать не хочу, какие сейчас глаза у вылезающих у меня из-за спины оглоедов.

Как у какающей собачки, скорее всего, разумеется.

И такой же вывалившийся язык.

– Вы, – говорю, – Алёна, немилосердны. Как бы нам из-за вас драться с кем-нибудь сегодня еще не пришлось…

Она деликатно хохотнула и изобразила что-то вроде книксена, демонстрируя ровный загар по всем двум полушариям и окончательно вгоняя мой лоб в испарину.

Как мне показалось, – не без самодовольства, разумеется.

Дела…

…Как, кстати, накликал.

Не успели даже до вагона-ресторана дошкандыбать, как нам эти два «морячка» в тамбуре повстречались.

Такие…

Широкие, короче.

Проще перепрыгнуть, чем обойти.

И уже достаточно бухие для того, чтобы начинать терять тормоза.

Один, по крайней мере, – уже точно всё.

Мурманский поезд, а что вы, простите, хотели…

– Ути-пути, – тянет лапу тот, что попьянее. – Иди к нам, курочка. Мы тебя повеселим. А вы идите, петушки, куда шли. У вас для такой девочки писи маленькие пока…

…Большой шкаф, как известно, отличается тем, что громко падает.

А этого я еще и отправил в сторону как-то очень своевременно выставленной коленки Глебушки.

Он ее всегда вовремя выставляет, насколько я его помню.

А помню я его – уже довольно давно…

…Второго, того, кто потрезвее, добил двумя двойками, в печень и голову, Славян.

Ну, тут можно не беспокоиться: в ринг я и сам против Славки не очень охотно выхожу, даже в соответствующих перчатках, маске и с капой в зубах: хоть он меня и изрядно полегче, но – все-таки КМС.

А вот первый, даже после глебушкиной коленки, гляжу, зашевелился слегка.

– Ну, все, – сплевывает. – П. ц вам, суки.

И, гляжу, начинает потихоньку подниматься.

Пришлось встретить, – с ноги, чтобы не нагибаться – я, говорят, по молодости неплохо в футбол играл.

Но неприятности, думаю, нам все равно как-то не нужны…

– Славян, – командую, – веди даму в заведение. Нам с Глебом, кстати, по пятьдесят вискарика какого-нибудь поприличнее закажи, лучше чтобы со льдом. А мы тут немного задержимся, чисто для проведения некоторой профилактической работы…

Славян понимающе кивнул и слегка подтолкнул совсем даже не удивленную девушку к двери в следующий тамбур: эти двое нам с Глебушкой – явно не соперники, если, разумеется, друзья-приятели не набегут.

Ну, – так мы для этого и остаемся, чтобы не набежали…

…Повернулся к постепенно приходящим в себя мариманам, достал из кармана ксиву: она у нас, в нашей конторе, – солидная.

С гербом.

– Ну, – спрашиваю, – орлы морские, вас сразу в ментовку сдавать, с соответствующим наказом?! Или сначала еще раз писюнами померяемся?! Ну, там, чисто по длине, допустим. Или еще как.

…Нет.

Извинений мы от них, разумеется, не дождались.

Но «все, мужики, замяли, мы ж не знали, что вы какой ебучий спецназ», – услышали, и этого было более чем достаточно.

Больше не подойдут…

…А в ресторане нас уже ждал виски и самодовольная мордочка нашей чересчур очаровательной попутчицы.

Ну, – все, думаю.

А вот теперь – уже точно – пропал дом…

– А вы здорово деретесь, – констатирует. – Я люблю, когда мужчины красиво дерутся…

Ну, так, как, типа, – здрасьте.

Перед дамой, кстати, – тоже пузатый стакан обнаруживается.

Со льдом.

– И опыт, – цитирую, – сын ошибок трудных. Ничего, в принципе, особенного. С трезвыми было бы сложнее.

Принюхиваюсь, кстати, к напитку.

О, боги, мать!

– Слава! Сколько раз тебе можно говорить, что я не пью бурбон! Ты бы хоть из уважения, что ли, запоминал, да…

Славян равнодушно жмет плечами.

– Да вас хрен упомнишь, – говорит. – Один одно не пьет, другой другое. Не кипятись, Валерьяныч. Сейчас перезакажем.

Алёна тихо смеется.

Хороша стерва, ничего не скажешь, конечно.

Да…

…Славян тем временем идет к стойке, о чем-то договаривается с колдующим там то ли барменом, то ли официантом.

Возвращается с виски, кстати.

– Вот, – гордится. – Ирландский, как ты любишь. Извини, действительно что-то выехал, да. А этого у него последняя бутылка осталась…

– Славочка! – выгибает брови вверх немилосердный Глеб. – И эта последняя бутылка до сих не у нас на столе?! Не узнаю вас в гриме!

Алёна – уже откровенно заливисто хохочет.

Цель достигнута.

Самцы начали поднимать хвосты и распушать перья.

Ад, конечно…

…Славян исчезает во второй раз и возвращается уже с бутылкой. Виски, кстати, смотрю, – вполне себе даже и не рядовой.

Отличный торфяной сорт.

– Он по секрету сказал, – угадывает мои мысли, кивая в сторону официанта, Славка, – это его трофей. Мужик какой-то забыл, когда в Москву из Мурманска ехали. Сколько стоит, не знает, продает по цене «Джеймисона». Берем?

Ха!

Мы с Глебом только переглядываемся – он тоже временами против доброго торфяного молта не возражает.

Разбирается, так сказать.

Еще бы…

– Конечно, берем! – офигеваю от глубины поставленного вопроса. – Тут в другом небольшая проблемка: надо формат менять.

– В смысле?! – удивляется Славка.

Ларин со вздохом хмыкает:

– Да ничего сложного, Славик, – улыбается. – Тащи-ка сюда этого бойца трофейной команды…

…Через пять минут у нас на столике красовались в отдельных вазочках зеленые оливки и черные маслины на косточках, ведерко со льдом для желающих портить напиток льдом, бутылка отличной французской (откуда такое в рядовом вагоне-ресторане пусть и «фирменного» поезда?!) водой без газа для желающих портить напиток водой, еще одно ведерко с охлаждающейся бутылкой неплохого крымского брюта (ну, с этим-то сейчас, после «присоединения», думаю, попроще), вазочки со сливочным маслом и красной икрой, а совершенно обалдевший от внезапного раскрытия своей собственной сущности «бармен-официант» вовсю жарил на кухне, естественно, наглухо отсутствующие в меню тосты из черного хлеба «с тертым чесноком и сыром, только не пережаривай».

Я ж говорю, – стол Глеб Ларин, если относится к этому серьезно, – не доверяет вообще никому.

Обстоятельный, так сказать, человек.

И, если надо, – очень-очень убедительный.

Такой вот особый талант…

– Хм, – глотку вискаря, сделанному леди, позавидовал бы иной портовый грузчик, что называется. – Ребят, а вы кто такие?! Я сначала решила, что какие-то коммерсы средней руки. Потом, когда вы по дороге сюда тех морячков быстренько положили, – что вы какой-то спецназ. А сейчас вот даже и не знаю, что и думать…

Мы переглядываемся.

Прямо как в той известной телевикторине: кто отвечать будет?

Звонок другу?!

Нда…

…Ну, вот что тут сказать?!

– В данной конкретной ситуации и в данный конкретный момент времени, – вздыхаю. – Мы обычные рыбаки. Можно сказать, спортсмены своего рода, которые, кстати, усиленно нарушают режим и вторые сутки квасят уже, вместо того чтобы к рыбалке готовиться…

– Так-таки и обычные? – провоцирует.

Но тут уже меня хрен так просто возьмешь…

– Ну, – жму плечами, – может, и не совсем обычные. Но все-таки рыбаки…

– Угу, – делает еще один вполне себе уважительного размера глоток, – а чем всё остальное время занимаетесь, разумеется, военная тайна.

И, – так, довольно мелодично, – насвистывает одну известную мелодию.

Ах ты, думаю, стерва малолетняя…

– Нет, – улыбаюсь. – Эта «опасная и трудная служба», если я что-то еще в этой жизни понимаю, сейчас как раз в вашем, Алён, купе довольно мирно посапывает. А мы – люди сугубо мирных, гражданских профессий. Я вот, к примеру, старший по возрасту в этой веселой компании, а по профессии журналист. Глебушка у нас по возрасту средненький, он по финансовой части пошел. Ну, а Славик, тут вы угадали, действительно «коммерсант средней руки», туризмом занимается.

Мужики тихо ржут.

Оценили, значит.

И ведь что характерно – вообще ни разу не соврал…

…Алёна, гляжу, кстати, тоже потихоньку хихикает.

А вот это ты молодец, девочка, думаю.

Умеешь держать удар…

– Тот, который «опасна и трудна», кстати, – хлопает ресницами, – это мой муж. А второй, Гена, это мой брат. Двоюродный. Я их уговорила с собой на рыбалку взять, никогда на Севере не была…

…Так-так-так, думаю.

Муж и брат.

Что-то в этой шараде не клеится.

Ладно, позже разберемся.

Если понадобится, разумеется.

Пока вот – совершенно избыточные знания, мне отчего-то так кажется.

Хотя – это с какой стороны посмотреть…

– А вы, кстати, женаты, мальчики? Или как?

…Та-та-та-та-та-та-та.

Ой, ты моя умница…

– Лично я, – говорю, – женат. Может, и не всегда счастливо, ибо характеры у обоих не дай Бог. Но давно и прочно. А что?

Жмет плечиками.

– Да ничего, – подставляет стакан Славяну, который послушно льет туда виски. – Так, интересно просто…

…Внезапно чувствую, что очень хочется курить.

А ведь и не ретируешься, по такому-то разговору.

Слишком будет похоже на слив.

Хорошо, Глебушка выручил.

– Я тоже женат, – говорит спокойно и тоже подставляет Славка бокал.

Я, кстати, присоединяюсь.

Делаю глоток, демонстративно достаю сигареты из сумки.

Теперь можно…

…Когда ухожу, слышу, как что-то бормочет Славка.

Алёна и Глебушка смеются.

Ситуация, кажется, разряжается.

Ну и хорошо…

…В тамбуре было светло и прохладно.

Одиночество и стук колес.

И, кстати, – опять дождь за окном: косые росчерки по стеклу, люди в плащах и капюшонах на редких карельских полустанках и переездах с яркими, чистенькими от дождя красно-белыми шлагбаумами на фоне темного, мрачноватого леса.

Реки.

Речки.

Речушки.

Мосты со стремительным течением воды за лесом стальных ферм.

Хорошо…

…Сигарета закончилась как-то чересчур быстро, я подумал и закурил следующую.

Так.

Что мы имеем.

А имеем мы мутную историю с не менее мутными попутчиками, которые, есть такое пока что подозрение, могут оказаться с нами не только в одном поезде, но и в одном лагере на реке. С учетом того впечатления, которое, как выясняется, замужняя и вполне себе даже раскованная девушка Алёна производит даже на не изголодавшихся еще покуда за время пребывания в тайге мужиков, мне даже страшно себе представить, как будет искрить на реке и в лесу на пятый, допустим, день экспедиции.

Ладно.

Может – я еще и слишком рано гоню.

Может – они еще и мимо.

Да и вообще, проблемы надо решать по мере их поступления, а не вертеть в голове, пока еще ничего даже и не началось.

Я вздохнул, потушил окурок и отправился обратно в вагон-ресторан, пить виски с друзьями и развлекать как-то уж слишком подозрительно рано заскучавшую девушку. Впрочем, эта девушка явно стоила того, чтобы ее немного поразвлекать…

Глава 14

…Когда мы в полседьмого утра вылезали в Кандалакше, там, естественно, шел дождь, а у меня отвратительно болела голова: «шлифовка» виски брютом была все-таки лишней. Вот ничего с собой поделать не могу, – и жену люблю, что сам прекрасно понимаю, как и то, что, в общем-то, мне ее во всех отношениях достаточно, а как вижу какую дерзкую юбку, – так сразу делаю стойку, как хорошая собака на зайца.

Видимо, инстинкт.

Выволок рюкзак с тубусами, помог вытащить холодильники, пообнимался, несмотря на мутную головную боль и вообще общее нехорошее состояние, с приехавшим нас лично встречать Санечкой, «егерем и директором в одном лице», отошел в сторону покурить.

На улице, несмотря на очень раннее утро, – стоял день.

Уже, кстати, который день стоял день.

Кольский полуостров все-таки, как-никак.

Полярный круг.

Лето.

Июнь…

…Выбросил сигарету в одинокую вокзальную урну, втянул изо всех сил в легкие стылый северный воздух.

Ну, – вот и приехали.

Здравствуйте, мои любимые севера.

Да…

…У вещей, тем временем, как выяснилось, шло братание.

Если это можно так выразиться: ибо главным предметом братания была Алёна.

Как я и боялся, она и ее спутники оказались нашими попутчиками не только в поезде: даже палатки в лагере стоять будут рядом, как с гордостью пояснил это братание и устроивший Санечка.

Ну да ладно.

Тут как в той сказке: жила-была девочка – сама, дура, виновата.

Так что не будем себе действовать на нервы и усложнять: в конце концов, я-то сюда в любом случае рыбу ловить приехал, а не разбираться в чьих-то хитросплетениях, особенно если они, сука, из Камасутры.

Я здесь для другого, совсем.

Воздухом дышать.

По речке бродить.

Водку пить, в конце-то концов, – отстаньте, – на фоне любимой северной природы да на свежем воздухе.

И вообще…

…Погрузились в машину довольно бодро, но душа все равно требовала пива.

И, кстати, есть такое ощущение, что не у меня одного.

Я, – сначала, правда, галантно предложив это сделать Алёне, – нагло оккупировал переднее сиденье минивэна (а потом и ГАЗ-66, в который мы перед Умбой пересели), под предлогом, что «я много курю».

Удовлетворенно вынул у Сани из бардачка флягу с «заначкой» (будто я не знаю, где она там у него лежит, ага), сделал солидный глоток.

Твою мать!

Да там у него – спиртяга!

А он еще и ржет, рожа, твою мать, уголовная!

…Весело, короче, поехали.

С огоньком…

…Проехали немного, сделали первую остановку: обязательную, – на Смотровой, прямо за Кандалакшей.

Мы всегда там останавливаемся.

Такая там красота…

…Посмотрели на гладкое с высоты и ослепительно синее Белое море.

На дальние туманные острова.

Санечка, кстати, как-то ко мне сзади совсем незаметно подкрался, совсем по-мальчишески сделал вид, что пытается столкнуть вниз, и, – конечно, – поймал: все проржались, я проматерился как следует.

Потом отдышался.

Кинул еще один взгляд на царящий внизу покой.

Ну что, поехали дальше?!

А поехали…

…Поехали.

Как только в кабину сели и Саня убедился, что наш разговор никому уши не греет, так сразу и рубанул в лоб:

– Что-то ты, Валерьяныч…

Я усмехаюсь, – одним, левым концом губы:

– Постарел?

Он кидает на меня быстрый, внимательный взгляд.

Задумывается на пару секунд:

– Да нет, – хмыкает в свои пышные «деревенские» усы. – С этим пока что все в порядке вроде. Хрен кто скажет, что я тебя почти что на пять лет моложе. Посопливей ты как-то выглядишь. Нет, не это. То ли сдал, то ли просто устал сильно…

Я киваю, устраиваясь на сиденье поудобнее.

Достаю предусмотрительно вынутую и переложенную в бардачок на стоянке бутылку виски (ну, и там по глотку приняли, чего уж греха таить).

Еще раз киваю.

Глотаю.

Чего же мне сейчас так хочется-то, думаю?!

Может, курить?!

– Да, – говорю. – Есть такое немного. Немного устал…

Он только головой машет, прикуривает сигарету от прикуривателя.

Еще какое-то время молчит.

Выдыхает фиолетовый дым.

– Хрена себе, – снова затягивается, – немного. Если даже я, человек, в принципе, посторонний, и то с первого взгляда отмечаю…

Я морщусь.

– Во-первых, ты не посторонний, – хмыкаю, и тоже лезу в карман за сигаретами. – А во-вторых, те, кто меня постоянно видят, те как раз и не замечают. Эта херня – штука постепенная, Санек. Не одним днем набирается. Да ладно, что тут обо мне, я-то как раз сюда от всего отдыхать и приехал. И, уж поверь, отдохну. Сам-то как?

Он, насколько это позволяет баранка, жмет плечами.

– Да как. Как всегда. Как мудак, в принципе. Кручусь…

…Он, вообще-то, по-своему счастливый человек, этот наш Саня.

И везучий.

Невысокий, невероятно жилистый уральский детдомовец, с круглым улыбчивым лицом и от природы хитрющими глазами: человеку с такими глазами слишком уж доверять нельзя ни в коем случае, и это вызывает даже какое-то мгновенное уважение: да, с парнем надо ухо держать востро.

Ну и что?!

Ну, – и держи.

Как договаривались.

Не удержал – сам дурак, извини, он же тебя аж всем выражением своего собственного лица предупреждал…

…Самое смешное, что Саня, при такой вот внешности и совершенно дикой, надо отдать должное, матерной говорливости с шуточками и прибауточками, – человек абсолютно, твердокаменно надежный.

Вот даже и не знаю, с чем его можно в этом отношении сравнить.

Человек, которому можно полностью доверять.

Скала.

И поэтому «ухо держать востро» с ним – ну, совершенно не обязательно.

Но – эти, сука, глаза…

…А так – да.

Детдомовец.

Причем, при живых родителях.

Понятное дело – алкашня.

Да, – с Урала.

Да, наколка на правой руке и сваливание из родного города еще на исходе советских лет под угрозой вполне себе даже и уголовной статьи.

Потом – армия.

Мореходка.

А потом еще, кстати, на удивление, – и институт.

Радиоинженер так-то.

Откуда он оказался здесь, на Севере, – Бог его весть.

Вроде как за женой приехал.

Но – прижился.

Стал для местных поморов почти полностью своим, – а это, поверьте, непросто, – народ тут, на Севере, вообще исторически недоверчивый.

Белое море и окрестную тайгу знает получше любого местного, причем, что важно, любит их, судя по всему, очень даже и по-настоящему.

Своя маленькая фирма.

Типа – туристическая.

Рыбалка, конечно, в основном.

Весной и осенью – семга.

Летом – треска в Белом море.

Зимой – хариус из-подо льда.

Но иногда организует и сплав для байдарочников, хоть те больше и предпочитают Карелию: там, конечно, красивей. Хотя это, безусловно, смотря на чей вкус: я сам Карелию очень, кстати, люблю, – но на Кольском мне отчего-то все-таки как-то лучше.

Причем намного.

Может, – оттого что море, пусть и холодное, но какое-то очень правильное.

А может – и еще почему.

Долго думал, кстати, над этим вопросом в свое время: визуально-то в Карелии мне очевидно больше нравится. Особенно если осенью, когда на озерах острова разноцветные и мелкий, прозрачный дождь.

Но так и не разобрал…

…А женат, кстати, Саня на той самой невесте, вслед за которой сюда, к черту на рога, и край света и примчался.

Дети уже взрослые.

Имеется уже даже и зятек…

– Дочка-то как? – вспоминаю смешную и очень симпатичную, несмотря на характерную местную коротконогость, барышню. С веснушками, косичками и не по годам серьезными светлыми северными глазами.

Он досадливо машет рукой.

Вторую, слава Богу, с руля, разумеется, не убирает.

– Да дура она! – плюет за окно и лезет за очередной сигаретой. – Привела этого кобеля. И хрен бы с ним еще, что тупой, не таких обламывали. Но ведь он еще, сука, и ленивый! Работать вообще не хочет! Сетки летом поставит, рыбы набраконьерит, продаст, – на бухло и одежду хватает, конечно. Но ведь так ведь, сука, нельзя!

– А что ты тут сделаешь? – поворачиваюсь к нему вполоборота.

– А ничего, – отворачивается к окну, выплевывает только что прикуренную сигарету. – Любовь…

Я жму плечами.

– Ну, тогда и забей, – советую. – Либо она его у тебя выпрет, либо человеком сделает. Девка, помню, серьезная росла…

Он расцветает:

– Да я, – смеется, – в общем-то, тоже так думаю. К тому же, все-таки не без моей подсказки решила в институт поступать. В медицинский. Летом едет. Если этот урод только посмеет чё-то вякнуть, сам его лопатой отхерачу, вообще все забудет. А когда вернется, – будет совсем другой человек…

Я молчу.

– А точно вернется?! – спрашиваю. – А то сейчас многие уезжают…

Он кивает.

– Вернется, – говорит уверенно. – Врач – профессия нужная. А она и хотела с детства именно у нас в райбольнице работать. Сейчас времена-то попроще вроде как возвращаются, можно голову больше работой, а не бабками за нее забивать. Да и я помогу, если что. Раз уж мне-то самому как раз вертеться по этой жизни выпало…

…Я отхлебываю еще глоток виски, в несколько затяжек выкуриваю очередную сигарету, выбрасываю окурок в окно и прикрываю глаза.

Надо немного поспать.

Да еще и знакомого одного что-то вспомнил, из-за Санечкиных разговорах об «усталости» и прочей байды.

Был у меня такой Боря.

Давно.

Я тогда еще бизнесом вовсю занимался.

Впрочем, почему это, извините, был?!

Есть…

Глава 15

Простая история Бори Наймана

…Это – очень простая история.

Банальная.

Таких, наверное, миллионы.

От Бори Наймана ушла жена…

Ну, казалось бы, – и фигня какая.

Тем более что Бориному жизнелюбию мог позавидовать любой ведущий ток-шоу в ящике, денег он имел столько, сколько хотел, да и внешностью Бог не обидел.

По крайней мере, девчонки молодые на него, широкоплечего сорокалетнего шатена с пышной гривой волос, тонкими чертами лица и холодными серыми глазами цвета осенней Балтики, – вполне даже ничего себе реагировали.

И он на них, кстати, тоже.

Ни одной юбки не пропускал по случаю.

А она – невысокая сухощавая мадам «тридцать с изрядным хвостиком». Из всей внешности которой только и можно было выделить, что красивые, ухоженные руки с тонкими длинными пальцами, крашеные волосы да яркие, выразительные, светло-серые до прозрачности глаза почти что профессиональной стервы.

Чем она занималась – ума не приложу.

То ли театром, то ли кино.

Впрочем, – какая, в принципе, разница.

Если уж я, человек вынужденно светский, о ее выдающейся роли в современном искусстве ни на одной из тусовок ничего и ни от кого никогда не слышал, кроме того, разумеется, вопиющего факта, что она «Катя, жена Бори Наймана, занимается, кажется, театром», то вы – и тем более не обязаны.

А вот Боря…

…Боря был человеком в нашем мире более чем известным. Его, можно даже так сказать, – многие почти что любили.

Настолько, разумеется, насколько вообще могут кого-то любить в нашей среде.

Нда уж…

…Мы с ним познакомились, в общем-то, вполне случайно.

Просто у него в который раз проворовалась очередная девица, заведовавшая отделом рекламы.

Вот он и, замучившись их нанимать, обучать и выгонять, попросил знакомых порекомендовать «какое-нибудь надежное рекламное агентство, с хозяином которого можно договориться, чтоб не платил моим сучкам откаты».

Агентство оказалось – моим.

Вот и познакомились…

…А потом и затусовали вместе.

Слишком уж ему понравилась наша компания, состоявшая из веселых и вполне себе разнокалиберных подонков.

Байкеры.

Рейсеры.

Пара-тройка мрачноватого вида ребят из серьезных фанатских «фирм».

Рекламщики.

Какие-то полубезумного вида спецы по пространственному дизайну.

Прожженные и пропахшие цинизмом и табаком журналюги с ящика.

Окончательно очумевшие от ежедневных финансовых игр брокеры и трейдеры.

Рок-музыканты.

Владелец кошачьего питомника.

Поэт, стихов которого никто и никогда не слышал.

Вполне себе долбанутые бывшие физтеховцы, кандидаты и доктора, по нынешним непростым временам срочно перековавшиеся в продавцов компьютерной техники и программного контрафакта…

…Словом: всякой твари по паре.

Только геев не было.

Не приживались.

Не наш стиль.

Зато девиц было – хоть отбавляй.

В основном, конечно, – всеразличные студентки, модельки, актрисульки из столичных театров и прочие искательницы всевозможных приключений на свои хорошенькие задницы.

Надоедливые и нудные – изгонялись.

Но на их место тут же стройными рядами вписывались новые претендентки.

Благо красивых девчонок в Москве, слава Богу, куда больше, чем в каком-нибудь хваленом Париже.

Бывал я в этом Париже, и не раз, знаете ли.

Помойка и есть помойка.

Грязь, окурки, бумажные кульки, вонючая Сена.

Сплошной генетический мусор на улицах.

Будто ты не на родине Рембо, Бодлера и Луи Арагона, а в каком-нибудь сраном Тунисе или, допустим, Алжире.

И – парижанки.

Да, ухоженные.

Да, с хорошо прорисованными мордочками.

Но до наших – как до небес.

Или, точнее, – до Пекина, если путешествовать до этого города строго в указанной в поговорке позиции.

А по-другому – никак.

…Кстати, справедливости ради, кое-кто из девиц в нашей компании – приживался. А одна, самая язва, даже умудрилась стать почти непререкаемым авторитетом.

Ее, по-моему, даже наши крутые футбольные хулиганы слегка побаивались.

Но это – уже совсем другая история…

…Но и на этом фоне Боря умудрялся выделяться и постоянно оказываться в центре внимания.

Легко и свободно рассуждал обо всем на свете.

Смешно шутил.

Не задумываясь сорил деньгами.

Необидно и как-то не пошло хлопал ладонью по затянутым в кожу и джинсу хорошеньким девичьим попкам, не отказывался от запускаемого порой косячка.

А однажды даже умудрился вогнать в глубокий ступор ребят из известной рок-группы, когда, отобрав у одного из них гитару, выдал на ней такое, что бедный парень, неожиданно для себя понял, что данным инструментом он владеет на уровне пытающегося говорить по-английски среднемосковского пэтэушника…

…А еще он единственный в нашем кругу неизменно появлялся на всех вечеринках в хорошем костюме и галстуке. И не потому, что этого требовал его социальный статус – плевать он на него хотел – просто ему так больше нравилось.

И – плевать он хотел на то, что у нас это считалось «не принято».

В общем – жил человек в свое удовольствие, всем нравился, а если кому и не нравился, то самого Борю это ну нисколечко не волновало.

А потом – от него ушла жена.

Никчемная, в принципе, барышня.

И Боря неожиданно поплыл.

Даже нет, не так, не – «поплыл».

Просто начал осыпаться.

Кусками.

Блоками.

Как осыпается слепленный ребятишками из мокрого песка и гальки красивый домик на каком-нибудь крымском пляже.

Солнце палит.

Песок высыхает.

Домик – осыпается.

Рушится.

Не сразу, но очень быстро…

…Сначала – он запил.

Нет, не вглухую, не люто, как запивают время от времени мужики в русских деревнях. И не истерично, с визгом, ненавистью к миру, неизбывной любовью и жалостью к себе, драгоценному, как любит уходить в запои столичная интеллигенция.

Нет.

Просто его ежедневная норма алкоголя неожиданно резко возросла.

До вполне умопомрачительных размеров.

Я б умер, наверное, короче.

Да…

Но это – сначала.

Потом на его всегда элегантных костюмах и галстуках стали появляться подозрительные сальные пятна, а в его обществе – подозрительно сальные девицы.

Потом он как-то неожиданно обрюзг.

А потом у него начались проблемы на работе…

…Удивительно, но наша, в общем-то, отнюдь не сентиментальная компания не раз пыталась ему помочь. Пытались найти мужику «пару», одна из наших девчонок даже прожила у него пару недель, правда, – без толку.

А я – созвонился с его бывшей женой Катей.

Встретились.

– Почему? – спросил я.

– Потому, – ответила она.

И, подумав, добавила:

– А не твое дело.

…А ведь и действительно, думаю, – не мое.

Допила кофе – и ушла.

И зачем, спрашивается, приходила?!

На меня, что ли, посмотреть?!

…Через некоторое время его устали «спасать» и просто прекратили звать в нашу компанию.

Потому как – бесполезно.

А вам самим будет интересно видеть перед собой еще совсем недавно блестящего мужика, который не может связать двух слов еле ворочающимся языком?!

А если и связывает, то несет такую чушь, что становится тошно жить и уши закладывает?!

Я, правда, как-то умудрился выбрать момент, когда он был почти что в сознании, и попытался вытащить его на разговор.

Мы сидели в одном из моих любимых ресторанчиков на Лубянке и пили хорошее красное вино – мне удалось убедить его отодвинуть в сторону тут же заказанную бутылку виски.

– Борь, – спрашиваю. – Ты хоть понимаешь, что разваливаешься?!

– Понимаю, – отвечает.

– Ну, так – зачем тогда?!

Он как-то странно усмехнулся и неожиданно посмотрел на меня совершенно трезвыми и безжалостными глазами.

– Просто я ее люблю. Тебе этого не понять.

После чего его зрачки обрушились внутрь себя, и он начал чуть ли не безостановочно глушить виски стаканами.

А я – ушел.

Это было как-то слишком тяжело и неправильно.

Да и не нужен я был ему тогда, по большому-то счету…

…Потом он потерял бизнес.

Партнерам стало невмоготу пытаться удерживать от распада впадающего время от времени в ступор генерального директора.

Пару раз парни видели его выпивающим с бомжами у Ленинградского вокзала.

Потом он пропал окончательно.

…Прошла пара лет.

Мы сидели в «Метелице СпортЛэнд» и пили пиво в ожидании трансляции очередной Лиги чемпионов.

В нашем пабе что-то случилось с тарелкой, вот и пришлось переместиться.

Обсуждали, сумеет ли пробиться на следующий год в Лигу чемпионов, слава Богу, начинающий медленно и мучительно возрождаться родной московский «Спартак».

Словом – убивали время.

Впрочем, как и всегда.

И вдруг Руслан говорит, что недавно видел Бориса.

Трезвого.

– Как он? – спрашиваю.

– Знаешь, – отвечает, – я – не понял. Боря же – еврей?

– Судя по фамилии – еврей, – смеюсь, – не Сидоров, в конце концов. А так – хрен его знает.

– Он, – говорит Руслан, – с попом был. Ну, в смысле, – с батюшкой. На скамейке в скверике сидели. Я подошел, поздоровался. Хотел узнать, ну, что там, как. Так он – вроде как крестился недавно. Сначала в больнице долго лежал, лечился, а потом – крестился. Сейчас куда-то под Псков уезжает. В монастырь. То ли послушником, то ли сразу монахом, – я так и не понял…

– Ни фига себе, – говорю.

Я действительно ну никак не мог заставить себя представить Бориса в монашеской рясе.

Впрочем, года три назад я его и спивающейся развалиной не мог себе представить.

Такой блестящий мужик был…

А еще через года полтора я неожиданно встретил Борю сам. В одном из своих любимых пивных баров на Смоленке. Я туда обычно сваливаю на время, когда наша компания в пабе начинает меня по каким-то причинам несколько напрягать.

Так – тоже бывает.

Ага…

…И, слава Богу, – не в рясе.

Во вполне цивильных джинсах и свитере.

– Привет, – говорю.

– Привет, – отвечает.

Глаза улыбаются.

Взгляд вполне трезвый, осмысленный.

Движения четкие, жесткие.

Как раньше.

Слава тебе Господи.

Морщин только прилично прибавилось на лице, но в нашем с ним новом возрасте это – уже такая мелочь…

…Не считается, короче.

Выяснилось, что он действительно год с небольшим прожил в каком-то монастыре под Псковом.

Потом ушел, не понравилось ему там что-то.

Что – не знаю.

Не сказал.

Но что-то не понравилось.

Сейчас продает квартиру, пытается выбить из бывших партнеров какие-никакие деньги и куда-нибудь уехать из Москвы к чертовой матери.

Здесь ему теперь нравилось еще меньше, чем в монастыре.

Чем будет заниматься – еще не решил.

В раздумьях.

Выпили еще по кружке, обменялись телефонами и попрощались. Мне надо было бежать на очередную встречу.

Рекламщика, как и волка, – ноги кормят.

Преимущественно…

…Борины партнеры оказались в меру порядочными людьми, и какие-то, пусть и сравнительно небольшие деньги он с них все-таки получил.

Потом продал свою роскошную квартиру на Патриарших прудах.

Дом на Рублевке оставил бывшей жене.

И – уехал.

Сейчас у него небольшая рыболовная база под Астраханью.

В совершенно роскошных для спиннинга местах.

Я в последнее время как-то полюбил туда к нему прилетать, когда выдается свободная неделька.

Там хорошо.

Мне нравится по утрам, сплавом, выдергивать из-под нависших над протокой кустов упрямого осторожного жереха.

Нравится обстукивать джиг-головкой выходы из ям в поисках резкого, упрямого судака, охотиться на злобных зубастых щук и часами просиживать на берегу в ожидании мощной, ни с чем не сравнимой поклевки королевской рыбы тех мест – золотобокого красавца-сазана.

Мне нравится, как Борис умелыми и экономными взмахами острого как бритва ножа разделывает пойманную рыбу, нравится варить с ним на берегу уху, пить ледяную водку из запотевшей бутылки и вспоминать прежние наши разухабистые денёчки.

Я ему рассказываю, кто сейчас где, кто из наших чем занимается.

Рассказываю, что Юрка резко пошел в гору, Олег в очередной раз развелся, Руслан в очередной раз вернулся из командировки из Англии, Ларин женился, Нелька тоже наконец-то вышла замуж.

А он – просто сидит и улыбается.

То ли моим рассказам, то ли чему-то своему, чего я просто пока что не понимаю.

Он – в порядке.

Отремонтировал наконец-то базу.

Набрал, после долгих мытарств? по окрестным деревням нормальных, не сильно пьющих егерей.

Достроил баню.

Почти не пьет.

Подумывает о покупке еще одного участка земли километрах в семи отсюда, под строительство коттеджа для заимки.

Пока – только одного.

Сразу на несколько не хватит денег, потому что этой весной пришлось переоснащать казанки новыми моторами…

…Живет большей частью прямо на базе. На хозяйстве, так сказать: заодно и присмотр. В добротном, недавно отстроенном доме в соседней деревне почти не бывает. Словом – все нормально.

Время от времени он выезжает в Астрахань, чтобы снять себе проститутку…

Глава 16

…Проснулся уже в Умбе.

В принципе, мы не должны были туда заезжать, собирались перекинуть вещи в «шестьдесят шестой» на заправке и отправиться сразу в лагерь, на Индель, а микроавтобус потом оттуда с заправки забрал бы как раз тот самый «зятек». Но тут выяснилось, что попутчики умудрились не закупить спиртное.

А где ж его взять в такую-то, простите, рань?!

Закон же!

Короче, – Саня отправился договариваться…

Ну, а остальные пока на улицу высыпали.

Продышаться.

Мы с Глебом переглянулись и, не договариваясь, одновременно полезли за бумажниками: так-то у нас все было закуплено, еще в Москве, но запас, извините, ни на чью задницу не претендует.

Так что если Сане сейчас удастся договориться – почему бы и не упасть на хвоста.

Дело-то оно, в принципе, хорошее.

Да и помимо спиртного можно еще каких-нибудь мелочей в лагерь глянуть: солений, к примеру, на быструю закусь или конфет к чаю.

Ну, и водки, пожалуй, бутылок несколько лишними не будет к нашему основному стратегическому резерву в лице пятилитровой канистры чистейшего медицинского спирта в придачу.

Запас, он, – ну, как уже выше было сказано.

А нет – ну на нет и суда, извините, нет.

Как-нибудь да переживем…

…Из дверей выскочил Санечка.

Мигнул.

– Только, – говорит, – так. Сначала от одной компании двое, потом от другой. Водку там выбираете, платите, я с заднего хода забираю. И привет.

Понятно.

Мы с Глебушкой первыми, естественно, зашмыгнули.

Мастерство не пропьешь.

Выбрали водку поприличней, потом я с удивлением разглядел на витрине давно, видимо, там пылящуюся бутылку отличного черного Havana Club.

Семилетнего, разумеется.

– Глеб, – интересуюсь, – ты сигары в этот раз на рыбалку не брал случайно?

– Случайно брал, – удивляется. – И в расчете на тебя тоже, иначе ты же хрен о себе и о товарищах позаботишься. А отчего такой внезапный вопрос?

Потом осекается, следит за моим взглядом, резко делает стойку, и глаза его хищно вспыхивают.

– Девушка, – подзывает миловидную продавщицу с кокетливой пепельной челкой и такими пухлыми губами, что на какой столичной презентации я бы точно решил, что силиконовыми.

Но откуда здесь, в Умбе, силикон…

…Девушка лениво подходит.

– А скажите, милостивая сударыня, благородному дону, у вас вот этого благородного напитка всего лишь одна бутылочка?

Милостивая сударыня трогательно и невинно краснеет.

Боюсь, останься сегодня Глеб в поселке, – не спать бы ему одному.

Но ведь не останется…

– Три, – продолжает кокетливо краснеть барышня за прилавком. – Уже полгода пылятся, хозяин завез зачем-то. А никто не берет.

– Вот-вот-вот, – кивает мсье Ларин. – Я отчего-то так и думал. А присоедините-ка их все к ранее приобретенной водочке, милостивая госпожа. А я вам ручку поцелую…

– Все три?! – из обычного кандидата на томные вздохи Глебушка в глазах совсем немного перезрелой мамзель мгновенно превращается во что-то неизмеримо большее. – Это ж такие деньжищи!!!

Девушка буквально перегибается в нашу сторону через прилавок, и у нее немедленно и непроизвольно… вываливается… кгхм…

Короче…

Короче, – вполне себе впечатляющее декольте.

…А что вы хотите – Север.

Кровь, простите, с молоком…

Я бы в такой ответственный момент мог бы про что-то забыть: или про ром, или про декольте.

Или даже про рыбалку.

Но я же – не Глебушка.

Его-то хладно- и холоднокровию позавидовал бы, пожалуй, и какой одинокий удав.

А он, разумеется, – не я…

…Щелкнул ее необидно по носу, отчего она еще больше зарделась.

Кивнул.

– Все три, – улыбается. – А ты мне лучше скажи, солнышко, как тебя звать и в какую ты смену через неделю работаешь? А то мы сейчас в лес уходим, на речку, а вот через неделю на день-другой обязательно в Умбе зависаем, в гостинице, уже и не первый год. Так, если бы смена правильная, я бы и заглянул.

Она фыркает, отходит возиться с бутылками, потом возвращается, сует Ларину какую-то бумажку.

– Уля меня зовут, – сдувает челку с правого глаза. – Можно Ульяна, но это необязательно. А тут телефон. Нечего меня на работе отвлекать, приедешь – звони…

…Я, короче, поверженный и сраженный, стыдливо убрел выбирать печенье к чаю и прочие сладости.

Вот почему, думаю, сука, такая несправедливость?!

Вот Глебушка ведь, – сухой лысый очкарик (нет, ну да, я знаю, что это не совсем так, но все равно обидно).

А, еще со студенческих лет: где есть девчонки – так все, сука, – его.

Можно даже не возникать.

Обидно, да…

…Забрали коробки с закупками, всеми, кроме спиртного, которое противозаконно ушло через черный ход.

Вышли на улицу.

– А ведь позвонишь, – утверждаю.

– Позвоню, – кивает. – Хочешь, организую, чтобы подругу позвала?

Я молчу.

Думаю.

– Посмотрим, – хмыкаю.

Хотя оба знаем – даже смотреть не будем.

Я, правда, – люблю свою собственную жену.

И – нет, я не святой и не ханжа, – но меня такая легкость необыкновенная, в принципе, несколько напрягает.

Старею, наверное.

Да…

…На улице солнечно и прохладно, по блеклому северному небу быстро бегут белые, немного в розовое, облака.

Утро.

Ветерок.

Хорошо…

…Я поеживаюсь.

– Глеба, – говорю негромко. – С этой красотулей, Алёной, надеюсь, без глупостей?!

Он на секунду задумывается.

– Думаешь, это важно?! – интересуется.

Я молча киваю, мне некогда, я сигарету раскуриваю.

Он тоже молчит.

Некоторым образом даже и вопросительно, ага.

– Думаю, да, – выдыхаю дым с воздухом, наконец. – Что-то здесь нечисто. Девка замужем, и муж, даже по роже видно, что не простой. А барышня – в конкретном поиске. Застрелите меня, но это, сука, не к добру.

Ларин тоскливо вздыхает.

– Вот умеешь, – мотает башкой, – ты, Валер, настроение испортить. И зачем?! Я-то еще ладно, услышал. И даже где-то признаю свою неправоту и твою правоту. А вот Славяна ты сейчас уже все равно хрен остановишь. Он ее возьмет. Кем бы она ни была. Потому что это Славян, и я его знаю. И ты, кстати, тоже знаешь. Ага…

Я тем временем делаю глубокую, от души, затяжку.

– Согласен, – киваю, – в принципе. Но сейчас мы обсуждаем проблемы не Славяна. Сейчас мы обсуждаем проблемы тебя.

Он досадливо щурится.

– Я же тебе сказал, – делает, наконец, круглые глаза, – что я тебя услышал. Насчет меня можешь не париться.

Потом хмыкает.

– А вот когда вернемся в село, – щурится предельно мстительно, – я ведь Уле реально позвоню. И реально скажу, чтобы она подругу с собой брала. С большими, по возможности, сиськами. И это будет моя тебе маленькая месть. Андастенд?!

– Андастенд, – мотаю головой. – Хотя и несильно понимаю, с какого хера я за то, что уберегаю тебя от неприятностей, еще и должен платить. Парадокс какой-то. Из хреновой неэвклидовой геометрии, нам такого в школе не преподавали…

Он смеется.

– Все-то ты понимаешь, – подмигивает, – Валерьяныч. Пошли, что ли, в машину грузиться?

Я в ответ только тяжело вздыхаю:

– Пошли…

…Водку и прочие «печенюшки», надо отдать должное, закинули внутрь мгновенно.

И сразу же стартовали перегружаться в ГАЗ «шестьдесят шестой», чтобы как можно скорее отправиться туда, на наш любимый седой Индель. Ну, ведь вот ради только этого и морозили задницу почти две тысячи верст…

…На лесных дорогах, конечно, «шишигу» бросало воистину немилосердно, мне даже вспомнилось, что я с похмелья.

Оставалось только вдыхать целебный прохладный воздух, время от времени прикладываться к вискарю и курить одну за одной мгновенно становящиеся горькими сигареты. Как себя чувствовал народ сзади, в кунге, хоть там все и было прекрасно оборудовано и даже стояли шикарные кожаные кресла – я вот даже и не представляю.

Наверное, – фигово себя чувствовал.

Потому как примерно минут через сорок пути по лесным ухабам народ сзади запросил профилактической остановки.

Саня остановил.

Вылезли.

Кто-то, как я, закурил.

Кто-то кинулся собирать растущую повсюду огромную северную чернику.

– Грибы, – спрашиваю, – не полезли еще?

Санечка задумывается.

– Да нет, – говорит, – наверное, рано еще. Хотя лето в этом году жаркое, надо бы посмотреть сразу, как задождит.

Я киваю.

– Было бы хорошо. Пожарить, с картошкой и луком, по-деревенски. Я бы даже и водки выпил, пожалуй, под это дело. Повар-то у тебя тот же?

Оба смеемся.

Очень уж своеобразная тетушка готовила у него в лагере в том году.

И хоть готовила реально неплохо, странности с головой имела такие, что непонятно, как и вспоминать: то ли со смехом, то ли с содроганием.

– Не, – кривится, – нормальный на этот раз человек. Дядька, в возрасте и основательный. Выпивает, правда. Но в меру: норму знает, к гостям не пристает. Он вообще не очень общительный. Хотя, – так, перекинуться словом-другим – может вполне. И готовит, самое главное, хорошо. И если даже и выпьет к вечеру иной раз довольно добре, то все одно и ужин у него вовремя, и вкусно, и добавки даст, и рыбу с грибами, если надо, приготовит. Впрочем, сам увидишь. Дядя Вова зовут…

– Дядя Вова, – протягиваю, – это хорошо. А с рыбой-то в этом году как?

Он хмыкает.

– С рыбой в этом году – хорошо. Даже такие валенки ловят, каким я не то чтобы спиннинг, – я бы им и молотка-то не доверял, ибо один хрен мимо гвоздя по пальцу промахнутся. А вы со своими обловитесь так, что вам день на третий скучно уже станет. Уже даже и думаю, как вас потом развлекать. Жалко, лагерь переполнен, еще три группы, кроме ваших двух, а то бы свернулись пораньше да сходили на море, за треской. На белом катере…

– А у вас есть белый катер? – нежданно вклинивается девушка Алёна.

И как подобралась?

Зараза, конечно.

Мелкая.

Но, еще раз повторюсь, – хороша…

– Есть, – задумчиво окидывает взглядом городскую кобылку усатый помор Саня, – белый. Морской. С шестиместной каютой и всеми наворотами. Мужики вон, считай, подарили…

– О как! – делает вид, что удивляется, девушка Алёна.

Свои некоторые выводы по нашим с парнями персоналиям, уверен, она сделала еще вчера вечером.

В вагоне, так сказать, ресторане.

– Дорогой, наверное?!

Ну-ну.

Поиздевайся.

– Сань, – говорю, – зачем ты вводишь девушку в заблуждение? Это ведь почти что, считай, «во блуд». Не подарили. Дали недостающие два лимона при покупке. В долг. Саня постепенно отдает. В том числе и вот такими поездками. А катер действительно хороший, мы на нем в море и до покупки ходили, Саня его раньше в аренду брал. А потом появилась возможность купить. Вот и купили. Все.

– О? – закатывает глазки. – А вы всем по два миллиона даете?! Буду знать…

Надеваю самую любезную из самых моих любезных улыбок.

Смерть врагам.

– Нет, – благодушно выгибаю правую бровь домиком. – Только очень хорошим людям. Остальным, к сожалению, не грозит…

…Надула губки и ушла.

Вот, что называется, и поговорили.

Да, в общем-то, – не фиг было и начинать…

…Ладно.

Плюнуть да и растереть.

Переживем.

Докурил сигарету, аккуратно затушил окурок, полез в кабину.

Пора было ехать дальше…

…Где-то на середине дороги от нас вдоль дороги чесанул здоровенный бурый медведь, каких-то совершенно эпических размеров, с грязной, скомканной шерстью и худой, что твой гоночный велосипед.

Саня озабоченно пощелкал языком.

– Хреновый год в этом смысле, – закуривает. – Прошлое лето жарким было. Вся ягода выгорела, под снег почти ничего не ушло. А это у него, у миши, первая жрачка, как из берлоги вылезет. Пока еще новая-то поспеет. Хотя вон черника вроде уже пошла потихоньку, ну, да что это за черника – слезы. И вода в речке высокая, он и порыбачить не может толком. Все помойки перевернули. Как бы опять в лагерь не пришли, как в позапрошлом году. Помнишь?

Я хмыкаю.

Еще бы не помнить: сутки на крыше вот этого вот самого кунга просидели, или в самом кунге, пока они по лагерю разгуливали: медведица и два пестуна.

К счастью, не очень агрессивно настроенные, – так, перевернули одну палатку да помойку, где были прикопаны отходы с кухни, разворошили. Что, кстати, любопытно, – саму кухню не тронули.

А так – чувствовали себя вполне вольготно, не боялись ни заведенных движков, ни криков, – вообще ничего.

Стрелять-то их там нельзя.

Заповедник.

Хорошо, хоть спирт был.

Удавалось время от времени расслабиться и скрасить, так сказать, ожидание.

А так бы черт его знает, что бы натворили со страху, пока не приехали вызванные по рации егеря с заповедника и не прогнали зверюг. Да и со спиртом тоже адреналина хапнули, мама не горюй.

Но это все – так, детали, на которые, тем не менее, надо закладываться, если осознанно путешествуешь на севера.

Иначе никак…

– Ну, – интересуюсь, – и что?

– А-а-а, – машет одной рукой, другой не отпуская баранку, естественно. – Как бы еще хуже не было. Оголодал зверь…

Я хмыкаю.

– Ну, – говорю, – и что с этим делать будем?

Он снова машет рукой:

– А что тут сделаешь, – пожимает плечами в такт тряске, – заповедник. Ружьишко я, конечно, прихватил левое. Так, чтобы, если что плохое, скинул его потом в реку, да и с концами. Но на виду его в лагере не оставишь, надо ховать. Да и на речку не возьмешь.

Я опускаю боковое стекло, сплевываю, высунувшись и рискуя оставить зубы на ухабах.

Закуриваю.

– Ну, – хмыкаю, – на речку пара пиропатронов у нас есть. Да и в лагере можно стрельнуть, если что. Хорошая так-то ракетница, мало косолапому не покажется. Надо только не забывать, под рукой держать, если что.

– А, ну тогда другое дело, – радуется. – Прорвемся. Тогда я ствол-то левый пока поглубже заховаю, чтобы охотоведы, если с проверкой приедут, случайно не нашли. Подальше положишь, поближе возьмешь. Если что, сначала пиропатроном можно отогнать. А потом уж достану, если чё, не беспокойся…

Некоторое время едем молча.

Думаем.

Да и разговаривать тут надо осторожнее, а то как бы язык не прикусить.

– Да я и не беспокоюсь, – лезу за виски в бардачок. – Знаю, что разберешься. Ты лучше гонку эту свою чуть убавь, а то из бутылки хрен отхлебнешь. Мне мои зубы еще и в гражданской жизни пригодятся…

Он хихикает и явно собирается сказануть какую-нибудь вовремя прилипшую к языку гадость, но все-таки притормаживает.

Я глотаю.

На этот раз виски, пробив все преграды, все-таки разливается по пищеводу и желудку мягкой теплой волной.

Ну, вот, – мы, кажется, и опохмелились.

Не прошло и полбутылки, ага.

Надо будет как-то подвязывать с этим делом, а то и рыбалки не увидишь.

Но пока – все-таки – хорошо…

Глава 17

…Когда наконец добрались до лагеря, мужики, конечно, вываливались из кунга уже совершенно измотанные.

И наши, и – эти.

Алёнины.

Девушка, кстати, сама-то как раз – ровно наоборот.

То ли вестибулярный аппарат отличный, то ли марку держать умеет.

Знаю эту породу, – у самого нынешняя жена из них: породистые девушки, жившие в детстве внутри Бульварного кольца и первый свой звуковой мессидж миру пославшие в роддоме имени Грауэрмана, – держат спину прямой, даже сидя в одиночестве на унитазе.

Дрессировка, черт ее побери.

В Питере, на центрах, я думаю, – все то же самое.

Знакомо…

…Быстро закинул рюкзак в указанную Санечкой палатку, собрал спиннинг, сунул в карман штормовки пачку сигарет и коробку с блеснами.

– Сань, – кричу, – наш камушек сегодня никто не проверял?

Он на секунду задумывается.

– Да вряд ли. Толик сегодня должен был с утра ваших соседей, две группы тут еще у меня, на Пану везти. Я вас встречал. Так что ты первый…

– Тогда скажи Славяну, чтоб водку наливал да первую закусь резал. Я быстро.

– А вот хрен тебе, – отзывается неожиданно совсем рядом Славка и тоже с собранным спиннингом наперевес. – Я ниже тебя на пятнадцать метров по течению встану, за прошлогодним сваленным деревом. Посмотрим еще, кому первому повезет. И побежали быстрее, пока Глеб там с палками возится…

…Глеб, которому по итогу не повезло, потом, как выяснилось, водку в нашем ожидании и разливал.

А нас – встретила Река.

Индель.

Ревущий.

Седой.

В некоторых местах – оглушающий тишиной и спокойными, глубокими заводями.

А в некоторых, рядом с перекатами, – в двух шагах друг от друга разговаривать вообще принципиально невозможно.

Если только орать.

Да и то, если честно, иной раз с некоторым напряжением получается…

…Встали.

Закинули.

Я, правда, – сначала умылся.

Поздоровался с Иделем.

Зачерпнул воду ладонью, попил, мужественно переживая первую ломоту в зубах. Отхлебнул немного из нагрудной фляжки, столько же плеснул в студеную прозрачную воду, стремительно несущуюся куда-то по своим срочным делам: сначала в Варзугу, а потом к самому Белому морю.

Можете смеяться, но я к этому, в общем-то, как-то очень серьезно отношусь…

…В охоте на сёмгу самое главное, и в этом меня никто не разубедит, не техника и не дальность заброса, не качество снасти и даже не правильный подбор приманок и умение ловить кайф в счастливые минуты вываживания.

Все это нужно уметь или иметь, но самое главное в охоте на сёмгу – это умение читать реку.

Понимать ее.

Понимать, что если вот здесь торчит камень, то струйка будет отбивать туда, к тому берегу. А если по воде расходятся «усы», то, значит, тут притаился валун: да, вон его и видно через поляризующие очки.

И струя как раз об него и разбивается.

А по струе несет малька, так ему легче.

А малька кто-то тут обязательно хочет сожрать, – что вы хотите, вся наша жизнь довольно часто состоит из того, что кто-то кого-то жрет, – хоть на Севере, хоть на Юге. Но, тут опять-таки закон природы, – тот, кто хочет сожрать этого самого воображаемого малька, – он вряд ли хочет прилагать к этому слишком много усилий.

Например, яростно сопротивляться бешеному течению Инделя.

И, значит, – обязательно устроиться где-нибудь в затишке, – вот, допустим, за этим вот самым подводным «камушком». Он, кстати, метра эдак три в диаметре: в прошлом году Глебушка Ларин брал плотный гидрокостюм, «девятку», из Москвы с собой, нырял: я его страховал на фале. Блесен оттуда собрал – какое-то совершенно немыслимое количество оборванных.

А что вы хотите, – самая ближняя реальная «точка» к лагерю: одна-две рыбины тут каждое утро почти железно стоят.

Но место – очень капризное, непростое.

Тут – надо уметь.

Иначе, чуть не так проведешь, чуть зазеваешься или, наоборот, где не нужно чуть быстрей подмотаешь или «подтвичишь», – затащит блесну между валунами – никакой специальный «отцеп» не поможет.

Только обрывать.

Вот и обрывают.

А что делать-то остается?!

…«Взять» отсюда рыбину, как правило, может только сам Санечка либо уж совсем опытные рыбаки, причем будет лучше, если сам Санечка этих «опытных рыбаков» по «точке» и расставлял, и инструктировал.

Иначе – очень тяжело.

Я же говорю – очень сложная точка.

Еще и не каждая блесна пройдет, да и сама вода каждый год меняется: и по высоте, и по скорости течения.

Но рыба – тут точно есть.

А значит – возьмем…

…Блесенку я, для начала, выбрал полегче да попрогонистее, чтобы сразу, с непривычки, под камни не засадить.

Аккуратно положил метров на сорок пять под нависающий на противоположном берегу куст.

Чуть провел.

Дал аккуратно сплавиться по максимально высокой дуге.

Пусто.

Еще раз, по тому же самому маршруту.

То же самое.

Пусто…

…Откинул за спину мешающий точно видеть горизонт накомарник, – комара вроде, все равно как особо нет, ветерок, – прицелился на пару метров левее.

Опять пусто-пусто.

Чуть спустился по течению, кинул уже правее, чтобы проносило на выходе: заброс получился немного неудачным, блесну по ветру чуть не снесло на куст, пришлось аварийно защелкивать шпулю, и блесна шлепнулась прямо за камнем. Кое-как продернул, чтобы избежать зацепа, приманку наконец-то подхватило течением. Теперь перестаем подматывать катушку и начинаем просто «сплавлять»…

…Есть!

Эту поклевку – точно ни с чем не спутаешь.

Она!

Будто в стену с разбега упираешься.

А потом она начинает «ходить», и тут самое главное – не дать ей уйти «на струю»: рыба и так очень сильная, а если добавить к этому еще и мощь реки, – спиннингу может не поздоровиться. И не дать хотя бы чуть-чуть ослабнуть нитке, провиснуть при рывках и прыжках: тогда мощная и дорогущая японская «плетенка» лопается как неприлично гнилой шнурок на старых семейных трусах.

Прыгает, кстати, далеко не каждая пойманная сёмга, но если прыгает – делает это очень красиво.

Узкое, мощное серебристое тело благородного королевского лосося вылетает из воды на метр-полтора, все в прозрачных радужных брызгах: на фоне зелени и камней. Я, кстати, в первый раз когда ее ловил и увидел это, – просто растерялся от этой даже какой-то немного глянцевой красоты.

Дал, что называется, слабину.

Во всех смыслах этого немудреного слова.

Ага.

Семга мотнула мордой, оглушительно щелкнула лопнувшая нитка, хлопнул по воде хвост, и благородный лосось, ругаясь семужьим матом на своем семужьем языке, ушел выбивать из пасти о хмурые кольские камни мою любимую блесну.

Бывает.

Больше я себе потери концентрации в такие мгновения как-то стараюсь не позволять…

…Эта – не прыгала.

Тупо тянула в глубину.

Но нитку на рывках стаскивала со шпули довольно жестко, даже пришлось немного подкрутить фрикцион, иначе бы ушла на течение.

Обычно средняя по размерам и бойцовым качествам семга отнимает у меня на вываживании минут семь-десять, редко когда пятнадцать.

Эту пришлось вымучивать, пожалуй, что все двадцать пять, но она того, поверьте, стоила.

Килограмм семь, как минимум.

Я уже года два, а то и все три, такую не то чтобы не ловил, но – даже и не видал.

Красота.

С почином вас, так сказать, Валерьян Батькович.

Ага…

…Подтащил замученную борьбой и уже оттого вялую красавицу к берегу, поднял палку в гору, схватил свободной правой рукой за хвост: лососей, кстати, берут именно за хвост, видал я пару раз умников, пытавшихся взять под жабры, – что я могу сказать: тройник в развороченном пальце – это больно, и это – не ха-ха-ха…

– Ой, какая красивая! И большая! А можно я ее поглажу?

Блин.

Хорошо, что хоть с блесны успел рыбу снять и палку в сторону отставить.

Радостно почувствовавшая свободу от противной железяки во рту семужина радостно хлопнула со всей дури Алёну хвостом по склонившемуся лицу и еще радостней поскакала изо всех своих, как выяснилось, совсем еще немалых сил в сторону родной стихии.

Пришлось – ловить второй раз, – с воплями, истериками и фанатизмом: девушка, кстати, все это время о чем-то радостно хохотала.

Поймал, наконец.

Шмякнул глупой башкой о первый попавшийся камень.

Отшвырнул в сторону недальних кустов, где эта зараза и успокоилась.

Уселся на камушек, отдышался.

Достал из кармана штормовки фляжку виски.

Глотнул.

– Будешь?! – спрашиваю.

– Буду, – продолжает хихикать. – Но это было очень смешно. Сначала мне в морду прилетает рыбий хвост. Потом вы начинаете прыгать друг за другом по берегу. А потом ты его очень смешно накрыл. Как мяч в американском футболе…

– В американском футболе, – ворчу. – Мяч так не накрывают…

А потом и сам неожиданно начинаю хихикать.

Ну, – действительно же, смешно.

Через некоторое время, протягивая ей фляжку, понимаю, что мы уже оба ржем в голос.

И, что называется, – до слез…

…Через некоторое время к драме присоединяется наш Славян.

Появляется из-за угла, с небольшой семужиной на кукане.

Чуть больше килограмма, это если навскидку.

Мгновенно оценивает ситуацию, принимает у Алёны фляжку с виски.

Делает солидный глоток.

– Все ржете? – отрывается от горлышка. – А дядя Слава, между прочим, тем временем, выполняя продовольственную программу, кой-какое сашими, но поймал. В отличие от некоторых бездельников, между прочим.

Я, продолжая ржать, машу ему рукой в сторону кустов.

Там время от времени продолжает еще изредка подергиваться мое серебристое чудо, размером эдак раз в пять побольше экземпляра, одиноко висящего на славяновом пристегнутом к поясу кукане.

Славян сначала близоруко щурится.

Потом подходит.

Снимает с пояса своего малька.

Кладет рядом.

Сравнивает.

– Твою мать, – говорит, наконец, с чувством. – И что?! Это теперь – навсегда?!

Глава 18

…В лагере, в туго обтянутом антимоскитной сеткой балагане-«столовой», нас ждала холодная водка, благодушный Санечка и недовольный Глеб.

А, ну и еще семужий малосол, разумеется.

А также миска со свежепосоленной красной икрой, сливочное масло, вареные яйца, горячая отварная молодая картошка в мундире, деликатесное филе местной селедки «беломорки», миска моченой прошлогодней брусники, тщательно промытые перья зеленого лука и чеснока, пышный деревенский хлеб.

Любимый санечкин «угощательный закусон по приезду» под водочку: здравствуйте, гости дорогие.

По-нашему, по-северному.

Понятное дело.

Не «по-южному» же.

Да.

Короче, – все отлично, а кое-что даже вызывает непроизвольное слюноотделение.

Вот только Глеб Егорыч, понятное дело, – злой как собака.

И я его даже где-то как-то и понимаю.

Вот только сделать – ну совсем ничего не могу…

– Ну, – смотрит на нас презрительно. – И чё?!

Подхожу, ерошу ему остатки волос на лысине.

– Не обижайся, – говорю, – Старый. Ну, сам понимаешь, – кто первый встал, того и тапки. Неделю еще здесь, наловимся – все…

Мотает головой.

Потом наклоняет ее чуть влево.

Потом чуть вправо.

Смотрит внимательно так, с прищуром…

– Ладно, – оттаивает, – что с вас возьмешь-то, с иродов и лишенцев. Поймали хотя бы кого?!

– Сашими, – киваю утвердительно, – будет. Санечка, кстати, ты как, поваром не распорядишься? А я пока, пожалуй, переоденусь быстренько пойду…

…Переодеться «быстренько» не удалось.

Пока разложил нужное из рюкзака в палатке, пока распределил это «нужное» так, чтобы оно все время было под рукой, если понадобится.

Пока умылся.

Потрогал щетину: нехорошо, конечно, и не очень комфортно, но ладно – завтра побреюсь, если я сейчас пойду еще и воду в чайнике для бритья греть, то – уж не знаю, дадут ли мне побриться, – но морду-то набьют обязательно.

Так.

Чисто для профилактики.

Чтоб лишний раз не пижонил на выезде.

Хотя, в общем-то, и друзья…

…Тем не менее, когда пришел, то сразу же убедился, что мог спокойно себе и дальше бриться, про меня тут и не помнил никто.

Более того, – я тут был как бы и вообще немного, так сказать, лишний.

А то…

…В «столовой» царила Алёна.

Ахала.

Охала.

В нужные моменты хихикала.

Восторгалась.

Смеялась.

Слушала, открыв рот…

…Мужики, естественно, скакали перед этой малолетней стервой, как подорванные.

Даже про сашими из свежепойманной семги забыли.

Да чего там забыли!

Как я тут же выяснил, его даже из кухни не принесли.

Нда…

…Пришлось прервать это восхитительное, но совершенно, на мой обывательский взгляд, беспонтовое и бессмысленное великолепие.

Отправил Санечку на кухню за рыбой.

Глеба за зашхеренными где-то среди прочих вещей соевым соусом и васаби (кто у нас тут самый хозяйственный, а?).

Славяна – погнал вслед за Сашкой, выклянчивать у него наверняка где-то приныканную к нашему приезду емкость с «шилом», местной разновидностью настоянного на чем-нибудь местно-произрастающем чистейшего медицинского спиртяги: начинать выпивать с водки при такой удаче и в таком интересном месте отдавало немыслимой пошлостью.

Хотел было и Алёну погнать куда-нибудь, – хотя бы и за ее друзьями, но потом, здраво рассудив, что если захотят, то и сами придут – «столовая»-то в лагере одна – милостиво разрешил остаться.

Вернулись с добычей все, кстати, – почти что мгновенно.

То ли пристыдились своего поведения, то ли просто не хотели Алёну одну надолго в моем изысканном обществе оставлять.

Ладно.

Проехали.

В сложившихся обстоятельствах проблемы лучше решать по мере их поступления, иначе рискуешь вообще остаться без отпуска.

А пока – лучше выпить понемногу, с хорошими-то людьми…

Глава 19

…Компания, кстати, очень скоро пополнилась назвавшимся Олегом Дмитриевичем мужем Алёны и их странноватым и франтоватым спутником Геннадием. Странноватым, кстати, прежде всего потому, что я вообще не мог понять, кто он такой и зачем, а в людях мне приходится разбираться профессионально, иначе с работы выгонят.

С самим-то Олегом Дмитриевичем как бы и без увеличительного стекла все ясно.

Контора.

И даже не из тех, которые поднялись из оперов «с земли».

Так, – кабинетный работник…

…А Алёна может быть кем угодно, потому как работает она там все равно Алёной.

Но вот с этим-то чертом что делать тут мне прикажете?!

Высокий.

Одновременно смуглый и светловолосый.

Очень хорошо сложен.

С хорошо, скульптурно очерченными, но вяловатыми кистями рук, короткой рыжеватой бородкой и чуть удлиненными оливковыми глазами с пугающим лично меня странноватым выражением горделиво-презрительного и даже слегка отстраненного унижения, к которому давно привык.

Странный такой типаж.

Может, актер?

Нет, вроде морда неизвестная.

А с таким апломбом он должен на всех экранах мелькать.

И Олега Дмитриевича он, кстати, не боится.

Так.

Опасается.

Потому как в чем-то, похоже, зависим.

Но – так.

По мелочам.

Ну, да ладно…

– Ну, – встаю. – Раз уж все собрались, предлагаю стартово, так сказать, выпить не за обстоятельное знакомство, а за речку Индель. И за рыбу, которая в ней живет и которая всех нас сюда сегодня привела.

– Ура! Ура!! Ура!!! – радостно гаркнули мои парни.

Алёна, кстати, а вслед за ней и Олег Дмитриевич, хоть и с разной степенью уверенности, но все-таки поддержали.

Геннадий – вздрогнул и, кажется, даже слегка поежился.

Ну, – что ж, думаю.

Каждому, как говорится, – свое.

Кто на что учился…

…Спирт, замаскированный под подкрашенную ягодами (брусника вроде? Или морошка?) настойку, обжег горло, жгучим теплом растекся сверху вниз по пищеводу, чуть не заставив пригнуться.

Уфф…

Теперь рыбки в соевый соус макнуть.

Кажется, – хорошо…

…Санечка сноровисто разливает по второй.

Не переборщить бы, думаю.

Это – не безопасный, в принципе, паровоз, это – тайга.

И таежная горная речка: они ошибок, знаете ли, не прощают.

В лучшем случае, – без улова останешься, если что не так пойдет, да спиннинги переломаешь.

Про худший – даже думать не хочется.

Достаточно просто оступиться.

Течение – очень быстрое и сильное.

Людей по берегам особо нет.

Если в высоких вейдерсах в речку сверзишься, – на помощь звать бесполезно. Даже по рации, без которой здесь даже за грибами городскому человеку от лагеря сильно отходить не рекомендуется.

Да и медведей полно.

Да, – ты для них, – не объект охоты, мишки тут предпочитают ягоды, которых на болотах просто какое-то нереальное количество. Или рыбу, которую они тут на мелководьях насобачились ловить покруче любого спиннингиста, конечно.

Но – береженого все равно Бог бережет.

Весна, знаете ли.

Это уже ближе к осени зверюги становятся сытыми, жирными и благодушными, сейчас – все-таки пока что слегка «недоедают», так сказать…

…Ларин тем временем уже встал:

– Как говорили наши предки, – вздыхает, – господа гвардейские офицеры, – между первой и второй пуля не должна успеть просвистеть. Короче, – за приезд. И за то, чтобы нам сюда возвращаться еще и еще. Ура, товарищи!

И снова:

– Ура! Ура!! Ура!!!

…Да, думаю.

Если сейчас миши где по окрестностям и бродят, то после этих вот кошачьих воплей уже точно должны разбежаться.

Я бы на их месте, по крайней мере, – точно бы убежал…

…Во второй раз «шило» проскочило внутрь уже практически незамеченным.

Отож…

…Третий тост Олег Дмитриевич уже предложил сам.

Понятное дело.

В его конторе народ тоже не макраме занимается, так-то.

Выпили.

Помолчали.

Потом разговор как-то сам собой перекочевал из состояния «ни о чем» на некоторые практические особенности рыбалки на Кольском полуострове. Ничего удивительного, в принципе, особенно если за одним столом собрались те, которые тут, на Инделе, половину камней знают, зачем, почему и в какую именно сторону они из воды торчат. И те, которые приехали сюда в первый, а возможно, кое-кто и в последний раз: Север принимает далеко не всех, но если принимает, то это – уже навсегда…

…Глебушка, кстати, как-то довольно быстро и неожиданно для меня нашел общий язык с пижоном Геннадием. Тот оказался, на удивление, весьма толковым и грамотным «нахлыстовиком», и Глеб, тоже давно открывший для себя этот вид ловли, дотошно расспрашивал его о мухах, шнурах, оптимальности техники заброса удилищ разного класса и прочей, довольно специфической, на мой взгляд, лабуде.

Сам-то я в нахлыст тоже иногда не прочь покидать, но вот только, вы меня уж извините, как-то без такого вот староанглийского фанатизма.

Славян, естественно, гордо игнорируя увлекшегося едой, но-таки присутствующего рядом мужа, ужом вился вокруг Алёны.

Мы с Санечкой, перемигнувшись, дернули сепаратно еще по половине рюмки и не торопясь закурили.

– В море-то, – спрашиваю, выпуская тонкой фиолетовой струйкой дым в дощатый и неструганый потолок балагана, – выбирался уже в этом году?

Санечка фыркает.

Чешет вдумчиво подбородок.

– И не один раз, – говорит гордо. – И сам, и с туристами. С Мурманска тут уже даже приезжали, у них что-то беда в этом году на Баренцухе с рыбой, так что возил их в заповедник, на треску. Хорошо, кстати, половили оба раза. Первый раз с мужиками, четверо их было, еще как-то не так, а вот во второй раз приехали мама с дочкой. Маме где-то чуть за сорок, дочке в районе двадцати. Мама там начальница какая-то в Мурманске, чуть ли не в коммуналке, а дочка в институте у вас в Москве учится. Красивые, кстати. Но я сначала пугался, женщины все-таки. А оказались – такие рыбачки, блин, ага: иной мужик откурит, просто не нагибаясь. Такие продуманные обе, блин. Лодку и холодильники свои за один день рыбой забили, второй и третий я их уже просто по островам возил, красотами любовались. Ну, этого, женьшеня надрали, само собой, который «родиола розовая», или ее еще «золотой корень» называют. Там, на островах, ее полно, сам знаешь. Обещали еще приехать…

Я вздыхаю.

А что тут можно сказать, при таких-то подробностях.

– Обещали, – затягиваюсь, – это хорошо…

– Ой, – отвлекается неожиданно от славкиных разговоров Алёна, – а у вас большой катер? Вы просто так про море интересно рассказываете, может, нам лучше туда поехать половить? Или там сейчас уже все как-то не так?

Сашка невольно сглатывает.

У него сразу в голове картинка: и вот если эта дура будет настаивать, я что, должен буду надвое разорваться?!

Приходится выручать.

– Милая девушка, – вздыхаю.

«Милая девушка» в ответ только злобно морщится.

Старательно не обращаю внимания.

Я вообще иногда очень умным бываю.

Да…

– Так вот, – подмигиваю ей, отчего она еще забавнее злится, – милая девушка. Рыбалка в море – это, увы, просто совсем другая рыбалка. И я вот даже вот совсем не уверен, что у ваших спутников есть с собой подходящие для нее снасти. Это – во-первых…

– Во-первых, – фыркает, безапелляционно встревая в разговор «а кто у нас муж» Олег Дмитриевич, – можно подумать, что они, морские снасти, у кого-нибудь из вас тут с собой есть. Не за тем, в принципе, ехали…

Я киваю.

– Вот именно. Не за тем ехали. Хотя вот у меня, к примеру, морские снасти как раз для Белого моря с собой есть. Я просто всегда беру в запас в тубус одну-две палки помощнее. А уж когда на сёмгу еду, то тем более. Ваши палки, кстати, для местной морской трески тоже вполне сгодятся, это не Норвегия, тут сорок килограммов не влетит. А вот с катушками я уже про ваши не знаю, тут могут с соленой водой и проблемы быть. Ну, и по мелочам: джиги у меня в чемодане и силикон тоже всегда лежат, если я не на самолете лечу, разумеется. Все может в жизни пригодиться. Мало ли что. Но я вам их не дам.

– Почему это? – прищуривается ехидно Алёна, справедливо чувствуя какой-то подвох. – Жалко, что ли, станет?! Или, как говорят сейчас, жаба на ровном месте задушит?!

– Да нет, – жму плечами. – Просто потому, что если давать вам морские снасти, то это значит – учить ими пользоваться. А учить ими пользоваться – это ехать с вами на море, а я хочу оставаться здесь и элементарно не могу разорваться. Ибо, как совершенно справедливо отметил Олег Дмитриевич, настраивался на другую рыбалку. Увы, кстати, катера у нас с вами тоже не будет, потому что он на Сане, а Саня из лагеря ну никак не уедет, потому что у него кроме нас с вами тут еще три группы. Просто они сейчас на реке, рыбу ловят, а так – вон, видите, палатки стоят…

– Одна, – поправляет меня честный и скрупулезный Санечка. – Группа одна, в смысле. Две я вчера как раз перед вами на вокзал отвез. Но это ничего не меняет, я здесь и одного человека оставить на реке не смогу. Здесь же заповедник! Группы только я могу водить да Толик, он сейчас как раз ребят на стотридцатом на Пану ловить повез, к вечеру будут…

Алёна молчит.

Переваривает.

А вот Олег Дмитриевич – внезапно хохочет.

– А ведь он уделал тебя, Кнопка! – и неожиданно протягивает мне руку. – Никаких Дмитриевичей! Олег. Просто Олег…

…Вот ведь, блин, думаю.

Вот уж снизошел, так снизошел.

Но руку чисто из вежливости протягиваю.

– Валерьян, – говорю. – Но лучше либо Валера, либо Валерьяныч. А то я как-то каждый раз вздрагиваю, спасибо предкам, окрестившим в честь революционера Куйбышева. Дед, в общем-то, настоял. А я теперь вот скоро уж как полвека привыкнуть не могу…

– Ну, дела, – фыркает тем временем Алёна. – А что это дед выбрал в кумиры такую экзотическую личность?! Он, ведь вроде какой-то революционЭр был, да?! Его именем даже какой-то городишко на Волге называли?!

Я сдерживаюсь.

Спасибо тебе, мать твою, болонская система образования и все министры от Филиппова до всех нынешних «коллективных фурсенок» включительно…

– Ну да, – зеваю неожиданно. – Городишко. Небольшой. Сейчас он Самарой называется. Куйбышев там в семнадцатом году РСДРП возглавлял и был первым председателем самарского Совета. А с дедом они просто воевали вместе. Не с начала, не с Колчаком, – потом, в Туркестане познакомились. Ну, и дружили потом вплоть до тридцать пятого, пока он не умер. А город Куйбышев, кстати, есть и сейчас, в Новосибирской области. Заметный был, в общем-то, персонаж. Стихи, кстати, очень неплохие писал…

Все тем временем как-то замолкают, и я моргаю левым глазом Славяну, на бутылку с «шилом», чтобы снова начинал разливать.

Кажется, я ее все-таки достал.

– О как! – пытается уколоть напоследок. – Так вы у нас, Валерьян, оказывается, из коммуняк?!

Но тут уже вмешивается «Недмитриевич».

Причем такого ледникового периода в голосе я у него, признаться, даже как-то и не ожидал…

– Помолчи уж, – кривится. – Сама, можно подумать, из пролетариев. Или вообще какая голубая кровь, белая кость…

Девушка обиженно ежится.

Нда.

Явно человеку не по себе.

А тут еще и я выступаю на добивание.

Знаю ведь, что нехорошо, но все равно поделать с собой просто ничего не могу:

– А я, кстати, по деду, – жму плечами, – вполне себе потомственный дворянин. Большевиком с дореволюционным стажем это ему быть как-то ну совершенно не мешало. Это всего-навсего история, Алён. Нашей, кстати, страны. И искренние убеждения людей, наших предков, которых не нам судить…

– А, кстати, кому? – неожиданно недобро прищуривается Геннадий. – В смысле, кому судить, если это не нам?!

– Не знаю, – жму плечами. – Может, нашим детям. А может, и внукам. Мы еще слишком близко. Слишком у всех у нас, пусть по-разному, но болит…

Глава 20

…Когда подъехал «сто тридцатый» зилок и из кунга начали вылезать люди из той группы, которую хорошо нам знакомый по прошлым годам егерь Толик возил на другую речку, на Пану, я сначала, искоса кинув глаз, сдуру решил не отвлекаться.

Ну, – приехали какие-то мужики и приехали.

Захотят потом подойти познакомиться – подойдут.

А так, – тут, внутри, в «столовой» пока что интереснее.

И люди.

И разговоры.

Нда…

…Вот уже который раз убеждаюсь в правоте человека, как-то сказавшего, что жизнь – это то, что происходит вокруг нас, пока мы строим другие планы…

– Это что тут за х…ня?!! – грозный медвежий рык.

Батюшки…

– Да-да, ты!!! Ты!!! – гора живого мяса, килограммов под сто двадцать, толстый, похожий на обрубленную сардельку и не очень чистый указательный палец упирается точно в мою сторону. – Ты какого х. я сел на мое место??!!

Так.

Козлом, думаю, – уже назвали.

Дальше сейчас начнется «почему ты ел из моей миски».

И хорошо если до «спал в моей постели» не дойдет…

…В таких случаях – надо разбираться сразу.

Несмотря на то, что к одной медведеподобной фигуре присоединяется другая, только еще косолапее и габаритнее, – решительно поднимаюсь. Любые опасности мужчина должен встречать лицом, мне отчего-то так кажется.

Особенно в том случае, когда заботится о сохранности своей собственной задницы.

– А ты кто еще такой, животное?! – лениво интересуюсь. – Здоровье надоело, захотелось на докторов поработать?! Ну, так, – так сразу и скажи…

Делаю решительный шаг вперед и тут же взлетаю в воздух.

Вернее, сначала лапища медведя подхватывает меня за грудки, потом вторая перехватывает поудобнее, – и уже лечу.

Высоко, кстати.

И неприятно.

Но лечу.

А вот приземление – выходит уже на порядок мягче.

Хотя меня тут же передают-перекидывают в другие лапы.

И – снова лечу…

– Валерьяныч! – восторженно ревет при этом первый – и старший! – из медведéй. – Десантура!!! Сукин ты, мать твою, сын!!! Мог бы хотя бы и позвонить! Мы ж только тут, от Сани с Толиком узнали, что вы с пацанами приезжаете!!! Ё-ё-ё-о-о-о-о!!!

Аккуратно ставят на твердую землю.

Тьфу.

Еще и обмусолили всего.

Уфф…

Сплевываю в сторону, поворачиваюсь в сторону круглых глаз замолчавшей беседки-«столовой».

Ну да.

Кое-кто там к этому зверинцу пока что еще не очень привычен.

А ведь придется.

Ага.

– Знакомьтесь, – сплевываю еще раз, чуть поматывая башкой: для меня это стихийное бедствие тоже ожидаемым не было, если честно. – Дама и господа! Это – Андрюха и Вася. В общем-то – наш п…ц. В смысле – Таги-и-ил…

Снова восторженный рев пока что двух глоток.

Это они так смеются, надо понимать.

– Сейчас еще Игорь с Василием Дмитриевичем подойдут, – басит на уровне инфразвука Вася, он у них типа младшенький. – Они вас издалека разглядели, за проставой в палатку побежали. А я пока тут чуть аперитивчика прихватил…

…Могучая лапа разгребает стоящую на столе посуду.

– Вот, – снова басит.

Интересно, конечно, где он эту пятилитровую бутылку вискаря на колесиках прятал?!

Ну, – не за пазухой же!

Хотя…

…Пока круглые от ужаса глаза Алёны, «Недмитриевича» и Геннадия в боевом безумии наблюдают за неспешными васиными манипуляциями, Славян с Глебом белеют лицом совсем по иной причине:

– Так, – выдыхает, наконец, Славка. – Гарик, значицца, тоже здесь?! Ну, – тогда точно – п…ц. Пропал дом…

…И я, наблюдая гороподобную фигуру простого уральского олигарха Гарика, волокущего, на пару с сухоньким Василием Дмитриевичем, от дальней палатки целую гору пакетов с чем-то, наверняка, «домашненьким», начинаю медленно понимать, что мой юный друг Слава в данном конкретном случае не так уж чтоб совсем и не прав…

Глава 21

…Мы с этими суровыми уральскими мужиками, принципиально мотающимися на рыбалку только на своих колесах, хоть за две, хоть за три тысячи километров, познакомились еще лет восемь назад.

Тоже, естественно, на воде.

Но под Астраханью.

Познакомились, – и как-то сразу довольно крепко, хоть и накоротке, сошлись, – причем вообще без какого-то чтобы особого жизненного повода: ни драки тебе, в которой кто-нибудь кого-нибудь непременно бы героически победил или хотя бы просто пришел в нужный момент на помощь, ни еще какой объединяющей мужские компании лабуды.

Просто у Василия Дмитриевича что-то не получалось с джиг-головкой, я подсказал, мне не жалко.

Показал и как лучше забрасывать при том способе проводки, что он себе выбрал: ну, не ловил человек ни разу на отводной поводок.

А потом сидевший в его лодке Андрюха предложил сделать по глотку, у него оказалось именно «шило», и мы мгновенно разговорились о северной рыбалке: на север своего Урала, вплоть до Приполярного, они с мужиками ездили более-менее регулярно. А мы с парнями как раз только-только разобрались с Карелией и начали потихоньку осваивать Кольский полуостров.

Ну, – слово за слово, в общем.

Дальше, уже на той же первой рыбалке, – компании расставались только на время самой рыбалки.

Так бывает, – кто часто ездит на астраханские базы, тот знает, сколько там народа перезнакомилось да передружилось.

А так, – компания у мужиков оказалась своеобразной: двое крупных чиновников регионального масштаба (не из Тагила, кстати, – это так, к слову пришлось), регионального же масштаба олигарх и старенький тренер, который и сделал из них в свое время человеков. Теперь он числился кем-то вроде помощника у олигарха, но по-прежнему временами гонял их в хвост и в гриву, если они этого, разумеется, с его точки зрения заслуживали.

Медведеобразные «ученички» пыхтели, но терпели: знали, что дядя Вася напрасно гундеть не станет.

Значит – где-то накосячили.

Надо исправлять…

…Где уж там он их и какими щенками подобрал да как и зачем выхаживал – этого матерые теперь уже дядьки не рассказывали. Да и мы им с этим под кожу не лезли, естественно, – у нас это не принято.

Просто сложившаяся иерархия отношений и без этого была и безо всяких приборов понятна.

Жизнь…

…События тем временем принимали оборот все более и более угрожающий.

Наскоро обняв знакомых и пожав руки незнакомым, Василий Дмитриевич с Гариком начали так бодро накрывать на стол, что я понял: готовились к данному процессу мужики сильно заранее.

Да.

И немедленно внутренне содрогнулся.

Плавали – знаем.

Начинается-то все это хозяйство, как правило, очень даже весело и хорошо.

А вот заканчивается…

…Ну, да ладно.

В конце концов, сам процесс подготовки стоил того, чтобы за ним внимательно понаблюдать.

Особенно с моей-то профессией.

…Сначала из пластиковой сумки-холодильника появились перемороженные до состояния, близкого к окаменелости, два здоровенных муксуна. Потом не менее солидная нельмина, килограмма так на четыре, как минимум, и еще один таких же угрожающих размеров наглухо замороженный олений окорок.

Так.

Значит – будет строганина.

Ой…

Хорошо, кстати, что, как приехал, на речку сбегал, семгу поймал (медведи, глядя на разделанное сашими, дружно поцокали языками – такая закусь и у них тоже пользовалась полнейшим пониманием и одобрением).

Завтра утром дотуда, боюсь, – можно и не дойти.

Ну, а про сегодняшний вечер, как собирались, – это я уже, извините, и не говорю…

…Вслед за заготовками для строганины, которую, следуя законам жанра, Васятка, как младшенький, тут же принялся «пилить», немедленно на свет божий были извлечены контейнеры с солеными груздями и рыжиками, маринованными по-домашнему опятами и маслятами «с лучком».

За ними последовали банки со всеразличными «домашними» соленьями.

Кстати.

Пожелание Санечки метнуться на кухню, велеть повару отварить еще картошки, было на корню пресечено, и я еще раз внутренне содрогнулся.

Кажется, думаю, – начинаю догадываться, – к чему все это идёт.

Ну – да.

Так оно и есть…

…Последними из ящика-холодильника были извлечены три «небольших» холщовых мешка, каждым из которых можно было при желании наглухо убить средних размеров человека или накормить средних размеров армейское подразделение.

Да.

Они.

Приволокли все-таки.

Как обещали.

И сохранили как-то, не иначе холодильник к санечкиному дизелю подрубали. Иначе бы уже давно все разморозилось…

– Вот, – с гордостью констатирует Дмитрич. – В одном – обычные, наши, уральские. В другом – хантийские, из оленины с луком. Ну, и в третьем моя особая гордость: охотничье-рыбацкие, из муксуна. Пополам с медвежатиной, естественно.

Алёна испуганно пискнула.

– Что это?!

Три горы басовито заухали, изображая, что им по-настоящему весело.

А вот Василий Дмитриевич – так даже и обиделся слегонца.

– Как это что?! – выгибает вверх брови. – Пельмени, естественно, девушка. Домашние, уральские. Сам лепил. Сам и варить буду, никому не доверю и никого не подпущу, даже Валерьяна, хоть он толк в пельменях и понимает. А ты таких, девочка, еще и не пробовала никогда…

Я вздыхаю.

– Василь Дмитрич, – качаю головой, – ты хоть половину обратно спрячь, не размораживай. Не съедим ведь…

…А вот в этот раз уханье оказалось куда естественнее.

– Ну, ты скажешь, «не съедим», – грохочет Гарик. – «Не съедим»!!! Ах-ха-ха-ха-ха!!! Да еще добавки просить будем!!!

– Ух-ху-ху-ху, – вторит ему вслед Андрюха. – Ну, ты, Валерьяныч, реально мастер художественного слова, как можно пельмени не съесть!

В глазах Олега «Недмитриевича» и пижона Гены тем временем начинает проступать осознание безысходности положения и вековечное русское народное смирение со злодейкой-судьбой.

Алёна вообще выглядит застывшим на холодном ветру зимним взъерошенным воробушком.

Даже Саня как-то в угол забился немного с испугу, хотя он тут, на рыбалках, много чего разного перевидал.

Но это – Урал, ребята.

Это – Урал…

Василий Дмитриевич тем временем оглядывает стол «с закусками», в первом приближении, кажется, остается доволен.

– Мелкий! – выцепляет взглядом Васю.

И сто сорок килограммов живого веса немедленно вытягивается во весь почти двухметровый рост.

– Чё расселся-то?! – продолжает ехидничать Дмитрич. – Иди, разливай свою самогонку шотландскую! За встречу да за знакомство с новыми товарищами. А то, ишь, расселся! Жопу вон, смотри, какую отъел!

Васятка – только что честь не отдает.

Поднимает с пола одним пальцем пятилитровую бутылку, собирает стаканы со стола, разливает – почти что с горкой.

Алёнины спутники пытаются вяло и безнадежно возражать.

Мои, понимая, что бесполезно, только привычно вздыхают.

– Да под такую закуску, – поднимает палец вверх дядя Вася, – я по молодости пару литров белой съедал, и у меня только морда краснела! Хорош гундосить! А ты, девонька, лучше, вон, оливки пока с маслинками открой. Да гостям под виски предложи. А то хоть эта горилка шотландская и хороша, но нормальной человеческой едой ее толком и не закусишь, спопервоначала. А я пока перец с солью под строганину-то поперетолку. Пробовала когда строганину из оленя да муксуна?!

– Нет, – пищит испуганная Алёна, но с банками справляется тем временем на удивление легко и привычно.

Правильно, девочка, думаю.

Глаза боятся, а руки делают.

А вот возражать Дмитриевичу и изначально не стоит: он хотя и маленький, и сухонький, – но все-таки тяжелоатлет.

Чемпион Союза, кстати, в свое время, причем неоднократный.

Повезло с тренером мужикам…

…Я со вздохом встаю, наливаю в мисочку еще соевого соуса, мешаю его с васаби.

Под семгу.

Ну, – и под строганину из муксуна: сырую рыбу, как бы осуждающе Дмитрич с Гариком на меня при этом не глядели, – я предпочитаю – именно так. В отношении рыбы японцы вообще, мне кажется, – очень умные люди.

Просто хотя бы потому, что соевый соус вкус рыбы не перебивает, а, наоборот, подчеркивает.

Глупо было бы по-другому, в общем-то.

Морской все-таки, как ни крути, народ…

Хотя вон те же англичане, – тоже вроде как не сухопутный.

Но самую при этом отвратительную на вкус рыбу мне доводилось попробовать именно в Великобритании.

Хотя, в общем-то, у них не только с рыбой, у них и вообще с кухней какая-то прям-таки перманентная беда.

Да и с женщинами – незаметно кидаю взгляд в сторону Алёны, в панике глядящей на почти что полный стаканчик с виски, – залюбуешься все-таки, какая красивая девочка – в Англии тоже, в общем-то, как бы не очень и хорошо.

Ну, значит, и заслужили.

Значит – и поделом…

Глава 22

…Наутро, постанывая от головной боли и нахваливая себя за предусмотрительность (заставить свой организм принять перед сном «алказельцер» в таком состоянии – это вообще сродни подвигу, я считаю), пробираясь мимо тел павших в неравной борьбе товарищей, я-таки выбрался на рыбалку.

Глеб проводил меня мутным укоризненным взглядом.

Славян – так и не проснулся.

Ну и поделом.

Не будут обзываться и дразниться «доктором Пилюлькиным», когда взрослые дяди о своем здоровье заботятся.

Нда…

…Обловил вчерашней камень сначала со «славкиной» стороны.

Вынул оттуда двух небольших семужек. Одну заботливо отпустил. Другую, не менее «заботливо», угостил камнем по голове и отнес в сторонку в кустики «на пожрать»: на пути в лагерь и заберу.

А то – мало ли, – здесь хоть и глушь страшенная, но в период лицензионной ловли рыбнадзор тут случается куда чаще, чем лично мне бы, к примеру, хотелось.

Ну, – кто из нас без греха.

Пробрался в предусмотрительно одетых вейдерсах прямо через воду, перешел на «свою» сторону.

Ага.

Знакомая, думаю, шапочка-то.

И волосы каштановые из-под нее.

Ладно.

Выбрался на берег, плюхнулся на бревнышко рядышком.

Закурил.

– Привет, – говорю. – Что ни свет ни заря встала-то, девушка? Не иначе как на рыбалку?! Так все спят…

– И тебе привет, – лезет ко мне в пачку тонкими пальчиками с изящным, почти бесцветным маникюром, достает оттуда сигарету.

Ну, – что делать.

Еще раз лезу за зажигалкой.

Прикуривает.

– А вы реально, – выпускает дым, – все время такие крутые?

Я невольно закашливаюсь.

– А ты, – хмыкаю, – сейчас, Алён, реально о ком?!

– А обо всех, – ежится.

Потом решительно очерчивает круг сигаретой.

– Вообще обо всех, – затягивается. – Я сначала думала, ну, тогда, после поезда, что это вот только у вас компания такая крутая. Ну, бывает. Спецназовцы там, допустим, бывшие, то, се. А вчера смотрю…

Снова затягивается.

Хихикает.

– Эти… три медведя и дядя Вася… такие забавные. Но они – тоже… такие же. В уровень, короче. Почему?

Я выбрасываю погасшую сигарету.

Вздыхаю.

Прикуриваю новую.

Нда…

– По адресу вопрос, – говорю, наконец. – Другие бы тебя, возможно, и не поняли. Не потому что тупые, а потому что для них это состояние – естественно. А я тебя могу отчасти понять, потому что сам изначально выходец из этой среды из той, которая, в смысле, самоназывается интеллигенция…

Задумываюсь.

Делаю глубокую затяжку и слежу, как медленным, фиолетово-сиреневым дымком тлеет моя сигарета.

– Ну и?! – не выдерживает, наконец.

Я жму плечами.

– Мы не будем, – хмыкаю, – тут спорить, правильно она это делает или нет. В смысле «самоназывается». Да. Это все ни о чём. Для нас важно понять, что на самом деле «интеллигенция» это еще и, так сказать, недоделанный истеблишмент. Причем, – поколенчески недоделанный. И самозамкнувшийся, потому как все мы знаем, что «интеллигентность – это нечто духовное», ни образование, ни что иное материальное к этому не относятся. Но, по большому счету, если говорить приземленно, – это просто – «свой круг».

Еще раз затягиваюсь.

Ах, черт.

Как быстро она тлеет.

Сейчас придется новую закуривать.

Уже третью.

Ах, черт…

– И к чему ты все это? – интересуется искоса.

– Да ни к чему, – жму плечами. – Это – не мы «сильные и крутые». Мы-то как раз нормальные. Обычные. Ну, может, немного посильнее других, раз уж пробились и поднялись настолько, чтобы, в том числе, вот сюда ездить. Тоже недешевое, в общем-то, удовольствие – тут же заповедник еще, помимо всего прочего. Но, в общем и в целом, – вообще ничего сверхъестественного. Ну, вот еще раз, может, что-то чуть выдающееся на общем фоне – и есть, а ничего ненормального – нет. А вот та среда, в которой ты, судя по всему, живешь и в которой я сам отчасти воспитывался – вот там, увы, элементарное видовое вырождение. Слабость. И поэтому тебе и кажется «крутостью» то, что на самом деле является нормой. Мы просто так живем. Я доходчиво объясняю?! И, кстати, если хочешь, с точки зрения скучной науки статистики, тех же «бывших спецназовцев» по России даже количественно вряд ли сильно меньше, чем «тонко чувствующих интеллигентов». Такие вот, представь себе, девушка Алёна, дела…

Она прикусывает губу и снова лезет ко мне в карман за сигаретами.

Какая решительная девушка, думаю.

Нда…

– Ты хочешь сказать, – интересуется, – что меня просто обокрали?!

Я на секунду задумываюсь.

– Наверное, – говорю, наконец, честно и медленно, – да. Вряд ли они, когда это задумывали, делали это осознанно. Вряд ли они вообще о чем-то задумывались. Коллективное бессознательное несформировавшегося правящего класса, знаешь ли. Но, хоть и бессознательно, но – тебя все-таки обворовали. Меня, кстати, тоже пытались. Это, увы, даже не обсуждается. Ага…

Она отбирает у меня зажигалку, которую я задумчиво верчу в руке.

Прикуривает.

– Я что-то подобное подозревала, – не по-женски жует фильтр. – Особенно когда бывала в компаниях моего… ну, Олега, короче. Хотя относила это скорее к издержкам профессии. Но думаю, что ты, скорее, прав, чем не прав. По крайней мере, хоть и обидно, но очень похоже. Ну, а ты-то сам, конечно, «бывший спецназовец», да?!

Я, кряхтя, поднимаюсь.

– В некотором роде, – говорю. – Ладно. Хорошо посидели. Но мне пора рыбу ловить. За этим, в конце концов, сюда и приезжали. Да…

– А ты уже поймал что-нибудь? – интересуется.

Я ищу глазами заветный кустик.

А, вот он.

Если с этой стороны камня – то совсем недалеко…

– Камушек, вон, видишь? – спрашиваю. – Шагах в тридцати от нас?! Вон, сразу левее, – кустик. Под ним лежит. Можешь посмотреть.

Она тут же отважно рвет по тропинке.

Я хмыкаю, вспоминаю об обещанной себе третьей сигарете и задумчиво лезу в карман.

– Нет тут ничего, – кричит, наконец. – И каким-то говном совершенно жутко воняет…

Глава 23

…Вот хотите верьте, хотите нет, но до меня сразу доходит, что там может быть за «говно».

Быстро бросаю сигареты с зажигалкой обратно в карман, радуюсь, что не расцеплял еще спиннинг, быстро проверяю зачем-то, как ходит на поясе нож.

– Погоди, – ору из всех своих немалых бывших сержантских сил так, что она аж чуть с испугу не подпрыгивает. – Сейчас подойду, покажу!

Иду.

Демонстративно не торопясь.

Подхожу.

Беру ее за руку.

– Фу, – почти ору. – А тут реально воняет. Пошли-ка отсюда…

…Лагерь, слава Богу, в каких-то двухстах шагах.

Люди ходят.

Вон, Гарик умывается.

Глебушка с Василь Дмитриевичем песню какую-то воют, на два голоса.

Похмеляются, не иначе.

Эк их разобрало-то, бедолаг…

А вон и Санечка идет, куда-то охапку дров несет, покряхтывая и постанывая.

– Парни, подъем! – ору уже на подходе. – Ахтунг, мать вашу! По одному от лагеря не отходить! Санечка, у нас гости…

Саня в сердцах шмякает о землю охапкой.

– Медведь?! – вздыхает. – Точно?!

Я фыркаю.

– Точнее, – говорю, – не бывает. Я семужку поймал, под кустиком спрятал. На другую сторону мысочка перебрался, там вон девушка сидела как раз. Мы с ней и покурили, минут так десять-пятнадцать, а кустик, если с нашей стороны – так вообще где-то шагах в двадцати, у второго валуна, если ты меня сейчас понимаешь.

Саня кивает.

Он понимает, где это.

Еще бы.

Каждое лето тут живет, почитай, да…

– Ну?!

– Гну, нах! Вот пока мы там сидели, курили, он эту семужку и скрал. Да еще и кучу дерьма своего навалил, скотина…

Саня со всей дури лупит себя кулаком правой руки по ладони левой.

– Вот скотина! Насрал, говоришь?! Его повадка! Его!!!

…Я-то думал – эта дурища хотя бы так побледнеет слегка.

Ну, так, – хотя бы чисто для порядку.

– Медведь?! – вскидывается. – Настоящий?!

Глазищи – горят!

Ладошка из моей фактически вырывается.

Ну…

…Не таких еще, извините, держал.

– Тише-тише, девушка, – усмехаюсь, – это не тот миша. Тот вернулся в зоопарк. А этот, при некоторых обстоятельствах, будет совсем не против перекусить хорошенькой маленькой девочкой. Андастенд?!

– Ну, не все так страшно, – фыркает Саня. – Не верьте ему, Алёна. Медведи девушек кушают крайне редко. Они вообще больше любят ягоды. И рыбу. Если бы он хотел напасть – он бы напал. А так он только рыбу утащил. Но все равно, если теперь повадится – это будет очень нехорошо. Он реально дикий, Алён. Ему лучше не надоедать…

…До девушки, кажется, начинает постепенно доходить.

Гарик тем временем ныряет в свою палатку и быстро оттуда выныривает. Но уже с солидным пятизарядным «мосберговским» «помповиком» в руках.

Я крякаю.

– И не боишься? – интересуюсь. – Здесь же все-таки заповедник. Даже завозить в разобранном виде стремно. Не то что в палатке держать.

Он только скалится.

– Боюсь, – признается. – Реально стремная фигня. Только с заповедником я потом как-нибудь договорюсь. Заплачу, в крайнем случае. А вот с медведем – вряд ли…

Я на секунду задумываюсь.

– Разумно, – соглашаюсь. – А у тебя там случайно нет больше ничего, такого же запрещенного?

Он поднимает большой палец вверх:

– О!

И снова ныряет в палатку.

Выныривает с братом-близнецом своего слонобоя, бросает его мне.

– Держи. Пользоваться, я так понимаю, умеешь.

Я передергиваю ствол, досылаю, что надо, в патронник.

Он кивает.

– Ну, тогда пошли, поглядим…

Саня тоже бежит в «шестьдесят шестой» за запрещенным стволом и, естественно, присоединяется.

С трудом прогоняем и передаем под контроль Олега любопытную, как ворона, Алёну и отправляемся смотреть следы.

А – что их тут смотреть.

Вот они.

И – совсем-совсем свежие…

…А через некоторое время видим и самого хозяина, на пригорке.

Явно еще – совсем молодой, гад.

Года максимум три.

Красивый.

С лоснящейся сытой шкурой и издалека заметной белой манишкой.

Гарик вскидывает ружье.

– С-с-стой, не надо! – шипит в спину Санечка. – Далеко он, подранишь только. А подранок и вправду опасен станет, глядишь, и весь лагерь к чертовой матери разнесет!

Я смотрю Гарику в глаза и отрицательно мотаю головой.

– Саня прав, – говорю.

И поворачиваюсь:

– Что предлагаешь-то, – спрашиваю, – старший?!

Он жмет плечами.

– Да что-то ничего в голову не приходит. Давайте разве что попробуем, шуганем…

…Орем, прыгаем, стреляем в воздух.

Медведь смешно подпрыгивает на месте, на всех четырех лапах. И потом чешет вверх по склону с такой бешеной скоростью, что только треск ломаемой древесины следом и бурая шкура в коротких промежутках полян…

– Все, – констатирует, наконец, Санечка. – Ушел. Теперь несколько дней точно не придет. А там посмотрим.

Я медленно киваю.

Гарик морщится.

– Мы послезавтра уедем, – говорит. – А эту игрушку я тебе пока что оставлю. Твоя ксива, если что, решит и там, где даже мои деньги увянут. А с этим, бурым, повторюсь, договориться, если что, посложнее будет. Ну, не понимает он, сука, простого человеческого языка…

Я соглашаюсь.

Со вздохом, разумеется.

– Уговорил, проклятый. Уговорил…

Глава 24

…Когда вернулись в лагерь, там все, разумеется, гудело.

Ну, – успокоили, как могли.

Объяснили, что видели мишку, стреляли не в него, а вверх, просто пугали: молодой еще, скорее всего, вот и наглеет.

Но пару-тройку дней сейчас – точно не подойдет.

Тем не менее, в одиночку от лагеря – далеко не отходить, все рации настроить на одну волну.

Так, на всякий случай.

Хоть и показал зверь, что нападать он не хочет и если только в худшем случае рыбу скрадет, – все равно лучше не рисковать и не стесняться «засорять эфир»: хуже от этого никому не станет, неудобства вполне терпимые, здоровье, что называется, дороже.

На этом и порешили.

Я, кстати, вообще сразу же взял спиннинг и вернулся туда, откуда и уходил: на берег.

Миша в ближайшее время уж совершенно точно не вернется, а вот семга ждать точно не станет: утро уже заканчивается, солнце уже совсем высоко. Скоро прозрачную реку пробьют до самого дна «прямые лучи», и тогда макать блесну в воду станет уже совсем бесполезно, так что – надо бы и поторопиться.

Война, знаете ли, войной.

Но обед, в том числе и у рыбы, – он все равно, знаете ли, – по расписанию.

И ничего ты этой заразе про «оперу про изгнание юного миши» не объяснишь.

Вот…

…Она в этот раз взяла у меня буквально со второго заброса.

И я сразу почувствовал, что это была – именно что Она.

Рыба.

Это сразу стало понятно по короткой, мощной потяжке, по густому пению фрикциона, который я еле-еле успел почти что максимально затянуть.

А потом Она – прыгнула.

Метра на полтора.

Из воды.

Лососи – умеют прыгать.

– Десятка! – восхищенно выдохнул кто-то из подошедших на берег мужиков у меня за спиной.

Но я – ее тогда все-таки удержал.

Удержал я и второй ее прыжок, даже сумел «погасить», резко бросив вниз кончик удилища: она у меня даже и на полметра во второй раз выпрыгнуть не сумела.

А вот на третий раз ей все-таки удалось как-то вывалиться и упасть прямо в струю.

Потяжка.

Еще одна.

Короткий, мощный рывок, нитка трется о камень, торчащий посредине переката, я резко тяну палку в гору, но – поздно.

Поздно.

Еще один рывок.

Пи-и-иу-у…

…Всё.

Аккуратно подматываю трясущимися руками остатки плетенки, откладываю спиннинг в сторону, сажусь прямо на берег, долго не могу прикурить.

Наконец, – затягиваюсь.

Сзади кто-то протягивает флягу.

С виски.

Делаю глоток.

Закашливаюсь.

Хлебаю воду с ладони прямо из реки.

Делаю еще один глоток.

Оглядываюсь.

– Спасибо, Глеб…

– Не объясняй, Валерьяныч, я все видел…

Вот и поговорили.

Закуриваю еще одну сигарету.

Все.

На сегодня – хорош.

– Все, Глебушка, – выдыхаю. – Я в лагерь. Вы-то дрыхли, а я уже для медведя сёмгу ловил. Умываться. Похмеляться. Завтракать. Спать. Возьмешь рыбину, – не отпускай, я утром клал в загашник, – медведь, сука, стырил. Тварь бурая, решил обожрать коллектив. Все. Не обижайся. Ушел я. Сам все понимаешь. Трясет…

– Да иди-иди уж, – смеется. – Я хоть и дрых все утро, но если б такую спустил, тоже бы, наверное, ушел. Вечером, кстати, Санечка, договорились, нас на Дальнюю Заводину отвезет. Меня, Славкина и тебя. Так что иди отдыхай, я тебя к вечеру разбужу…

Глава 25

…Когда приплелся в лагерь, сердце уже почти перестало так бешено колотиться.

Зашел в столовую.

Налил.

Подумал.

Плюнул.

Решил, что сейчас все-таки «уже утро», а не «еще ночь». И поплелся для начала зубы почистить, что неожиданно взбодрило.

Да так, что еще и побрился, протер руки и морду лосьоном и почувствовал себя почти что даже и человеком.

Можно даже и не выпивать.

Хотя, ежели перед сном…

…В столовой, где еще полчаса назад, казалось, никого не было, уже сидела чем-то крайне недовольная Алёна, вокруг которой медленно сужали кольца неизменный в последнее время Славян и, эксперимента, видимо, ради, – младший из «медведей», Васятко.

Интересное кино, думаю.

И что же у нас не так?!

Впрочем, причины недовольства девушки довольно скоро разъяснились: ее, оказывается, выставили с берега «в связи с опасностью медведей» и вообще «все равно ни хрена не ловишь, а только бегаешь и вопишь».

Конгениально, думаю.

Но, надо отдать должное – в чем-то, наверное, и согласен.

Рыбалка требует тишины…

– Здорово еще раз, – приветствует меня довольно нерадостно Васятка.

Понятное дело: меня им со Славкой тут только и не хватало.

Ага.

И Славян, кстати, тоже тут же блажит вдогонку:

– Валерьян Борисыч, а правду люди говорят, что ты «десяточку» слил?

Нда, думаю.

Друзья у меня.

Никаких врагов не надо…

– Ну, слил, – наливаю себе на два пальца виски в пластиковый стаканчик.

Потом кричу в сторону кухни:

– Мужики, что там с яичницей?!

Слышу:

– Сейчас-сейчас!

И немедленно после этого выпиваю.

– Ну, слил, – жму плечами. – Бывает. С третьего прыжка на стремнину ушла, не удержал. Только я уже с утра трех зацепил: одну отпустил, согласно заветам некоторых тут гринпис, вторую медведь сожрал. Третью только что не удержал, и, как ты правильно заметил, – на «десяточку», кстати. Не хухры-мухры…

Закуриваю.

И мстительно заканчиваю:

– А некоторые все это время исключительно девушкам по столовым надоедают. А к более удачливым рыбакам эти самые девушки сами на берег приходят, между прочим, вот и приходится от них медведей, как мух, отгонять…

…Алёна под конец откровенно ржала в голос.

Славка мучительно покраснел.

Сейчас, того и гляди, за спиннингом рванет с обиды.

Надо сдавать назад.

– Ладно, – хмыкаю, – Славян, расслабься. Возьмешь ты еще свою рыбу. Алён, не обращай внимания, ловит этот шкет реально лучше меня. И гринписом его прозвали пару лет назад, кстати, как раз за то, что мы с Глебом не могли ни одной рыбины взять, а этот отпускал всех подряд: был у него тогда такой период природолюбия. День на четвертый только почувствовал уже что-то недоброе, принес трофей в лагерь. Хоть сашими попробовали. Идиот…

– Да ладно, – теперь он краснеет уже не от обиды, а от похвалы.

Вот – скоро сорок лет человеку.

Руководитель и совладелец довольно крупного бизнеса.

А – такой пацан…

– Вы же на следующий как раз день так обловились, что я скромно в стороне курил, – хмыкает.

Потом цокает языком.

– Глебушка, помню, килограмм на семь рыбину взял. Ты пару «пятерок». А языком молотить ты, конечно, мастак. Вот сколько лет тебя знаю, а все равно введусь…

– Ну, – жму плечами. – Тут кто на что учился…

Он гнусно хихикает.

– Ах, да! Мсье же у нас знаменитый журналист!

А теперь – уже я хмыкаю.

– Ну, во-первых, не такой уж чтоб совсем знаменитый. А во-вторых, уже некоторое время как не совсем до конца журналист. Так что слив не засчитывается. Поэтому, – что тут расселся-то?! Давай, юноша! Наливай.

…Все равно, думаю, сейчас яичницу схрумкаю – и в палатку, спать.

Проснусь – надеюсь, уже с чистой головой.

На Дальней Заводине рыбалка может оказаться серьезная.

Она – там нужна…

Глава 26

…На Дальней Заводине рыбы в этот раз не было.

От слова «вообще».

Разве что к Глебу на муху сели три здоровенных, килограмма аж по полтора хариуса, но мы сюда за Рыбой ехали, так что – это не в счет.

Хариус, «хорек» – это так, прилов.

Но уха – да, вечером обещалась быть знатная: пара вчерашних рыбьих голов, оставшихся от сашими, три толстых хариуса и вымученная-таки с утра Глебом небольшая, чуть больше кило, сёмужка – на весь лагерный котел хватит, вполне.

А там еще и оставшиеся побросать неподалеку от лагеря «уральские медвежата» и алёнина компания, глядишь, умучат кого.

Алёна, кстати, сначала было попросилась с нами, но потом, когда узнала, что до Дальней надо сначала ехать на машине (тут она была еще согласна), а потом еще пару километров шагать через болото, – решила-таки остаться со своими. На что Славян, втайне надеявшийся на то, что девушка так же, как и он, любит трудности, – только досадливо промолчал.

И вообще поездка как-то особо не задалась.

На обратной дороге к лагерю, где-то километра за три, увидели первые, наверное, в этом году белые грибы на обочине, остановились собрать и поняли, что тут только что, минут буквально за несколько до нас, был медведь.

Гкхм.

Простите.

Просто запах его дерьма, хотя бы раз, извините за мой французский, нюхнув – вообще ни с чем не спутаешь.

Скорее всего, как раз от нашей машины и чесанул: действительно совсем молодой, видно.

Совсем еще дурак…

…Грибы, кстати, – собрали: хорошие такие, крепкие, небольшие совсем еще.

Штук семнадцать где-то, наверное.

Славян даже пошутил, что пусть на хорошую жареху в сметане их, оно конечно, не хватит, но с картошкой и луком, по-деревенски, сегодня же вечером на весь лагерь поклялся лично изобразить.

И ведь – сделает: умеет он готовить, и здорово.

Просто обычно – не хочет.

Но тут – любовь зла…

…В лагере, когда мы туда приехали, – уже пели.

У олигарх-медведя Гарика, кстати, вообще-то отличный, почти что оперный, баритон.

Да и вообще, до того как стать олигархом, этот медведь-тяжелоатлет был отнюдь не бандитом, а как раз даже и наоборот, подающим большие надежды ученым-микробиологом. И, кстати, видимо, неплохо подающим, если уж его позвали в Штаты.

Откуда он, кстати, через три года довольно успешной карьеры, взвыв, и вернулся. Ну, а поскольку работы по специальности на исторической родине тупо не нашлось, пришлось становиться миллионером.

Ну, как – сначала – да, миллионером.

А дальше уж – как получится.

Как-то, простите, – так…

…А дядя Вася, Василий Дмитриевич, виртуозно играл, по-моему, на всех существующих в мире музыкальных инструментах: при этом, само собой разумеется, даже не зная нот.

Но!

Играл-то он – на всех, но предпочитал – все равно гармошку.

Ну, – нет, вру, конечно.

Не гармошку.

Аккордеон, который возил с собой в аккуратном красивом кожаном чехле-футляре с бисерной, непонятно как уцелевшей, вышивкой поверх потершейся кожи – заслуженный инструмент, чего уж там, чуть ли не первой половины прошлого века, французского по происхождению изготовления – на каждую рыбалку. Но играл на нем, тем не менее, очень нечасто, и только при соблюдении двух условий: когда уж очень сильно попросят и когда компания, с его точки зрения, подходящая.

Но зато, когда играл, – так играл!

Вот и сейчас, – то ли аккомпанировал сильному гарикову баритону, то ли – наоборот, его воспринимал как аккомпанемент.

…Спит гаолян, сопки покрыты мглой.

Вот из-за туч блеснула луна,

Могилы хранят покой.

…Так, думаю.

И это почему без меня?!

Махнул рукой Санечке, чтобы поскорее глушил движок: очень люблю эту песню.

Не знаю, с каких пор.

Не знаю даже и почему: не было у меня даже никого из предков на той далекой войне.

Но – очень люблю…

…Белеют кресты – это герои спят.

Прошлого тени кружат давно,

О жертвах боев твердят…

…Остановились, закурили, стоим.

Слушаем.

Как короткими мазками: легкий ветерок, чуть шелестит молодая еще покуда листва над головой.

Аккордеон Дмитриевича, баритон Гарика, фиолетовый дымок сигарет.

Будем жить…

Спит гаолян, ветер туман унес.

Hа сопках Маньчжурии воины спят

И русских не слышат слез…

…Будем жить.

Ну, да ладно.

Наверное, – не у одного меня так бывает: когда мозг зацикливается на чем-то, – на мелодии какой-нибудь, например.

Я просто это уже не один раз слышал в их совместном исполнении.

И вот даже не знаю почему: вроде как – взрослого, опытного и во многом, даже можно сказать, циничного человека, а каждый раз – и чуть ли не до слез…

Спите, бойцы, слава навеки вам.

Нашу отчизну, край наш родимый

Hе покорить врагам.

Утром в поход, бой нас кровавый ждет,

Спите, герои, вы не погибли,

Если Россия живет.

Пусть гаолян навеет вам сладкие сны.

Спите, герои русской земли,

Отчизны родной сыны.

…И – все.

Как оборвало.

Ну, вот, – даже и не знаю.

Даже как-то сразу жаль стало, что уже допели.

И как-то очень по-детски обидно.

Да…

Глава 27

…Перед тем как переодеваться в «нерыбацкое», заскочили, как есть, в «столовую», предупредить народ насчет ожидающейся ухи. И, кстати, судя по всему, правильно сделали: ибо «народ» был уже частично в слюни.

Ну, а кое-кто, – даже уже и на бровях.

Уха в подобного рода случаях – уже, короче, вообще ни разу не удовольствие, а одно сплошное обременение.

Ну.

Тогда – и зачем?!

Людям уже, что называется, – и без ухи совсем даже хорошо.

А на ухе – они просто бессмысленно сломаются.

Да…

Решили перенести на завтра, на вечер, потому как с утра собрались поехать на Пану: очень уж мужики уральские здорово на ней вчера отловились, говорят.

Надо бы повторить.

Ну, а вернемся, – заварим ухи, харюза в холодильнике кухонном до завтра доживут, вполне, а холодильник этот все равно от аккумулятора работает: на полчаса в день дизель заводишь – на сутки подзарядил.

Прогресс, мать его.

И это – в общем-то, – даже где-то и хорошо…

…А на ужин, как сказал поваренок, – уже вымачивалась в бруснике лосятина, которую Саня специально купил у знакомых охотников, чтобы нас угощать. И – много, кстати, купил, сковородки на три хватит.

Полноценные такие сковородки.

Большие.

А параллельно договорились, что Славян поджарит той самой картошки по-деревенски с первыми кольскими грибами.

Вот, так – скромно и поужинаем, как говорится.

Красота…

…Пошел, умылся.

Переоделся в чистую футболку, свежий тренировочный костюм.

Ну, – вот, думаю.

Теперь, – как раз можно и начинать…

…Василь Дмитрич в «столовой», кстати, так и продолжал тянуть свои замечательные рулады. Алёна, впервые присутствовавшая при таком живом концерте в лесу, слушала, – по-бабьи подперев ладонью щеку и совершенно зачаровано.

Даже как-то и не хотелось эту замечательную идиллию нарушать.

Но – что поделаешь.

Ладно.

После ужина продолжим, – Дмитрич уже в раж, судя по всему, вошел, теперь можно не беспокоиться: сколько надо, столько и будет играть.

В удовольствие же.

Для души…

…Славка уже, кстати, вовсю командовал поваренком, заставляя его начистить почти что ведро картошки.

Сам же – колдовал с грибами.

Мыл, чистил, резал.

Я, кстати, заранее знал, что он будет делать дальше: сначала обжарит в глубокой сковороде много-много лука.

До золотистых колечек.

Потом вынет оттуда лук и чуть-чуть обжарит грибы.

Потом – зальет их сметаной, – не сильно, только чуть-чуть, для мягкости, накроет крышкой и оставит на полчаса тушиться.

Снимет с огня.

А дальше – на другой, чугунной сковородке жарится картошка: до первого золотистого блеска, потом туда бросают ложку-другую тушенных в сметане грибов, снятые с огня первыми колечки лука, и оставляют дожариваться. Ровно до того момента, пока картошка не пропитается «грибным духом», а снизу не образуется небольшая такая «поджарочка».

Тогда ее снимают с огня и начинают следующую закладку.

Так, чтобы на всех хватило.

Ага…

…И все это – под водочку, разумеется.

Под жареную лосятину, тушеную оленину и оленью печень, пережаренную с мукой и луком «по-северному».

Да под соленый огурчик!

И как тут, простите, не запоешь?!

Хорошо…

…Очень хорошо.

Да уже – вот и поют, кстати.

На два голоса разложили.

Гарик и неожиданно – Алёна.

На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит;

Утро дышит у ней на груди,

Ярко пышет на ямках ланит…

…А ведь – неожиданно хорошо поет девочка.

Я бы даже сказал – профессионально хорошо.

Голосок, не очень сильный, но довольно убедительный и богатый интонациями, явно кто-то профессионально «ставил», у самоучек такого не бывает.

Так-так-так.

Интересно…

…И подушка ее горяча,

И горяч утомительный сон,

И, чернеясь, бегут на плеча

Косы лентой с обеих сторон…

…А, так вот оно что.

Мы же – не поём.

Мы же – играем.

Голосом, глазами.

Лицом.

Все страньше и страньше…

Все интересатее и интересатее…

Оттого-то на юной груди,

На ланитах так утро горит.

Не буди ж ты ее, не буди…

На заре она сладко так спит!

…А вот что очень хорошо получилось – так это то, что оба относились к тому, что пели – серьезно, без этой искусственной манерности, с которой у нас принято исполнять старинные русские романсы.

Ну, – такой.

Как почти обязательные фарфоровые котики или еще какие безделушки, системно, Господи меня прости, «украшающие» пианино «в интеллигентных домах»: сразу видно, что на инструменте никто серьезно не играет, в лучшем случае иногда пару раз пальцами по клавишам проведут при гостях, рисуясь.

Ну, судьба такая у инструмента: не играть, а демонстрировать общую интеллигентность и вообще «хорошее воспитание».

Тоже, конечно, работа, в принципе.

Но если по мне – так как-то все-таки – не алё…

…К тому же Афанасий Фет – вообще очень серьезный поэт.

Сюсюкать над его строчками глупо, даже если они положены на музыку пошляка Варламова.

Удивительно, но вот этого-то как раз отчего-то и не понимают прежде всего те люди, которые пытаются относиться всерьез к текстам, допустим, какого-нибудь, прости меня Господи, Макаревича…

…Собственно, а вот и картошечка подоспела.

Антракт.

Глава 28

…За ужином, за картошкой, после первого же тоста разговор, естественно, свернул на сегодняшнего медведя.

– Да их здесь, – жму плечами, – так-то, в общем, – полно. И с каждым годом все больше и больше становится. Так что – нечему тут удивляться. Обычное, в общем-то, явление. Почти что заурядное…

– Ну да, – кивает Санечка. – Защитники природы гребаные. Запретили отстрел тюленя. Кроме коренных народов. Да какие тут коренные народы, нах! Саамов хорошо если двести человек осталось на весь Кольский полуостров. Не слышно и не видно. А тюлень расплодился, сил никаких нет, кормовой базы не хватает: болеют, дохнут. Дохлых – жрет медведь по берегу, на море их вообще тьма-тьмущая. Стрелять тоже их толком нельзя, да и некому. И медведей тоже стало больше, чем Кольский прокормить может. А в прошлом году лето было жаркое, ягода почти выгорела вся, считай. Он проснулся вот, – а жрать-то ему особо и нечего. Он так-то, как просыпается, – прошлогоднюю ягоду жрет, ее так-то много по болотам остается. А в этом году – нету, считай, вообще. И еще вода в речке, как назло, высокая: не порыбачить ему никак. Вот и лезет к людям…

– А как он рыбачит? – это уже Алёна.

Я закуриваю.

– Я, – говорю, – видел, в общем-то. Не здесь, разумеется. На Дальнем Востоке, на речке, которая в Охотское море впадает. Мы там тогда как раз документальный фильм делали…

– Расскажи! – требовательное.

Жму плечами.

Затягиваюсь.

– Да со стороны, – тру правый глаз, куда как-то залез сигаретный дым, – так оно, конечно, смешно выглядит. Он на мелких перекатах садится прямо задницей в воду, правая лапа вверх, когти – они у него как человеческий палец, скажем так, очень крупного мужчины. Не лапа, а вилы какие-то, короче. И смотрит, ждет прохода кеты. Ударил, наколол на когти, вышвырнул на берег, та бьется, а он сидит, ждет следующую. Набьет десятка три, только после этого на берег вылезает, жрать садится. Но это – там. Хотя не думаю, что здесь – сильно по-другому…

Санечка кивает.

– Ну да, – говорит, – все почти так. Только у нас рыбы меньше, естественно. Если пару рыбин наколет – ему уже хорошо. А потом еще и у рыбаков приспособился воровать, скотина мохнатая…

– Это как у нас сегодня?! – Алёна.

– Ну да, – вздыхает в ответ егерь Толик с другой стороны стола. – Как сегодня. Рыбаки рыбоохраны боятся, те всегда прикопаться к чему найдут так-то. А лицензия «на изъятие» стоит дорого, аж три тыщи рублей. Вот все и покупают «спортивные», типа, «поймал-отпустил». И местные так делают, и туристы. Да и мало их, этих лицензий «на изъятие», да и не на все речки вообще купишь. А еще и «закрывать» их геморрой, простите, геморойнейший. Вот и приспособились люди: берут «спортивную», ловят. А возьмут – глазами зырк-зырк по сторонам, ага, нет никого – и в кустики рыбину отволокут, ветками завалят. А эта скотина – уже тут как тут. Только рыбак отошел: вынул. Да и сожрал. А еще иной раз как специально кучу навалит. Вот, кстати, даже и не знаю, на кой ему это надо. Как-то уж очень по-своему разумная тварь. Но кучи наваливают регулярно, вот, как и у вас сегодня. Кстати. Вот на реке – медведя не бойтесь вообще. За всю историю Кольского ни разу на рыбаков на берегу не нападал. Рыбак на берегу медведю товарищ и друг, ага…

Все ржут.

Наверное, кто-то даже и не верит.

Но я-то точно знаю, что Толик говорит чистейшую правду.

Вот, – да.

Именно так все тут с мишами и обстоит…

– А что делать, если медведь все-таки нападет? – неожиданно, даже как-то отстраненно интересуется пижон Геннадий, заканчивая набивать трубку.

Сейчас над столом запляшет легкий, ароматный дымок.

Завидую, кстати, людям, которые курят трубку.

У самого – вечно терпения не хватает.

Поэтому, наверное, и завидую.

Хоть и понимаю внутри, как это, простите, – нехорошо…

– Молиться, – наконец жмет плечами в ответ егерь Толик. – Других вариантов нет. Другое дело, что он очень редко нападает, человек ему не очень интересен, да и связываться с нами страшновато. Медведь – он же не совсем хищник все-таки. Скорее собиратель да падальщик: ягоды да грибы у нас, орехи, где поюжнее. Ну, и по помойкам, само собой. Он даже мясо не свежее, а уже чтобы с душком, больше любит. Но если нападет – тогда вариантов нет. По силе и скорости человеку перед медведем не устоять. И не убежать. Поэтому, кстати, вот бежать-то как раз точно не стоит: у него инстинкт, обязательно кинется догонять, даже если раньше нападать и не собирался. А так-то – не нападает, нет. Очень мало таких случаев. К тому же медведя, хотя бы один раз напавшего на человека, в любом случае убивают. А так – нет. У него свои тропы да дороги, у нас – свои…

– А помнишь, – смеется Славян, – Валерьяныч, ну, того, нашего с тобой медведя? Когда срать с бензопилой, не при дамах будет сказано, ходили?

Смеемся и мы с Глебой.

Только Саня мрачнеет.

Ему такие приключения ни к чему.

Было дело, да…

– У нас несколько лет назад, – смеясь, рассказываю Алёне, – тут медведь в лагерь ходить повадился. Молодой, здоровый. Ночи здесь белые в это время, но лагерь все равно спит, а он – на помойку шасть. И гремит там. Гоняли его, как могли, ружей с собой ни у кого не было, даже Саня не брал: это сейчас стали умные уже, а тогда думали – себе дороже, заповедник. А этот зараза вообще через некоторое время всего бояться перестал. И орали на него, и гоняли. И пытались на ГАЗ-66 на него наезжать – все бесполезно. Сутки в осаде жили, ночевали в кунге, днем на крышу вылезали да иногда всей толпой до столовой доходили, пока вон Толик с ружьем не вернулся и не прогнал зверюгу окончательно. Так вот. Единственное, чего эта сволочь боялась – была заведенная бензопила. Поэтому в туалет, – вон в ту палатку, исторически именуемую «белым домом», – ходили по двое: один гадит, другой – караулит с бензопилой. А то, знаете ли, мало ли чё. Вот. До сих пор смеемся…

– Застрелили его потом, на будущий год, – горестно вздыхает Санечка. – Совсем, скотина, оборзел: начал ящики с рыбой прямо из лагеря таскать, туристку одну ночью напугал до самой, простите, обосратушки. Вообще-то, – жалко, конечно, было. Он же уже, считай, если не ручной был, то точно мирный. Зла никому не желал. Но – зверь же. Здоровый, хищный. Мало ли что у него на уме, а он от лагеря уже и не отходит и считает, похоже, своей охотничьей территорией. Выправил, прямо по телефону, лицензию, да и застрелили сразу же после того, как он чуть толикову собаку не задрал. Сейчас шкура у меня дома висит, выделанная. Вот…

Помолчали.

Василий Дмитриевич перехватил поудобнее аккордеон и неторопливо заиграл что-то медленное, заунывное и не требующее человеческого голоса.

Так.

Фон…

– А я бы вообще, – неожиданно жестко говорит наш дорогой финансист Глебушка, – людям, чрезмерно жалеющим зверье, сначала человека советовал бы пожалеть. Вот ты себя на место той обосравшейся туристки ставил?! Думаю отчего-то, что ей тоже на тот конкретный момент времени как бы было и не совсем легко…

– Ну да, – соглашается как бы Санечка.

Но с явным сомнением в голосе.

Чувствуется, что убитого медведя ему жалко куда больше, чем обгадившуюся от страха перед этим самым медведем туристку.

А кому сейчас, простите, легко…

– А что тогда делать? – переводит разговор в сторону Алёна. – Ну, в смысле, с теми же медведями?!

– А отстреливать, – неожиданно спокойно говорит Глеб. – Или, говоря научным языком, «регулировать численность». Других вариантов нет. Человек точно такая же часть биоценоза, как любой мишка или тот же тюлень. Более того, человек – вершина пищевой цепочки. Если человека исключить из этой исторически сложившейся системы, то она отрегулирует себя сама, безусловно. Но это будет очень болезненно и неприятно. Скажи, Сань, у вас сейчас много медведя больного? Настолько, что его есть нельзя?

– Да полно! – взрывается Санечка. – Считай, каждый третий, наверное!

Глеб кивает.

– Вот. Это тоже способ саморегулирования численности популяции, кстати. Зверью не хватает охотничьей территории, оно начинает жрать всякую гадость, падаль с помоек, болеет, умирает. Ну. И не проще вычислить, сколько животных способна прокормить эта территория, и регулировать численность путем обычной продажи охотничьих лицензий?! Ведь – все есть. И методики, и система, которая в советские времена вполне работала, пока все эти «гринписы» и прочие «экстремальные экологи» не повылазили, как тараканы изо всех щелей! Ведь, подумайте только, какой феерический идиотизм: доводить ситуацию до фактически эпидемии, ждать, пока половина популяции не попередохнет и потом опять начнет мучительно восстанавливаться! Ну, вот кто-нибудь может сказать, зачем?! Вот хоть ты, Валерьян, ты у нас почти что политик: вот как эту шизофрению нормальному человеку понимать-то?!

– Нормальному?! – хмыкаю. – Ну, если нормальному, то – никак. Другое дело, что норма в нынешнем мировом политикуме начинает признаваться опасной девиацией. В моде всеразличные фрики. А фрик не может жить без навязчивой идеи или даже комплекса таких идей. Экология тут – одно из общих мест. И никакие цифры и факты тут не перевесят одну фотографию где-нибудь в соцсетях с глазами умирающего медведя, допустим. И хрен ты кому чего в этом конкретном случае объяснишь…

…Молчим.

Курим.

Те, кто курит, разумеется.

А кто не курит – тот чай уже пьет.

Или оставшийся виски прихлебывает.

Ночь уже, думаю.

Это – просто полярный день так обманчив: на улице совсем-совсем светло, а на самом деле уже глубокая ночь и пора спать.

– А завтра, – ежится, грея руки на чашке горячего чая, Алёна, – мы на какую-то другую речку поедем, да?

Я хмыкаю и доливаю ей в кипяток добрых пятьдесят грамм вискаря.

– Перед сном, – говорю, – это можно и маленьким девочкам. Согревает…

– Я, кажется, вопрос задала?! – вскидывается обиженно, с одной стороны, и благодарно кивает, с другой.

Вот как это у женщин получается – я, поверьте, до сих пор совершенно искренне недопонимаю.

И ведь что самое удивительное, – чем женщина симпатичнее, тем у нее это убедительнее выходит.

Ну да.

«Капитан Очевидность», конечно.

Дела…

– На другую, – успокаивает ее Санечка. – Там сейчас нормально клевать должно. Две группы со мной едут, ваша и Валерьяныча. «Уральцы» остаются тут, на Инделе, с Толиком. И, если вопросов больше нет, то спокойной всем ночи. Да и остальным советовал бы спокойно выспаться. Всем пока…

Глава 29

…На Пану выезжали совсем рано, с утра, Санечка всех разбудил, и я понял, как был прав, когда вчера, ближе к вечеру, начал притормаживать с алкоголем.

Но все равно немного штормило.

Ну да, – даром такое не проходит.

Возраст уже не тот…

…Дождался, пока Алёна уже привычно нырнет в кунг, к мужикам (девушка все-таки – вдруг решит, что ей удобнее с водителем посидеть), залез в кабину к Санечке, поерзал, устраиваясь поудобнее.

Закурил.

– Как поедем-то? – спрашиваю.

Жмет плечами.

– Через Красную сейчас не пройдем, вода очень высокая, – тоже прикуривает сигарету. – Придется через Дальний Объезд, сколько сможем протолкаться, потом пешочком. Ну да, через болото. А по-другому туда сейчас больше никак…

Я только киваю.

Пару километров по болоту в вейдерсах или высоких сапогах – занятие, прямо скажем, по степени получения удовольствия, – несколько ниже среднего.

Но – что делать, если по-другому никак.

Места-то для рыбалки – реально знатные.

Придется, сука, идти…

…Когда проезжали мимо приличных размеров помойки, самопально устроенной в лесу сотрудниками знаменитой «английской базы», оттуда на нас недовольно зыркнули два нереально здоровых и привычно худых, как велосипед, медведя.

Еще один, чисто по-заячьи, перебежал дорогу чуть позже.

– Ни фига себе, – констатирую. – А ты прав, что-то их в этом году перебор…

Саня кивает.

– Ну да, – вздыхает. – Я ж говорю, ягода тем летом сгорела, жара была просто как в том Сочи в июле месяце. И в речках вода высокая, рыбы он наловить не может. Сейчас уж мал-мало ягода новая начинает идти, в конце мая они тут все по помойкам сидели. В Погосте, знаешь это село? Ну, мы там жили, когда вы зимой на рыбалку приезжали. Помнишь? Ну, так вот, там аж вокруг села штук пять медведей круги нарезали, народу-то там нет почти уже, дачники, почитай, одни.

– Отбились? – хмыкаю.

– Да пока да, – ухмыляется. – Отбились. Но ежели так дальше пойдет, они по весне начнут уже и в райцентр заходить. На прием, сука, к местным охотоведам и прочим главам администрации. Я бы, кстати, посмотрел…

Смеемся.

Потом «шишигу» начинает совсем уж как-то не по-детски бросать на ухабах, и нам становится не до этого…

…Пару километров по болоту оттоптали в этот раз как-то даже на удивление бодро. Хотя Алену под конец и приходилось фактически нести.

Но это – так, частности.

Пришли.

Рассредоточились по берегу, – там, конечно, фантастически красивые и фантастически уловистые места, – сразу один за другим несколько шикарных «сливов» и «перекатов», камни, торчащие то там, то сям на разных участках довольно вольготно разливающегося тут русла сильной реки.

Короче, – истинный рай для рыболова.

И, как будто понимая это, – сёмга начала клевать сразу и у всех, буквально с первых забросов.

Одна.

Другая.

Третья.

И все экземпляры если уж и не трофейные, то вполне, в общем-то, достойные.

Зачетные, так сказать.

Я лично, выловив пять штук вполне себе реальных «трёшек» (пару прикопал в кустиках, остальных, поскрипывая зубами, но все-таки отпустил), даже как-то слегка и притомился, да и присел на бережку покурить.

Послушать, как речка течет.

Громко она, кстати, здесь течет.

И – грозно.

Не угрожающе, никому она не хочет тут угрожать, – а именно – грозно.

Да и вообще, – суровые, конечно, места…

…Покурил.

Умылся в ледяной речке.

Полюбовался игрой солнечных бликов на прозрачной текучести воды, побрызгался спреем от комаров и сделал еще несколько забросов.

На крайнем за блесной кто-то лениво потянулся.

Ого!

А «ленивость»-то у нас не от неуверенности в своих силах, а как раз даже и наоборот!

Удар!

Прыжок!

Нет, родная, – здесь у нас речка широкая, – здесь я тебя на стремнину не отпущу!

А вот если я так?!

Ага…

…Минут через пятнадцать взаимного перетягивания каната подвел утомившуюся красавицу на мелководье.

Ну, не «спущенная десятка», конечно.

Но килограмм семь есть.

Или даже и побольше.

Да…

…Мелькнула даже шальная мысль отпустить на волю красотку – настолько была хороша, – но жадность все-таки пересилила.

Взял за хвост, выкинул на берег.

Добил.

Тут же взвесил: ну да, семь двести пятьдесят.

Личный рекорд…

…Ловить больше, ну вот – ну совершенно не хотелось.

Отдышался.

Посидел.

Снова покурил.

Нет, – ну, ни фига себе, думаю…

…Может, думаю, пойти парней навестить?!

А что.

Идея…

…Еще раз полюбовался на рыбин, аккуратно расфасовал их по пакетам.

Уложил в рюкзак.

Взглянул на стремительно текущую реку, пощурился на блики в северной чистой воде да и пошел себе, не торопясь, вдоль берега: кого-нибудь, думаю, – да найду…

Глава 30

…На самом деле, рюкзак, когда я его загрузил рыбой, весить стал вполне себе даже и ощутимо.

Я аж даже «перевзвесил» две первые, припрятанные «трешки»: так и есть, одна три с половиной, вторая – вообще под четыре килограмма.

Если быть совсем точным – три восемьсот семьдесят пять.

Ого.

Нормально, в общем-то.

Продовольственная программа, можно считать, – выполнена, больше я в Москву не повезу, а на сашими и мужики поймают. Или даже одну можно порезать сейчас, до возвращения я пару хвостов-то и у лагеря всегда взять смогу.

Там еще под камушком меня где-то спущенная «десятка» ждет.

Если ждет, конечно.

Но сегодня – все равно больше ловить не стоит.

А то и пресыщение наступить может определенное, а это – нехорошо…

…Покряхтел, сложил аккуратно спиннинг, перехватил концы специальными резинками, чтоб при переноске не мешали, закинул рюкзак с рыбой и приманками за спину, внимательно огляделся.

Ага.

Вот за тем вон мыском совершенно точно либо Славян, либо Глебушка ловить должны: я, когда шел, камушки там вполне достойные видел, точно не могли пропустить. Подкинул чуть рюкзак, чтобы лямки поменьше впивались в плечи, да и пошел ломиться в избранном направлении через низкий, но густой и колючий полярный кустарник.

Хорошо, что еще тропинка была…

…За мыском горел костерок, у которого танцевали двое.

Мама дорогая!

Да они же дерутся!!!

У Глеба глаз уже довольно достойно подбит, Славян кровянку с разбитой губы каждую пару секунд в сторону сплевывает.

Молодцы, чё…

…Сбросил рюкзак, аккуратно сложил сверху палку с катухой, подобрал из удачно случившегося рядышком бурелома бревнышко потяжельше, швырнул со всей дури между танцорами.

Прямо в чуть дымившийся костерок, кстати, угодил.

Это хорошо.

– Брек! – говорю. – Вы чё тут, совсем с умища поспрыгивали или как?!

– Отвали, – говорят. – Валерьяныч. А то и тебе настучим.

Ну, – что делать.

Пожал плечами.

Отправил следующий снаряд.

– Дальше, – предупреждаю, – что-нибудь полетит в голову. На кого бог пошлет. Детский сад, штаны на лямках. Бля…

…Первым, надо отдать должное, все-таки Глеб опомнился.

Ну, – так он и постарше будет.

Плюнул, подобрал с земли брошенную туда камуфляжную куртку.

Оделся.

Подобрал спиннинг.

– Да пошли вы, – сплевывает еще раз. – Причем оба.

И – по бережку.

Туда, откуда я только что пришел.

– Дорогу, – интересуюсь в спину, – показать не хочешь?! Орёл…

…Останавливается.

Бешено вращает глазами.

А ведь может прыгнуть, думаю.

Дури там достаточно.

И аккуратно, потихонечку, группируюсь.

Чтобы еще больше не раздражать…

…Но нет, гляжу.

Успокаивается.

Кивает.

Поднимает большой палец левой руки вверх.

– Да все нормально, Валер, – вздыхает. – Но по берегу мне пока лучше все равно будет в одиночестве походить…

…Ну, – вот и ладушки.

Теперь надо еще и с этим… карликом… разбираться.

– Я что-то не понял, – присаживаюсь напротив костерка на удачно отскочившее чуть в сторону мною же кинутое тяжелое, суковатое березовое бревно. – Вы чего с Глебом-то не поделили?! Такая, блин, не разлей вода…

Славян аккуратно сплевывает.

Трогает разбитую губу.

Потом лезет двумя пальцами в рот, морщась и шипя, вытаскивает что-то оттуда.

Ага.

А зубик-то нам Глебушка выбил, однако.

Стоматолог хренов…

…Вот ведь, Господи меня прости, – идиоты.

И это – мои друзья…

– Ну, – продолжаю требовательней. – Так об чем был базар?

Славка морщится.

– Не лезь под кожу, Валерьян, – советует мрачно. – А то сейчас и вправду продолжим. Уже с тобой.

Я молчу.

Рассматриваю героя.

Ничего так герой, кстати.

Хотя и малость помятый…

– Алёну, что ли, все-таки не поделили, идиоты?! Ну, мудачьё…

…Славка – вскидывается.

Несколько секунд грозно вращает глазами, потом опять утыкается взглядом в реку.

– Ну, не совсем «не поделили», – выдавливает, наконец, из себя. – Но, в общем-то, конечно, недалеко. Да. Из-за нее…

Я – только головой качаю.

Лезу в карман штормовки за сигаретами.

– Глебушка, – напоминаю, – между прочим, еще и твой родственник. Муж твоей любимой сестры. Да еще б все было понятно, если б я не знал, как ты жену свою любишь. Чё у тебя с этой дурындой-то перемкнуло?! И где?!

…Славик снова смотрит на меня как-то недобро.

Потом вроде как успокаивается.

Морщится.

– Да все понятно, Валер, – выдавливает досадливо, наконец. – Глеб мне тоже начинал говорить, чтобы я не так сильно активничал. Муж все-таки тут же, при ней. Да и в «большой жизни» она мне и на хрен не упала. А я, дурак, чё-то решил, что он сам к ней дорожку расчищает. Ну, и, слово за слово, – перемкнуло. Сам понимаешь. Все-таки офигительно роскошная баба, конечно. Такие – одна на миллион…

Я хмыкаю.

– Тогда, – говорю, – перед Глебом будет не лишним извиниться. Как? Не находишь?!

Молчит.

Травинку жует.

Понимание, да…

– Вы, – спрашиваю, – костерок-то явно не для освещения своих гладиаторских боев разжигали?

Он неопределенно хмыкает.

– Ну, в общем-то, – вздыхает, – не для того. Чайку хотели попить. Вас с Санечкой позвать, да и вообще. Да…

Я чешу пальцам переносицу.

Вот ведь мать вашу.

Идиоты прям малолетние.

Ага…

– Ну, тогда, – крякаю, – иди чайник ставь. У меня бутылка рома с собой, в рюкзаке. Ну, и закуска всякая легкая: яблоки там, несколько штук, пара кусков хлеба, луковица, головка чеснока вроде. Плавленые сырки, колбаса. Перекусим, посидим. Отдохнем. Не в лагерь же обратно тащить.

Он вздыхает.

– Разумно, – говорит, – в принципе. Давай-ка я и правда чайник поставлю. А ты пока разливай…

…Я только фыркнул.

Ну, да ладно.

Сходил, подтащил рюкзак, достал оттуда литровую фляжку с ромом, небьющиеся металлические стаканчики, кружку себе под чай.

Разлил.

Яблоко на дольки порезал.

А Славка все с чайником и костром возится.

– Знаешь, – говорит неожиданно спокойно, – Валерьяныч, помощь твоя нужна…

Я закуриваю.

– Мне подмена нужна будет, на мое место, на директора, – продолжает. – Месяца хотя бы на два-три. Есть кто на примете?! Ты просто в людях получше, чем я, разбираешься. А я б его потом в замах у себя оставил, ежели человек-то хороший. И по деньгам все нормально будет, договоримся…

Я затягиваюсь.

– А сам-то куда собрался, лишенец? – интересуюсь лениво.

Славка отводит глаза в сторону.

– Да в Донецк, – старательно смотрит себе под ноги. – Мы уже с Андрюхой Сорокиным и билеты до Ростова себе купили. Через три недели. И насчет снаряги договорились. Там встретят, проведут, все в порядке…

…Нормально, думаю.

Ветерок комаров разогнал.

Солнце блестит.

Костерок догорает.

Речка шумит, перекатывается.

Вон, вдалеке, на перекате, под тем берегом – рыба сыграла. Для сёмги, правда, маловата будет, – харюзок, наверное.

Человек собирается на войну…

Глава 31

…Ну, вот, – не могу сказать что чего-то подобного чисто со временем не ожидал.

Ожидал.

Вот только не так быстро, разумеется…

– Ты хорошо подумал? – спрашиваю.

Славян – только кивает.

Типа, – хорошо.

Подумал, в смысле.

Вздыхаю:

– Ладно б, – хмыкаю, – туда еще я, допустим, или наш Глебушка бы собрался. Мы-то хоть понимаем, что там и почем будет. Да и опыт кой-какой есть. Побегали, постреляли. А тебе-то, прости, все вот это зачем?! Не мальчик уже как бы, вышел уже из гимназического возраста, чтоб на войну-то сбегать…

Славян снова кивает.

– Все правильно, – соглашается, – ты, Валерьяныч, говоришь. И думал я об этом. И со всех сторон ситуацию рассматривал. И на войне я не был, и в армии, в отличие от вас, не служил. И даже то, что я сейчас на своем месте и полезнее, и успешнее буду, чем там, знаю. Все знаю. Просто у меня сын уже скоро взрослый будет. И что я ему скажу?! Папа всю жизнь в офисе бумажки подписывал да местами в гостиницах торговал?! Да офигеть. В том-то тут и дело, старый, что вы там были. Или вообще где-то были. А я нет. Уговаривать не надо, вопрос решенный, без пафоса говорю. Просто для меня это сейчас важнее даже, чем для страны. Ты меня понимаешь?

Я откручиваю пробку у фляжки с ромом, делаю глоток прямо из горлышка, передаю фляжку ему.

– Не понимаю, – жму плечами, – вообще-то. Но это уже не важно, если ты точно решил. Человека у меня специального нет, но девчонок твоих в конторе подстрахую, если что. Глеб поможет за бухгалтерией посмотреть, я его попрошу сам, если что, да он и так не откажется. За три месяца-то точно разберешься?

Он вздыхает.

– Да там ребята знакомые едут, – ворошит палкой угли. – Боюсь, до передовой они меня вообще не допустят. Им специалисты в логистике нужны еще больше, чем пехота какая, даже добровольная и на свои бабки экипированная. Намекали уже, какая от меня помощь там больше всего потребуется. Боюсь, что там тоже бумажки посадят перебирать…

Я хмыкаю.

– Ну, – закуриваю следующую сигарету, – если не дураки, то именно так и сделают. Бумажки, не бумажки, а то, что им организатор твоего уровня явно будет в кабинете нужнее, чем в окопе – это даже не обсуждается. Лично я бы, по крайней мере, именно так и поступил. Причем, еще бы и напомнил некоторым, что в условиях военного времени приказы не обсуждаются, а исполняются. Ибо поделом…

Он морщится.

– Ну, – чешет лоб рассудительно, – в конце концов, у меня с совестью будет порядок, если я просто туда доеду. А дальше – не мне решать.

Теперь уже я киваю.

– Хорошо, – неожиданно для себя зеваю, – что ты хоть это понимаешь. Ну, да ладно. Насчет подстраховки не парься. Рыбу-то как, поймал?

Он аж чуть не подскакивает возмущенно.

– Да здесь невозможно не поймать! Штук семь отпустил, пару оставил на уху и малосол на всякий случай. Глеба тоже, кстати, хорошо взял. Единственное, что некрупная вся. У меня самая большая максимум на трешку потянет…

Молча киваю ему на рюкзак.

Лезет.

Вываливает.

– Ну, твою мать!

И это для меня – как самая искренняя похвала…

– Сколько?!

– Крупная, – хмыкаю, – семь двести пятьдесят. Личный рекорд. Остальные значения не имеют…

…Хрюкает завистливо.

Упаковывает рыбин обратно в рюкзак.

– Ого, – смеется. – А чайник-то я и забыл поставить. Зато вопрос порешал. Если вы с Глебом подстрахуете, девчонки наверняка справятся. Продажи-то у них нормально отлажены, к тому же сейчас сезон начинается, со спросом проблем не будет. А к подведению итогов и к новым договорам на сезон я уже и вернуться постараюсь, там четыре месяца максимум командировка. Так что это – решение. Вполне. За это можно и выпить, а потом я пойду для чайника свежей воды в речке наберу…

– Сплюнь, – фыркаю, – чудила. И теперь никогда ничего больше не загадывай, особенно насчет возвращения. Будет и будет. И все. Впрочем, сам позже поймешь. А налить я налью, хотя и в виде исключения. Кто из нас тут молодой?!

Хрюкает теперь уже – недовольно.

Но возразить-то все равно нечего.

Приходится бежать за водой, я тем временем разливаю.

Сюрреализм, думаю, какой-то.

Наш Славик едет на войну.

Я знаю, как это бывает, не маленький: сначала поездом до Ростова.

Потом, скорее всего, вполне «законно» «к родственникам» через погранпост или не очень законно – да кто их считает, при такой-то дырявой границе – по ложбинке на «ту сторону». Оружие и прочую снарягу люди получают уже «на той стороне», нет никакого смысла палиться при переходе.

Сколько раз я сам такими тропами ходил, правда – не с автоматом.

С камерой.

Работа у меня такая была.

Зато – через сколько границ…

…Понятно, что Славяна постараются оставить в тылу, каким бы «спортивным» он ни был: боевого опыта – ноль, зато даже армейская специальность по военной кафедре «начпрод полка». Плюс Славка реально отличный управленец, с гигантским опытом работы в таком бизнесе, где важно понимать все: от логистики до психологии тех, с кем приходится, так или иначе, сотрудничать.

А их таких – много.

И договориться нужно уметь – с каждым…

Причем есть еще у Славяна два больших недостатка: дикая работоспособность и не менее дикое умение настоять на своем. И реализовать задачу, даже если поставивший ее (им вполне, кстати, может оказаться и он сам – стратегическое планирование не самая сильная черта нашего Славика, но всякое в этом мире бывает) и не прав. Для любого армейского тыла, где для нормальной организации важен не столько ум, сколько нормальная мужицкая упертость – способность воистину незаменимая.

В ополчении люди явно не дурней меня, сразу поймут, что за рыбка золотая в их сети попалась, еще на этапе анкетирования.

Так что повоевать «по-настоящему» нашему Славику, надеюсь, – вряд ли удастся.

Хотя – фронт есть фронт.

Любой случайный снаряд…

Глава 32

…Вечером таки решился посвятить какое-то дальнейшее время ловле «в нахлыст» и уселся в «столовую» «вязать мух».

Занятие это, надо сразу сказать, – долгое, муторное, деликатное и настоятельно требующее сосредоточенности на процессе. И не растущих из жопы рук, с чем у меня всегда были, мягко говоря, некоторые текущие проблемы.

Нет, – гвоздь-то я в стену вбить вполне способен.

Или розетку там починить.

Или даже движок лодочный перебрать при не самых благоприятных погодных обстоятельствах. Тут жить захочешь, – еще и не в таком разберешься: помню, как у нас все с тем же Славяном накрылся движок в дельте Волги, и нас потащило ветром и течением в дождливый и холодный ноябрьский Каспий.

Как я тогда починился, если честно, до сих пор не очень-то понимаю.

Но вот такие тонкие, деликатные вещи, как вязание мух, – они точно не для меня.

Злюсь, терпения не хватает.

Ругаться начинаю, и отнюдь не как человек с высшим гуманитарным образованием.

Беда…

…Пришлось звать все еще недовольного чем-то Глебушку.

Хотя, оно, конечно, понятно, – чем.

Ну, да ладно.

Все равно без него никак.

Сидим, мучаемся.

– Ты в курсе, куда Славян намылился? – интересуюсь, разливая горячий и густой чай по полулитровым «солдатским» металлическим кружкам.

Глеб кивает.

– Сказал, – вздыхает, закусив нижнюю губу и накидывая какую-то особо сложную петлю на непокорную версию «плавающей» местной «подёнки». – Когда с Паны ехали. Останавливались покурить, помнишь? Вот тогда и сказал…

– И что думаешь? – интересуюсь.

Ларин хватается за кружку с кипятком, чуть расплёскивает прямо себе на пальцы.

Шипит, матерится.

Хватается обожженными подушечками пальцев за мочку левого уха.

Снова шипит.

– А что я тут могу думать? – удивляется, наконец. – Ты что, Славика нашего не знаешь?! Если что решил, – выпьет обязательно. Тут отговаривать бесполезно. Нужно семью поддержать на это время да помочь сотрудникам за бизнесом проследить, чтобы дров особых не наломали. А больше и не сделаешь ничего…

Я с сомнением смотрю на чай и плескаю себе на два пальца виски из так и не допитой здоровенной бутыли «уральцев» на колесиках. Ларин хмыкает и тоже толкает в мою сторону стакан: приходится обслужить.

– Да так-то оно так, – вздыхаю. – Только есть в этом что-то неправильное, знаешь ли. Мы с тобой, люди, которые там реально пользу могли бы принести, остаемся в Москве. А наш щенок – едет воевать на Донбасс…

Глеба хмыкает.

Обкусывает леску, вынимает готовую «поденку» из миниатюрных тисков, любуется.

Потом аккуратно складывает в уже заранее подготовленную специальную «мою» коробочку и начинает вязать точно такую же, но уже для себя.

– Просто мы, Валерьяныч, – двигает влево-вправо челюстью, – уже достигли того возраста и состояния, когда мужчины начинают думать прежде всего головой. А Славяну это надо еще и потому, что у него детство в жопе до сих пор никак не наиграется. Изменить тут ничего невозможно, остается только терпеть…

Я согласно киваю.

– Выпьем? – спрашиваю.

– Ну, а почему бы и нет? – удивляется в ответ. – Хорошие пацаны посидят-посидят, да и опять понемногу выпьют. Все равно уже же налил…

Я хмыкаю.

Поднимаю стакан.

– Вон, – говорю, глядя через натянутую антимоскитную сетку, – кстати, и красавица наша сюда идет. Точнее, бежит. Ножки-то голенькие, комарики-то покусывают. Сказать ей, что ли, что здесь так не по сезону ходить?

Глеб тоже поднимает глаза.

– Да, вон, – смеется, – она и сама сообразила, похоже. В палатку вот побежала. Только ты не обольщайся, друг, сейчас штанишки наденет, носик попудрит и все равно сюда кокетничать прибежит. Пропал дом…

Замечает поднятый мною стакан с виски, хлопает себя по лбу.

Чокаемся.

– Очень, конечно, красивая девка, – вздыхает неожиданно Глеб. – Но что-то здесь, сука, не так. Вот спинным мозгом чувствую…

Я согласно киваю.

Ларин опять хмыкает.

Алёна, уже переодевшаяся в джинсы и напялившая на голову смешную, но очень красиво подчеркивающую свежий цвет лица и густоту волос шапочку, вылезает тем временем из палатки и с улыбкой направляется в нашу сторону.

Нда, думаю.

Дела…

…Закуриваю, лениво глотая дым.

Глебушка заканчивает со второй поденкой и не торопясь начинает вязать «нимф»: полдня сегодня на берегу камни ворочали, чтобы разобрать, какого именно цвета должна быть эта имитация местной личинки ручейника.

Кажется, разобрались.

Алёна наконец-то откидывает полог и просовывает голову в «столовую».

– Ой, мальчики, а что это вы тут делаете?

– Нимф вяжем, – отвечает сквозь зубы Ларин.

«Сквозь зубы», кстати, – это в данном случае не «со зла», ничего подобного: просто у него в зубах как раз сейчас зажата какая-то важная нитка, которую он то ли обрезает, то ли просто обкусывает.

– Нимф? – хихикает. – Ой, а можно я посмотрю?! А у меня, кстати, виноградик вкусненький в палатке нашелся. Принести?!

– Неси, – соглашается Глеб, сплевывая остатки нитки куда-то в сторону на пол. – А мы тебе за это виски нальем. Тоже вкусненького. Хочешь?!

– Хо-о-очу-у-у!!! – убегает.

Смеемся.

– Хорошая девчонка, кстати, несмотря ни на что, – улыбается Глеб.

– Угу, – соглашаюсь. – Только с бэкграундом есть проблемы.

Ларин только фыркает:

– Разве ж это проблемы. Они еще даже и не начались. Кстати. Это у меня паранойя развивается, или ты меня действительно «смотришь»?

Я вздрагиваю.

Не очень это вовремя, конечно…

– Смотрю, – затягиваюсь. – Есть такая тема.

Глеба задумчиво чешет нос.

Молчит.

Понятное дело…

– Большой сырьевой проект, – со вздохом тушу недокуренную даже до половины сигарету.

Все равно сейчас новую начинать.

– Очень большой, – продолжаю. – На Дальнем Востоке. Совместный, с нашими новыми тамошними стратегическими партнерами. Не газ и не нефть, само собой, но тоже очень даже и ничего. Объемы, по крайней мере, впечатляют.

– И?

Я жму плечами.

– Финансы, разумеется. Типа финансовый директор. Ты что-то другое услышать хотел?

Он секунду молчит.

– Твой интерес? – щурится.

Я медленно киваю.

– Мой интерес, – делаю небольшой глоток из стакана, – заложен процентом в инвестициях. За сопровождение по коридорам и прочий, извиняюсь, «джи-ар». Но за его реализацией, согласен, надо будет последить. За реализацией моего личного интереса и интереса группы моих, скажем так, хороших друзей. Небесплатно, конечно. Ну, и заодно поглядеть, что оттуда вообще вынести можно полезного и рационального, кроме общих государственных интересов и прочей небескорыстной любви к Родине.

Глеб хмыкает.

– Это, – чешет нос, – смотря какие объемы. Иного котейки шкуру как только не чеши, так там один болт одни вши…

Я старательно жую нижнюю губу.

Вопрос, конечно, интересный.

– Десятка, – говорю негромко. – Не миллионов. Ярдов, разумеется. И не рублей. И учти – это только инвестиции, стартовый, так сказать, объем. Цветмет, молибден, уголь. Да вообще много чего…

Глебушка только присвистывает.

– Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд. Фактически, больше половины золотовалютного запаса смешного государства Украина. Вполне себе хватит, чтобы достойно встретить старость. Даже и процента от инвестиций. А сам чего не идешь?! Тут объемы такие, что и думать даже не стоит.

Я смотрю на него пристально.

Потом медленно кручу пальцем у виска.

Он смущается.

– Понял, – кивает. – Извини за дурацкий вопрос. Можешь на меня рассчитывать. Сроки какие?

Я жму плечами.

– Да месяцев через пять, – говорю, – думаю, и начнете. У тебя, кстати, сигары не в куртке случайно, не с собой?! А то что-то и расслабиться хочется, и от сигарет этих уже все горло першит…

Глеб медленно кивает.

Любуется связанной за время разговора со мной «нимфой», аккуратно крепит ее на специальную поролоновую подложку, берет следующую заготовку.

Рассматривает ее на свет.

– С собой, – улыбается, наконец, самодовольно, – разумеется. Только давай уж немного потерпи. Сейчас я нимф довяжу. Не одному себе, между прочим, стараюсь. Потом Алёна виноградику под виски принесет. Бухнем. А вот потом – можно будет и не торопясь закурить. Я как, правильно говорю?!

Я смотрю за антимоскитную сетку на яркий северный день, который никак не хочет заканчиваться не то что даже вечером, но и ночью.

Слушаю, как негромко шуршат листья над лагерем.

Как шумит вдалеке суровый седой Индель.

Любуюсь, как бежит, по-щенячьи вздергивая длинные, совсем еще девчоночьи, ноги, с тарелкой винограда наперевес, отмахивающаяся от комаров Алёна.

И понимаю, что говорит мой друг Глеб Ларин – очень даже и правильно.

Ни убавить и ни прибавить.

И именно так и следует в данном конкретном случае совершенно неукоснительно поступать…

Глава 33

…Вечером «уральцы» проставлялись за «отвальную»: завтра Саня отвезет их обратно до Умбы, где они перегрузят свои шмотки в свои джипы и минивэны и отправятся к себе обратно, за три тысячи верст, на седой Уральский хребет.

Охота – пуще неволи.

Чё…

…Нет, осенью мы, конечно, опять, надеюсь, встретимся: традиционно, в низовьях Волги, уже даже договорились по срокам и на какой именно базе: мы стартуем под Камызяк, они под нас тут же подстроятся.

Но все равно – как-то даже и немного обидно расставаться.

Душевные, в сущности, мужики.

Под эту, кстати, проставу и заварили-таки ее: настоящую семужье-харюзовую уху, но праздник все равно получился каким-то немного грустным, из-за неминуемости грядущего расставания.

А меня еще перед этим Гарик в сторону отвел: вручил обещанный «мосберг».

– Разберешься? – спрашивает зачем-то второй раз.

Я снова хмыкаю.

Он кивает.

– Я тебе, – подмигивает, – тут доверенность, на всякий случай, написал. Типа, – преступно забыл ствол, передал доверенность с Санечкой, попросил доставить до Москвы. Охотбилет у тебя, знаю, есть.

Я киваю в ответ.

Охотбилет действительно есть.

И вожу его на всякий случай с собой: у меня туда и нож, в общем-то, вписан, ну, и зачем палиться?

– Но это на всякий случай, – хмыкает. – А так, надеюсь, не пригодится. Но мало ли если что…

…Чешу затылок.

Беру одну из лучших в мире помповых пятизарядок, передергиваю расположенную впереди казенника рукоятку на подвижном цевье, досылая то, что надо, куда требуется. Ухожу в палатку.

Так, думаю.

Куда же тебя, друг мой любезный, лучше положить-то, так, чтобы и егеря с заповедника, если что, оправдываться не заставили, и чтоб долго в случае, не дай Бог, необходимости, искать не пришлось.

Выбрал проверенный десятилетиями вариант «под койкой», уложил на свой же рюкзак так, чтобы выхватить даже «из положения лежа»: если что-то уж делаешь, то делать надо по-настоящему хорошо.

Позвал в палатку Глеба со Славяном, ознакомил, чтобы не было разных случайных непоняток.

Посмеялись, конечно, немного.

Поподкалывали, так сказать, старшего и заслуженного товарища, не без этого.

Но в целом – отнеслись с уважением.

Север – штука непростая, хитрая, мало ли что в жизни тут пригодиться может: Глебушка так даже пробурчал насчет того, что так-то давно уж пора и свое на всякий случай иметь.

А заодно затарились сигарами «на перед сном» и договорились уж слишком сильно даже под уху по спиртному постараться не перебарщивать: мужикам-то уезжать, а нам – еще ловить и ловить так-то.

Ну, и, как говорится, – вообще…

…Место под костровище под уху и «копчуху» было оборудовано прямо перед «столовой»: все правильно, на рыбалке «уха» – это не еда, это – уже давно ритуал. А ритуалы не проводят на заднем дворе, чего часто, к сожалению, недопонимают егеря на некоторых «продвинутых» астраханских базах.

Приходится лечить.

Иногда даже конкретными звиздюлями, на что они отчего-то чаще всего крепко обижаются.

А напрасно.

Санечка вот – никогда не обижался, ибо – даже и повода не давал.

С пониманием, что называется, человек.

Да…

…У ухи, естественно, колдовал Василий Дмитриевич.

Ну, – «отвальная» же.

Так кому же, простите, еще?!

Варил, кстати, – по-своему.

Сказал что-то типа «по-ивдельски».

Ивдель, это, кстати, – где?!

…В общем, мы с мужиками подошли, когда ему поваренок принес нутряной харюзовый жир.

Миску.

Он у них с два пальца толщиной иногда бывает, а тут – не один хариус, да, как минимум, по полтора килограмма каждый.

Вот.

Этот жир и полетел на сковородку вместе с морковкой, луком в превышающем обычные бытовые надобности количестве, порубленным соломкой сладким болгарским перцем и парой мясистых, скорее всего, астраханских помидоров.

С еще нескольких помидорин и луковиц была заранее снята кожица, их будут бросать в воду вместе с картошкой, когда ее посолят и она и закипит.

Сам Василий Дмитриевич посматривал, как тушится в рыбьем жиру лук с овощами и время от времени выпивал.

Нам, надо отдать должное, – сразу обрадовался.

Налил.

А тут и Алёна подошла.

– Дядь Вась, – радуется. – Ты такой смешной!

Дмитриевич – радуется, естественно.

А что?!

И вправду ведь – изумительно красивая девка.

Только время от времени чуть поглаживает пальцем седой, тщательно подстриженный ус.

– Семужья уха, – вздыхает, – это, оно конечно, хорошо. Это сказка. Но вот жалко ты, девонька, из муксуна еще ушицы не пробовала. Вот где истинный парадиз-то. А с утра, с похмельюшки остатки-то, – так и просто рай…

Алёна только заливисто хохочет.

– Вот вообще, – залихватски, чокнувшись предварительно с Василь Дмитриевичем, опрокидывает рюмку, – не могу себе представить вас с похмелья. Вот кого угодно могу. Даже себя. А вас почему-то – нет…

Василь Дмитриевич неожиданно пригорюнивается:

– От тут ты не права, девонька. Это я сейчас старый и седой. А по молодости еще как гусарил…

Вот тут уже и я не выдерживаю:

– Это ты, – говорю, – неправ, старый хрен. Нет, я все понимаю. И уху муксунью люблю, королевская, врать не буду, уха. Но здешняя, из хариуса да семужьих морд, – ну, не знаю, каким надо быть патриотом Урала, чтобы ей муксунью предпочитать!

Усы Василь Дмитриевича тут же воинственно топорщатся.

Слава Богу, вмешивается подошедший Гарик.

– Да ладно вам, дядьки, – смеется. – И то, и другое вкусно. Вот вы мне лучше скажите, а самая вкусная уха, которую вы в жизни ели, она какая?! Я понимаю, что вы сейчас друг на друга с сёмгой да муксуном наперевес пойдете, но тут я уж и сам стерлядку с судаком да сазаном нижневолжскую включу. Вообще вкуснее не ел ничего…

Все на какое-то время задумываются.

Потом я сам для себя неожиданно хмыкаю.

И произношу только одно слово:

– Таймень.

И все – тут же почтительно замолкают.

И те, кто лично знаком с могучим сибирским красавцем.

И те, кто с ним вообще никоим образом не знаком.

Потому что таймень для понимающего рыбака – это не рыба.

Таймень – это мечта…

– Дядьки! – неожиданно удивляется Алёна. – Какие же вы классные, дядьки! Я раньше думала, такие только по телевизору бывают. А вас тут, оказывается, так много! Хотя вообще удивительно, что вы такие есть.

Смеемся.

– Любимая тема Валерьяна, – басит, качая могучей шеей, бывший остепененный микробиолог, а ныне небольшой региональный олигарх Гарик. – Интеллигенция и народ…

Алёна чуть вскидывается, красиво наклоняя голову немного направо.

Низкие лучи никогда не заходящего в это время в этих краях солнца просвечивают через густые волосы, веснушки на носу и немного на щеках кажутся исполненными какого-то тайного замысла Творца.

На такую трудно смотреть не задыхаясь.

Лезу в карман за сигаретами.

– В смысле? – спрашивает.

– Да какой тут может быть смысл? – закуриваю. – Помнишь, во время «болотных событий» в Москве был такой популярный плакат: «вы нас даже не представляете». Так вот. Ирония в том, что это реально надо бы адресовать себе.

Она неожиданно задумывается.

Мужики не очень любят в этом признаваться, но это – очень красиво, когда по-настоящему красивая баба еще неожиданно и умна.

– То есть, – прищуривается, – ты хочешь сказать, что вы, – не счастливое исключение? Не романтические герои, готовые вскружить голову юной очаровательной девушке? Что вас, на самом деле, – полно?!

Все смеются.

Потом Василий Дмитриевич вздыхает.

Гладит аккуратную щеточку усов.

– Деточка, – говорит, наконец. – Поезди-ка ты немного по России. Мы, русские, знаешь ли, вообще очень красивый и очень умный народ…

Глава 34

…Через некоторое время вокруг костровища, на котором заваривалась уха, собралось, естественно, уже все население лагеря, включая Алёну со товарищи и даже повара дядю Вову с поваренком Колей, худым бестолковым парнем, которого Саня на работе держал, я так понимаю, больше из жалости.

Ну, и плюс, конечно, посуду мыть и убираться в лагере нужно в любом случае каждый день.

Большого таланта тут не требуется.

Требуется, чтобы кто-то постоянно был под рукой…

…Подошел, кстати, и егерь Толик, который сначала начал давать советы, а потом неожиданно хлопнул себя по лбу и куда-то умчался.

Возвращается с каким-то пакетом.

– Вот, – говорит, – Валерьяныч. Забыл совсем. А когда Дмитрич стал лук обжаривать, – вспомнил. Тут налимья печенка, чистая, без паразитов. Килограмм пять мужики по моей просьбе наковыряли, они на Канозере сетки по-тихому ставили, потом плевались: один налим попадает. На леднике хранилась, не морозил, так что вообще ни разу не сомневайся. Можно пожарить, как ты любишь, с лучком…

Публика возбужденно загудела.

– У-у-у, – смеется Василий Дмитриевич. – Мужики, мы, кажется, завтра не уезжаем…

Санечка – только плечами пожал:

– Да оставайтесь, – ржет, – кто ж вас гонит-то. Я как раз завтра на вечер баню походную запланировал, в палатке, на берегу, у заводины, чтобы прям в Индель нырять было можно. Погреетесь, попаритесь, помоетесь. Отдохнете как следует. Да и поедете потихоньку к себе, на Урал, не торопясь…

Гарик только вздыхает:

– Да нет, Сань. Не получается. Дела…

Договорились так: сначала довариваем уху.

Потом, если сил хватит, повар пожарит кило печенки с луком, – так, чисто под закуску.

Ну, и – будем сидеть, выпивать не торопясь.

А завтра с утра не спеша встанем, половим вокруг лагеря, вверх и вниз по речке, потом вернемся, проводим парней и пойдем ставить баню.

Идею бани, кстати, все, включая Алёну, приняли с воодушевлением: мыться после нескольких не совсем трезвых ночевок в термобелье и спальных мешках было уже вполне реально пора.

Плюс для некоторых – еще и экзотика, разумеется.

Баня в палатке, на берегу горной северной речки.

Красота!

А пока вон рыба в юшке уже практически дозревает.

Если сейчас еще по одной не выпить – то потом можно и не начинать…

Глава 35

…Вечером, после ухи и перед оговоренным отдельно «выпиванием под налимью печенку», мы с Глебом отлили немного виски во фляжку, взяли сигары и пошли на берег Инделя. «Сливаться, так сказать, в единении с природой», ага.

При этом с нами тут же увязались, кто бы тут сомневался, Алёна и неожиданно «пижон» Геннадий.

Ну, – что ж, думаю.

Трубка – сигарам не помеха.

Может, это даже и хорошо…

…Глебушка достает гильотинку, аккуратно обрезает сигары.

Достает из кармана пластиковые стаканчики.

Подставляет.

Я наливаю.

Остальные тем временем поудобнее устраиваются на камушках, с видом на речку: здесь гуляет ветерок, комаров фактически нет. Передаю стаканчики, достаю из кармана зажигалку с пьезо, обжигаю сигару, потом аккуратно раскуриваю.

Ну, а дальше, дорогие мои, уже каждый за себя…

– А можно мне тоже? – неожиданно просит Алёна. – Я, правда, умею…

Вопросительно гляжу на Глеба, тот кивает.

Лезет в карман на рукаве штормовки, достает оттуда круглую металлическую коробочку с очень, очень легким Dunhill – ну да, в общем, – для девушки самое то. Начинаю подозревать, что Ларин к чему-то подобному готовился.

Хотя – вряд ли, конечно.

Просто так карты легли.

Сигары-то покупались еще в Москве.

Хотя, конечно, мог и в Кандалакше в супермаркете докупить, когда мы там продуктами затоваривались.

Алёна-то уже к тому времени в поле зрения была…

…Мысли текут лениво.

Речка шумит.

Хорошо.

– Красиво здесь, – откашливается после первой затяжки Алёна.

Жму плечами.

– Да я бы, – вздыхаю, – так, наверное, не сказал бы. Редколесье, болота. Речки – да, красивые. Очень. И рыбалка отличная тут. За ней, собственно говоря, и едем. А за красотой надо ехать несколько в другие места…

– Далеко? – ехидничает Алёна.

Жму плечами.

Обмениваться колкостями лень, поэтому отвечаю серьезно:

– Да можно и недалеко, – выпускаю в сереющий, в ожидании коротких полярных сумерек, воздух густую струйку легкого фиолетового дыма. – Ближайшая точка, пожалуй, будет поселение Умба. Тот самый райцентр, где мы водкой затоваривались. Вот там, – да, обжигаюшей красоты места. И речка, и Губа. И само селение. Не просто так там люди с середины пятнадцатого века живут. Это село, кстати, в два раза старше самого вашего Санкт-Петербурга, я серьезно. А если в море выйти, так там есть вообще охренительные по красоте места. Крышу снести может. И унести, кстати, очень и очень далеко. Лично знаю, – не близко, но лично, – сильного и, кстати, очень рационального человека, у которого снесло так, что ушел в монастырь. Здесь, кстати, на островах они есть. И вроде как не один…

– А кстати, Валерьяныч, – неожиданно вмешивается Глебушка, – а вот вообще, где самое красивое место, где ты бывал? У меня вот все как-то меняется: то одно помнится, то другое…

Я согласно киваю.

– Да так, наверное, и должно быть. Сегодня Карлов мост над Влтавой, завтра какая-нибудь из набережных Москвы-реки, послезавтра Фудзияма в просвете между облаками, еще через неделю Камчатка, а через месяц Кижи. Или что-нибудь, допустим, неподалеку от Пьяцца-ди-Спанья в Вечном Городе. Что-то происходит в твоей жизни, и ты вспоминаешь одно, потом что-то меняется, и тебе оказывается ближе другое. Мгновенье вообще не должно останавливаться, как бы оно ни было прекрасно и кто бы об этом не просил…

Тишина.

Только река шумит.

– Почему? – это уже, кажется, Геннадий.

Я неторопливо глотаю дым.

Мне наконец-то спокойно и, кажется, – хорошо…

– А это старая байка, – выдыхаю. – И многократно озвученная уже. Помните, Ген, кто именно предлагал доктору Фаусту «остановить мгновенье»?! Ну да. Он самый. Враг рода человеческого. Остановка времени, «остановка мгновенья» – это всегда смерть. Остановленное время мертво, поэтому мне лично всегда бывает довольно не по себе, даже когда я просто разглядываю фотографии.

– Да вы, Валерьян, я гляжу, философ, – хмыкает.

Жму плечами.

– Да нет, – говорю. – Просто вы спросили. А я ответил. И все…

Он улыбается, одновременно затягиваясь трубкой.

Выглядит это из-за внезапной «нижней подсветки» даже как-то немного по-сатанински, да…

…Я тоже улыбаюсь.

В ответ.

Мне, в сущности, – наплевать.

– Кстати, – хмыкает еще раз. – Если я правильно понял, вы как-то не очень любите интеллигенцию. Точнее, очень не любите. А не будет слишком бестактным, если я поинтересуюсь о причинах такой, можно даже сказать, в чем-то сыновьей нелюбви?

Я обмакиваю кончик сигары в оставшийся в пластиковом стаканчике виски, допиваю, передаю Глебу стаканчик, чтобы плеснул еще.

– Неправильно сформулированный вопрос, – усмехаюсь. – Это, кстати, очень такая болезненная тема: очень много бед в России, я считаю, не от неправильных ответов, а от неправильно сформулированных вопросов. Ответ на которые если и будет найден, то будет либо бесполезен, либо и вовсе пойдет во вред. Любить или не любить можно женщину. Друзей. Страну. Футбольную команду, наконец. Любить или не любить социальную прослойку невозможно. Это бред. Можно к ней «как-то относиться», не более того. Так вот, если вам интересно мое отношение к прослойке, самоназывающейся интеллигенцией, то я отношусь к ней с легкой брезгливостью. И ничуть не более того.

Молчим.

– Интересная точка зрения, – морщится. – Но, мягко говоря, не бесспорная.

– А я и не претендую, – жму плечами. – Я просто так думаю. И все.

– И все? – улыбается.

Я опять жму плечами:

– И все. Более сильных чувств, увы, лично у меня эти люди не вызывают. А почему вас, Гена, это так удивляет-то?! Я что, когда-то повод давал?!

Гена какое-то время молча пыхтит трубкой.

Глебушка даже успевает в это время мне и себе налить и попросить стаканчики у других.

И какое-то время на берегу Инделя наблюдается несколько неуместная для этого времени и места суета, к которой мы вместе с вами, безусловно, будем снисходительны.

Дискуссия – она, знаете ли, дискуссией.

А место – все равно располагает, так сказать.

Да…

…Гена, наконец-то, разбирается с виски и с трубкой.

– Ну, в общем-то, давали, – кривится. – Мне просто показалось, что вы сами как раз, что называется, «из интеллигенции». Причем не в одном даже поколении. Что называется, – коренной. Поэтому и интересуюсь, нет ли здесь чего личного, случайно?

– Безусловно, – смеюсь в ответ, – есть. И вполне себе личное. «Ничего личного» бывает только у людей на работе, и то, чаще всего, в американских фильмах. И, если говорить в советских терминах, я действительно из самой что ни на есть «советской научно-технической интеллигенции», родители оба научными работниками были, Царствие им Небесное. Причем из самого что ни на есть центра Москвы. И оба, кстати, гордились принадлежностью именно к интеллигентской среде, батюшка даже некоторым образом диссидентствовал, насколько я понимаю. Так, не до соплей и психушек, чисто на досуге. Но мне тут повезло – в первую очередь они все-таки были учеными. Геологами. Людьми, фанатично любящими свою работу. Интеллигентами, насколько я теперь понимаю, они были даже не во вторую и не в третью очередь. Так, короче, себе. Третий сорт, не брак…

– Но, тем не менее, интеллигентами они себя считали или были ими?

– И были, и считали. Просто не забывайте, что советское научно-техническое образованное сословие шестидесятых годов прошлого века и нынешняя малахольная бледная немочь – это все-таки несколько разные вещи. Все зависит от задач: те еще помнили, как только что первыми в космос слетали. И еще не осознали себя «элитой», оставаясь при этом все равно всего лишь обслугой. Да, и еще: тогда еще не стоял выбор, в какую сторону смотреть, чтобы относиться к «сословию». Взгляды тогда еще были относительно широки. Самоосознание прослойки происходило на памяти уже моего поколения, вот и все. Да, не без внезапно проявившейся в конце семидесятых – начале восьмидесятых явлений кастовости, причем очень жесткой, и выросшего из этой же кастовости «мажорства». Ну, а окончательно все оформилось в конце восьмидесятых – начале девяностых, когда народ внезапно стал признан «быдлом» и «совком». Пена это. Выродившийся класс разночинцев, замкнувший себя в касту и назначивший «новой аристократией». Пена. Вот, как сегодня во время варки ухи: элементы, становящиеся пеной, есть в котле изначально. Просто когда они окончательно оформляются в «пену», их снимают, сливают и выкидывают. Да и все дела…

Гена делает глоток, снова раскуривает трубку.

То, что творит с сигарой Алёна, наводит меня на мысль о грехе.

Легкий ветерок с порывами.

Хорошо…

– А кто тогда вы? – как-то недобро интересуется.

Я смеюсь.

– Ну, – тоже делаю глоток и затяжку, – это-то как раз просто. Всегда существовал довольно высокий процент образованных людей, не отделявших себя от остального народа. И не причислявших себя к интеллигенции, иногда даже принципиально. От семьи и от воспитания, кстати, это как-то особо не зависело. Могло быть и так, и так. Могли таковыми быть «советские интеллигенты из крестьян», а могли – и потомственные интеллектуалы. Просто как пример: последний величайший социальный мыслитель земли русской, Лев Николаевич Гумилев, интеллектуал безукоризнейший, сын сразу двух великих русских поэтов: Николая Гумилева и Анны Ахматовой, – случай, кстати, вообще, по-моему, уникальный. На детях великих природа, как известно, чаще всего отдыхает. И его знаменитое «спасибо, я не интеллигент, у меня профессия имеется». Так что не в происхождении тут суть…

– А в чем? – это уже Алёна.

– Не знаю, – смотрю за тем, как в речке стремительная струя текущей воды пытается изо всех сил подмыть большой неуступчивый камень. – Хотя есть предположение, что, как всегда, в «среде». И в воспитании, разумеется. В большинстве «интеллигентных семей» детенышей воспитывают, я давно это заметил, на принципе «отличности от других», исключительности и отрицании «плохой и невоспитанной» улицы. «Это плохая девочка, с ней не надо дружить». «Не водись с этим мальчиком, он хулиган и у него плохие родители». «Не гладь щенка, он грязный». Ну, и так далее. К моменту похода в школу – это уже отличная заготовка. А дальше все дорихтуют одноклассники. Дети все тонко чувствуют и очень не любят, когда их не любят, боятся и подчеркивают свою исключительность. Чуть попозже картину маслом дорисуют девочки, отказывающиеся восторженно падать к ногам четко осознающей уже свою исключительность тощей, рыхлой и, как правило, прыщавой личности и предательски идущие в кино с какими-нибудь «тупыми спортсменами», да и вообще. Ну, а учится такой детеныш, как правило, неплохо, и дело тут даже вовсе не в способностях, а в «натасканности», в «стартовой форе», все в той же «среде заевшей». К моменту поступления в заранее отобранный институт – это уже конченый, как правило, лузер, из тех, кого наши американские друзья называют «обоссанными неудачниками». А потом вот это вот чудо попадает, точнее, возвращается в среду, где ему весьма доходчиво объясняют, что девочки и правда – дуры и сволочи, бившие его по делу или нет одноклассники – быдло, а он и вправду «исключительный», причем делать ему для этого ничего такого особенного не надо. Вот и все, «интеллигент» практически готов. Живет в своей среде, общается исключительно с себе подобными. И, самое главное, инстинктивно боится и ненавидит все, что связано с «улицей». И, шире, – со страной, с народом, потому как уже на подсознательном даже уровне понимает, что то, что «не такой» – это не только его беда и комплекс неполноценности, но и вполне объективное «конкурентное преимущество». Да…

Гена опять усмехается.

– «В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны “Мертвые души”, построена Днепровская гидростанция и совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь “уйди-уйди”, написана песенка “Кирпичики” и построены брюки фасона “полпред”. В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далек от таких высоких материй». Знакомо…

Я жму плечами.

– То, что Ильф с Петровым были «советскими» – вовсе не означает, что они не были большими писателями. А ситуация с тех времен изменилась ровно настолько, что «человек маленького мира» решил-таки, что главный тут именно он. И что именно он и должен «облагодетельствовать человечество». И трабл тут только в том, что в роли «предметов облагодетельствования», кроме кричащего пузыря «уйди-уйди», новых версий песни «Кирпичики» и брюк «полпред» человечеству он предложить так-то, в общем-то, ничего и не в состоянии. Днепрогэс и «Мертвые души» ему по-прежнему недоступны. Более того, он метафизически уже, в общем-то, решил, что раз они недоступны ему, то и у других в них нет и не может быть вообще никакой необходимости. Вот мы и получаем на выходе существо со слабым интеллектом, как-то более-менее компенсированным в целом приличным образованием и гладкой речью. Слабым волевым аппаратом, велящим «сбиваться в стаи», и непреходящим сознанием собственной исключительности и «права повелевать» по праву традиций, так сказать, происхождения и воспитания. И когда эту погремушку начинают отбирать, сословию неожиданно становится очень обидно. «Мы здесь власть!» во время известных событий вокруг Болотной площади в столице нашей родины помните?! Стенания о невежественном и неблагодарном народе, готовность принести себя на алтарь, так сказать, и еще им, этим самым невежественным и неблагодарным, немного повластвовать и поуправлять?! Это же уже что-то почти что по Фрейду. Вот. То-то, блин, и оно…

Некоторое время молчим.

Курим.

Кстати, становится прохладнее.

И там, где должно было бы садиться невидимое из-за стены деревьев низкое полярное ночное солнце, заметно покраснело.

Скорее всего, не завтра, так послезавтра сюда может прийти ветер.

И дождь…

– Вы, Валер, действительно думаете, что тут все упирается в воспитание и, так сказать, в происхождение?

– Скорее даже первое, чем второе, – отвлекаюсь от созерцания невесть как залетевшей сюда с Белого моря чайки, старательно долбящей на перекате какого-то местного малька. – Как и, собственно, очень и очень многое в этом мире. Вспомните сюжеты основных хотя бы интеллигентских, так сказать, детских фильмов: злые одноклассники или какие иные ровесники плохо поступают с каким-нибудь «ребенком-исключением». То же «Чучело» хотя бы было талантливо снято, по крайней мере. В основном вообще какая-то уже позабытая за ненадобностью бесовщина. А «пробивалось» к массовому зрителю и становилось «культовым» детским и подростковым кино – кино совсем другое и про другое, а не про несчастную судьбу выродков: от «Красной шапочки» до древнего «Кортика» и поздних «Ста дней после детства» или «Ключа без права передачи»: просто они как раз про нормальных и для нормальных. Да даже в «Мэри Поппинс, до свидания!» Андрейченко играет, в принципе, просто нормальную веселую тётку, пытающуюся сохранить здравый смысл у себя и окружающих в насквозь ебанутом мире. Но это – в детском и подростковом кино. Во «взрослом», начиная с восьмидесятых, культовыми становились как раз истории «про выродков». Я тут не о том, хорошие это фильмы были или плохие: «Отпуск в сентябре» по вампиловской «Утиной охоте» с Далем или балаяновские «Полеты во сне и наяву» так и вообще шедевры. Я это к тому, что кино – это такая зараза, которую каждый, в общем-то, хочет смотреть «про себя» – это просто закон жанра. И если дети и подростки хотят смотреть про нормальных людей, а повзрослев, они же, примеривают на себя одежды пусть и обаятельных, но все-таки уродов и вырожденцев, то здесь – что-то не так. Что-то где-то не так. И, скорее всего, это означает, что во «взрослом мире» принимающими решения оказались как раз те, кого в школе безжалостно и чаще всего по делу пиздили одноклассники. Это, кстати, вообще-то очень неустойчивая конструкция, знаете ли. И, хотим мы этого или не хотим, обществу придется ее менять…

Алёна неожиданно хихикает.

Залпом допивает стакан, решительно протягивает его Сереге за добавкой.

Лихо, думаю.

– А ведь похоже, – подмигивает мне неожиданно. – Очень похоже. Я тоже постоянно в детстве задавалась вопросом, почему те мальчики, про которых родители говорят, что они «хорошие» и с ними «надо дружить», такие дикие долбаки на самом-то деле. А потом как-то привыкла. Ну, да, уроды, конечно, но уже какие-то свои. А что, есть еще и какие-то другие «образованные люди», которые не «входят в сословие»?! По-моему, так уже всех утоптали, приблизительно до уровня плинтуса. И даже ниже…

– Да брось, девочка, – смеюсь. – Те, которые себя сейчас называют «интеллигенция», по сути, просто обслуга. Ну, если еще жестче: прислуга. Пускай зачастую и «интеллектуальная». Тем не менее, ни на что иное она изначально не способна: просто таких даже и задач-то перед ней и не стояло-то никогда. Но должен же быть еще кто-то, кто для начала должен уметь и иметь волю. И решения, если понадобится, принимать. И следить за их неукоснительным исполнением. Должен быть кто-то, образно говоря, кто умеет строить самолеты, а не только летать в них, причем чаще всего экономическим классом. А так, состоящая из одних прапорщиков армия если и жизнеспособна, то относительно короткое по историческим меркам и обязательно относительно мирное время. Что нам нынешняя Украина, кстати, со всей блистательностью и доказала. Ага…

– О да, – хихикает, вытягиваясь в мою сторону за опустевшим стаканчиком, Глеб. – Нынешняя Украина это, безусловно, пример того, как не надо делать. Иногда мне даже кажется, что в этом ее историческая миссия. Вот, типа, дети, будете плохо учиться и употреблять вредные для физического и психического состояния организма вещества, – с вами тоже так будет. Будете, не останавливаясь, скакать, покуда не сдохнете. И вас потом так и проименуют: «революция скачущих мудаков»…

…Смеемся.

Ближе к белой полярной ночи все равно все становится тише и тише. И только река шумит, все так же, не останавливаясь.

Ей, реке, проще.

Она была здесь всегда…

Глава 36

…Утром, пока «медведи» собирались, взял спиннинг и без особой суеты пробежался по берегу.

Рыбы было много, брала активно, но вся какая-то незачетная.

Кило-два.

Вымутил, с огромным трудом, пару «трешек», разбавил их пятком «двушек», забил в рюкзак.

Доволок, отдуваясь, до лагеря.

Отдал Дмитриевичу.

– Держи, – говорю, – старый хрен. Я их даже почистил, в принципе. Можешь сразу закладывать в холодильник, а то вечно без рыбы уезжаете…

…Обнялись.

– Ты, – спрашивает, – не забыл, что у тебя предки с Урала, Валерьяныч? Когда в гости-то доедешь, наконец?!

– Да ладно, – подмигиваю. – Доеду когда-нибудь. Будем жить…

…«Отвальную», кстати, Дмитриевич пить отказался.

Ему за руль.

Как и Гарику.

Да и Андрюха с Васяткой, – так, еле пригубили.

Дорога.

Строгая вещь, если так, совсем уж честно говорить…

…Пока устраивали «прощалки» и «обнималки», я обратил внимание, что морды моих парней опять свежепоцарапаны, кстати.

Славик к разбитой губе добавил слегка подрихтованный глаз.

Глебушка к глазу – добрую ссадину на лбу и слегка вроде как приплющенный нос.

Хотя он у него уже столько раз ломаный, что тут и ошибиться могу.

Может, и нос как нос.

Как всегда…

…Ну вот же ж, блин, незадача какая, думаю.

Надо что-то решать…

…Проводил мужиков, которых увез Санечка, дождался, пока лагерь опустеет и все разбредутся по берегу ловить рыбу, переоделся в джинсы и свитер, накинул на плечи штормовку, натянул на ноги берцы.

Аккуратно расставил спиннинги в специальные гнезда около палатки.

Пошел на берег.

Искать.

Нашел не сразу.

Сначала пришлось перекинуться парой слов с только что завалившим довольно неплохого, кило на четыре, семужонка Глебом, потом шугануть, как можно более тактично, попытавшуюся увязаться следом Алёну, которой было скучно, потому что у нее не клевало.

Или наоборот.

Но через какое-то время я его все-таки нашел.

Причем в очень интересной позе: наклонившись над речкой, Олег, который «Недмитриевич», что-то внимательно высматривал на самом ее дне.

Подошел.

Выписал как можно более смачного пендаля, можно даже сказать, подсрачника с полным, так сказать, пониманием вполне себе предсказуемых последствий.

Таких, чтобы человек вполне себе гарантированно нырнул.

Я это место знаю.

Тут неглубоко.

Но – все равно обидно, согласен.

– А! А-а!! – выныривает. – Ты что?! Охренел?!!

– У меня, – отвечаю, стараясь быть как можно спокойнее, – сегодня двое моих парней передрались. Хороших, к тому же, парней. И, кстати, уже во второй раз. Поэтому вопрос адресуй себе: может, это ты охренел?!

– Да… ты! – задыхается. – Ты!! Ты знаешь, кто я такой?!

Я закуриваю.

– Догадываюсь, – хмыкаю. – Для майора не так моложав и бухаешь слишком немного. На генерала мордой не вышел. Значит, полковник. Ну, или подполковник, но это уже твоя личная трагедия. И как погоны?! Не жмут?!

Молчит.

Переваривает.

Потом кидает в мою сторону острый, режущий взгляд.

Поразительно все же быстро у этих ребят из питерского Большого Дома получается снова взять себя в руки.

Учили, наверное.

Ага…

– Понятно, – ухмыляется. – И как же я сразу-то не догадался?! Ну, здравствуй, Старая площадь. А знаешь, площадь?! Я тебя не боюсь…

Я вздыхаю.

Присаживаюсь.

Хлопаю по бревнышку рядом, потом задумываюсь и все-таки указываю на бревнышко напротив, оно тоже удобное.

Для моего он все-таки несколько… м-м-м… сыроват.

– И, кстати, напрасно, – ворчу. – Жизнь эта Площадь никому конкретному так толком и не смогла улучшить, хотя и не могу сказать, что не пыталась. А вот насрать, и весьма себе капитально, может. Я бы даже сказал – вполне…

Молчит.

Слушает.

Из воды, кстати, так даже и не вылезает.

Ага…

…Я снова вздыхаю.

– Повторяю, – говорю, – у меня уже дважды передрались двое хороших парней. Из-за вашего дурацкого спектакля. И это, с моей точки зрения, вполне конкретный косяк. Кто она тебе?! Дочь?! Племянница?! Только не продолжай врать, что жена: видал я, знаешь ли, стареющих, извини за резкость, полковников и их молодых жен…

– Подполковников, – ворчит, и все-таки, наконец, делает попытку выбраться на берег.

Берег скользкий, глина плюс мокрая трава, а он не в вейдерсах, а в болотниках, у него это совершенно конкретно не получается.

Причем до такой степени «не получается», что он снова рушится в воду.

– Подполковников! – выныривает, отплевываясь. – Но ты прав, это уже моя личная беда. А она мне сестра. Младшая. И любимая. Дура, блядь, надо отдать должное, конечно. Да и я тут тоже, пожалуй, выступил. По полной программе. Да. Конкретным таким, надо сказать, мудаком. Нет, я все понимаю, роли, конечно, всякие бывают. Да. Но эта мне что-то совсем не нравится, вот врать, как говорится, – не буду…

Спускаюсь поближе к берегу, подаю ему руку, выдергиваю, как морковку с грядки.

Тяжелый, блин.

Он тут же усаживается на «свое» бревнышко, снимает и переворачивает болотники.

Оттуда, конечно, потоп…

– Сначала, – вздыхает, – попросила подыграть, чтобы «мужики не приставали». Она же, в общем-то, актриса. И довольно известная. Просто вы этих сериалов молодежных не смотрите, конечно. Да и зачем бы оно вам…

Я киваю.

Лезу в карман, достаю оттуда фляжку.

Так-так-так, думаю.

А я-то все не мог никак догадаться, отчего у нее мордочка такая знакомая.

И интонирует, кстати, вполне себе даже и профессионально…

– Ну и?!

Делаю глоток, передаю флягу товарищу подполковнику.

Товарищ подполковник заканчивает выжимать первый носок, откладывает его в сторону, смотрит на второй и тоже задумчиво выпивает.

– А, – машет рукой, принимаясь за второе мокрое безобразие. – А дальше глупость сплошная. Кто-то развлекается, как может, а я вон виски с тобой пью да разборки устраиваю, вместо того чтобы рыбу на Севере ловить…

Глотаю еще раз.

Ну, – и слава Богу.

Я, честно говоря, ожидал, что все куда сложнее пойдет, слишком мне его рожа с самого начала не понравилась.

А – нет.

Нормальный вроде мужик.

Даже как-то немного и неудобно…

…Закуриваю.

– Ладно, – хмыкаю. – Тем не менее, какие бы там только ни были причины, но проблему решать надо. Больше я этих диких бойцовых котов снимать друг с друга не хочу. И вот как ни крути, но раз тут все твое, и сестра, и «косяк», то как-то решать эту проблему, товарищ подполковник, придется все-таки именно тебе.

Он кивает.

Тянет руку к фляжке.

Передаю.

Затягиваюсь поглубже.

Он, постукивая зубами, – холодно все-таки, – делает сначала один маленький, а потом еще один, уже так вполне себе серьезный глоток.

– Да понятное дело, – морщится. – Сам все вижу. Развлекушки всё ей. Хохотушки. Сам и жопу ей надеру, и, раз уж позволил, с «мужем» прилюдно вечером обломаю. Чтобы ситуацию, так сказать, ликвидировать. Но в воду ты, это, – все равно меня напрасно макнул…

Глава 37

…Сделав еще по глотку, пришли к выводу, что надо либо разводить костерок, сушиться, либо возвращаться в лагерь.

Выбрали второе: всего-то меньше километра по берегу, там и переодеться можно, в конце-то концов, и нормально, если нужно, под стакан с закускою где-нибудь в столовой посидеть, обсудить жизнь нашу непростую.

Хотя – увлекаться этим делом, как бы ни хотелось после стресса, – сегодня точно не стоит.

Сейчас Санечка, часов через пять-шесть, ну, плюс-минус, из Умбы вернется, все равно будет баню топить.

Так что – так, граммов по двести, не больше.

Под закуску и разговорчик.

А потом лучше поспать…

…Короче, выжали из его шмоток все, что смогли, совместными усилиями, он оделся, обулся, сделали еще по глотку из фляжки да и пошли в лагерь.

Идем.

Ну, – как «идём»: я иду.

А он сзади хлюпает.

Останавливаюсь.

Дожидаюсь.

– Слушай, а правда, извини уж за нетактичный вопрос, а что это ты, действительно, подполковник еще? Возраст-то уже вполне полковничий. Да и повадки…

Он догоняет, пытается отдышаться.

– Да я, – машет рукой, – долгое время на должности майорской просидел. Не хотел в начальники уходить. Потом все-таки уговорили на Управление…

Я хмыкаю.

– Так Управление, да еще в столичном городе, должность-то вроде как генеральская?

Он сплевывает.

Хмыкает в ответ.

– Должность-то, – сплевывает еще раз, – генеральская. Работа собачья. Управление, знаешь ли, Управлению рознь. С некоторых проще на Чукотку уехать, оленей пасти, чтоб на Аляску диссиденты херовы не бежали, чем до лампасов-то досидеть…

Я немного меланхолически, но все-таки слегка сострадательно жму плечами.

– Понимание, – фыркаю. – Так чаще всего и бывает, если у нормальных людей…

Он смотрит на меня сочувственно:

– Ты о чем, – даже удивляется немного, – сейчас говоришь, дружище?! Откуда в нашей Конторе «нормальные»?!

Я снова фыркаю.

– Понимание, – констатирую, – еще раз. Но расстрою. Если ты думаешь, к примеру, что нормальных много в Москве, то ты тоже глубоко, дружище, заблуждаешься. Я вообще иногда думаю, что мы плод чьей-то коллективной шизофрении. Просто потому, что психика нормального человека решать некоторые вопросы не приспособлена, к сожалению. Вот нас всех и собрали, чтобы как-то на это реагировать, хотя нас лечить, если по-хорошему, надо. Да и искушения попутные всегда слишком велики. Причем, если человек достаточно профессионален, то он знает миллион способов, как сделать это достаточно безнаказанно. Так что, противостоять этому в себе могут только истинные психи, да и то в умеренных дозах. Да…

Он качает головой из стороны в сторону:

– Ну, какие там у вас бесы водятся, я только догадываться могу. Но знакомиться не хочу. Мне такого и в белой горячке не надо.

– Тут ты прав, – вздыхаю. – Ну, что, пошли?

– Пошли…

…Так, собственно говоря, и дошли.

С еще двумя короткими перекурами: в мокрой снаряге передвигаться по тайге все-таки не очень комфортно.

Я у него даже под конец рюкзак и удочки отобрал.

Но доплелись.

Он, естественно, сразу переодеваться пошел да вещи мокрые развешивать. А я в «столовую» поплелся, дальше стресс снимать.

Сижу.

Курю.

Выпиваю, не без этого.

Потом поваренок появился, я у него сразу яичницу заказал: из трех яиц, на сале и с помидорами.

Нормальную такую, обычную яичницу.

В принципе, – как всегда.

И ведь, как выяснилось почти что сразу, пребывал в настолько меланхолическом настроении, что, когда мне этот придурок принес отдельно три пожаренных яйца и отдельно порезанное сало с залитыми растительным маслом в труху толчеными помидорами, – я его даже и не убил.

Только головой покачал.

Бывает, мол.

Случается.

Чем и оставил его, привыкшего уже к ежедневной порции звиздюлей параллельно с завтраком, похоже, в состоянии крайнего и тягостного недоумения: лучше уж получить свою порцию сразу, чем мучить мозги и соображать, что с тобой сделают после.

Он, кстати, потом до самого отъезда держался от меня на некотором удалении и с выражением даже некоторого восхищенного испуга на лице: возможно, держал меня за какого-то особо опасного сумасшедшего.

Просто обычно ему в подобного рода ситуациях, когда он почти неизбежно что-то путал или просто косячил, выписывали, в лучшем случае, поджопника. А в худшем, в особо ответственных случаях, – могли прислать и в торец.

Правда, особо ответственных случаев ему все-таки старались не доверять, ибо соединенные вместе исполнительность и придурковатость, да еще и помноженные на извечную деревенскую смекалку «сейчас всех обхитрю», могли выдать на-гора результат и вовсе гомерический.

Поэтому – прилетало, как с добрым утром, да.

А я только нотацию прочитал, чем и напугал, как выяснилось, человека просто до самой настоящей усрачки.

Дела…

…А потом пришел Олег, и мы с ним, не сговариваясь, забухали.

Нет, не до зеленых слюней, разумеется.

Ибо каждый помнил о бане.

Да и вообще.

Но, тем не менее, вполне решительно и хорошо…

– Ты когда с сестрой-то поговорить собираешься? – укладываю «бутербродом» на хлеб уже остывшую яичницу, украшая ее листиком укропа, кружком жареного вчерашнего баклажана и двумя дольками резаного соленого огурца.

Отличный, я вам доложу, кстати, закусон.

А вот теперь – и водочки можно налить.

Ровно по двадцать капель, больше не надо: у нас сейчас тот самый случай, когда интересен не результат, а сам процесс выпивания.

Ну, – и закусывания, разумеется.

Под разговор.

Да…

…Жмет плечами.

– Да пока еще, знаешь, не решил, – вздыхает. – Слаб я по отношению к ней, она это знает. Отец у нас рано умер, к сожалению. Так получилось. Сам врачом был, сам и не уберегся. Так что я этой дурынде малолетней еще фактически и за отца…

Я морщусь.

– С одной стороны, понимание, – говорю. – С другой, – делать-то все равно что-то надо. Сам понимаешь. Иначе я бы к тебе на берег с этим бы и просто бы не пришел.

Он некоторое время молчит.

Думает, видимо.

– Слушай, – спрашивает неожиданно. – Ты там все-таки поближе. А чё там с хохлами-то?

Глава 38

…А интересный он мужик, кстати, думаю, этот Олег.

И, кстати, судя по всему, глубоко несчастный.

По крайней мере, судя по взаимоотношениям с сестрой, – жены точно нет.

Пригодится, думаю.

В мою любимую коллекцию идиотов.

Да и вообще…

– Ладно, – говорю. – Еще по одной, и спать уже пойдем, наверное…

Он кивает.

И разливает, кстати.

Сам взялся.

А я, в принципе, и не возражал…

– Ну, по одной так по одной, – фыркает. – Хорошие пацаны посидят-посидят, да и опять выпьют…

– Тут согласен, – вздыхаю. – Ты извини, кстати. Не за нырок. Это нормально, по-мужски. За то, что подумал о тебе неправильно.

Он морщится.

– Дать бы тебе по лбу, – кривит нижнюю губу, – за такое «по-мужски». Все ноги сбил, пока в мокрых носках до лагеря добирался. Иногда, знаешь, жалею, что в нас самоконтроль в учебке чуть ли не палкой вбивали…

Я смеюсь.

– Ну, и огреб бы, – сообщаю ему радостно. – Ты когда в спарринге стоял-то в последний раз?! А я – это тут бухаю. А в Москве ни капли в рот, ни сантиметра в задницу. Пять раз в неделю бассейн. И два раза в неделю три полноценных раунда с инструктором, после соответствующей тренировки, разумеется. Ну, а дальше – без поддавков, парень почти в два раза меня моложе, КМС, кстати. Ограничение одно, – я работаю куда угодно, он – только по корпусу. Меня в голову бить нельзя. Я ею работаю…

– Крутили мы этот ваш бокс на болту, – кривится презрительно. – Меня на людей натаскивали, чудило. Я же тоже не всю жизнь штаны в кабинете протирал. Уработал бы тебя в три секунды, и даже знаю, как…

…Я хмыкаю в ответ.

– Поздно, – говорю, – Дуся, пить «Боржоми», если почки отвалились. Пусть каждый останется при своем, все равно уже лучше не проверять…

– Тут согласен, – вздыхает.

И поднимает рюмку:

– Ну что, за «спокойных снов»?!

Я только вздыхаю, чокаясь:

– Чин-чин…

Глава 39

…На самом деле, конечно, что боялся, то и произошло.

«Залип».

Ну, я сам это состояние, по крайней мере, так называю.

Между явью и сном.

Так и живу.

Да.

По крайней мере, – сейчас.

Не заснуть, не проснуться: вишу между явью и сном, перевариваю алкогольные пары, созерцаю крышу палатки.

Даже поговорить не с кем: парни-то мои, – до сих пор по берегу бродят.

Рыбу ловят.

И ни о чем таком и не думают.

Это я уже с утра и отловиться успел, и на грудь принять как следует.

Идиот…

…И мысли никакие в голову не лезут, кстати.

Так, воспоминания одни.

Разные.

Только слышу, как где-то немного в сторонке гудят комары, и этот звук разнотонален и однотонен одновременно, и гармонии в нем никакой нет вообще.

Как, кстати, и на душе…

…Вывел меня из этого состояния, разумеется, Славян.

Ворвался в палатку с воплем:

– Валерьяныч! – орет со всей дури. – А я почти такую же, как у тебя, завалил! На шесть девятьсот!

…Гкхм.

Ну, – спасибо тебе, дорогой друг, думаю.

Только начал засыпать…

…Матюкнулся, разумеется.

Но – про себя: чего этой рыжей бестолочи объяснять?!

Бесполезно.

Мучительным усилием воли заставил себя выбраться из полузабытья, где по краям гаснущего сознания уже бродили туманные узоры первого сна, еще одним усилием заставил себя оторвать голову от подушки.

Вздохнул.

– Ну, хорошо, – говорю. – Сейчас пойду морду под умывальником сполосну. Сигарету закурю. И, ладно, веди. Показывай. Где она там у тебя?!

– Да в столовку оттащил, – скалит белые зубы. – Там ветерок просто подстих, гнуса налетело мама моя дорогая. Ад и Израиль просто какой-то, я б иначе с речки ни ногой, поклевывает очень хорошо. Без накомарника из палатки лучше не выходить. Хорошо бы к вечеру хоть раздуло, а то кирдык нашей бане. Да и тебе с «ополосну морду» сейчас советую быть аккуратней, съедят на фиг. Лучше уж какое-то время с непродранными глазами ходить, все равно сейчас посидим, выпьем грамм по сто пятьдесят за мою удачу да обратно баиньки завалимся. Времени еще пока что полно…

– Времени, Слав, – вздыхаю, – никогда не бывает слишком много. Так уж, сука, в этом мире отчего-то заведено. Ты это, правда, попозже и сам поймешь. Ну, да ладно. Уговорил, проклятый. Пойдем твою рыбину смотреть и выпивать сто пятьдесят. Все равно уснуть чо-то пока ни фига не получается, лежу, в потолок пялюсь…

…В столовке, на удивление, собралась уже вся бригада, включая Алёну и вроде бы ушедшего одновременно со мной спать Олега.

Он-то меня первым и поприветствовал:

– Что, – спрашивает ехидно, – тоже не спится?

Я только вздыхаю.

– Заснешь тут, – говорю. – Когда Славян собирается водку пить да трофеями своими браконьерскими хвастаться…

– Ладно-ладно, – машет руками Славян. – Чья бы му-му, а твоя бы точно не ля-ля. Он вчера вообще почти восьмеру завалил. Вот теперь и выступает…

Народ ржет.

Я наконец-то закуриваю сигарету: на улице, за антимоскитной сеткой, – так и не рискнул, там и правду, в связи со стихшим ветром, мягко говоря, роилось что-то уже совсем запредельно непотребное.

А курить через накомарник я пока еще так и не научился…

…Водку, кстати, – пил, бывало.

В Якутии, за тайменем когда охотились.

Там с этим делом бывает еще страшней…

…А вот курить – нет, не научился.

Просто прожженный накомарник в тайге – это вообще ни разу не шутки.

Лучше как-то не рисковать…

…Славка тем временем приволок добычу, разложил, все тут же кинулись с ней фотографироваться.

Алёна – в первую очередь, разумеется.

Действительно, кстати, гляжу, весьма достойный экземпляр. Если так разобраться, даже, наверное, длиннее моей.

Зато моя – толще…

…Докурил, прозевался как следует.

Может, думаю, дальше спать пойти?!

Да нет, думаю.

Не стоит.

Славка вон как гордится, может, еще и обидится сдуру, – что я, типа, его трофеи не уважаю.

Лучше уж немного налить…

Глава 40

…Со второй попытки я уже заснул стремительно и легко, словно до этого и не мучился.

И проснулся так же, кстати.

Взглянул на часы: пять.

В любой другой ситуации – полярный день же – долго сомневался бы, вечера или утра. Но тут – и голова ясная, и про баню вечернюю помнил.

Парни еще похрапывали.

Натянул накомарник, оттянул полог палатки, потом антимоскитную сетку, выбрался на улицу.

Ага.

Раздуло.

Красота.

И гнус унесло сразу же.

Можно бы было и без накомарника пробежаться.

Гы.

Если б, конечно, не комары…

…Тем не менее, я все-таки довольно тщательно умылся, после чего наскоро покурил в совершенно пустой «столовке» и отправился искать вернувшегося из Умбы Санечку: узнавать, что там и как у нас с предстоящей баней.

С баней, кстати, все оказалось просто: Санечка с поваром, егерем Толиком и помощником ее только начинали готовить.

Ставили палатку, обтягивали ее, готовили кострище, на котором будет потом кипеть сменный котел с водой, рядом второе, на котором будут калиться камни, натягивали антимоскитную сетку там, где будет подобие предбанника.

Потом еще сюда складной стол со стульями ставить будут.

Плавали, знаем.

«Походная баня» при хорошем исполнении отличается от настоящей только тем, что в походной не плещут воду на каменку. А кидают раскаленные на огне камни в стоящий посредине «банной палатки» котел с кипящей водой.

Пар, конечно, получается «посырей», но тоже вполне терпимо.

А для живущих уже несколько дней в походных условиях и даже спящих, не снимая термобелья, людей – вообще истинное блаженство…

…Поздоровался, угостил Саню сигареткой, чтобы отвлечь.

– Ну, как сгонял-то? – спрашиваю.

Он чешет щетину, уже потихоньку превращающуюся в небольшую бородку.

Это-то как раз фигня.

Сегодня все побреемся, кроме Славяна, который на рыбалках вообще принципиально отказывается бриться, ибо это ему отчего-то кажется «искусственным».

– Да нормально, – затягивается. – Мужиков, уральцев, в их машины погрузил, отправил. К жене на работу заскочил, узнал, как дела дома. Пивка вон свежего для бани привез, сушек соленых. Да и вообще, в принципе, ничего…

– Долго еще, – киваю на «банную палатку», – провозитесь-то?

Он снова чешет щетину.

– А сколько сейчас времени-то? – отвечает вопросом на вопрос.

Я смотрю на часы:

– Да полшестого уже, – хмыкаю.

Он прищуривается, прикидывая.

Докуривает сигарету.

– Да где-то после семи, – вздыхает, – можно, в общем-то, и приступать…

Глава 41

…Когда вернулся с берега, где шли банно-прачечные приготовления, в лагерь, – мужики уже частично проснулись.

Точнее, – Глеба проснулся.

И Алёна, – если ее, разумеется, можно считать «мужиком».

Остальные пока вовсю давили на массу и, в общем-то, наверное, правильно делали: время еще есть.

А нам, проснувшимся, – ни рыбу пойти половить, ибо времени мало остается, ни водки выпить.

Ибо перед баней нельзя: фиговое это дело – париться в поддатом состоянии, так и мотор можно легко посадить.

В нашем возрасте это уже достаточно актуально.

– Может, – спрашиваю, – чайку?

И по кислым лицам собеседника и собеседницы тут же понимаю, какую глупость сморозил.

Пришлось снова бежать на берег, выпрашивать двухлитровую баклажку доставленного из Умбы «Жигулевского».

А потом еще клянчить там же сушеной рыбки у потно-работающих мужиков, что выглядело уже совсем каким-то запредельным свинством с моей стороны.

Но время-то как-то убивать надо ведь?!

Надо.

Хотя, оно конечно, можно б было вместо этого и книжку какую умную почитать…

…Но – таки выпросил.

Несколько минут извилистых словесных конструкций за пару часов человеческого времяпровождения – вполне нормальная цена.

Но это – с моей точки зрения, разумеется.

Тут, простите, каждый выбирает для себя сам…

…Вернулся.

Был приветствован радостными воплями, к которым немедленно присоединился тоже уже кое-как продравший глаза Олег.

Пиво было немедленно перелито в кружки, до того предназначавшиеся для чая, рыба – сушеные окуньки вперемешку с сушеной корюшкой и брюшками местной, беломорской, горбуши – торжественно водружена прямо посередине стола.

– Ты, Валер, – восхищенно поводит плечами Олег, – все-таки, наверное, в армии каптером служил…

Мы с Глебом переглядываемся.

– Писарем, – хмыкаю, вспоминая известный фильм, – при штабе. Буковка, значит, туда, буковка сюда…

Смеемся.

Олег «Недмитриевич» тоже понимающе хмыкает.

А Алёна – просто не лезет в мужские шутки.

Умная все-таки девочка, как ни крути.

Да…

– Писарем, – подливает себе пивка, – значит, говоришь…

– Ага, – киваю. – Не, ну а чё. Почерк у меня реально хороший…

И снова хихикаем.

Все вместе.

– И где ж на таких забавных писарчуков-то учат? – интересуется.

Ответить тут я не успеваю.

– А в Гайжюнае, – ржет громче всех Глеба. – Я там через два года сам как-то внезапно очутился, так там этого «москвича» и тогда помнили…

– Типа герой? – неожиданно подхихикивает Алёна.

– Типа расп…дяй, – фыркаю. – Мальчик из профессорской семьи, блин. Такой… м-м-м… постмодернист был – иногда до сих пор за себя стыдно. Нас когда туда, в учебку, из Москвы привезли, на нас инструктора с этакой жалостью посмотрели. Ладно, говорят, можете «отбиться» сегодня пораньше. Завтра подъем в шесть. Ну, я и не нашел ничего лучше, чем вежливо поинтересоваться: а что, на рыбалку пойдем?!

Мужики медленно осыпаются под стол.

Я задумчиво чешу затылок.

– Или вот еще, – вздыхаю. – Недели три как уже отслужили. Как молодых бойцов в Гайжюнае гоняли, рассказывать не буду, сами все понимаете. Свободного времени – ноль. Солдат без работы – преступник. Даже подворотничок подшить некогда, ночью, после отбоя подшивались. По идее, конечно, надо было полчаса после отбоя потерпеть, да пойти подшиться в ленинскую комнату или бытовку, но глаза-то сами слипаются. Ну, я и приспособился делать это прямо в койке, при дежурном освещении. Глаза ломались, конечно, но что делать?! В учебке лишние полчаса сна это… ну, кто служил, тот поймет. А кто не служил, – значит, – тому и не надо. Да. А спала десантура тогда, да и сейчас, исключительно в тельниках. И вот, лежу. Подшился. И нитки у меня что-то слишком много осталось. А рядом со мной товарищ мой похрапывает, Вова Лещевский. Хохол, естественно. Разбудить которого могла только команда «тревога», да и то не всегда, а в совершенно исключительных случаях. Парень, короче, хороший, и друг настоящий, но та-а-акой телёнок… Ну, я и подшил ему простынку к бретелькам тельника по-тихому да и уснул успокоенный, с чувством честно выполненного долга. Утром по команде «подъем» такой Бэтмен со второго яруса летел, чуть вся казарма с ума не сошла…

Мужики – уже даже не смеются.

Плачут.

– Понимаешь, – всхлипывает Глебушка, – теперь, почему его Гайжюнай даже через два года помнил?!

– Понимаю, – всхлипывает в ответ Олег «Недмитриевич», – я б такого тоже, пожалуй что, не забыл…

Я вздыхаю.

– Это у меня такой ответ, – прикуриваю, – довольно быстро выработался, на повсеместный армейский идиотизм. Почему-то казалось, что если возвести его в квадрат и еще слегка преумножить, то он как-то сам постепенно рассосется. С Вовкой, кстати, потом еще одна смешная история была, уже за речкой, в Афгане. Не без моего, естественно, участия. Куда ж бочке без такой-то затычки. Рассказать?

– Рассказывай, – требует Алёна, потому как мужики, похоже, до сих пор отсмеяться не могут.

Я подливаю себе пивка, вопросительно смотрю на окружающих.

У всех полные.

У мужиков, в смысле.

А вот девушке – можно, пожалуй, – и долить…

…Делаю глоток.

Закуриваю.

Выдерживаю, так сказать, паузу…

– Мы тогда под Газни стояли, типа, летним лагерем. Ну, – представляете: несколько линий палаток, гравийный плац небольшой. «Спецы», естественно, – в «первой линии», нас без присмотра оставлять нельзя, иначе сдуру та-а-акое натворим, ни один политотдел не ответит, что это было…

Ларин снова всхлипывает.

Он эту историю знает.

Не первый год дружим уже, в конце-то концов, да и биографии во многом похожие.

– Ну, так вот, – затягиваюсь. – Народ тогда на боевые уперся, в горы. А меня, с какого-то перепугу, дежурным по подразделению оставили. Ну, и двух молодых, дневальными, чтобы совсем скучно не было. И вот хожу я по лагерю. Делать совершенно нечего, книжки, которые в части в библиотеке взял, уже по три раза, наверное, перечитал. А молодых гонять я, честно говоря, что-то не слишком любил, не понимал я этого развлечения. Службе поучить, – да, и иной раз довольно жестко. А так, чтобы без дела, так это не интересно…

Тушу сигарету, допиваю стакан с пивом.

Наливаю себе еще.

– Ну, значит, гуляю. Туда, сюда. Скучно. И вдруг гляжу, – шланг лежит. Нормальный такой, резиновый. Чистый, кстати. Так, думаю. Это, блин, неспроста. Беру его, поднимаю, сворачиваю потуже. И тут меня посещает – мысль. Что для советского десантника не только редко, но и вообще прямо противопоказано. У него от этого заворот мозгов может случиться. Вот ровно как у меня тогда. Потому как я беру этот самый шланг, тащу к себе на «первую линию» и засовываю в спальный мешок моего друга Вовы. Любуюсь на проделанную работу и, естественно, немедленно забываю…

…Глебушка уже хрипит.

Да и остальные тоже не отстают.

Заразное это дело, наверное…

– Так вот, – продолжаю с самым серьезным видом, – возвращается народ с боевых. Какая тут, на фиг, вечерняя поверка?! Умываться и спать. А спала тогда десантура, как я уже рассказывал, – в тельниках. А деды, типа нас с Володей, – так еще и без трусов: вот Бог ее знает, откуда эта дурацкая мода пошла. Ну, все пакуются. И, вдруг задушенный такой голос нашего Володечки: «Ребята! Ребятушки! У меня там… змея!»…

…Народ снова плачет.

Хорошо им, думаю.

– А змей, – хмыкаю, – в тех краях реально нереально много. Так что, в общем-то, ничего особенно удивительного. Ну, я, естественно, – тут же, первый: Вова, ты только не шевелись! Подгоняю «шестьдесят шестой», отбираю у молодых два поясных ремня брезентовых, привязываем Вована за запястья к «шишиге»: он бледный как полотно. Ставлю тех же молодых с двумя саперными лопатками по бокам, командую водиле: давай, сразу чтоб! Сразу на третью! И рывком!!!

…Тут – уже все плачут.

Включая, как выяснилось, незаметно подошедших Санечку с поваром дядей Вовой и егерем Толиком.

Дела…

– Ну, – вздыхаю, – дальше все понятно. Вова скачет голой жопой по гравийному плацу, молодые со всей дури лупят саперными лопатками по его спальнику, а я незаметно отваливаю. Часа четыре прятался: поймали б – точно убили. Десантура же! Мои друзья-идиоты. Никакого чувства прекрасного…

Народ продолжает плакать.

Я подхожу к москитке.

Закуриваю.

Задумчиво смотрю на раскинувшийся за сеткой серый полярный день.

Мне скучно…

– Ладно, – прерывает затянувшееся веселье Санечка. – Хорош ржать. Идите, будите остальных, баня почти готова. Там мелкий как раз сейчас всё дошуровывает, так что вполне пора…

Все направляются к выходу, но меня Саня прихватывает за рукав.

– Валерьяныч, – командует вполголоса. – А ты, пожалуйста, подзадержись…

И, уж совсем тихо повторяет:

– Пожалуйста…

…Я, естественно, – торможу.

Закуриваю.

– Что, – спрашиваю, – что-то случилось?

Саня вздыхает.

– Толик, – кивает в сторону длинной жилистой фигуры, – медвежьи следы недалеко от лагеря видел. Свежие. Похоже, медведица с двумя медвежатами. Ну, эти в лагерь-то не сунутся, они здесь, на этой территории чужие. Проходящие. Но все-таки надо как бы поосторожнее. За ними и «наш» может, как бы, сдуру подтянуться…

Я медленно киваю в ответ.

– Что предлагаешь?!

Он морщится.

– Завтра, – говорит, – пойдем его поищем. И погоняем, если что. А сегодня я с собой туда вниз, к бане, ружьишко возьму, чисто на всякий случай. А тут, в лагере, Толик посидит. Он его и без ствола прогонит, знает как. Помор, дело привычное. Ну, а потом мы с тобой пораньше в лагерь вернемся, его подменим, он тоже помыться хочет…

– Да не вопрос, – жму плечами. – Может, мне тоже «слонобоя» прихватить, которого Гарик оставил?

Саня морщится.

Потом отрицательно мотает головой.

– Да не стоит, – кривится. – В любой момент могут охотоведы из заповедника пожаловать. Давненько их не было что-то а то. Не. Ни к чему. Толик и так шугануть может, да и я, если что, просто вверх как бы пальну. Он же обычный медведь все-таки, а не людоед какой закоренелый. Обойдемся. Вполне…

…Когда я собирал в палатке банные шмотки, «слонобоя» все-таки, чисто на всякий случай, проверил.

Все в порядке.

Лежит удобно.

Ну и хорошо…

Глава 42

…Баня вышла, кстати, реально знатной.

Палатка, – не брезентовая, из какой-то синей синтетики, – держала пар удивительно хорошо.

Только деревом не пахло, как в нормальной, стационарной бане полагается.

Ну, и пар куда более «сырой».

А так – все просто отлично.

Даже вениками похлестаться удалось – Алёна только повизгивала, на нас, мужиков, глядючи.

Славян даже ее пожалел, пообещал «пропарить нежно», когда пар разойдется, ближе к концу: Славик у нас – банщик природный, вдумчивый.

Умеет, что там уж говорить.

Да…

…Сидим в огороженном антимоскитной сетке закутке, отдыхаем.

Мужики – раскрасневшиеся, умиротворенные.

Мы с Санечкой уже и наверх идти собираемся, в лагерь, Толика там менять. И только Алёна рвётся в бой снова и снова: девушка, похоже, впервые в жизни, что такое более-менее «настоящая» баня, прочувствовала.

Ну, а мы, – уже потихоньку по пивку…

– Сань, – Славка потягивается. – Когда в Умбу на денек заедем, надо будет ту баньку заказать, на базе, на берегу Белого моря. Помнишь?

Саня фыркает.

– Я, – говорит, – там, в Умбе, вообще-то живу. Или ты меня уж совсем уж за дауна какого держишь? Закажем, какие проблемы-то. Если, конечно, чиновничество никакое не понаедет, любят они эту баньку под себя оприходовать, так уж повелось. Суки, конечно. Как и любое начальство на Руси…

Глеб негромко хихикает.

– Ты, это, – подливает еще пивка, – Санечка. За метлой-то следи, а то метет куда хочет. И Валерьяныча нашего не забижай…

Санечка хохочет в ответ.

– А Валерьяныч, – ржёт, – и сам сука, поди, еще та, когда на работе. Я его там не знаю, не видел. А здесь – да, человек…

Гена, собравшийся было раскуривать свою вечную трубку, неожиданно глубоко вздыхает. Прячет трубку и кисет в походный несессер и, спросив у меня разрешения, тянется за моими сигаретами.

Я делаю глоток, даю прикурить от своей зажигалки.

Тоже вздыхаю.

– Ну, вот, – говорю, – во всем вы, мужики, не правы. И я не начальство, и начальство далеко не все «суки». Да и вообще…

– Что «вообще»?! Что?! – заводится вечно отягощенный пролетарским сознанием Славка. – В чем Санечка-то неправ?! Ну вот в чем конкретно?! В том, что местные чиновники нашу баню занимают?!

Я аж сглатываю.

Вдыхаю и выдыхаю.

Сплевываю.

Но ответить не успеваю, потому что вступает Олег.

– И в этом, – говорит рассудительно, – кстати, тоже. Они вас из бани вышвыривают, что ли?! Просто платят и бронируют под себя. Причем, скорее всего, заранее. Так в чем они виноваты-то?! В том, что сделали то, что хотел сделать ты сам, Слав, просто они первыми в очереди оказались?! Так для этого чиновником быть не обязательно. Или, допустим, «силовиком». Достаточно просто иметь деньги за товар или услугу. Ну, и делать все вовремя. Вот, допустим, мог ты, зная, что будешь в Умбе перед отъездом, баню через Саню заранее заказать? Ведь мог?! Или что-то мешало?!

Славян хочет что-то возразить, но только хватает ртом воздух.

Потому что все правильно, и возразить, в принципе, нечего.

И справедливо.

Угу.

Но сдаваться Славка не любит.

Никогда.

И ни при каких.

– И что?! – выпаливает, наконец. – Сук среди начальства нет, по-твоему?! Лучшие, блять, люди страны, да?!

Я – только вздыхаю.

Знакомая песня.

Даже спорить уже устал.

Скукота…

– Почему нет?! – удивленно жмет плечами Олег. – Есть, конечно. И полно. Приблизительно, в процентном соотношении, – столько же, сколько и среди всего остального населения нашей с тобой Российской Федерации. Или, ты думаешь, «начальство» из какого-то другого материала сделано, а не из крови и говна, как мы, все остальные?! Ага. Сейчас. Точно такие же яйца, поверь, только вид в профиль. Ничем не лучше и не хуже всего остального населения: две руки, две ноги, одна более-менее соображающая тыковка. Или сам для кого-то не начальник?!

Тут Славик – уже совсем бурыми пятнами идёт.

И не потому, что «не начальник»: у него по бизнесу подчиненных-то побольше будет, чем у иного регионального чиновника.

Не в этом дело.

Просто он – проигрывать не любит.

Ни при каких обстоятельствах.

Никогда.

Впрочем, я об этом уже, кажется, говорил…

– Брек, – вздыхаю. – Охолони, Слав. Не заводись, ты не прав. Иди вон лучше Алёну вениками отхлещи как следует, раз обещал. А то она уже изъерзалась тут вся, по-моему. А мы с Саней пойдем потихоньку в лагерь, Толика надо подменить, а то он тоже попариться собирался. Ага…

Глава 43

…Но, тем не менее, еще один «заход» мы с Санечкой и сами сделали, не утерпели.

Потом помыли головы и окунулись в быстрый, холодный Индель: как раз перед галечным «пляжем», на котором мы и устраивали «баню», правда, образующий эдакую холодную, кристальной чистоты естественную «ванну»: небольшую заводину с медленным обратным течением.

Там было безопасно и хорошо.

Наплавались, намылись, вытерлись насухо и, – чистые и умиротворенные, – пошли с пляжа наверх, в лагерь.

Естественно, не одни.

Глеб с Олегом и повар дядя Вова – тоже с нами увязались.

Геннадий и Славян с Алёной, а также поваренок и «разнорабочий на все и про все» остались на берегу, каждый по своим причинам.

Гена хотел еще раз «напоследок погреться», поваренок должен был дождаться Анатолия, а Алёну Славян на этот раз уже должен был, наконец, как следует обработать вениками, как, собственно, и обещал.

Ну, – разобрались кое-как, короче.

Да и разбрелись…

…В лагере, к счастью, тоже все было спокойно и тихо.

Толик поздравил нас с легким паром и, благословясь, отправился вниз, мыться в свою смену.

Повар сбегал на речку, принес охладившуюся в Инделе сетку с заныканным по такому поводу бутылочным «Жигулевским». Санечка порезал острым ножом на аккуратные кусочки одну из пойманных с утра рыбин.

Я налил соевого соуса.

Глебушка смешал его с жгучим зеленым васаби.

Мы открыли бутылки и заблаженствовали…

– Слушай, Валерьяныч, – интересуется Саня, – осенью на восток пойдем, сходим на катере? Вдоль берега, само собой, не через открытое же море идти. Оно, сам понимаешь, себе дороже. А то тут мне про места интересные рассказали. Имеет смысл сбегать, проверить…

Я отхлебываю пиво прямо из горлышка.

Задумываюсь.

– Семга, горбуша? – спрашиваю.

Санечка отрицательно машет головой.

Сплевывает, даже немного презрительно.

– Откуда в жопе алмазы? – фыркает. – Не. Рыбина настоящая только здесь живет, на Варзуге и притоках. Тут самые ее места. Ну, и еще в Баренцухе, разумеется. На Баренцевом море, в смысле, на севере полуострова. На Баренцухе рыба даже и покрупнее, если так, честно. Но там ее, где могли, повыбили уже давно, разве что только в погранзоне с норвегами нормальные речки остались. Есть там сильные речки, да, но надо с погранцами говорить, а это дело непростое, хотя ты, наверное, сможешь порешать. А на востоке сёмги нет почему-то, не живет в тех местах рыба, хоть и места там совершенно безлюдные. Если только саама какого встретишь. Но зато, говорят, кумжи – шквал. Хорошая кумжа, жирная. Пойдем? Мужиков вон, если хочешь, тоже зови. Только, чур, без баб. Не потому, что я что-то против имею, просто на катере ни сортира нет, ни прочей горячей воды. А так, – все удобно, хорошо. Спать есть где. Срать только неудобно, да, с кормы. Волной иной раз жопу заливает. Но это и к берегу пристать можно, если сильно прижмет, что мы – варвары, что ли, какие?

Я чешу только что выбритый подбородок.

Щурюсь на край недальней палатки.

Достаю из кармана сигареты.

– Сроки? – делаю еще глоток.

Потом беру кусочек парной сёмги, макаю его в соус.

М-м-м…

– Да недели полторы-две, – прикидывает в уме Санечка. – Лучше всего в августе, на море штормов не бывает фактически. А ветерок если раздует, так можно в любой бухточке переждать, их там много. На два-то, три дня я и сам, вон, с Толиком уходил…

Я вздыхаю.

Отрицательно качаю головой.

– Увы, – кривлю губу, – Сань. Интересно, конечно, до безумия. Но, скорее всего, нет. Во-первых, вряд ли я себе такую поездку с «открытой датой» позволить смогу, чисто по работе. Во-вторых, я осенью за нельмой еду, на Ямал, чуть выше Салехарда с мужиками. В-третьих, в стране и мире сейчас все немного не так просто, как хотелось бы, и загадывать вот так далеко – это несколько нереалистично, как мне кажется. Ну, телевизор и сам смотришь, чё тебе объяснять-то. Сурово там сейчас все. Хотя хотелось бы, конечно. Может, в следующем году, если в этом не соберешься…

Саня морщится.

Потом почему-то пристально и зло смотрит в мою сторону.

– Ах ты, сука, бл. ь, ё. ая!!!

Я аж вздрагиваю.

Потом чувствую, что, кажется, тихо схожу с ума.

Причем, – даже не «медленно», как описывается в этой поговорке.

А – очень и очень быстро.

– Ах ты пи…аз бурый! Опять пришёл!!!

Резко оборачиваюсь.

Твою мать!

Так, – вот в чем дело: прямо посреди лагеря, прямо среди палаток стоит здоровенный медведь.

С лоснящейся гладкой шкурой, красивым белым треугольничком на груди и маленькими злыми глазками.

Худой как велосипед.

Принюхивается.

Водит умной мордой из стороны в сторону.

Огромный вблизи: я таких здоровенных не то чтобы в лесу, – ни в одном зоопарке не видел.

Живой.

Страшный…

…Прятаться и таиться в таких ситуациях бессмысленно, – тварь почти что разумная, захочет – по-любому найдет.

Только орать.

Только показывать, что ты его не боишься и вообще тут хозяин ты, а не он.

Заорали как можно громче, вывалили толпой из обтянутой антимоскиткой «столовки», Санечка – как учили – поднял руки вверх, растопырился: орет, матом кроет «дурного мохнатого буратину».

Глеб бензопилу схватил, пытается завести, дергает.

Я – присматриваюсь, как бы половчее до палатки добраться, – за «слонобоем».

Медведь – отпрыгнул.

Но не убежал.

Стоит, смотрит.

Мы – потихоньку наступаем: орём, ногами стучим, руками машем.

Глеба, наконец-то, бензопилу завел…

…Мы бы его наверняка прогнали.

Медведь вообще трусоват, да и не любит с людьми связываться: в его пищевой рацион человеки как-то не входят. А неприятностей можно огрести по самые не могу: еще раз, – твари почти разумные.

Понимают…

…Но тут по тропинке, ведущей от бани к лагерю, нарисовались Алёна со Славкой.

Напарившиеся.

Румяные.

Алёна в какой-то полураспахнутой клетчатой мужской футболке, с голыми ногами в смешных резиновых тапочках.

Славян – так вообще в полотенце и шлепках на босу ногу.

Идут, разговаривают, ни на что внимания не обращают…

…Нда.

Естественно, произошло худшее из всего того, что только и могло произойти: она побежала.

Да еще и с таким паническим визгом, что даже я чуть не присел.

А у медведя – инстинкт.

Все, что бежит и боится – это добыча, которую нужно съесть…

…Дальше все было, как в замедленной съемке.

Глеб, бросающийся в их сторону, размахивая заведенной бензопилой.

Застывшие в растерянности Санечка и Олег «недмитриевич».

Славян, отшвыривающий Алёну в сторону и большой сломанной куклой взлетающий в воздух, после удара медвежьей лапы.

Я нырнул в палатку.

Буквально секунды две-три: нырнуть, выхватить из-под койки «мосберг».

Когда я выскакивал из палатки – кто-то уже стрелял.

Причем, по ощущениям, – из «макарова».

Кранты…

…Когда я наконец – как же всё медленно, медленно, блядь! – вывалился из палатки, славкино тело лежало чуть в стороне от стоящего, почему-то покачиваясь, медведя, а Алёна, судя по визгу, уже умудрилась дать круг и спрятаться за спинами мужиков.

Размышлять дальше, правда, было некогда, и я сразу начал стрелять…

Глава 44

…Когда все затихло, я услышал только спокойный и даже немного удивленный голос Глеба:

– Валерьян, – выдыхает. – Хорош палить. Ты уже тупо мясо расстреливаешь. Он его уже, похоже, из «макарыча» завалил, до тебя. Если б кто раньше рассказал, что такое вообще возможно, хрен бы когда поверил…

И сразу, заполошенно:

– Славка?! Бл. дь! Валерка, мухой в палатку! Где там у меня аптечка, знаешь?! Тащи!!!

…Я в таких ситуациях отчего-то всегда как-то по-особенному быстро соображаю.

И хладнокровно, словно все эмоции отключают, и становишься каким-то как бы совсем деревянным.

Метнулся в палатку, выхватил глебову аптечку из его рюкзака.

Из своего чуть ли не вырвал со дна пакет с бинтами и жгутами: вот, а еще смеялись надо мной, зачем я его таскаю.

Рванул на улицу.

Там Санечка держал на коленях славкину голову, не давая ей закатиться, а Глеб ковырялся в его ноге, которая, судя по всему, больше всего пострадала.

Остальные застыли столбами.

Чуть в стороне предсмертно хрипел простреленными мной легкими и царапал огромными когтями землю огромный бурый медведь.

– Ну, что тут?! – выдыхаю.

– О, жгуты есть! – радуется в ответ Ларин. – Давай!

– Ляжку он ему продрал, – кивает Санечка. – Чуть ли не до артерии. А может, и до нее. Глеб там сейчас всё пальцами зажал, но кровищи все равно много. Плохо дело. Так что жгут сейчас реально самое то…

Славян – судя по всему, без сознания.

Но в подобного рода ситуации пока – это только хорошо…

…Вместе с пришедшим в себя поваром быстро перетянули ногу жгутом выше очень нехорошей раны.

Залили ее спиртом из фляги, промыли и ее, и остальные царапины на белом, безвольном теле.

Перебинтовали.

В себя Славка так и не приходил, даже и не стонал.

Хреново это, думаю про себя.

Даже – не то слово «хреново»…

…Глеб проследил мой взгляд и тоже покачал головой.

– Плохо дело, – вздыхает. – Ему сейчас не отъезжать, ему сейчас бороться надо. И чем быстрее в больничку, тем лучше. Иначе гарантированные кранты. Дайка мне аптечку, Валер. Ща я ему кое-что вколю…

Я рванул липучку несессера, выхватил оттуда черную коробочку со шприц-тюбиками.

Ого!

– А он кони не двинет, прям тут сейчас?! – интересуюсь. – А то иное лечение, знаете ли, хуже любой болезни бывает…

Ларин морщится.

– Это «гражданский» вариант, пару доз выдержит, – машет лысиной отрицательно. – Сейчас, и еще часа через два-три. От третьей – да, может уже и отъехать. Навсегда. Но выбора-то все равно нет…

…Передаю шприцы.

Трясущимися, окровавленными пальцами лезу в карман за сигаретами и зажигалкой.

Ну, – Господи меня прости…

…Глеб срывает с тюбика пластик, всаживает шприц во второе, здоровое славяново бедро, с силой выдавливает.

– Так, – говорит, обращаясь сразу ко всем. – Минут через пять он придет в себя. Возможно, даже решит побегать: с некоторыми добавками после этой дряни люди на культяпках в атаку ходят. Но это ничего не значит. Нужно срочно тащить в больницу. Сань, подгоняй «шишигу». Валерьян, беги переодеваться. Будем его руками в кунге держать…

Санечка отрицательно качает головой.

– Ни фига подобного, – сплевывает. – Тут ехать надо быстро. Сзади, в кунге, отбивная получится. Или еще какой фарш. Грузим в кабину, пристегиваем ремнями. Если нужно – привязываем. И вперед. Вы остаетесь здесь, мне только помеха будет о тех, кто сзади болтается, размышлять…

Ларин на секунду задумывается.

– Согласен, – резко кивает. – Гони «шестьдесят шестой». Сейчас, чуть придет в себя, будем грузить. Дадим тебе спутниковый телефон на всякий случай. И инструкции. Ну, давай, гони сюда, что стоишь?!

…Славян тем временем слегка розовеет и начинает потихоньку стонать.

Санечка убегает заводить «шишигу».

Вокруг нас уже весь лагерь, кстати, собрался, включая бледного, как сама смерть, Геннадия: он, похоже, сразу же за Алёной со Славяном вышагивал, только мы этого не заметили.

Не до того было, знаете ли.

Ага.

Только Олег «Недмитриевич» какой-то потерянный чуть в стороне бродит.

Ладно.

Потом разберемся.

Славка открыл глаза:

– Ух, и ни х. я себе, – шепчет. – Что это было-то?!

Глеб его даже придерживает, чтобы не вскочил.

– Медведь это был, Славян, – говорит как можно спокойнее. – У тебя подрано бедро. Очень глубоко, большая потеря крови. Мы наложили тебе жгут и перебинтовали. А сейчас Саня подгонит грузовик и повезет тебя в Умбу, в больницу. Или еще куда. Так надо. Понимаешь? Если понимаешь, – кивни…

Славкины глаза как-то неестественно быстро проясняются.

Понятно.

– Да зачем в больницу, – усмехается, пока еще довольно слабо. – Нормально я себя чувствую. Даже не болит. Сейчас, отдохну немного…

– Ты под обезболивающими, – лаю как можно резче, у него сейчас очень хреново с восприятием быть должно. – Очень мощными. Фактически под наркотой. На самом деле, у тебя там все бедро в лоскуты. Хорошо, что кость не задета. Понимаешь?!

Глаза его проясняются еще больше.

Он медленно кивает.

Чуть вдалеке слышно, как взревывает немилосердно мотор.

Так.

Кажется, слава Богу, завелась…

– Слав, слышишь меня? – спрашивает Глеб.

Тот снова кивает.

– Сейчас подъедет Саня, погрузим тебя в кабину «шишиги», привяжем, – продолжает Ларин. – Я тебе проколол обезболивающим и еще кое-чем. Чувствовать себя будешь более-менее внятно. Сане с собой я дам второй шприц с этой дрянью, почувствуешь, что отъезжаешь, скажешь ему, он тебя еще раз уколет. У тебя очень большая потеря крови, терять сознание нельзя. Вообще. Понимаешь меня?!

Славка кривится.

– Кажется, понимаю. Я вспомнил. Чего уж тут непонятного…

…Глеб продолжает ему и дальше что-то втолковывать.

Но я уже не слышу.

Меня оттягивает в сторону по-прежнему бледный Геннадий.

– Вот, – лезет в маленький непромокаемый кармашек, достает оттуда большой прозрачный пакетик. – Я все слышал. Тут кокаин. Три грамма. Расфасовка по одному. Думаю, что может пригодиться. Он и очень сильный обезболивающий, если что. Ну, и чтобы не спать…

…Так, соображаю.

А вот это ведь – реально ведь хорошо.

Забираю, сую в карман.

Киваю в знак благодарности.

Тем временем, продравшись между тонкими стволами березок, подъезжает «шишига» с Санечкой.

Саня выпрыгивает из кабины, даже не глуша движок: все правильно.

Правильно…

…Пока остальные мужики и Алёна грузят в кабину Славяна, старательно его пристегивают ремнями и дополнительно фиксируют оставшимися бинтами, мы с ним и с Глебом отходим в сторону посоветоваться.

Я сразу же достаю из кармана штормовки заранее припасенную (бросил в карман, когда за аптекой бегал) тяжелую коробку с антенной.

– Вот, – говорю. – Держи. Это спутник. Спутниковый телефон, в смысле. Брали на крайний случай, как аварийную связь. Включается вот здесь. Едешь вдвоем, поедешь наверняка резко. Пригодится. Кстати. Может, не рисковать с перевозкой и сразу спасателей на вертушке вызвать? Мы же тут легально стоим?

Санечка смотрит вверх.

Вздыхает.

– Стоим-то мы законно, – поправляет уже надетую свою любимую «шоферскую» бейсболку. – И рация у меня у самого в кухонной палатке есть, там частота специальная выставлена, со спасателями хоть сейчас связаться можно. Только ты на небо посмотри. Не долетит вертушка. И не то что не долетит, но даже и не полетит. Бесполезняк…

Мы с Глебом, не говариваясь, поднимаем глаза к небу.

Да.

Низкая облачность, да мест для посадок в сплошной тайге почитай что совсем нету.

Не полетят.

Если б еще что-то видно было, тогда бы, быть может, и имело смысл поискать выход.

А в такое «молоко» – Санечка прав.

Даже пробовать не стоит.

«Бесполезняк»…

– Да вы не бойтесь, парни, – хмыкает Санечка, дожевывая в уголке рта сигарету. И сразу становясь похожим в своей кепочке и с усами на старого доброго и надежного, если нужно, как скала, «дворового хулигана». – Довезу. «Газон» машина надежная. По короткой дороге пойду. Там просто гарантированно в кунге до фарша растрясет, поэтому туристов по длинной вожу. Но есть и короткая. В кабине – ничего, можно выдержать. Часа за три дойдем, а может, и быстрее. Не переживайте.

– Телефон, – снова сую, – все равно возьми. Мало ли что.

Он беспечно машет рукой.

– Да зачем он мне? Туда, если что, все равно болта с два объяснишь, куда ехать-то. Да и вам здесь нужнее, если что. О том, как доехали, опять же, узнать, а то переволнуетесь, знаю я вас. Так спокойно дойду…

– Бери-бери, – вмешивается Глебушка. – У меня второй телефон такой же в палатке лежит. Его номер у Валерьяна в памяти первым забит, если что. Будет постоянно подключен, на пару суток заряда в режиме ожидания хватит, звони по любому поводу. Вот, как бы там ни шло, все равно звони, сообщай. Так и правда и всем спокойнее будет, и тебе не так скучно. А насчет координат, если что, я тебе сейчас JPS приволоку, профессиональный. Там и американский, кстати, и наш «Глонасс» установлен. Очень сильный прием. Ладно, давай, загружайся уже. Ехать пора, Славку закрепили. Сейчас аппарат принесу.

– Сейчас! – Я запрыгиваю на подножку со славкиной стороны, решительно расталкивая остальных.

– Ты тут как? – спрашиваю.

Он слабо подмигивает.

– Да разберемся, Валерьяныч. Не ссы. Хорошую штуку мне Глеб всобачил, кстати. Вот, все понимаю, что со мной. И сознание ясное. И не больно совсем ни фига…

Я вздыхаю.

– С этим средством, – говорю, – лучше не перебарщивать. Сам понимаешь, за все надо платить. Тебе его воткнули, потому что в твоей истории терять сознание нельзя, надо бороться. Поэтому второй шприц-тюбик дашь себе вколоть только тогда, когда будешь уже совсем отъезжать. А третий – пятьдесят на пятьдесят. Выживешь или сгоришь. Впрочем, мотор у тебя крепкий…

Он опять слабо улыбается.

Я сую ему пакетик.

– Вот, – говорю, – здесь кокс. Судя по тому, кто дал, должен быть качественным. Один грамм. Два я, извини, верну человеку, тебе столько не надо сейчас будет. С трубками не заморачивайся, фигачь на верхнюю десну раз примерно в полчаса, поможет растянуть действие «коктейля». И побольше пей, воды я тебе сейчас принесу…

Я спрыгиваю с подножки.

Перед мордой «шестьдесят шестого» Глеб передает Санечке навигатор и листок бумаги с еще одним шприц-тюбиком.

– Так, – говорит. – А вот это – отдашь врачам. Здесь формула той дряни, которую я ему колол, они ее наверняка знают, тут секретов никаких нет. А это, на всякий случай, – антидот от нее, если у них нет. Давай я тебе, кстати, еще один дам. А то вдруг побьешь. Он, конечно, противоударный, но русский мужик способен и не такое расфигачить…

Смеются.

Жмут друг другу руки.

Пора…

– Сань, – торможу процесс. – Я Славяну еще одного порошка выписал. Еще более запрещенного. То, что у Глеба, хотя бы всего-навсего подходит под определение «допинг». Но куда менее вредного для здоровья.

Глеб смотрит на меня как-то странно.

Одновременно с неприятием и одобрением.

Качает головой.

– С кокаином, – признает, наконец, – он действительно все это легче перенесет. Тут согласен. Меня тут напрягает другое: ты опять за старое взялся, Валерьян?!

Я фыркаю.

– И не надейся, – кривлюсь. – Не моё. Добрые люди марафету подогнали…

Он некоторое время пристально смотрит мне в глаза.

Потом неожиданно улыбается.

– А, – кивает, – понял. Ну, если это не рецидив, то – святое дело. Можешь даже тогда и сам сегодня употребить, под водочку. Думаю, поделится теперь. Один раз можно. Я бы и сам причастился, чисто стресс снять, да не понимаю этого вашего кайфа, сколько ни пробовал. А ты, – давай, Сань, гони!

– Вода! – Я спохватываюсь. – Славяну надо много воды!

– Уже загрузили, – успокаивает меня Санечка. – Там батальон упоить можно. И вода, и пиво, если что. Ему сейчас жидкость нужна. Много жидкости…

Я киваю.

Мы жмем ему руку, он лезет в кабину, усаживается поудобнее и сначала сдает задним ходом, а потом осторожно разворачивается…

Глава 45

…От созерцания удаляющейся санечкиной «шишиги», нас отвлекли слова егеря Толика:

– Да довезет он его, что вы, Саньку не знаете?! Сам убьется, но Славку вашего довезет! Кремень-мужик. Я б иначе с ним и не работал. Чужой он здесь. Приймак. На девчонке нашей женился в свое время. У нас, помор, таких терпят, но не любят, обычно. А вот Саньку – каждый тут уважает, потому что – кремень…

Я снова закуриваю.

– Вы лучше скажите, что с мишкой делать? Он уж сдох давно, даже добивать не пришлось. Но не посреди лагеря же бросать?!

Глеб вздыхает.

– А что положено делать? – интересуется.

Толик чешет затылок.

– Да положено, по идее, егерей из заповедника вызвать, оформить все это, как надо. Им тоже неприятности не нужны: медведь на человека напал, это ж чрезвычайка! Думаю, договоримся, проблем со стволом не будет, никто не будет заморачиваться, что «не твое», все же люди! У меня там брат сейчас как раз работает, на дежурстве. Может, сгонять, привезти?!

– А далеко это? – спрашиваю.

– Да, – машет рукой, – час-полтора туда, час обратно. Быстро обернусь. Ружьишко можешь не убирать, не отымут. Присмотришь тут за порядком, пока меня нет?! Есть-пить-то людям надо. И бояться перестать надо. Медведь больше не придет.

Это, кстати, правда.

Не знаю уж, как у них там все устроено, на предмет передачи эмоций и информации, но медведи это место теперь стороной долго обходить будут.

И не спрашивайте меня, почему.

– Тушу они заберут? – задумываюсь.

– Да с удовольствием! – фыркает. – Там, даже если мясо плохое, шкура-то по-любому есть. И желчь, что самое ценное. Шкуру, кстати, могут и вам отдать, по понятиям-то так и должно быть. Я, кстати, потом ее и выделать могу. Со Славяном, хороший он парень, дай Бог ему здоровья, уверен, все нормально будет. А шкура будет выделанная как отличная память. Я, кстати, по дружбе недорого возьмусь. И умею неплохо, ты у меня шкуры видал…

Я морщусь.

– Ну вот что ты за человек, Толян?! – ржу. – Вот, уверен, был бы у тебя сегодня шанс вместо славкиной шкуры под медведя свою подставить, – так даже бы и не задумался бы. Подставил. А сейчас уже медвежьей торгуешь…

– Так я ж – помор, – всхохатывает в ответ. – Мы – народ тороватый. Так я поехал в заповедник-то, за охотинспекцией, да? Покараулишь людишек-то? А то у девки, боюсь, точно скоро истерика будет…

Я вздыхаю.

– У меня у самого, – говорю доверительно, – Толь, сейчас истерика будет. Веришь, нет?!

Он смотрит на меня непонимающе.

Я смеюсь.

– Да езжай, – лезу в карман за сигаретами. – Езжай…

Глава 46

…Когда мы с Глебом подтянулись в «столовую», там уже собрались все.

Включая повара с поваренком.

Ну, кроме Толика, разумеется, который как раз сейчас раскочегаривал свой «сто тридцатый», – тоже с кунгом, специально оборудованный под рыбаков, он на нем тех же «уральцев» и возил, – чтобы ехать на нем в заповедник, за инспекцией, «оформлять» происшествие.

А остальные – все тут.

Глаза у кого испуганные, а у кого и просто растерянные.

Покачал головой, хмыкнул:

– Во-первых, расслабьтесь, – говорю. – И со Славкой, надеюсь, все будет в порядке, и медведь сюда больше точно не придет. Они место насильственной гибели своего собрата отчего-то долго за несколько верст обходят, проверено. Да и нашумели мы здесь сегодня так, что ни один зверь сюда еще дня три, как минимум, не подойдет. Ну, и, наконец, Толик сейчас поехал за егерями в заповедник, за профессиональными охотоведами и, так сказать, официальными лицами. А от этих зверь вообще бежит любой, при первом их приближении, не говоря уж о чудодейственной подписи и печати…

Слышу, – кто-то хмыкнул.

Да и вообще немного расслабились.

Хорошо…

– Когда будет понятно, что со Славой?! – срывается голос Алёны.

А Толик, думаю, прав.

Истерика вполне возможна.

Надо бы купировать, от греха…

…Демонстративно смотрю на часы.

– Часа за три, максимум четыре, его доставят в больницу, – говорю как можно спокойнее. – Думаю, что за три. Быстрее вряд ли, хоть Саня вроде и обещал. Еще через час, может, чуть побольше, врачи скажут что-то Сашке. А он нам перезвонит. Сразу же. Спутниковый телефон у Глеба сейчас включен. И будет включен и дальше. Так что нужно просто ждать, сейчас, в течение ближайших часов, эмоции вообще ничего не изменят, если только не усугубят. Поэтому лично я предполагаю, что буду просто выпивать. И закусывать. Но тут каждый свой стресс знает, как лучше снимать…

– Ну, положим, выпивать ты будешь не один, – говорит из-за спины Глебушка.

И, поворачиваясь к повару:

– Знаешь, дядь Вов. Война, она, конечно, войной, но ужин давай-ка все-таки по расписанию. И для начала принеси народу что-нибудь под водочку закусить…

…И сразу как-то всё задвигалось.

Зашумело.

Ну, Алёна только оставалась зажатой, но это и понятно: девочка все-таки.

Но, судя по слегка порозовевшим щекам, и ей от запланированной истерики все-таки удалось уйти как бы достаточно далеко. Если со Славкой – тьфу-тьфу-тьфу – все будет более-менее в порядке, то и вообще, возможно, ее удастся даже как бы и избежать.

А если не в порядке – так я и сам, пожалуй, заистерю.

Но об этом лучше даже и не думать, – по крайней мере, – пока…

…А пока вытащил остатки «уральского» виски в качающейся пятилитровой бутылке, предложил подставлять стаканы.

Стаканы, надо отдать должное, – подставили все.

Даже повар плюнул и не устоял.

Про Алёну я уж и не говорю…

– Ну, – выдыхаю, оглядывая потрепанное воинство, – давайте-ка, дама и господа: за жизнь! Во всем ее, блин-на-фиг, многообразии. Ну, и чтоб у Славика все благополучно обошлось, разумеется. До дна!

Опрокинули.

Выдохнули.

– А теперь, – хмыкаю, – может, кто мне расскажет, как медведя-то все-таки завалить удалось?! А то мне тут говорят, что я из «помповика» уже, в принципе, тупо мясную тушу дырявил. Кто хоть стрелял-то? И из чего?

Олег «Недмитриевич» тяжело вздыхает.

– Стрелял я, – говорит. – Из табельного. Отписываться еще теперь, кстати, придется. А вот дальше – лучше и не спрашивай ничего. Сам не понимаю. Я и палил-то больше в надежде прогнать, напугать хоть как-то. А он внезапно остановился. Как будто задумался. Никогда ни о чем таком даже не слышал…

– Тебе, – качаю головой, – никогда не говорили, что в таких случаях вверх палить надо?! Подранок – он самый опасный. Хрен остановится уже…

– Да он бы и так уже не остановился, – заступается за Олега повар. – Все от него побежали, он – добычу увидел, рванул. Дальше поздняк метаться. Он не только добычу порвет, но и любого, кто ее у него отнимать задумает. Природа у него, у бурой скотины, такая. Захочешь, не поменяешь. Инстинкт…

Я согласно киваю.

– Так-то оно так, – говорю. – Ну, а все-таки?!

– А все-таки, – вздыхает повар, – я ходил, смотрел. Он ему прям точно в глаз попал. Причем, если бы, допустим, из карабина, – то только бы глаз выбил да разозлил животное. Кость у него прочная, да и череп сам, сука… заковыристый. А тут, похоже, ствол у «макара» короткий, пуля тоже тяжелая, летит медленней. Пара рикошетов – и прям в мозгах и застряла. Точней потом охотоведы скажут, но мне лично так кажется. Один случай на миллион. Хотя я вообще-то ни разу не слышал, чтобы на мишку с коротким стволом кто ходил-то, да…

– Жить захочешь, – смеется у меня из-за спины Глебушка, – еще не так раскорячишься. Причем, я-то сразу понял, что готов потапыч. Еще до того, как Валерьян со своей базукой из палатки вывалился…

Я закуриваю.

Пристально смотрю на повара.

Тот машет руками:

– Да понял. Понял! Бегу! Что есть-то будете? Могу семгу пожарить, могу лосятину, у меня осталось еще…

Я задумываюсь.

– А пожарь-ка просто картошки на шкварках, – говорю. – Но побольше. Мы сегодня долго сидеть тут будем, я чую: пока Санечка Славика довезет, пока врачи осмотрят, пока прооперируют. И подходи выпивать вместе с хорошими людьми. Сегодня можно. Не каждый день, гадом буду, такая фигня, слава Богу, случается…

Повар вздыхает:

– Да…

И – уходит, уволакивая за собой поваренка.

Правда, через минуту возвращается с трехлитровой банкой:

– Здесь соленья домашние, – говорит. – Сам делал. Огурцы, помидоры, патиссоны. На смородиновом листе, с чесноком. Закусывайте пока…

Я снова хмыкаю:

– А чё это она у тебя закрытая? – интересуюсь. – Ты давай, открывай да выкладывай. А я уж налью пока…

Глава 47

…Когда всех более-менее отпустило и «столовая» привычно загудела разными разговорами, я, улучив момент, выволок из нее Геннадия «на покурить».

– Вот, – возвращаю ему оставшиеся два грамма. – Больше было не надо, спасибо, там одного вместе с «коктейлем» вполне достаточно. Так что, – благодарю. Но, в принципе, мог бы, конечно, и угостить…

Он криво ухмыляется.

– Да я, – смеется, – по движению и дрожанию ноздрей сразу понял, что не возражаешь. Рыбак, извини, рыбака. Пойдем?

– Куда? – дергаюсь чуть испуганно.

– Да за палатку хотя бы, – ржет. – Зеркальце и трубка у меня, извини, с собой…

…Пока наблюдал, как он быстрыми и точными движениями растирает порошок и нарезает дорожки, – сердце все-таки не выдержало:

– Слушай, давно спросить хотел, – киваю в сторону «столовки», – ты-то тут каким боком оказался?

– Странно, да? – ухмыляется. – Сам чувствую даже тут некоторую, так сказать, чужеродность. Олег, так тот меня вообще, по-моему, гомосеком считает, потому, что я на его сестренку внимания не обращаю…

Я вздрагиваю.

Да и у меня, если честно, такие сомнения мелькали, думаю про себя.

– И?! – спрашиваю.

Он поднимает на меня недоумевающие глаза.

– А, в этом смысле, – снова хихикает, причем на этот раз довольно гнусно. – Так в этом смысле, я не пидорас. Я режиссер. Хотя эти два понятия часто и совпадают, но не в моем случае. А к его валькирии не клеюсь строго потому, что предпочитаю маленьких и хрупких брюнеток. Да и неправильно, я так думаю, со своей собственной актрисой спать. Потом хрен от нее чего на площадке добьешься толкового, жалко, что многие этого не понимают…

Протягивает мне зеркальце с двумя тоненькими дорожками.

Я хмыкаю, отбираю карточку, соединяю их в одну.

Он хмыкает в ответ.

Отбирает зеркальце обратно, досыпает еще одну порцию.

– Хорошо, – говорит, – иметь дело с понимающим человеком. Но смотри, стафф очень хороший, чистый. А так – мне не жалко, давай, фигачь…

Я морщусь.

Втягиваю порошок по очереди: сначала левой, потом правой ноздрей.

Отчаянно трясу головой: качество – реально хорошее.

Да…

– Да был у меня период в жизни, – морщусь, возвращая ему зеркальце с трубкой и закуривая, – очень активно юзал эту гадость. У нормальных людей чашечка кофе с утра была, а у меня две дорожки. Сейчас, к счастью, в прошлом все это, слава Богу. Сам собой управляю. А это – так, чисто стресс снять. Я же тоже не железный уже давно, да…

Он понимающе кивает.

– Бывает, – говорит. – У меня сейчас не так все безнадежно, конечно. Но юзаю чересчур активно, согласен. Надо бы подзавязывать, да. Тяжело, кстати, «выходил»?

Я жму плечами.

– Да нет, – затягиваюсь поглубже. – Это же не герыч, физиологической зависимости не вызывает. Хотя решимость бросить определенная все равно бывает нужна, конечно, это да. А в остальном без проблем.

Он удовлетворенно наклоняет голову.

– И это, – соглашается, – хорошо. Что, пойдем к мужикам? Я бы сейчас еще грамм от пятидесяти вискаря совершенно точно бы не отказался…

Я жму плечами.

– А что, – задумываюсь. – Пойдем-ка и действительно шлифанем…

…В «столовой» тем временем шел жаркий и бессмысленный спор о том, что надо сегодня пить.

Кто-то предлагал сразу перейти на водку или, еще радикальней, на «шило», мотивируя это тем, что ничего иначе «не забирает».

Девушка скромно пыталась настаивать на «пока что по вискарю», а мудрый Глеб вообще рекомендовал «притормозить на пиве», ибо время еще раннее, все собираются дожидаться известий от Сани, и любой обломавшийся будет создавать в публике диссонанс.

Так, кстати, и сказал – диссонанс.

Скотина…

…Пришлось напомнить народу, что это жесткий секс строго тоталитарен, а при онанизме и прочей мастурбации вполне допустима вариативность.

В смысле, – каждый дрочит, – как он хочет.

На чем, собственно говоря, и порешили.

Ага…

…Я, кстати, себе виски все-таки налил.

Как и Геннадию.

Чокнулись.

– Кстати, – интересуюсь негромко, благо все друг с другом разговаривают, – режиссер – понятие обширное. А режиссер, прости, Ген, чего?!

Он делает глоток виски.

Уминает в трубке большим пальцем табак.

Тоже жмет плечами.

Ровно как я, когда предлагал бухнуть.

Долго-долго раскуривает трубку.

Сначала у него что-то не получается, но потом, наконец, он выпускает клуб ароматного дыма.

Один.

Другой.

Третий…

– Каждый из нас, – ухмыляется одной стороной рта, – мечтает в итоге снять великий фильм, разумеется. Но пока мы все работаем над сериалом…

Я вздыхаю в ответ.

Поднимаю вверх пластиковый стаканчик с вискарем, салютуя:

– Ну, – фыркаю, – тогда «за философию»…

Он салютует в ответ:

– Чин-чин!

Я катаю во рту теплый, почти мохнатый, шарик ирландского виски.

Вдыхаю дым дорогого табака из трубки человека, который хочет снять великий фильм, но пока что снимает говенные, судя по всему, сериалы.

И сюрреализм происходящего всего лишь слабыми штрихами дополняют серый полярный день за сеточными стенками «столовой», грозно шумящий метрах в трехстах бурный студеный Индель да бурая дохлая туша медведя прямо посередине лагеря.

Нда, думаю.

Дела…

Глава 48

…Часа приблизительно через два все напились и потяжелели.

Ничего, собственно говоря, удивительного: такой стресс.

Да еще и после бани.

Но из «столовой» так никто и не уходил: Глеб о чем-то негромко и неторопливо спорил с Олегом, повар постоянно бегал смотреть что-то, готовившееся на кухне, и возвращался опрокинуть рюмку-другую, Алёна пила чай и просто читала книгу.

Мы с Геной еще пару раз сходили попудрить носики, и теперь мучились жаждой событий и неизменимой тревожностью ожидания.

Это было непросто.

Наконец, я не выдержал.

– Давайте хотя бы «в города», что ли, поиграем, – фыркаю.

– Ага, – вскидывает голову Глеб. – «Воркута. Потому что я там сидел». Валерьяныч, прекрати раскисать, тряпка. Лучше налей.

…Вот в этот самый момент спутник у него как раз-то и зазвонил.

Словно «помповик» выстрелил.

А так-то – лежал-лежал…

– Да! – хватает трубку.

И тут же скисает лицом.

– Да, дорогая…

Я тоже в сердцах сплевываю.

Глебушка, с телефоном наперевес, мрачно линяет из палатки разговаривать.

Через пять минут возвращается.

– У всех все в порядке, – смотрит в брезентовый верх. – Твоя Инга вернулась из какого-то очередного Турина, привезла какой-то твоей любимой колбасы. И какого-то моего любимого сыра, ни х. я не расслышал какого, а переспрашивать, сам понимаешь, не стал. И девушка еще очень обрадовалась, что ей очень захотелось со мной об этом поговорить и так легко удалось дозвониться. Про Славку, естественно, ничего пока говорить не стал…

Молчим.

Лично я даже и не знаю, что тут, в этой ситуации, говорить.

Как-то все – очень далеко.

И не только с точки зрения расстояний.

– И это правильно, – вздыхаю. – Наверное. Давай-ка лучше, действительно, еще по одной звезданем…

– А давай…

…Алёна неожиданно зло и обидно смеется.

– Вот так вот, – щурится через стаканчик с виски. – С одной стороны – мы крутые. С другой – мы народ и класть хотели на все ваши интеллигенции и прочие «образованные сословия». А с третьей – жена из Италии колбасу тащит. С сыром. И чем вы тогда, ребята, не этот самый, всеми ругаемый, «креативный класс»?!

Мы с Глебом со вздохом переглядываемся.

Нда уж.

Вот.

Не было у бабы заботы – купила себе порося…

– Милая девушка! – смотрит на нее почти что с восторгом Ларин, он это умеет. – А когда это мы называли себя крутыми?!

– Да, и кстати, – удивляюсь вдогонку, – а чего ты, Алён, собственно, имеешь против хорошей итальянской колбасы?

Славян бы сейчас точно бы вскинулся.

И стойку бы сделал немедленно.

На хорошие, душевные «срачи», – у него подлинное чутье.

Любит поругаться парень, короче.

Любил…

Тьфу…

…Алёна тоже, видимо, почувствовала что-то неправильное, выставила ладони вперед:

– Все-все-все. Напали на бедную девушку…

Я вздыхаю.

Машу рукой.

– Да ладно. Тебе виски налить?!

– А-а-а… – машет рукой. – Наливайте!

Забираю у нее стакан, Глебушка заботливо наклоняет монструозного вида бутылищу.

– Погоди тут, – хмыкаю, – сейчас свою емкость тоже сюда подтяну…

– И я, – тянет руку Олег «Недмитриевич».

– И я…

…На некоторое время гнетущая атмосфера становится вдруг оживленней.

И будто серый свет на улице – не свет.

Не сумерки.

И туман не туман…

– Ну, да ладно, – выдыхаю, хлебнув виски. – А на самом деле, если серьезно, то нет ничего более глупого, чем определять «современную интеллигенцию» или там, если хотите, «креативный класс» по каким-либо внешним признакам. В том числе по наличию/отсутствию денег там, или образования, или еще там чего. Вплоть до уважения к некоторым видам колбас, которые так умеют коптить только, извините, в Италии. Тут дело не в этом, – и среди «интеллигентов» вполне довольно людей по-настоящему, реально дремучих, и ровно наоборот. Это просто несостоявшееся «сословие», да и все дела…

– Что ты хочешь этим сказать, – хмурит белесые, малозаметные на кирпично-загорелой коже брови Олег, – почему это «не состоявшееся»? По-моему, так вполне себе состоявшееся, хоть при этом и, вполне с тобой согласен, вредоносное…

Я вздыхаю.

– Да нет, – достаю сигареты, – тут-то я как раз и прав, Олег. Именно «несостоявшееся»…

Он хмыкает.

– Поясни.

Я задумчиво делаю еще один маленький глоток, зажимаю сигарету зубами.

Прикуриваю.

– У нас, – выпускаю дым, – принято искать аналогии «интеллигенции», не находить их и оттого говорить всему миру об уникальности явления «русской интеллигенции». На самом деле – это, безусловно, не так. С точки зрения социологии уникальных общественных явлений, тем более уникальных социальных «прослоек», вообще просто не может быть. Иначе – социология не наука. И они, такие аналогии, безусловно, есть. Просто их, сравнивая явление «интеллигенции» с понятием «класса интеллектуалов», не там искали.

– А где надо было?! – А вот это уже Геннадий.

И ему, кажется, на этот раз по-настоящему интересно.

Ага.

– Среди аналогичных социальных явлений, – жму плечами. – Есть одна страна в мире, сохранившая довольно жесткое «классовое деление». Это Великобритания. Там, к примеру, до сих пор остался классический, едва ли не Марксом описанный пролетариат. Со своей, к примеру, прекрасной художественной литературой, – Джон Кинг там или Ирвин Уэлш, – вполне себе «пролетарской». И вполне себе «иностранной» для остальных «частей нации». Там есть очень жесткое деление по «классам», по социальным прослойкам. И сохранилась там вся эта красота только потому, что правящее сословие включило в себя много разного, как сказали бы в России, «разночинного», вплоть до еврейского ростовщического капитала и так далее, и тому, простите, подобное. Причин тому было много, начиная от Войны Алой и Белой розы и Кромвеля, простите. Старую элиту плотно порезали, плюс традиционно саксонское отношение к богатству, к деньгам, которыми можно много что оправдать: да так, что не иметь своего «родового скелета в шкафу» у англичан стало даже как-то не почетно. Ну, да ладно. Так вот, – это в любом случае не аристократия. Для аристократии вполне допустим лорд Уинстон Черчилль, хотя и он, вы будете смеяться, достаточно «худороден». Но баронесса Маргарет Тэтчер для аристократии – это вообще моветон, а для британской традиции эти фигуры примерно равновелики. Так вот, эта разношерстная публика, создавшая единый – и предельно, надо отметить, «кастовый» слой – называется в британской традиции «истеблишмент». И он традиционно жестко социально разграничен с другими слоями, скажем так, «британского народа». Но при этом этим народом не менее традиционно «правит». Вам это ничего, простите, не напоминает? Ну, вот хотя бы на уровне, так сказать, претензии?!

– Напоминает, разумеется, – Гена как-то очень не по-доброму улыбается. – Моего собственного дизайнера из прошлого сериала. Он себя очень уж любил арт-директором величать, но уволил я его не за это. Просто по профнепригодности. А потом обнаружил по телевизору в Москве, на Болотной площади, с табличкой «Мы ваши работодатели!». Даже нашел телефон, позвонил, поинтересовался: а ведь он и вправду так думает. Все время напирал, что мы с ним «из одного сословия». Чуть ли не высшая раса, призванная управлять, как он выразился, «быдлом». Честно говоря, было немного не по себе…

– Это в них есть, – жестко усмехается Глеб. – А все-таки, почему «не состоявшаяся»-то?!

– А потому, что они так по итогу и не пришли к власти, – спокойно кивает Олег. – Валера прав. Если в Британии схожие пацаны слились в экстазе и утвердились, то у нас их дальше прихожей все равно как-то не допускали. Единственное, вблизи при Ленине покрутились, да при Ельцине в девяностые. А так этой братве даже такое, скажем так, «стержневое чиновничество» не очень уж так чтобы доверяет, просто чисто на уровне инстинкта. Уж больно скользкий и ненадежный народ. Вообще ведь ничего святого, чистый закон курятника: пихни ближнего, насри на голову нижнему…

Я потягиваюсь.

– На самом деле, – отхлебываю из стаканчика, – это все верно. Но это только часть сюжета, почему они не состоялись в качестве «истеблишмента» и законсервировали себя в роли «русской интеллигенции». Они ведь сейчас еще и вырожденцы, уже во втором-третьем поколении. Гнилая кровь…

Снова звонит телефон.

Теперь хватаю трубку уже я: у серегиной жены вполне могло хватить ума позвонить Инге, брякнуть, что у нас спутник подключен. И не то чтобы я не очень хотел с женой поговорить, хотел бы, разумеется.

Просто насчет Славяна, пока все до конца не прояснилось, объясняться, ну вот совершенно не охота.

А она у меня – умная.

Чуть расслабишься, и что что-то случилось – влёт, извините, просечет.

Не первый год, в конце концов, вместе уже живем.

Да…

…Но это оказался Саня.

Я подобрался.

– Все, – докладывает. – Довез. Сдал врачам. Вроде живой пока, вполне даже еще в сознании…

Так, думаю.

Это хорошо.

Реально ведь быстро домчал.

Я, конечно, не засекал, но, чисто по ощущениям, часа за два с небольшим.

Рекорд.

– Повтори, не слышно, – кричу в трубку и делаю «громкую связь».

– Довёз! – кричит в ответ. – Сдал врачам! Пока все в порядке! Славян в сознании! В течение часа врачи обещали закончить осмотр, сказать, что и как, я тогда снова перезвоню! Сразу же! Как слышно?!

– Отлично, – хмыкаю, – на этот раз, Саня, слышно. Жду звонка. Спасибо. Отбой.

– Отбой, – вздыхает, слышу аж, облегченно. – Я сейчас до магазина пока дойду, бутылку возьму да стакан жахну. Жене уже позвонил, сейчас сюда, к больнице, закусить что-нибудь привезет…

– Давай, – улыбаюсь, – дружище. Спасибо тебе. Я Толика отправил в заповедник, ЧП без тебя оформят. Отдыхай там пока. Позвонить только не забудь…

– Да уж не забуду, – фыркает. – Как раз, пока его осматривают, жена доедет, я перекушу да стакан жахну, расслаблюсь. Потом дождусь врачей, вам отзвонюсь, да тогда уж и разрешу себя до дома довезти. Хоть на чистых простынях высплюсь. После баньки-то. Не было бы, сука, счастья, несчастье помогло…

Смеемся.

– Ладно, – говорю. – Бывай.

– Бывай.

И отключается.

Я поднимаю глаза:

– Все всё слышали? – спрашиваю.

Все что-то ворчат, более или менее дружно кивают.

– Вот, – наливаю себе полный стакан, хлопаю его залпом.

Кривлюсь.

– Вот, – повторяю. – Как-то, простите, – так…

Глава 49

…Тем не менее, следующего санечкиного звонка – дождались все.

Включая подъехавших-таки егеря Толика с братом и остальными охотоведами.

Результаты обследования в сложившейся ситуации выглядели для Славяна, прямо так скажем, довольно утешительными: жить будет, короче.

И даже ногу, судя по всему, не оттяпают: кость «мишаня» ему, к счастью, не повредил, как и какую-то жизненно важную в данном случае «глубокую бедренную артерию»: это мне уже хирург сказал, которому Саня трубку передал, «чтоб испорченным телефоном не работать».

Он мне еще, кстати, хотел что-то поведать про «главную сосудистую коллатераль бедра», которой эта артерия, типа, является. Но тут я его уже толком не слушал, заранее соображая, что ни фига не пойму.

Поинтересовался только у «убийцы в белом халате», как прошла операция.

На что тут же услышал бодрое, что «еще идет», но «главное уже удалось заштопать», пожелал удачи и спросил, когда и как пациента можно транспортировать в Москву.

– Да знаете, – мнется на том конце трубки, – я тут не главный, главный пока в операционной. По моим ощущениям, транспортировать-то можно будет уже дня, мне думается, через три-четыре. Если крайне аккуратно, конечно. Но лучше все-таки хотя бы недели две-три ему у нас полежать. Мы ему там, конечно, все максимально тщательно почистили, сейчас дошьют. Но, знаете, рваные раны – это все равно штука неприятная…

– Знаю, – вздыхаю, – к сожалению. Я-то с вами согласен, но решать будет он все равно сам, как в себя придет. А он существо бестолковое и беспокойное. Со своей стороны могу только сказать, что постараюсь изо всех сил убедить. Но дня четыре – это, я так понимаю, – железно и даже не обсуждается.

– Я бы даже сказал, дней пять, – говорит решительно.

И неожиданно замолкает.

– Что-то, – аккуратно интересуюсь, – еще?

Он вздыхает.

– Еще, – говорит, – бюрократия. Нам его страховой полис нужен. Или хотя бы копия…

– А вот это не волнуйтесь, – прерываю. – И полис будет. И деньги будут, сколько надо. Я вам это обещаю, а человек, который рядом с вами – гарантирует. Меня интересует другое: нужно ли мне ехать в Умбу и находиться рядом с вашим пациентом…

– А что вам тут делать-то?! – фыркает. – Сиделки у нас в хирургии и свои есть. А вас к нему я пока что просто не пущу, потому что не положено. Вы же ему, надеюсь, не жена?! Ну, вот и хорошо, вот и ладненько…

Пауза.

– И?! – спрашиваю.

Молчит.

Видимо, думает.

А так – Бог его весть, конечно.

– Жду вас, – говорит твердо, – через те самые оговоренные четыре-пять дней. С полисом. Когда он будет уже гарантированно в сознании и можно будет начинать обсуждать вопрос с транспортировкой. Заодно и остальные вопросы порешаем…

Я киваю.

Кому-то абстрактному, кому-то в никуда или даже в телефонную трубку.

Достаю из кармана штормовки уже бессчетную за сегодняшние вечер и ночь сигарету.

Прикуриваю.

– Насчет полиса, – вздыхаю, – это вы меня, доктор, перекрестите пока. Хотя бы мысленно. Я сейчас его жене звонить буду. Рассказывать и договариваться, чтобы копию вам переслала. А насчет всего остального – да не вопрос…

Глава 50

…Первым не выдержал Олег, который «Недмитриевич»:

– Все, – говорит, – парни. Вы как хотите, а я спать пойду. И так держался исключительно на силе воле, но теперь, когда понятно, что со Славой – тьфу-тьфу-тьфу – все более-менее, – все, хорош. Стакан сейчас добиваю, потом чистить зубы и спать. И утром меня на рыбалку не будите. Не пойду…

Я отрицательно качаю головой.

– А вот тут ты хрен угадал, – скалюсь. – Тут сейчас кому-то двоим из нашей веселой компании надо будет с охотоведами протокол сочинить, да такой, что по итогу ни одна зверюшка не пострадала. И как ты думаешь, кто это будет?!

Он отводит глаза в сторону.

– Да ты да я, – вздыхает. – Это тут даже не только по возможностям, но и по понятиям верно. Кто палил, тому и решать…

Я негромко смеюсь.

– Кстати, – спрашиваю, – ты что, ворошиловский стрелок?! Я о том, чтобы медведя из «макарыча» можно остановить вообще, честно говоря, не слышал. Даже в «Повести о настоящем человеке» у Маресьева «тетеха» была. Машинка вроде куда надежнее. И то над Борисом Полевым весь литературный мир после этого смеялся…

– И не только литературный, кстати, – ворчит. – Я и сам, признаться, подхихикивал. А вот – вишь ты. Про самого скоро анекдоты рассказывать начнут: офицеры ФСБ настолько суровы, что ходят на медведей исключительно со своим табельным оружием…

Ржут уже все.

Включая, я так подозреваю, мало что понимающую Алёну.

Но это – так, детали…

– А на самом деле, – вздыхает, – я просто обосрался. До беспамятства. За Альку, за Славку. За себя, как дальше жить буду. Понимал, что надо делать, а что именно надо делать, не понимал. Это ты, гляжу, за «помповиком» в палатку вполне осознанно метнулся. И, возможно, даже хладнокровно. А я просто палил в его сторону, потому что надо было что-то делать. Почему-то думал, что он после этого хотя бы в мою сторону побежит, ребят в покое оставит. А он почему-то встал. Как вкопанный. А потом твоя… артиллерия загрохотала. Я, кстати, так до сих пор не понимаю, как я его убил…

– Один случай на миллион, – жму плечами. – Ты ему, похоже, просто тупо головной мозг в кашу разнес, даже толком шкуру не попортив. Зато я потом раздырявил, конечно…

Делаю глоток.

Затягиваюсь.

Пора, думаю, и вправду крайний уже наливать.

Иначе прямо сейчас рухну, без всякого такого протокола.

– Дружище, чашечку кофе принеси! И покрепче! – кричу в сторону повара.

Тот, хоть и передвигается уже не очень уверенно и прямо, – кивает.

И удаляется в сторону кухни ставить чайник.

Ага, думаю.

Пора…

– Как ты это сделал, – перевожу глаза на Олега, – даже лучше не спрашивай. Я просто не знаю. Так просто не бывает. То есть вообще. Но, тем не менее, это вот «не бывает» – вон там спокойно лежит. И, если его быстро не разделают или не увезут, скоро начнет вонять…

И машу рукой в сторону туши, вокруг которой на карачках ползают работники заповедника.

Впрочем, – по стаканчику они с нами пропустили.

Добрый, в принципе, знак.

Славик, конечно, жив – это уже слава Богу.

Но и лишней… м-м-м… бюрократии – тоже хотелось бы избежать.

Ствол-то, простите, – не мой…

…Повар приносит кофе.

Я наливаю себе виски.

– Валерьяныч, как ты думаешь, я нужен? – зевает Глеб.

– Вали спать, – хмыкаю, – разумеется. Справимся как-нибудь. Сейчас они там закончат, протокол вместе составим, да я тоже сразу же пойду на массу давить. Утром рыбачить пойдешь, кстати?

Он задумывается.

– Если проснусь, пойду, – говорит. – Всенепременно. Но вот только что-то мне подсказывает, что вряд ли я, пожалуй, проснусь. А перед сном, кстати, я сейчас Санечке наберу. Поинтересуюсь, когда можно будет звонить, новости узнавать: он-то сейчас тоже наверняка спать упадет. Вот на это время, пожалуй, будильник и буду ставить. А спутник буду до этого времени, наоборот, отключать…

Я хмыкаю.

Мне по этому долбаному спутнику и со славкиной женой разговор пришлось выдержать, а потом еще и со своей.

Позвонил, несмотря на ночное время, а то б потом еще хуже, пожалуй, было.

Втык от обеих был приблизительно одинаков: какого хера не уберег?!

Тоже мне, нашли маму-утку.

Убережешь такого.

Так что, – ну его, правильно.

Пускай отключает…

– Звони, – одобряю. – И отключай.

Он смотрит на меня с пониманием.

Ему тоже сегодня досталось по самые, что называется, помидоры от своей же собственной половины.

Кто ж виноват-то, что она еще и славкина, по совместительству, старшая сестра?

Так что: сам выбирал, Глеб Ларин.

Всё сам…

Глава 51

…С охотоведами разобрались довольно быстро, Толик оказался прав, нормальные мужики.

Ни мне, ни Олегу даже за удостоверениями бегать не пришлось, все на словах объяснили.

Хотя под конец один, самый молодой, конечно, и высказался под неодобрительным взглядом старших товарищей, что это нам со сменой с их повезло. А среди сменщиков «есть тут один залупастый дебил, он бы из вас всю кровь выпил».

И, типа, пофиг ему, что человек чуть не погиб: ствол «левый» – «левый».

Медведь убит незаконно, из незарегистрированного оружия.

Все.

Либо плати кэш, либо – «все по закону, но с дикими геморроями».

И ружье бы отнял, и в кутузку бы мог посадить.

И денег бы из нас вытащил столько, сколько захотел – он, типа, здесь, хозяин…

…Намекает, думаю, что ли?!

Да пошел он…

…Я только поморщился:

– Это, – говорю, – еще неизвестно, кому повезло. Тема, так-то, дискуссионная…

…И отвернулся, прикуривая и наблюдая, как Толик что-то на ухо старшему выговаривает.

Шепотом.

А тут еще и Олег…

– Ну, – фыркает, – положим, ему бы было очень непросто доказать, что у подполковника ФСБ, да не из последних в питерском Большом Доме, табельное оружие незаконно. Сталкивался я, знаешь, с такими «хозяевами» на местах. Мучился еще потом, их с х. я тапочками гоняючи. Ну, а если б еще и Валерьян свои возможности расчехлил – тут я уж и вообще не знаю. Кутузка ему. Деньги. Мать…

Молодой еще пытался было что-то возразить.

Пока на него старший не зыркнул:

– Помолчи, – щурится, – дурень тряпошный. Все нормально, мужики. Если б вы этим стволом развлекались, – то да, «залёт». И ксивы бы ваши не помогли, хотя они у вас, я так понимаю, уважаемые. А так-то что?! Спасибо, что без «двухсотых» отбились, молодцы. А то б эта вон придурь малолетняя, которая понтануться задумала, затрахалась бы объяснительные писать. И не факт, что отписался бы еще. А все туда же…

Я согласно киваю:

– Выпить, – спрашиваю, – еще с потерпевшими не желаете? Ну, так, грамм хотя бы по пятьдесят, чисто за компанию.

Старший морщится.

– Да по пятьдесят-то можно, – вздыхает задумчиво. – Ну, или даже по сто. Но не больше. Через полчаса за нами машина придет, я по рации вызвал. Погрузим покойного, да и ехать надо, там, на базе, дел еще куча непеределанных. Да и вам отдыхать пора уже, я гляжу. А то у вас и лица-то уже как вроде нарисованные…

– Ну, это-то как раз поправимо, – смеется так и не ушедший, в отличие от Глебушки и Алёны, спать Гена. – Сейчас кофейку попьем, на полчасика оклемаемся. Пойду, кстати, на кухню, спрошу насчет кипяточку. Олег, ты и вправду разливай пока. Валер, можно тебя на минуту, показать кое-что надо…

…Ну, пошли, «посмотрелись в зеркальце», и вправду надо было.

А то у меня уже какое-то «состояние измененного сознания» началось.

Вроде как, – и не сплю.

И все прекрасно понимаю.

А вот один черт – что-то вокруг не так…

…Ну, а по дороге и вправду заглянули на кухню.

Попросили кофейку поскорее принести.

На всё про всё – две с половиной минуты, а уже ведь совсем другой коленкор…

– Олег-то тебя не припасет с порошком? – спрашиваю по дороге у Гены. – Конторский, все-таки…

– Да ему, – машет со вздохом рукой, – по-моему, наплевать…

Я жму плечами.

– Бывает, – говорю.

И он со мной только молча соглашается.

Нда.

Дела…

…Олег, кстати, тем временем, – это выяснилось, когда мы пришли, – налил всем по полстаканчика виски и уже успел зацепиться о чем-то своем языками со старшим егерем-охотоведом.

Я прислушался.

Ага.

Уже, так сказать, – «хвост дискуссии».

Быстро же они…

– А вот тут ты неправ, – вздыхает егерь. – Среди людей говна, оно, разумеется, побольше будет, чем у медведей. Но любого бурого, попробовавшего человеческую кровь, надо убивать. Он уже не остановится. Никогда. Вообще любую тварь, человеческую кровь попробовавшую, убивать надо. Это не обсуждается. Хоть медведя. Хоть волка. Да хоть собаку, даже если и кого по делу загрызла. Или в питомник специальный, под присмотр, или усыплять…

– Это почему это?! – вскидывается Олег. – Собаку-то, извини, за что?!

– А так заведено, – жмет плечами старший. – Не нами, дедами. Они в чем-то и поумнее нас были. Зверь, попробовавший крови человеческой, – он уже больше чем зверь. И ты никогда не знаешь, что у него на уме. И не узнаешь, пока он на тебя не нападет. Или не нападет. Но, скорее всего, нападет, это просто вопрос времени. Человеческая кровь – она сладкая. Ты вон хотя бы телевизор про Донбасс посмотри…

Глава 52

…Я, кстати, – сравнению вообще не удивился.

Этим летом вообще в России везде говорят о войне.

В аэропортах.

На вокзалах.

В поездах, в самолетах, – я много езжу по стране.

Случайные собеседники и не очень случайные, обычные мужики, да и не только обычные мужики.

Многие барышни, кстати, – тоже активно обсуждают.

Иногда даже становится не по себе…

– Хорош, – говорю, – сраться. Хотя насчет тварей, попробовавших человеческую кровь – это правда, конечно. Согласен. Давненько я не пил за это. Ну, – не будем тянуть: за смерть всех тех, кто не дает нам жить.

Старший охотовед некоторое время смотрит в стакан.

Потом все-таки кивает:

– Аминь.

Выпиваем, не чокаясь.

О медведе, кстати, в этот момент вообще никто не думает.

Вообще…

…В этот момент у него рация и запиликала.

Он еще толком даже выдохнуть не успел.

– Да, – жмет кнопку сбоку.

– Михалыч, мы подъезжаем, – хрипит «сибишка». – Метров пятьсот осталось. Давайте, заканчивайте там с протоколами на хер, грузим «двухсотого» и на базу. А то нам потом еще туристов с порога снимать, у них рафт унесло, от спасателей заявка, не МЧС же с Кандалакши гонять…

– Понял, – отвечает. – Заканчиваем. Подъедешь, сразу жопой сдай, он не крупный, без лебедки закатаем.

– Это, – радуется рация, – хорошо.

Старший охотовед Михалыч открывает папку, достает оттуда два уже заполненных протокола.

– Вот тут и тут, – тыкает неожиданно аристократическим, нервным пальцем, – распишитесь, мужики. У заповедника претензий к вам нет. Равно как и у вас, надеюсь, нет претензий к заповеднику.

Я хмыкаю.

– Да вряд ли, – говорю, – Славян на предмет возмещения ущерба с родственниками убиенного судиться захочет. Равно как и с родным государством в лице государственного заповедника. Тухлое это дело, знаешь ли. И совсем не потому, что с заповедника нечего брать. Просто тухлое. Вот и все.

Все как-то даже немного помолчали.

Может, даже задумались.

Хорошо бы.

Думать – это вообще хорошо…

– И это правильно, – поднимает палец вверх Михалыч. – Нальешь?!

…Олег зазевал сразу, как только они уехали:

– Ну что. Пошли спать, мужики?

Я как-то в ответ умудрился одновременно вздохнуть и поморщиться:

– Да нет. Я еще, пожалуй, чуть-чуть посижу. Расслаблюсь, пока не отпустит. Может, даже и выпью. А то перевозбудился что-то, просто тупо не усну…

– Я, кстати, тоже, – поддерживает меня Геннадий. – Спать хочется, просто сил никаких нет. А понимаю, что ложиться бесполезно. Лучше еще немного посидеть, когда уже вообще ничего не давит.

Олег потянулся:

– Понимание, – говорит, – в принципе. Но у меня, видно, нервная система не такая тонкая. И я пошел спать…

…Да и пошел себе потихоньку.

Мы остались вдвоем.

– Ну что, – спрашивает, – еще по одной дорожке нарезать? Или, немного посидим, да и спать?

Жму плечами.

– Да, – вздыхаю, – нарезай. Сейчас как раз то редкое время, когда, наконец, можно. Когда не надо ни торопиться, ни ничего решать. Славян в больнице и, самое главное, жить будет. Мишку увезли. Протокол все оформили как надо. Все, более или менее, успокоились. Так что – давай, «режь». А я пока разолью…

Он согласно кивает.

– И чайник, – говорит, – если можно, тоже поставь. Кофе-то нам под порошок совершенно точно ни к чему, и так сердце уже из грудной клетки выпрыгивает фактически. А вот чайку горячего, думаю, точно не помешает…

– Угу, – соглашаюсь. – Не вопрос.

– Мне вот всегда интересно, – ровняет дорожки на зеркальце специальной, судя по всему, или белого золота, или даже платины, стилизованной под бритвенное лезвие «разминалкой», – что должен испытывать человек, когда он кого-то убивает. Кем он себя в этот момент ощущает?! Богом?! Или просто никем?!

Я хмыкаю.

– Знаешь, – говорю, – не ко мне вопрос. Я с этим делом просто еще в армии столкнулся, совсем сопляком. Переживал, конечно, вначале: неприятная это работа, даже когда, как я, снайпером и издалека. А не «в рукопашную». Потом привык. Просто есть задача, и ты ее должен решить тем или иным способом. И все. А ради удовольствия я убивать и не умел, и не умею. Даже охоту не люблю, ты уже, наверное, заметил. Так что – не ко мне вопрос, еще раз. Я – ничего не ощущаю. А то, что ощущаю, стараюсь как можно быстрее забыть. Ненужный это опыт. Неправильный. И – ни к чему…

– Странно, – поднимает глаза. – Ты же вроде все-таки творческий человек. Известный журналист: нет, я понимаю, что «не только журналист». Но ведь и журналист же?! И вдруг «ненужный опыт». Разве для творческого человека так бывает?

Я жму плечами и наблюдаю, как он тщательно растирает и нарезает дорожки.

Достаю из стоящего на столе стакана с пластиковыми трубочками для сока одну, аккуратно отрезаю на нужную длину висящим на поясе охотничьим ножом.

Еще раз хмыкаю.

– Я неправильно выразился, – говорю. – Не «ненужный». Бесполезный, скорее. Он просто в нормальной человеческой жизни – неприменим. Табу своего рода. Хотя, нет, вру – и не табу. Скорее страшная и бесполезная безделушка, типа масок вуду, которыми некоторые отчего-то так любят свои квартиры украшать. Заходишь так к какой симпатичной интеллигентной девушке, допустим, на предмет банального перепихона, а там – Барон Суббота на стене в спальне за тобой присматривает. Если знать, кто он такой и для чего нужен, желание трахаться как-то сразу влет пропадает. А если не знать – висит себе и висит…

Он сначала фыркает.

А потом задумывается.

– А, – поднимает брови вверх, – может ты и прав. Прошу к столу, кстати. В смысле, все готово, можно и приступать. Ты, кстати, налил?

– Тьфу.

Быстро втягиваю ноздрей порошок, разливаю виски по «на два пальца» и убегаю на кухню ставить чайник.

На улице – прохладно и хорошо.

Лагерь спит…

…Возвращаюсь.

Отхлебываю из стакана.

Закуриваю.

Смотрю сквозь москитную сетку, как ветерок лениво играет листвой худосочных местных берез.

Еще раз отхлебываю.

Гена протягивает мне зеркальце с остатками кокаина.

– Что-то ты как-то скромно, – говорит, – а то.

Я киваю.

Добиваю остатки.

– А знаешь, – говорю, – скажи-ка мне, сколько сейчас времени?

Он смотрит на часы.

– Да уже, – говорит, – полшестого. А что?

Я хмыкаю.

– А не пойти ли нам, – подмигиваю ему, – мой друг, пока все спят, по рыбине из речки не извлечь? Сейчас как раз, где-то через полчасика, – самый клёв…

Глава 53

…Походили по берегу, побросали каждый свое.

Я – спиннингом.

Он – в нахлыст.

На муху.

И – ни фига.

Просто как в ванну кидаешь.

Откуда тут, типа, рыбе-то взяться?!

У меня, правда, кто-то по блесне пару раз осторожно тюкал, но потом Гена вытащил небольшого, но наглого харюзка, и все окончательно встало на свои места.

Видимо, – не судьба.

Не наш день.

Поплелись обратно в лагерь…

…Спать, кстати, по-настоящему так пока еще и не захотелось, – спасибо порошку, конечно, но хватит.

Так и сердце выскочить может, в конце-то концов.

Хотя эта гадость, по крайней мере, не знает такого понятия, как передоз.

И то хорошо.

Решили выпить по чашке горячего чая, по финальному стаканчику виски и предпринимать волевые усилия, направленные в сторону сна.

Поставили чайник, сидим, курим.

– Кстати, – говорит. – Очень забавная мысль сегодня ночью прозвучала. Насчет того, что интеллигенция не «совесть нации» и не носитель национального культурного кода, а просто неудавшийся истеблишмент…

Ну, – твою же мать!

Ну, зачем?!

– Если это приглашение к разговору, – вздыхаю, – то я пас. Сейчас надо о чем-то добром, вечном, если уснуть хотим, разумеется. О бабах, например. Хотя, – нет, о бабах тоже не стоит. Можно о котиках даже. Можно о птичках. Можно мысленно подрочить, вспоминая первую любовь. Но не об этой же дряни…

Он дробно смеется.

Вынимает трубку из кармана, достает кисет с табаком.

Качает головой.

Смотрит на закипающий на миниатюрной «походной» газовой плитке, – которую я приволок, чтобы не бегать каждый раз на кухню, – закопченный на многочисленных лесных костровищах чайник.

Вздыхает.

– Тут я согласен, конечно, – улыбается одной половиной лица, – но только частично. Сейчас, возможно, действительно не время и не место, но мы еще вернемся к этому разговору как-нибудь, хорошо?

Я вздыхаю в ответ.

– Если «как-нибудь», – жму плечами, – то хорошо. Ты давай, набивай свою трубку, чаю я сам заварю. И виски налью, кстати. Потом как раз покурим, почистим зубы и честно отправимся спать. А то это уже как-то запредел…

Он морщится.

– Это ты, – достает табак из кисета, аккуратно укладывает его в трубку, начинает ее трамбовать, – просто злишься, что рыбу с утра не поймал. Я, кстати, раньше думал, что люди, вот так вот, как ты, повернутые на рыбалке, просто рисуются. Сам-то просто езжу иногда, люблю это дело, в общем-то, но не до такого же фанатизма. Чтобы утром, после бессонной ночи… там чайник, кстати, кипит.

Я чешу затылок.

Поднимаюсь.

Кладу в кружки пакетики: заваривать листовой сейчас будет излишней роскошью.

И так перетопчемся, перед сном-то.

Ага.

Заливаю кипятком.

– Тебе, – спрашиваю, – в чай сахар бросать?

– Угу, – кивает, – обязательно. Четыре куска. А ты сам-то, что, его совсем без сахара, что ли, пьешь?

Я ухмыляюсь.

– У меня, – рассказываю, – один из старших товарищей все как-то удивлялся: если вы так любите сладкий кипяток с молоком, то зачем вы туда еще и кофе добавляете… Да, я пью совсем без сахара. И чай, и кофе. То есть вообще…

Он поднимает брови.

– А что-то разумное в этом есть…

Хихикаем.

Чокаемся.

На дальнем дереве, спрятавшись за листвой, пронзительно верещит сойка.

Нет, не так, как когда предупреждает об опасности.

Просто поет.

Но получается – все равно довольно впечатляюще.

– Ты лучше другое скажи, – отхлебываю дымящийся кипяток из кружки, – а то я так тогда, в первый раз, толком и не услышал: ты как в этой компании-то оказался? Нет, я понимаю, что Алёна твоя актриса. Но что-то не так часто актрисы с режиссерами на рыбалку ездят. Да еще, к тому же, на севера…

Он морщится.

– Если ты об этом, то опять повторюсь: я не люблю валькирий. Этот типаж для таких, как ты. Спокойно отправляющихся на рыбалку, только что завалив медведя, который чуть не до смерти задрал твоего же собственного товарища. Я человек мирный. Поэтому мой типаж – маленькие худые брюнетки, они изящны и не готовы к растерзанию. А на рыбалку Олег пригласил, я у них в гостях был, разговорились, Алёна зажглась. Ну, и я подумал, почему бы не отдохнуть. Мне на Севере хорошо отдыхается…

– Мне тоже, – вздыхаю. – Но, я так понимаю, не так, как тебе. Это нормально, все люди разные. Иначе б, наверное, было неинтересно жить.

Он кивает.

Хмыкает.

– Вот и я тоже так думаю. Пойдем спать?

Глава 54

…Проснулся я, конечно, в первую очередь, оттого, что больше уже не мог спать, а во вторую, – от шума автомобильного мотора.

Санечка вернулся.

В палатке, кстати, кроме меня уже никого не было.

Все правильно.

Славян в больничке.

А Глеб вчера завалился ку-у-уда раньше меня.

Выбрался из спальника, высунул нос из-под москитной сетки: ветерок – есть, листва шумит в полный рост.

Народ возле камбуза тусует, а значит – не сильно уж так чтобы и проспал.

Комара немного, гнуса совсем нет.

Охо-хо-хо-хо-хо-хо…

…Почистил зубы, поплескал себе холодной водичкой из умывальника на лицо и шею, вытерся насухо.

Пока, вернувшись в палатку, наскоро одевался в спортивный костюм, чтобы пойти позавтракать чем Бог послал, поймал себя на предательской мысли, что есть совсем не хочется, а хочется очень крепкого кофе и сигарету.

И кое-чего еще.

Не-хо-ро-шо.

Ничего, думаю, морщась и разглядывая помятую рожу в небольшое походное зеркало.

Разгуляемся потихоньку.

Ага…

…Когда, наконец, доплелся до столовой, – там уже были все, включая только что разгрузившегося Санечку.

Только Гены не было.

Алёна сказала: спит, просил не будить.

Я вздохнул.

В принципе, думаю, – понимание.

Взбадриваться, значит, будем исключительно кофе.

Тоже, в принципе, неплохо.

Да…

…Саня постучал ложкой по металлической кружке:

– Что, все собрались? – спрашивает.

Народ вразнобой кивает.

– Почти, – фыркает Глеб. – Но это уже, в принципе, неважно. А так вон, видишь, уже и Валерьян подгреб. А он тут полночи блудил, медведей на «сто тридцатые» грузил да протоколы разные составлял. Давай, рассказывай…

Санечка вздыхает:

– Да нечего тут особо рассказывать, – говорит, – состояние средней тяжести. Жить будет. Жена прислала мне по мылу копию его паспорта и страхового полиса, отнес в больничку, все объяснил, дал денег немного, чтобы в хорошую палату положили, одноместную. Жена его, кстати, сама приехать хотела, еле-еле отговорил…

Я чешу подбородок.

Кривлю губу.

– Это, – соглашаюсь, – ты правильно сделал, что отговорил, молодец. У меня ночью не получилось, к сожалению…

Саня смеется.

– Да она мне уж про ваш разговор рассказала, – принимает у Алёны чашку с горячим чаем. – Валерьяныч у нас какой-то твердокаменный, говорит. Монстр просто. У меня, типа, мужа медведь порвал, а он мне велит не дергаться и объясняет, что я ему тут ничем помочь не смогу. А у меня сердце чуть не разрывается…

Смеемся уже вместе.

– Ну, – жму плечами, – может, и вправду монстр. И что теперь. Не пить?!

– О! – поднимает указательный палец вверх Глебушка. – А я-то думаю, что мы еще не сделали-то?!

И отправляется доливать снаряд с вискарем по стаканчикам.

– Сейчас, – кивает своим собственным мыслям, – прицелы надо поправить. Потом будем решать…

Я хмыкаю.

– Сань, – подмигиваю. – Ты на него внимания не обращай. Давай, дальше рассказывай. Что врачи говорят?

– Да а что они скажут-то?! – удивляется. – Заштопали. Почистили. Прокололи антибиотиками, чтобы заражения не было. Теперь лечить будут. Кость цела, сухожилия целы, основная артерия цела. Сам в сознании. А то, что теперь шрам там на всю жизнь останется, так это ничего страшного: медсестрички там все одно чуть не дерутся, чтобы за нашим красавцем поухаживать. Мужик видный, чё…

Глеб ставит перед Санечкой стаканчик с виски, второй протягивает мне, остальные ставит на стол:

– Налетай. Не наухаживаешься тут за вами за всеми…

Я вздыхаю:

– По выписке что говорят?!

Он только руками машет:

– Да какая там выписка! Я еле человека довез, если так, по большому счету. Врачиха сказала, еще бы минут сорок – и все. Аллес. Слишком много крови потерял. Да и сейчас еще, несмотря ни на что, риск воспаления пока слишком большой. Герой наш Славян, так-то. Но о «выписке» даже лучше и не спрашивать, как-то так…

– Понимание, – вздыхаю еще раз. – И что делать будем?!

– Что-что, – фыркает Глеб, отхлебывая из стаканчика. – Рыбу будем ловить пока. И за Славку переживать. Можно даже молиться. Хуже точно не будет. Но дистанционно. Ты что-то другое услышать хотел?

– Да какая разница, – жму плечами, – что я хотел. Вопрос в том, что я ожидал. А ожидал я именно этого. Так вот, мы сегодня с утра с Геной тут вдоль берега походили. Голяк. Все мертвое, что на спиннинг, что в нахлыст. Хуже того, хариус по всему течению Инделя шныряет. У меня две потычки было, на тяжелое «колебло», я и не понял сначала. А потом Гена на муху сопляка, грамм на двести, прямо со стремнины взял, у меня на глазах. И еще пару штук прыгало. Значит, у сёмги вообще активности никакой…

Санечка, отдуваясь, отхлебывает свой кипяток.

Я вспоминаю, что, кажется, хотел кофе.

И сигарету.

Да…

– Может быть такой вариант, – согласно качает головой. – Погода-то, смотри, как крутит, плюс давление скачет, похоже. И ветер постоянно меняется, я еще с Умбы выезжал, так южный был, а тут уже, приехал, вон, смотри, – северо-восточный дует вовсю. К вечеру дождь будет, похоже. Может и впрямь «замереть»…

Я встаю, бросаю в чашку пару ложек растворимого кофе, заливаю кипятком.

Мешаю.

– Ну, – вздыхаю опять. – Так и что делать будем? На Пану ехать сейчас уже поздно. Можно, конечно, сгонять на Первую Заводину, там проверить. Ну, или здесь бухать, потому что я, оно конечно, под свой камушек пару раз швырануть могу, просто чисто проверить, для очистки совести. А так бы и пробовать даже дальше не стал. Если вечером дождь, что похоже, потому как от Хибин крутит, то пока он не прольется, на речку идти бесполезно. Нет, если совсем блесной в голову попадешь, то может и клюнуть, конечно. Раза эдак с десятого, когда ей это окончательно надоест. Но это не рыбалка. Так. «Давайте поговорим»… гкхм… «о звезде». Да…

Саня снова кивает.

– На Заводинах, – говорит, – все то же самое будет. Согласен. Так что если есть еще силы, можете сидеть, бухать. Или отдыхать. Завтра на Пану поедем. В другое место, на Красную Горку. Лицензию я оформил спортивную, места там просто золотые. Сильные места, крепкие. Рыбы очень много. Но идти далеко. От того места, где «шишига» проедет, километра два с половиной по болоту. Может, конечно, и повезет: если там совсем сухо, то можем и до берега почти пробиться, метров до двухсот. Но если вечером хорошо дождь прольет, то и все три километра шкандыбать придется. Так что, – настраивайтесь и отдыхайте, наверное. И я с вами выпью немного да пообедаю, ежели не прогоните. Ну, и извините, ежели что не так…

И прячет глаза.

Я кладу ему руку на плечо:

– Да все так, Сань. Все нормально. Не ешь ты себя так…

Он смотрит на улицу.

Вздыхает.

Переводит взгляд в мою сторону, подмигивает.

– Согласен, – говорит. – Проехали. Ну. Мне кто-нибудь хоть в этом доме нальет?!

…Через минут пять общей суеты я попросил повара сварганить мне яичницу с помидорами на завтрак и выбрался покурить на улицу. Потому как это у Санечки может быть, и «обед», а я, извините, только глаза продрал.

Стою.

Дымлю.

На угасающий костерок посматриваю.

Пустой сегодня день будет, думаю.

И тревожный.

К тому же, очень вероятно, придется сильно бухать…

Глава 55

…«Бухать» в классическом смысле этого слова, к счастью, не пришлось: после дикого вчерашнего напряга все и без спиртного прилично расслабились.

Народ, кстати, в большинстве своем вообще на пиво перешел, сразу же после завтрака, благо его, как оказалось, было совсем немало: и от бани осталось, и сегодня Саня из Умбы еще прилично довез.

Молодец, кстати.

Не каждый бы и сообразил.

В результате мы вчетвером – я с Глебом и Олег с проснувшимся Геной – уселись играть в столовой в преферанс.

По десять рублей за вист, чтобы не так было обидно проигрывать, но и чтоб играющие не расслаблялись.

А то, если «без интереса», все сразу начинают мизера без двух хозяек на длинных мастях заказывать: десять за вист тут хотя бы немного, но дисциплинирует.

Да…

…Хотя что касается меня – то я бы лучше и по доллару бы за вист сыграл, ибо так оно интереснее.

Но – общество решило так – значит, так.

Чё тут упираться-то?!

Алёна, перемещаясь по кругу и подглядывая мужчинам в карты, болела за всех по очереди, а Саня с подошедшим егерем Толиком тут же, на другом конце длинного, струганного стола готовились к завтрашней рыбалке: точили крючки, полировали старенькие, часто самодельные блесны.

Вязали мух.

Все неторопливо болтали между собой, о том и о сем, как всегда в таких ситуациях, прислушиваясь к собеседнику лишь краем уха: я же говорю – расслабон.

На улице было ветрено и свежо.

И по-хорошему прохладно.

Я бы даже сказал – преддождливо.

Ситуация, конечно, выглядела фактически безнадежной, но я все-таки решил пойти немного покидать, когда мы прервались на обед.

Вот как раз перед ним самым.

Перед обедом.

На полчасика.

Со мной сначала вроде решил напроситься Гена, но потом что-то притормозил.

Пришлось отправляться одному.

Ну, – лениво дошел.

Лениво забросил «под камушек».

Она – ударила сразу, буквально на втором обороте катушки. Да с такой силой, что у меня чуть спиннинг из рук не улетел.

Фрикцион, по крайней мере, – даже не «запел».

Завопил.

Пришлось срочно подкручивать и подматывать, иначе был риск спустить ее «на струю», а оттуда вынуть такую дуру шансов у меня не было никаких.

Спиннинг – в дугу.

И – даже не выпрыгивает, видать, здоровая слишком.

Таким прыгать тяжеловато, да.

Ничего.

Надо еще чуть подмотаться и быть непрерывно готовым: сейчас по-любому сиганет…

…Когда она все-таки «сиганула», я внезапно понял, что к такому «готовым» быть совершенно точно нельзя.

Потому что таких огромных рыбин – я даже и по телевизору не видел.

Просто акула какая-то…

…Быстро подмотал катушку, не давая нитке ослабнуть, – иначе сразу оборвет, – резко опустил кончик удилища вниз, под воду, гася красивый прыжок.

Нет, родная.

Всяко оно, конечно, может быть, но так быстро я не сдаюсь…

Второй раз сразу прыгать рыбина не стала, просто с силой начала давить в глубину, благо заводина позволяла: я, как мог, боролся с ней фрикционом и уже, кажется, потихоньку начинал одерживать верх…

Снова прыжок!

Палку вниз, подмотка.

Гашу.

Снова!

И снова!!!

Опять приходится – гасить, работать спиннингом, катушкой, да чем угодно…

Опять!

Ну, это уже, голубушка, – не прыжок…

Поработал катушкой, выиграл сначала метра три.

Потом – еще два.

А, вот ты, голубушка: сквозь прозрачные струи уже видно мощное серебристое тело, давит в сторону, уходит на глубину, снова готовится к прыжку.

Вот это, кстати, напрасно, – я уже все вижу.

Когда рыба только начинает выходить наверх, давлю удилищем вниз и в сторону, активно работаю катушкой: прыжок не получается, но все равно, за счет массы и рывка она отыгрывает у меня метра три под натужный визг фрикциона.

Снова бодаемся.

Да когда же ты, черт возьми, устанешь-то?!

Следующий прыжок погасить вот так вот сразу не удалось, но я все равно уже все контролировал, да и рыба начинала все-таки уставать.

Хотя пока и не подавала виду.

Продолжала бороться.

Изо всех своих немаленьких, надо отдать должное, рыбьих сил.

Но это – только пока…

…Через некоторое время я ее все-таки заборол.

Подтащил к отмели, поднял удилище в гору, взял свободной рукой за хвост, вытащил неспешно на берег.

Хороша!

Это – даже не искомая и никогда не ловленная «десятка», ради которой я сюда уже несколько лет подряд приезжаю.

Это, пожалуй, – побольше будет.

И прилично, похоже.

Вон какая спина толстая…

…Вынул из пасти тройник, оттащил подальше от берега, забросал привычно ветками.

Достал, трясущимися еще руками, из внутреннего кармана фляжку, сделал несколько мелких, дробных глотков.

Закурил.

Нет.

Даже не закурил.

Запыхтел.

Вот.

Сейчас, думаю, посижу, подуспокоюсь слегка.

И еще немного покидаю: просто чтобы дать нервам остыть перед возвращением и безудержным хвастовством в лагере…

…Вторая тоже взяла сразу, с первого заброса.

Поменьше, конечно.

Раза в два-три.

Но тоже – вполне себе даже и ничего…

…Когда уже вытаскивал на берег, услышал сзади осторожное покашливание.

Санечка, конечно.

Наверняка пришел обедать звать, типа, все готово.

Ага…

– Нормальный, – говорит, – экземпляр. Понятно, что ты тут задержался. Не трофей, оно конечно. Но вполне…

– Ты вон лучше под те кустики, – стараюсь отдышаться перед тем, как блесну у рыбы из пасти вытаскивать, – загляни. Потом и поговорим уже как-нибудь о трофеях. Трофеем, так сказать, больше, трофеем меньше. Ага…

Он, естественно, заглянул.

– Мама моя дорогая! – удивляется. – И как ты такого кабана только вытащить-то умудрился?! У нас такая рыба в море в сетки иногда попадается, хотя и очень и очень изредка. Так сетки рвет…

Я аж раздуваюсь от гордости.

Потому что это – серьезно.

Услышать такое от раздутого от природы своей собственной значимости северянина, помора, для которого все южане – только в разной степени приспособленные к выживанию в нормальных природных условиях недоумки – это комплимент.

Да.

Нечасто такое бывает.

Нечасто.

Впрочем, надо отдать должное, – заслужил…

…Снимаю рыбину, отношу ее к первой, достаю из кармана фляжку, делаю два глотка, протягиваю Санечке:

– Будешь?!

– Ну да, – кивает с уважением. – Буду, конечно. Тут есть за что…

…Пока он возится с флягой, вижу на плетенке небольшую «бороду», петля прямо на катушке торчит, и решаю сделать дальний заброс. Вон, допустим, под тот берег, там тоже камень симпатичный лежит.

Даже больше не для того, чтобы кого-то поймать.

А чтобы просто, за счет длины заброса, элементарно распуталась накрутившаяся из плетни «борода».

Ба-а-абах!!!

Есть!

Мощный, уверенный удар.

Опять – «трешка», не меньше.

А может, и побольше.

Вон как бьется-то.

Ого-го!

И мне ее сейчас еще и через стремнину вести…

– Сань! – кричу, перекрикивая шумящий Индель. – Хватай рыб, шуруй в лагерь. Зови народ! Обед отменяется, тут или стадо свежее подошло, или еще что, но у нее просто нереальный жор. Ты сам все видишь! Это – только третий заброс!!!

Саня несколько раз мелко кивает, хватает рыбин под жабры и чуть ли не бегом удаляется к лагерю.

Готов поспорить, что на берег со спиннингом он через несколько минут примчится самым первым.

Более того.

Именно к спиннингу он и кинется первым делом, как только бросит трофеи на стол в столовой и проорет, что пора бросать всё, ибо пошел клев.

Вот даже и не сомневаюсь.

Нет – он, конечно, – и егерь тут.

И директор.

Но все равно, прежде всего, – рыбак…

Глава 56

Святой источник

…Кстати.

Один мой знакомый, тоже Сашка, – языкастый, хитрованистый и слегка хамоватый егерь одной из любимейших моих рыболовных баз в верховьях Волги, на самой границе Московской и Тверской губерний, своими руками в лесу часовенку срубил.

И какую часовенку!

Загляденье!

Из ровных, тщательно ошкуренных бревен.

Одновременно и крепенькую как гриб, и – летящую, темную на фоне светлого северного неба.

Удивительное, на самом деле, без дураков, строение.

Да.

Сам, на скудную егерскую зарплату, покупал лес. Сам тщательно выбирал, сам рубил, сам шкурил.

И все – молчком.

Я бы и не узнал, если б другие егеря не сказали.

Причем поставил ее так, что на машине – не подъехать.

Только пешком, километров пять по тропинке в гулком сосновом бору.

Подальше от докучливых людских глаз.

Как он туда эти бревна таскал – просто ума не приложу…

…Но – построил.

Стоит.

– Как тебе это в голову-то пришло? – спрашиваю его как-то, нарезая крупными ломтями дорогую по их меркам московскую колбасу на закуску.

Он в это время чеснок чистит да хлеб кромсает.

Отловились вроде нормально, – с десяток неплохих судачков завалили, – можно и перекусить под сто грамм.

Ну, как «под сто»…

Как получится…

– Да не знаю, – жмет плечами в ответ. – Торкнуло что-то…

– Нормально, – хмыкаю, – тебя торкнуло. Так-то да…

Молчит.

Только посапывает.

Нарезали, разлили по первой, выпили.

Я закурил, он бутерброд с колбасой себе наладил.

Вечер, речка.

Мы в лодке сидим, за коряжник привязались, чтобы течением не унесло.

Волга, – она такая.

Только на вид спокойная.

Даже тут, в верхах.

Про «низы» я уж и не говорю…

…Сейчас перекусим, с часок на вечерней зорьке блесны помакаем, да можно и на базу возвращаться.

– Понимаешь, – говорит, дожевывая. – Источник там. Ну, родник. В воде вроде ничего особенного, а журчит – хорошо. Я как-то кабана гонял, ну и выбрел на него. Попил водички, посидел, послушал. Хорошо. Ну, и дальше побежал…

Замолкает, потом начинает хлопать себя по карманам.

Протягиваю ему пачку сигарет и, пока прикуривает, – разливаю по второй.

– Ну, и что дальше? – спрашиваю.

– А ничего, – снова жмет плечами. – Потом еще раз туда пришел. И еще. Давай выпьем, что ли?

– Давай, – соглашаюсь.

Выпили, помолчали.

– Ну, так вот, – говорит через некоторое время. – Так и стал туда ходить. А потом думаю: чего-то здесь не хватает. Прикинул – церковка бы хорошо тут стояла. Душевно…

– Часовенка, – поправляю.

– А, ну да, – вздыхает. – В церкви поп быть должен постоянный. Значит – часовенка. Мне говорили уже, до тебя…

– И что, – спрашиваю, – так все сам и придумал?!

– Ну, – отвечает. – Сам. Кто ж мне чё подскажет-то?

– Нормально, – качаю головой.

– Вот и я так думаю, – это он уже так, для поддержания разговора.

Выпили по третьей, снова закурили.

– Значит, сам? – переспрашиваю.

– Сам, – отвечает.

– А ты хоть знаешь, – смеюсь, – что она у тебя получилась в полном соответствии со всеми канонами русского средневекового деревянного зодчества?

– Откуда мне знать, – удивляется. – Я и в Бога-то не верю…

Вот так, думаю.

Ничего себе…

– Ладно, – говорю. – Давай еще по одной, да и пошли ловить дальше. Что-то мне подсказывает, что судак нынче вечером хорошо на бровках бить будет…

– Да, похоже, – кивает. – Его погода…

Разлили, зажевали бутербродами с колбасой и свежим деревенским чесноком, и он, отвязав лодку от коряги, стал аккуратно выгребать веслами на стремнину. Здесь, в коряжнике, мотор-то не особо заведешь, винт можно в две секунды убить.

На базе за такое и из зарплаты вычесть могут, а у него трое детей.

И жена в последнее время болеет, вот только недавно поправляться начала: я ему даже из самой Москвы для нее лекарства возил, по его просьбе.

А то бы могла – как говорится – и того…

…А я ящик свой открыл, приманки смотреть.

Тут ведь тоже думать надо, что ставить.

Погода-то – она хоть и «его», судачиная, но и от рыбака тоже многое зависит. Реку чувствовать надо.

Сижу, поролонки перебираю, волна плещет, в кустах подъязки играют, Сашка на веслах пыхтит.

Вечер как вечер, обычный.

Река как река.

А за поворотом, потом пять километров пешком по узкой лесной тропинке, журчит обычный лесной родничок и рядом с ним часовенка стоит свежесрубленная.

И откуда только, думаю, что берётся…

Глава 57

…Отловились в этот день – все.

Даже лучше, чем в тот раз, на Пане.

Рыба клевала фактически на каждый заброс и почти что на любую приманку.

И сопротивлялась, кстати, очень хорошо и серьезно: даже у меня три любимых «понтона», зараза такая, оборвала.

У людей все было еще серьезнее.

Алёна, есть у меня такое подозрение, спиннинг не угрохала только потому, что ей такой вот «неугрохиваемый» с самого начала выдали.

А вот Олег – сломал.

На рыбе, а не на забросе, что особенно показательно.

И Гена весь изматерился: у него с нахлыста аж два новеньких шнура для заброса «сухих мух» сёмужка сожрала.

Но оно того стоило, безусловно.

Я такого активного клева, если честно, на Кольском еще никогда не наблюдал, хотя и езжу сюда уже лет десять как скоро.

Санечка даже пошутил как-то не очень хорошо, с моей точки зрения: типа, – как перед войной.

Реально, кстати, не очень хорошая шутка.

Особенно с учетом того, что на юго-западе, на территории когда-то цветущей советской Украины, – война уже полыхает.

Причем – вовсю…

Я еще велел ему сплюнуть:

– Скажи спасибо, – говорю, – что еще хоть грибы не лезут так, как мне бабушка рассказывала, перед той, большой войной, было…

Саня сплевывает.

Но удержаться – все равно не может:

– Так июнь же! Ты сначала до осени доживи…

…Тьфу, прости меня Господи.

Язык, что твоё помело…

…Я взял еще одного «уверенного» хвоста, выпустил штук пять небольших, по сегодняшнему клеву, полуторакилограммовых где-то сёмужек и понял, что лично мне на сегодня, кажется, хорош.

А то жадность для мужика – штука, конечно, правильная.

Но не в таких количествах.

А умеренность следует поощрять…

…Вот.

Сижу.

Курю.

Смотрю, как народ по берегу с палками носится, рыбу корчует.

Фляжку время от времени потягиваю, смакуя маленькие глоточки.

Хорошо.

Даже славкина беда и наша общая проблема как-то немного в сторону второго плана сдвинулись.

Хотя там, оно, конечно, – еще решать и решать…

…По идее, разумеется, с таким-то уловом уже можно и на базу возвращаться: чай пить, перышки чистить.

Но что-то не хочется пока.

Лучше вот так вот, просто: посидеть, покурить, подумать.

Посмотреть на бегущую воду.

Нечасто вот так вот получается в нашей, довольно бестолковой, надо признать, биографии: спокойно самоустраниться от липкой жизненной суеты.

И – просто посидеть…

…А, вот и Глебыч идёт.

С тяжелым, туго набитым рюкзаком за плечом на одной лямке.

Тоже, похоже, наловился.

– Выпиваешь? – присаживается рядом на бревнышко.

Молча протягиваю ему флягу, он делает солидный глоток.

Встряхивает, проверяя остатки.

Хмыкает.

Достает из внутреннего кармана штормовки точно такую же, только полную фактически до краев.

Нюхает.

– О, – говорит. – А здесь, кстати, коньяк. Ну, как коньяк. Дагестанский. Но вполне достойный напиток, я как-то на себе проверял…

Я фыркаю.

– У них, знаешь ли, – кривлюсь, – не только партия на партию не приходится. Но и бутылка на бутылку…

Он поднимает брови вверх домиком, смотрит обиженно.

– Оскорбить хочешь, Валерьяныч?! – интересуется. – Это прямо с завода, через знакомых. Говна бы не предлагал.

Отбираю у него фляжку, делаю небольшой, осторожный глоточек.

Ого!

– Шикарно! – говорю, отрываясь, наконец, от горлышка. – Еще такое же есть?!

Ларин безжалостно ржет.

– Да, – подмигивает, – если честно, то целая трехлитровая фляга. Пластиковая. С завода. На самом дне рюкзака от вас, волкодавов, прятал. Я просто на «перед отъездом» ее оставить хотел, когда мы крайний день должны были в Умбе проводить да в бане нормальной париться. Ну, а теперь, после того, как Славяныч медведя-то заборол, какой смысл экономить?! Можешь не переживать…

Я подставляю ладонь, он лупит по ней с размаха.

Ай, молодца…

– Рыбы-то как, наловил?! – спрашиваю чисто для проформы.

Понятное дело, что наловил.

Иначе бы не пришел.

– Вот, – пинает рюкзак ногой. – Продовольственная программа выполнена. Таких кабанов, как у тебя, нету, конечно, но чисто по килограммам мяса норма даже и перевыполнена. Теперь только отпускать. Я просто все, что до бани поймал, «уральцам» отдал, а то мужики что-то совсем пустые были…

…Ай, думаю, Василь Дмитрич.

Ах ты старый пень.

Ай, молодца…

– Ну, за этих не переживай, – фыркаю. – Я им тоже пацанский подгон организовал. Вполне. Будут теперь у себя на Срединном Хребте кольскую семгу все лето жрать, наверное. А может, – даже и до зимы…

Смеемся.

Хитрованистые дядьки, конечно, наши уральские друзья.

Ой, и не говори…

– Рыбы, кстати, – мотаю головой, – в этом году что-то даже чересчур много. Причем активной как-то совсем не по-детски. Никогда такого не видел. Сашка вон даже пошутил как-то не очень по-хорошему: как перед войной…

Глеб кивает.

– Хреновая, – говорит, – шутка. Согласен.

Я закуриваю.

Глеба отбирает у меня фляжку с коньяком, делает глоток.

Возвращает, не закручивая крышечки.

Намекает, значит.

Ага…

– Кстати, насчет войны, – вздыхает. – Славян-то теперь на Донбасс точно не поедет…

Я жму плечами.

– Наша жизнь полна неожиданностей, – говорю банальную, в принципе, вещь. – Ты этого что, не знал?!

– Да знал, в принципе, – поджимает губы. – Я просто не об этом, в принципе. Он – не может. Понятное дело, почему. Тебя не пустят, и это правильно. Ты тут нужнее. Значит, придется – мне…

Чуть не захлебываюсь коньяком.

Ах, вот ведь черт.

Не в то горло попало.

Да…

– Ларин, – смотрю на него с интересом. – А ты не охренел?! Ладно еще Славян, у него пока просто мальчишество. Детство в жопе играет. Но ты-то куда, блин?! Взрослый уже вроде дядька как бы. Не навоевался, что ли, еще?!

Он наклоняет голову.

Смотрит куда-то вдаль.

– Ладно, – говорит. – Вернемся еще к этому разговору. Попозже когда-нибудь. Может быть, ты и прав. А может, прав я. Кому-то ведь надо, так?! А значит, – это еще с какой стороны посмотреть…

– Да с какой ни смотри, – обрываю его как можно жестче. – Славке это было важно как личности. Доказать что-то себе. Себе самому, а не нам с тобой и не маме с дядей. Плюс у него, как он считает, есть кое-какие долги перед страной, которые надо вернуть. У тебя же чистая прагматика: ты свои долги отдал уже. И давно. А значит, если вот так, чисто по-мужски, то тут не надо ничего выдумывать, а просто надо смотреть, где ты нужнее. Остальное чисто мальчишество. Вопросы у тебя есть?!

Он вздыхает и гладит пальцем переносицу.

Я так тоже делаю, когда думаю, или голова, допустим, болит.

Ага.

– Да думал я уже на эту тему, – признается, – но Славян…

– Славян, – обрываю его еще жестче, – сейчас залечит жопу и отправится на Донбасс вне зависимости от того, поедешь ты его туда «заменять» или нет. Или еще куда, если там вдруг неожиданно утихнет. Это даже не обсуждается. Я его и не пытался останавливать-то только потому, что для него это вопрос сугубо личный. Андастенд?!

Глеб думает.

Смотрит на воду.

Потом поднимает голову к облакам.

– Андастенд-то оно андастенд, конечно, – чешет поросший коротким, жестким волосом затылок. – Но к этому разговору мы еще все равно вернемся. Или не вернемся. Но потом. А пока ты хлебай давай. Не грей напиток. И передавай флягу товарищу, а то, тоже мне, расселся тут, как, понимаешь, цельный натовский генерал…

Глава 58

…На следующий день на Красную Горку мы с Глебом поехали больше поразвлечься: и «продовольственную программу» мы уже выполнили, и вожделенный «трофей» я уже как бы и зацепил.

При взвешивании, правда, выяснилось, что рыбина была даже меньше «десятки», всего девять восемьсот: как грустно пошутил Саня, – взвешивать надо было сразу же, но всем было не до этого, а когда вернулись – рыба уже «стекла».

Так что, можно считать – зачёт.

Но какой-то неприятный осадочек все равно остался, конечно.

Ну, да и Бог с ним.

Все равно, в принципе, – хорошо…

…Доехали, кстати, в общем, очень удачно: небольшие дожди и состоявшийся-таки сквозь мой сон вчерашний ливень, обошли Горку стороной, и болотина фактически пересохла, так что продираться через болото пришлось всего лишь метров пятьсот.

Другое дело, что это были те еще пятьсот метров.

Мало того, что сквозь густой кустарник, так еще и временами перепрыгивая с кочки на кочку, с риском нырнуть минимум, я думаю, по пояс.

Это только потом выяснилось, что Саня подобным образом просто расстояние «срезать немного решил».

А всего метрах в семистах вниз по течению реки есть вполне удобный, хоть и чуть более дальний переход.

Так что обратно добирались, можно сказать, со всеми удобствами.

Но – туда…

…Хорошо еще, что никто непосредственно в саму трясину не занырнул.

Но дошли.

Мы с Глебом тут же, приметив полянку поживописнее, с хорошим видом на речку, разложили на ней костерок, натащили из леска бревен, чтобы сидеть было удобнее, поставили чайник.

Ловить, собственно говоря, совсем даже и не хотелось.

Наловились, что называется.

То есть, – вообще…

Заварили чайку.

Я сходил на речку, долил воды в чайник, снова поставил на огонь.

Пусть кипит.

Все равно мне что-то даже спиннинг из чехла распаковывать неохота.

А виды здесь, конечно, – просто дух захватывает.

Глухая кольская тайга.

Бурная, порожистая речка, с барашками в белой пене.

На той стороне – красный, глинистый крутояр.

На нем сосны: желто-коричневые, светлые, – на зеленом, белом и голубом.

Да и этот берег, кстати, тоже не очень низкий, просто спуск к воде чуть более пологий: оттого, кстати, за нашими спинами и заболочено. Видимо, когда вода по весне совсем высокая, она через этот раздел, на котором мы сидим, переливает.

И разливается по болотине, не дает ей пересыхать.

Глеба молчит, травинку покусывает.

Я курю.

– Когда «большой проект»-то начинаем? – спрашивает неожиданно.

Я молчу.

Думаю.

– Что, собираешься все же успеть?!

Он смущается.

– Да, – чешет затылок, – вот во всем правда в твоих словах. Но все равно что-то не то на душе. Может, такие решения нужно не разумом принимать?!

Я внимательно на него смотрю.

Вздыхаю.

Он еще больше смущается: вот кому скажи, что бывший офицер «спецуры», «грушник», – хоть и давно, еще с девяностых, в отставке – ну, – не поверят ведь.

Лопоухий.

Лысый.

В очках.

Мешковатая одежда, как он любит, скрывает сухую, словно веревками перевитую фигуру.

Только движения чересчур точные для любого более или менее нормального человека: я вот так, к примеру, уже не могу, а у него – просто инстинкт.

Но не в этом дело.

Просто его когда на чем сладком поймаешь, – сразу начинает смущаться, ровно твоя девочка.

Ага…

– Вот как раз такие решения, – тоже срываю травинку, – надо принимать разумом. А не на чувствах и не на эмоциях, ни в коем случае. Потому как ты не детей делать собираешься. А идти людей убивать…

Поднимает бровь вверх, выгибает ее домиком.

Качает головой, едва ли не восторженно:

– Вот умеешь ты, Валерьяныч, – изображает ладонью какую-то сложную динамическую конструкцию, – повернуть. Да…

Я хмыкаю.

Надкусываю травинку, ощущаю горьковатый, пропитанный неярким северным солнцем сок.

Сплевываю.

– Умею, – соглашаюсь. – С вами по-другому нельзя…

Глава 59

Через некоторое время к костру присоединился Санечка.

– Что-то не клюет ни фига, – говорит. – Как вымерло. А обычно тут – тот еще аквариум. Замучиваешься тягать…

– Бывает, – жму плечами. – Может, опять погода меняется, ветер-то вон как крутит. Да и Бог с ним, в принципе. По мне, так вчера достаточно отловились. С головой. Вон, видишь, даже спиннинги не расчехляем. Чай будешь?

Саня согласно кивает.

– Буду, – говорит. – Я и от водочки попозже не откажусь. Или у вас сегодня безалкогольный день?

– Почему это безалкогольный?! – удивляюсь. – Вон, у Глеба в рюкзаке булькает. А у меня там закусь лежит, вполне. Вот вернусь в Москву, – там у меня и будут безалкогольные: и дни, и недели. Я же в столице вообще не пью, рассказывал уже, по-моему. Вот тут у вас только на рыбалках и отрываюсь…

– А я и в Москве, – кряхтит Глебушка, – от доброй рюмки в хорошей компании не откажусь. Хотя я и на рыбалках не жру, вон, как Валерьяныч. Это еще, кстати, фигня: видел бы ты, как он алкоголь по возвращении домой в зале выгоняет: под штангой пыхтит, как кролик на случке просто. Здоровый образ жизни, короче. Кефир и гантели. Пример для подрастающего поколения. А как приедет на рыбалку, так квасит так, что – и глаза бы мои не глядели. Вот в чем смысл этого лицемерия, Валер, не пояснишь?

Я морщусь.

– Тебе как, – спрашиваю, – по приколу или серьезно?

Глеб ржёт:

– Ну, по приколу, – я и сам могу…

Я вздыхаю.

Закусываю очередную травинку.

– А если серьезно, – кривлюсь, – то где-то ближе к сорока начал ощущать тягу к запойности. Вот никогда до этого не страдал, максимум легкий и вполне себе излечимый бодун. А тут как накрыло. На природе, на чистом воздухе еще туда-сюда. А в городе какой-то чисто Гитлер капут получается. Каких-нибудь скромных триста грамм вечером могут обернуться совершенно диким адищем с утра. Могут и не обернуться, конечно. Но лучше все-таки не проверять. Вот и встал перед выбором, либо каждый раз играть в рулетку с похмельем, вполне способным обернуться запоем, либо не пить вообще, либо что-то придумывать. Я и придумал выпивать только на рыбалках. Зато уж за всю мазуту. Вот и все…

Глебыч кривится:

– Но это ж самообман…

– А я знаю, – соглашаюсь неожиданно для него легко. – Это временное решение. И ненадежное, кстати, – все равно сорваться могу. Хотя и не так адски, как еще какие-нибудь пять лет назад, конечно. Но бывает. Альтернативы просто пока не придумал. Кроме «зашивки», конечно. Но это как-то, знаешь ли, Глебушка, не про меня…

– О как! – удивляется Санечка. – А я думал, что алкоголь проблема только у обычных мужиков. А у вас, в Москве, оказывается, то же самое.

Меня аж передергивает.

– Столько, – говорю, – Сань, сколько жрут топ-менеджеры в Москве, ни одному трактористу не выдержать. Просто здоровья больше, питаются лучше, да и напитки чище употребляют. А шары заливают еще больше, ибо работа нервная. Рюмка аперитива до, рюмка водки под суп, пару пива под горячее и дижестив после еды – рядовая обеденная норма рядового московского менеджера. Ежедневная, прошу заметить. Плюс что-то еще за ужином. В лучшем случае бутылка вина или пара-тройка кружек крепкого темного пива. Ну, а вечер в пятницу, – так это по-любому в говно. Вне зависимости от места работы, должности, специальности и прочих политических убеждений…

Санечка отрицательно качает головой.

Типа, – не соглашается.

На самом деле, – соглашается, конечно.

Только это ему не нравится ни фига.

– А я, – кривится, – думал, что большинство народа от бедности пьет. Да от отчаяния. А оно эвона как…

Тут мы уже с Глебом – оба смеемся.

Правда, – как-то нерадостно.

Но – тут уж такой смех.

Тема больная просто для многих из нас, к сожалению.

Увы.

– Эх, – вздыхаю, – Саня. Девственная ты душа…

– А что?! – обижается.

Я выплевываю травинку.

Лезу в карман за сигаретами.

Качаю головой.

Прикуриваю.

– Да я в хорошем смысле этого слова, – успокаиваю, выдыхая фиолетовый дым. – Все нормально, не дергайся. А пьют не от бедности. И не от безысходности. А от слабости и от нервов обычно, а этого добра что среди работяг, что среди начальства хоть завались. Просто начальник, в отличие от обычного бедолаги, на улице валяться не будет и на глазах прохожих сильно мелькать. А так – общая беда это, Санечка. И не только русская. Ты бы знал, к примеру, сколько в той же Англии пьют…

Саня поднимает на меня глаза, смотрит едва ли не презрительно.

– Тю-ю-ю-у-у-у, – тянет. – Будто я с ними не работал. У нас тут, на Варзуге. Можно подумать, сам про «английскую базу» не слышал. Работал я когда-то там. Специально пошел посмотреть и поучиться, как с туристами работать, перед тем как свой лагерь открывать. Так вы рядом с ними, с настоящими британскими нахлыстовиками, – тоскливые малахольные девственницы, я вам скажу. Я до того даже у нас в деревне не видел, чтобы человек уже лежал, а рука все равно к бутылке тянулась…

Смеемся.

Я посматриваю на небо: облака по нему бегут все быстрее и быстрее.

Ветер свежеет.

Дела…

…Я подбрасываю дров в костерок.

– Как у тебя катер-то, на ходу? – спрашиваю.

Саня кивает.

Морщится от попадающего в глаза дыма.

– Я же тебе говорил. Можем даже прокатиться, когда крайний день в Умбе ночевать будете. Трески в дорогу надерешь. Ты вроде говорил, что у тебя жена треску любит, или я путаю что-то?

– У меня…

Я расстилаю у костра штормовку, прямо на траву.

Земля достаточно теплая.

Не простужусь.

Аккуратно укладываюсь так, чтобы голова оказалась на расстеленном прямо на бревнышке капюшоне.

Вот так – кажется, хорошо.

– Только как мы ее довезем, треску-то, если ее не морозить до каменного состояния?! Это здесь у тебя прохлада, в центре России сейчас – ого-го!!! Под тридцать градусов, если еще не больше. Лето. Июнь месяц. Мы вон, правда, в дождь уезжали, но неделю перед этим я, наверное, на всю жизнь запомню, ибо кондиционер в квартире «потёк». Ни один дорожный холодильник такое не выдержит. Не довезем…

Саня садится на корточки, будто что-то такое разыскивает.

Копошится веткой в костре.

Обжигает ее до уголька, достает из кармана сигарету.

Прикуривает:

– Тут согласен, – кивает. – Вы, кстати, решили, что со Славкой-то делать будете?! В Москву повезете, тут оставите?! Я просто сегодня утром со спутника вашего жене звонил, спрашивал, как он там. Так вот: в общем-то, все нормально, в сознании. Воспаление удалось остановить, заражения вроде нет. Но вот только слабенький он совсем. Пардон за подробность, до толчка дойти не может, в утку гадит. Да понятное дело, и крови много потерял, и антибиотиками глушить пришлось как фронтовой авиацией: это тебе не честное железо, это – медвежьи когти. Ни фига не антисептик, короче…

– Это да, – ржет Глеб, – мишка, перед тем, как Славяна забороть, о маникюре вряд ли сильно беспокоился…

– Это точно, – трясет головой Санечка. – Короче, решайте сами, конечно. Но я бы лучше не рисковал…

Глава 60

…Через некоторое время Санечка свалил «еще немножечко покидать».

Вместе с ним свалил и Глеб: типа, не просто так же сюда, на Красную Горку, через такую болотину-то тащился.

Дай хоть одну рыбину соструню, что ли.

Чтоб потом не жалеть о бездарно построенной узкоколейке: в каждом из нас есть что-то от Павки Корчагина, вся жизнь которого есть преодоление трудностей, которые, в общем-то, просто не следовало самому себе создавать.

Я остался один и, признаться, даже немного задремал…

…Поэтому, когда проснулся оттого, что кто-то яростно ломился через кусты, сначала зашарил руками вокруг себя в поисках, естественно, снова по беспечности оставленного в лагере «мосберга»: думал – опять медведь.

Потом сообразил, что медведи так громко не ходят.

Особенно, – ежели по тайге…

…Ну, – все правильно.

Это оказался Гена.

И, что характерно, не только не медведь.

Но даже и не крокодил…

…Я наконец-то проснулся.

Примерещится же такое.

К тому же Гена – ага, вот действительно – вот он.

И вправду идёт.

Причем, что характерно, – не через кусты, а как все нормальные люди: по тропинке.

И – не шумит.

А шумит – это ветер в кронах, который, кажется, опять усиливается.

Быть дождю…

…Устроился поудобнее.

Подбросил веток в костерок.

Помахал рукой…

– Ого, – говорит, – а ты тут уютно устроился. А я напрасно полберега исхлестал…

– Не ты один, – жму плечами. – Санечка тут приходил, тоже жаловался. Ни одной потычки. Неудивительно, кстати, раз она вчера клевала как сумасшедшая. Не каждый же, в конце концов, день…

– А ты, – пристраивается на бревнышке, – так на берег и не ходил?

Опять жму плечами.

– Не ходил, – говорю. – И не жалею, как выясняется. А если серьезно, то я вчера наловился. Вот, сижу, наслаждаюсь, так сказать, единением с природой. И мне хорошо…

Он хмыкает.

– Завидую, – улыбается.

И я понимаю вдруг, что – ни хрена он мне не завидует.

И вот это вот – действительно хорошо…

Глава 61

…Через некоторое время у костерка собрались все.

Даже звать никого не пришлось.

Первым подтянулся дико недовольный Глеб: не любит он впустую блесны мочить, – хоть и был готов к «бесклёвью», но все равно обидно. Потом подгреб такой же нерадостный и даже как бы немного виноватый Санечка.

И только после этого на тропинке нарисовались Олег с Алёной, единственные, как выясняется, кто сегодня хоть что-то поймал: рыбина была небольшая, явно меньше двух килограммов.

Вчера таких выпускали, даже особо не раздумывая.

Но так-то вчера.

А сегодня даже это лучше, чем совсем ничего.

Рыбалка – вообще штука такая… вариативная…

Попили чаю, решили перекусить, покидать после этого еще минут сорок и, если результат будет аналогичным, возвращаться домой.

В лагерь, в смысле.

Но он уже тоже почти что дом: человек такая скотина, я уже давно это заметил, что моментально ко всему привыкает.

К лагерю в том числе…

…Расстелились.

Вынули из рюкзаков то, что Бог послал.

И еще немного добавили.

Санечка сбегал к машине (ну, – как сбегал, по болоту особо не побегаешь, но он местный, ему, что называется, не привыкать), принес оттуда сало, овощи и колбасу, плюс пару бутылей «шила»: из песни слова не выкинешь, извините.

Ну, и, разумеется, котелок со сковородкой.

Развели пламя в костре побольше, залили воды, поставили вариться гречку.

На сковородке тем временем, на том же костре, рядышком, на жиру, извлеченном из банки тушенки, обжаривались свиные шкварки.

И лук.

Кольцами, разумеется.

Эстетика – она добавляет аппетита, так уж у нас заведено.

Да и вообще, если можно сделать что-то хорошо и красиво, зачем это делать еще как-то по-другому?!

Для себя же.

Не для кого-то еще…

…Алёна тем временем порезала хлеб и колбасу.

У женщин это почему-то всегда лучше получается, чем у нас, мужиков.

А, ну и чеснок почистила, конечно, целую головку. И в кашу, и так – чисто, что называется, закусить.

Я сходил на речку, помыл огурцы с помидорами.

Глеб достал из рюкзака ноль пять беленькой и стаканчики, потом хлопнул себя по лбу и под аплодисменты присутствующих извлек уже из моего заплечного баула буханку «бородинского», банку мелких маринованных огурчиков и плавленые сырки «Дружба»: самый что ни на есть классический и чисто рыбацкий закусон.

Разлили.

Под такую-то красоту.

– Ну, – поднимаю, – за неудавшуюся сегодня рыбалку. Иногда надо и так, потому что без трудностей и неудач нам нечем оттенять приятности и победы. Ну, и – за Олега с Алёной, которые и позволили нашей доблестной компании, – хотя бы «уйти от нолей»…

…И – хлопнул.

Даже как-то особо не подготавливаясь.

Ух!

Как-то уж очень неожиданно – зло пошла.

Еле протолкнул…

…Аж передернуло.

Но, – нет, все нормально.

Закусил.

Потом посидел, подумал, и попросил еще по одной.

– Что-то не распробовал, – смеюсь.

Изо всех сил делая вид, что все нормально. И идет ровно так, как изначально и было запланировано…

…Вторая пошла легче.

Но главное, – понять все-таки удалось.

Запал, что называется, – прошел.

Как говорит наш временно, по уважительной, врать не буду, причине, отсутствующий Славик: «клиент, кажется, припился».

Теперь – могу пить, а могу и не пить, – просто по желанию.

Еще дня три-четыре, и можно вообще на чай переходить.

Мы как раз, по идее, в поезде в это время будем обратно домой возвращаться, стук колес слушать да о будущем размышлять.

«Городской стресс» – успешно «пропит» и снят.

Отдых, в принципе, – удался.

Ну и слава Богу, за этим, в принципе, и ехал.

Славку только жалко.

Дурацкая, конечно, история с этим гребаным медведем получилась.

Да…

…Привстал, собрал шкварки и прожарившийся золотистый лук со сковородки, переложил в миску.

Когда гречка будет «доходить», «парясь» рядом с костром, прикрытая сверху тряпкой и уже заправленная тушенкой, – тогда и бросим.

А пока, думаю, на сковородке можно и колбаски поджарить немного.

А то – что-то как-то захотелось.

Да и всем остальным, думаю, под водочку будет – самое оно…

– Как-то у вас все очень вкусно, мальчишки, получается, – сверкает веснушками Алёна. – Вот вроде бы обычная гречка. На костре. Но пахнет уже так, что я ее сырую готова навернуть. Или вот обычная вроде водка…

Я не выдерживаю, фыркаю:

– Вообще-то, – говорю, – девочка – это называется довольно просто. Свежий воздух. Плюс, безусловно, – по берегу находилась еще. Вот и проголодалась…

Она смеется.

Жестом просит у меня сигарету: курит она, насколько я понимаю, очень редко, но все же иногда «балуется».

Даю, отчего же не дать.

А заодно и сам закуриваю.

Пора…

– Ну, – подмигивает, – на «девочку» я, пожалуй, согласна. Но не на «дурочку» же. Все я прекрасно понимаю. И насчет «нагулялась», и насчет «проголодалась». И даже насчет «свежего воздуха». Но все равно – вкусно же пахнет!

Смеемся.

Санечка разливает по третьей: совсем-совсем по чуть-чуть.

Грамм по пятнадцать, наверное, не более того.

И это правильно, думаю, – сегодня нам некуда спешить.

Посидим…

– Вкусно, – соглашаюсь. – На речке всегда все вкусно. За этим, собственно говоря, и ездим сюда. Ну, не за жратвой, разумеется. Это я так, фигурально выразился. За все вместе. И чтобы всем было хорошо…

– А ведь это тост, – смеется Санечка, – похоже.

Я киваю.

Чешу подбородок, ухмыляюсь.

Глебушка тем временем снова разливает.

Ну, тост, так тост.

Будем говорить.

– В нашем рыбацком братстве, – поднимаюсь, – на этой неделе стало одним человеком больше. И я тут не про Олега с Геной, они и так рыбаки. И, ведь что характерно и приятно, человек этот очень хороший и, не последнее дело, красивый. А это правильно, и не потому, что «красота спасет мир»: вот сколько себя помню – никого она еще пока что ни хрена не спасала. Да и не надо ей никого спасать, у красоты – тупо другие функции: ей – достаточно просто быть, и желательно где-то неподалеку. А мир мы – и сами спасём, если потребуется. Так что, Алёнушка, – за тебя!

– О-о-о!!! – гудят мужики, поднимаясь на ноги и чокаясь. – Хорошо, зараза, сказал!

Глава 62

…Вечером удалось поговорить по спутнику со Славяном, ему врачи наконец-то разрешили.

По мобильному, который Саня у дочки отобрал, чтобы ему оставить: славкину-то мобилу ему никто, конечно, и не догадался в карман в тот момент положить, – что, извините, вполне естественно.

Было, так сказать, – немного не до того…

…Ну, так – поговорили.

Недолго, конечно.

– Как ты там? – спрашиваю.

– Зашибись, – смеется слабеньким голосом. – Каждый вечер хорошее вино, музыка и новая красивая девушка. Что ерундистику-то спрашиваешь, Валер?! Естественно, хреново. Нога болит, башка от уколов отсутствует. Даже книжки читать не могу. Мозг плывет, глаза сами закрываются. Только одна радость: сегодня подтвердили, что ногу уже точно не оттяпают. Воспаление, типа, удалось прибить. Теперь на поправку пойду…

– Ну, хорошо, – говорю. – Не переживай. Для начала сейчас попрошу Санечку связаться с женой, пусть она тебе телевизор в палату купит. Какую-нибудь недорогую панель на стенку. Деньги я Сане отдам. На больничке – самое первое дело, когда такое состояние, как у тебя сейчас. И отвлекает, и не напрягает сильно, и выключить можно в любой момент. А послезавтра уже и мы сами в Умбу подъедем, привезу тебе твой планшет и мобилу, куплю местную симку, чтобы по Интернету полазить можно было в удовольствие. Ты, самое главное, пукан теперь береги. Он у тебя знатный теперь, меченый, со шрамом…

– Да пошел ты, – снова смеется. – До пукана миша не достал. А на бедре – да, шрам знатный будет, говорят. Я пока за бинтами и не видел толком…

– И не смотри тогда, – хмыкаю. – Я видел, выглядит довольно хреново, если честно. Рассмотришь, когда заживет…

Смеемся уже вместе.

– Кстати, спасибо, – говорит. – Врачи сказали, что вы там у меня очень грамотно все обработали. Так что с меня стакан.

– Это безусловно, – соглашаюсь. – Но для начала давай выздоравливай. Пока.

– Пока.

Вот, в принципе, – и поговорили…

…Пододвинул к себе чашку с остывающим чаем.

Отхлебнул.

Оглядел пустующую перед ужином столовку.

Чем бы себя занять, думаю?

Книжку, может, почитать?!

О!

Глебыч идет.

– Привет, – машет рукой. – Я издалека слышал, что ты со Славянычем разговаривал?

Я киваю.

– Было, – говорю, – дело. Нормально у него все. Ну, точнее, в нормальных параметрах, так-то хреново, конечно. Но выходит постепенно. Надо сейчас попросить Сашку, пусть позвонит жене, чтобы телевизор ему купила. Недорогую какую-нибудь панельку. Баксов за двести-триста, круче там и не нужно. Бабки отдадим. А то он пока читать даже не может, а на больничке тоскливо, сам знаешь…

Глебушка соглашается.

Тоже идет, заваривает себе чай.

Как раз чайник вскипел.

– Тут согласен, – играет в кружке пакетиком. – Я, кстати, подумал над твоими словами. Ты прав, не поеду я на Донбасс. Лучше деньгами помогу. Не та еще история, чтоб «свистать всех наверх». Я тут пока нужнее. Хотя…

Я морщусь.

– Что, – спрашиваю, – старый, так сильно пострелять захотелось?!

– Да башку, – злится, – кой-кому прострелить захотелось. По старой памяти. И дело тут ни в какой не в «пропаганде». Просто мы оба знаем, что это такое: «Град» по жилым кварталам. Там же люди живые. А это вообще звиздец…

Я молчу.

Сказать тут, в общем-то, как бы особо и нечего.

Так что лучше вообще ничего не говорить…

…Глеба мгновенно остывает.

– Что-то у меня, – жалуется, – голова после дневного выпивания и послеобеденного сна побаливает чуть-чуть. Поправим прицелы?

– Отчего бы и нет, – жму плечами. – Я тут, кстати, перед тем, как Славяну звонить, на кухню прогулялся. В общем, если ты снимешь с тарелок крышки, то ты увидишь, что в одной из них семужий малосол. В другой хлеб. В третьей овощи. А вон в тех, дальних мисочках, в одной сливочное масло, а в другой икра наконец-то «дошла» до нужной для употребления кондиции. Нормальная уже такая икра, не «пятиминутка». Так что – давай, разливай…

Глебушка восхищенно поднимает вверх большой палец.

Поджимает губы.

Разливает.

– Умеешь ты в этой жизни устраиваться, – качает головой, – Валерьяныч. И советы иногда нормальные даешь. За тебя!

Чокаемся.

– Приятно, – хмыкаю. – Это ты удачно пошутил…

Выпиваем.

Над Инделем, кстати, под вечер, хоть и полярного дня, сгустился сырой непроглядный туман.

И – вверх тянется, уже почти что к лагерю подобрался.

Это, думаю, – нехорошо.

Сыро.

Да и вообще…

Глава 63

…После ужина неожиданно заспорили о постмодернизме.

Вот казалось бы: Кольский полуостров, быстрая таежная речка, палаточный лагерь, комары.

И – постмодернизм.

Скажите, какая взаимосвязь…

…Солировал на этот раз Гена.

Ну, ему положено.

Режиссер…

– Я вот чему поражаюсь, – горячится. – Нет, право на творческий эксперимент есть у каждого. Никто не спорит. Но вот куча говна посредине сцены не может нести никакой концептуальной нагрузки. Просто потому, что у нее не может быть никакого ни «второго плана», ни «сверхидеи», ни смыслового содержания. Вот как ни крути – это просто куча говна. Которая воняет. И все…

– Погоди, – размахивает в ответ руками Алёна, – погоди, Ген! А как же Ахматова?! «Когда б вы знали, из какого сора, растут стихи, не ведая стыда…». И при чем тут вообще какой-то «постмодернизм»?!

Получается у нее, надо сказать, – красиво.

Да и вообще, – очень ладная девочка какая-то.

Или это я уже с «голодухи»?!

Ага…

…Гена ухмыляется.

Раскуривает погасшую трубку.

Я – иду наливать.

– Это Ахматова тут ни при чем, – успокаивается немного. – А постмодернизм еще как при чем. Потому как Анна Андреевна на этом самом навозе цветы выращивала. Холила. Лелеяла. А для этих орлов главным «предметом творчества» оказывается сам навоз. И объектом творчества тоже. А говно, помноженное на говно, – что из этого в сумме-то может получиться, при отсутствии иных ингредиентов?!

– Во-во, – прихлебывает, отдуваясь, кипяток с сахаром, выдаваемый за чай, Санечка. – Тут у нас тоже один такой творческий человек выискался. Не в Умбе, правда, в Кандалакше. В Умбе такие долго не проживут, тут поморы, чё. Тут и убить за такое могут: море, тайга, ищи потом его, без вести-то пропавшего. А в Кандалакше много народу приезжего, особенно на самом комбинате много работают. Ну, так вот. Протестовал он против чего-то, перед проходной на алюминиевом заводе. Обмазался какашками, на грудь табличку повесил: типа – экология дерьмо, в дерьме живем, и я вот это вот и символизирую. Не оценили мужики, ногами бить брезгливо было, так они его дрынами огуляли, еще и милиция не приехала. Сейчас в Питер переехал, статьи, говорят, пишет про дремучий русский народ. Но сначала месяца три на больничке все-таки отлежал, тут уже не поспоришь…

– Вот! – радуется Гена. – Видишь, девочка?! Народ у нас – мудр…

Я тем временем остатки виски долил по стаканчикам.

Придется теперь исключительно водку пить да «шилом» захлёбывать.

Нехорошо.

Хотя заветная литрушечка «сингл молта» и у меня, безусловно, в рюкзаке в палатке – заныкана.

Да и, думается мне, – отнюдь не у меня одного…

– Да не в этом, Ген, дело, – вздыхаю, расставляя стаканчики, так сказать, перед участниками дискуссии. – То, о чем ты сейчас рассказываешь – это не постмодернизм. Потому что невозможно быть постмодернистом, не зная, что такое структурализм и постструктурализм. Не читая и не изучая внимательно хотя бы Дерриду и Гуссерля. Не интересуясь Бодрийяром и Лиотаром. Не прочитав «Капитализм и шизофрения». Не страдая хотя бы над поздними работами Бахтина. У нас же, как говорит один «известный галерист»: «постмодернизм – это образ жизни». А это неминуемо может привести только к куче говна на сцене. Во всех смыслах этого слова, кстати. Вот. Такие, простите, дела.

– Ого! – смотрит на меня удивленная девушка. – И ты хочешь сказать, Валер, что ты все это читал?!

– Да упаси меня Господи! – смеюсь. – «Читать» данные тексты, в нормальном человеческом смысле этого слова, я скажу так: решительно невозможно. Я, Алён, все это – не читал. Я все это изучал. С карандашиком. Работа у меня такая. А свою работу я, уж ты меня извини, привык делать хорошо…

– То есть, – вскидывается Геннадий, – ты хочешь сказать, что на самом деле это не тупое, бессмысленное разложение?!

Я хмыкаю.

Отхлебываю из стаканчика.

Может, думаю, чаю тоже имеет смысл заварить?

– Разложение, – киваю, – безусловное. Но все-таки не совсем бессмысленное. Вот, к примеру, единственный, наверное, более-менее «настоящий» постмодернист в русской литературе – это Владимир Сорокин. Я его, признаться, не очень люблю, но он все-таки – настоящий. Так вот, свой метод он сам когда-то называл «гниением стиля». Полагая, я так понимаю, что когда «мясо» окончательно догниет, тогда и откроется то, что оно скрывает. «Кости мира». Архетипы, если угодно. Или еще что. Труположество, безусловно. Но отнюдь не бессмысленная куча говна посредине сцены, о которой Гена так сегодня весь вечер переживает. В смысле, то, что «куча» – даже и не обсуждается. Цвет, запах, консистенция, так сказать: все присутствует. Но это уже все-таки не совсем бессмысленно, да…

Гена – молчит.

Обдумывает.

– Я, кстати, – вздыхает Глеб, – Сорокина пробовал читать. Был он модным одно время, помню. Отвратительное зрелище, безусловно. Но, Валерьяныч прав, не бессмысленное. Что-то за этим есть…

– Ты еще, – смеюсь, – последний германовский фильм сходи тогда посмотри. Вот уж где «отвратительное зрелище» в самом чистом, незамутненном виде…

– А зачем тогда себя мучить, – удивляется Санечка, – заставлять себя все это смотреть?! Чё, делать, что ли, больше нечего?!

Я вздыхаю.

– Ну, что касается меня лично, – говорю, – то мне это по работе надо. Раз уж я занимаюсь в некотором роде культурологией. Мастер-то Герман, Царствие ему Небесное, – был реально большой. Инженер – он тоже не всегда в чистой лаборатории да в белом халате перед аккуратным листом ватмана. Но иногда и в машинном масле по самые, извини… м-м-м… уши. Издержки профессии. Да…

– И мне тоже надо было, – вздыхает Гена. – И тоже по работе. Камера у него, конечно, абсолютно гениальная. И детали. Но как я эти часы там, в этом зале выдержал, – просто ума не приложу. Отвращение на уровне физиологии. Ад. В смысле – самым натуральным образом тошнит иногда. Достаточно сказать, что до финала в зале досидели процентов двадцать от силы. А показ был профессиональным. В зале – режиссеры, сценаристы, критики. Пресса, разумеется. А вот – все равно «не шмогла»…

Я киваю.

Фыркаю.

– Так и я, – соглашаюсь, – именно про это и говорю. Фильм – гениальный. По-настоящему большое кино. Но эстетически настолько отвратительное, что зачем его смотреть обычному, непрофессиональному зрителю, просто – ума не приложу…

Санечка качает головой.

– Сложно у вас всё, – вздыхает. – Хотя, как, наверное, – и везде…

Я согласно хмыкаю.

– А что касается описываемых Генычем «акционистов», – вздыхаю, – то тут я об одном только сожалею. Что им не удается довести начатое до конца. Например, тому же Павленскому – зашил себе рот, расшили в «скорой помощи». Замотался в колючую проволоку – менты размотали. Прибил яйца к Красной площади – опять «скорая помощь». Отрезал ухо – опять менты сняли с крыши. Зачем вы мешаете человеку?! Пусть сидит в колючке с зашитым ртом и прибитыми яйцами, без уха. Да и хер с ним…

Алёна гаденько хихикает.

Потом зажимает рот ладошкой.

– У меня слишком богатое пространственное воображение, – жалуется. – Валер, так же нельзя…

Глава 64

…Назавтра мужики договорились опять ехать на Красную Горку.

Пробовать.

Да и лицензию закрывать надо.

И – не наловились еще…

…Я, кстати, немного подумав, решил как минимум никуда не ездить и остаться в лагере, а как максимум – взять ружьишко да по берегу немного в одиночестве побродить.

Привести мысли в порядок, так сказать.

Лучше – вместе с головой.

Да.

Может, думаю – стоит даже на скальник слазить, который в паре километров ниже по течению: там сужение, вполне серьезный порог и весьма симпатичные горки. Думается там, по крайней мере, лично мне очень даже и хорошо.

Да и вообще – ходится хорошо…

…Нда.

А вот вслух говорить – этого точно не стоило.

Потому как об одиночестве после этого оставалось только мечтать: Алёна сделала та-а-акие глаза, когда отказывалась ехать на Горку и просилась на скальник, что отказать ей мог только совсем уж жестокосердечный человек.

Там-то она меня и трахнула, кстати.

Чего, собственно говоря, по-любому следовало с самого начала и ожидать…

…А начиналось все – куда как более хорошо.

Прогулялись до скальника.

Поболтали совершенно необязательно и при этом не скучно.

Забрались на крутояр.

И – черт меня дернул ей эту ложбинку укромную показать, которую мы со Славяном два года назад для себя открыли: о ней вообще никто не знает, даже Глебу вроде не показывали. То ли самим жалко было, то ли руки просто не дошли.

Да неважно.

Там такой узкий проход между двух небольших скал, за кустарником, и – прямо на речную террасу: метров шестнадцать примерно, с четырехэтажный дом высоты – над гневной в этом месте рекой.

Идеально защищенная и от ветров, и от любопытных глаз площадка.

Пересекающий ее промывший ложбинку ручеек, ныряющий под камень в конце, чтобы, наверное, где-то ниже скатиться и пополнить бурливый Индель.

Подходишь ближе к террасе: грохот – страшный.

Отступаешь ближе к скалам – почти звенящая тишина.

В ясные летние дни – сверху безветренное солнце, снизу – тянет прохладой чистой, словно горный хрусталь, бешеной текучей воды.

Под затянутой джинсами задницей – гладкий, как отполированный, и вдоволь нагретый нежарким северным солнцем то ли гранит, то ли базальт.

Я и сам, честно говоря, не понял, как все это настолько быстро и настолько естественно произошло…

…Лежим.

Отдыхаем.

Слушаем отдаленный грохот беснующейся внизу, на порогах, зажатой в каньон реки.

Заслужили, да…

– О продолжении, – водит пальцем у меня по ключице, – я так понимаю, лучше даже и не заговаривать? Или как?

Я, насколько могу, жму плечами.

Со всеми степенями осторожности, что называется.

Слишком драгоценный груз на груди…

– Меня, – фыркаю, – жизнь, конечно, уже отучила зарекаться. Но тут есть проблема, конечно. Мы с тобой, к сожалению, не только из разных городов, девочка. Мы с тобой из разных миров…

– В смысле? – упирается мне подбородком почти что в солнечное сплетение.

Я улыбаюсь, выгибаю бровь домиком.

Несильно жму на хулигански вздернутую кнопку носа.

– Пи-и-ип, – говорю. – Догадайся, в смысле, сама…

– Гкхм, – садится.

Загораживая мне солнце и закидывая назад густые, тяжелые волосы.

Ой-ёй-ёй-ёй-ёй.

Какие мы… м-м-м… идеально прорисованные.

И… опять-таки «м-м-м» – соразмерные.

Да.

– Что значит из разных миров?! – морщит веснушками. – Объясни!

– Ну, во-первых, возраст, – снова жму плечами. – У меня дочка от первого брака, считай, твоя ровесница…

Она снова морщится.

– Это – такая фигня…

– Согласен, – наклоняю голову. – Фигня. Только эта фигня накладывает из-за этой разницы некоторый алгоритм поведения. Тут уже слишком важна становится определенность, знаешь ли. Или краткосрочность, или обязательность. Ко второму я, честно говоря, не готов. Да и ты вряд ли…

– Это точно, – трясет медовыми в свете солнца волосами. – С доминирующими самцами твоего типа обязательность слишком пугает. Для этого нужно быть или очень сильной женщиной, или уж совсем женщиной-женщиной. Такой, которая непрерывно млеет. И не боится бояться. Есть такой тип, готовый заранее пожертвовать собой…

Я достаю сигареты, прикуриваю.

Ей и себе.

Смотрю за кромку террасы, защищающую нас от ветра.

Там, в бледно-голубом, словно выцветшем небе несутся куда-то розоватые с белым, подсвеченные низким солнцем, пушистые северные облака.

Хорошо здесь все-таки.

Хоть и не всегда.

Я это как человек, время от времени приезжающий сюда зимой ловить со льда упрямого местного хариуса, говорю.

Иногда – как задует…

…Полярный круг все-таки.

– Есть, – вздыхаю. – Да. Есть такой женский типаж. Не моё. Сразу даю по тапкам…

Она неожиданно замирает.

Потом совершенно по-мальчишески подмигивает, морщит хорошенький носик и довольно гнусно хихикает:

– Вот-вот, – опять поправляет, приподнимая тем самым тугую, тяжелую грудь, густые, просвеченные насквозь золотисто-розоватым светом роскошные медовые волосы. – Таких, как ты, – надо держать в любовниках. В этой ситуации в вас можно даже влюбляться. Но ближе все равно лучше не подпускать.

– Так-так, – хмыкаю, – интересно.

– Да ничего интересного, – смеется, прикусывая нижнюю губу мелкими ровными зубками прирожденной и закоренелой хищницы, – просто чревато. Умные девушки, а я умная, это прекрасно понимают. Вот и все…

Я улыбаюсь.

Потом немного морщусь.

Потом подмигиваю.

– Обыкновенно, – смеюсь, – это девушкам только кажется, что они умные. А на самом деле они просто самоуверенные…

– Ах ты!

Падает на меня, прижимается грудью. Стучит кулачками по плечам:

– Ах ты сволочь!

Отпрыгивает назад, по-кошачьи выгибается, снова прикусывает губу.

Смеется.

Дожидается, когда я выброшу докуренную почти что до самого фильтра сигарету.

Снова прижимается, но не наклоняясь, а как бы перетекая из одной точки пространства в другую: выглядит это невероятно красиво.

– А можно, – шепчет, теребя мелкими ровными зубками мочку моего уха, – девушка немного отдохнет? Например, сверху?

– Да ща! – фыркаю, рывком переворачивая ее на спину.

Она смеется, упираясь мне ладонями в грудь.

– Тогда девушка готова слушаться, – смотрит мне в глаза.

Долго.

Не отводя взгляда.

И я понимаю, что на самом деле глаза у нее – зелено-карие, мягкие, с удивительными светлыми искорками по самому краю зрачка.

И что я в них довольно быстро тону…

Глава 65

…Вечером, после ужина, я все-таки взял спиннинг и еще раз пробежался по речке: от Ручья до Дальнего Камня.

Завтра все-таки – уезжать.

Взял пару сёмужек, обеих, разумеется, отпустил в естественную среду обитания: рыбы наловили достаточно, еле в холодильник влезла.

Плюс еще та, что засолил.

«Почувствуй себя немного браконьером», да…

…Посидел, покурил у «своего» камня, из-под которого так и не вытащил ту заветную «десятку».

Справедливости ради, кстати, я ее вообще пока так и не вытащил: да, не хватило каких-то грамм, но – все же, все же…

…Что еще?!

Познакомился с любопытными, но вряд ли оставившими какой-либо след в моей жизни людьми.

Ну – если только так.

Черточки.

Воспоминания.

Да, а еще – завел не имеющий никаких перспектив и оттого бессмысленный, хоть и красивый, в общем-то, роман.

С девочкой, считай, в два раза моложе себя – это, конечно, безусловно, льстит, но…

Вот именно – «но».

Ладно.

Проехали.

Возникнут проблемы – будем тогда и решать.

Сейчас-то чего?!

Сейчас интересней Славян…

…Завтра мы приедем в Умбу, как и было запланировано, больше чем за сутки до отъезда на поезде.

Мы каждый год так делаем: вполне нормальное желание до возвращения в столичную цивилизацию из дикой, в принципе, заполярной тайги пройти хотя бы какой-то промежуточный этап.

Ну, типа, – хотя бы помыться и побриться.

В баню сходить.

Хотя мы ее опять заранее заказать забыли.

Впрочем, ни с банями, ни с гостиницами в Умбе проблем нет.

Бронировали гостишку только потому, что привыкли именно к этим местам, да и хозяевам, нас уже несколько лет заботливо принимающим, приятное сделать надо.

А так…

…Теперь за эти сутки вместо нормального человечьего отдыха надо решить вопрос со Славяном.

Во-первых, – выяснить у врачей, насколько он вообще принципиально транспортабелен. И если нет, то когда будет.

Это важно.

Во-вторых, разобраться, имеет ли смысл оставаться с ним в Умбе одному или обоим.

Да и вообще.

Исходной информации маловато, что тут впустую гадать.

Доживем до завтра – посмотрим.

Надо сначала дожить…

…Потушил окурок, запаковал в пустую пачку, засунул в карман.

Чего мусорить-то, в такой неописуемой красоте?

Нет, не то чтобы я был настолько повсеместной чистотой озабочен, да и окурок – это тебе не пластик.

Органика, сгниет без последствий для окружающей среды, моментально.

Но если есть возможность потом спокойно в костер в лагере выкинуть, то зачем?!

Посмотрел напоследок на речку.

Повздыхал.

Да и побрел потихоньку в лагерь: надо было бы с вечера собраться, хотя бы в общих чертах, чтобы с утра по территории в поисках рассредоточенных по различным местам шмоток не шнырять: непромокаемая штормовка, если мне склероз, к примеру, не изменяет, так в «столовой» с позавчера и висит.

А ведь если в спешке, то потом забуду – и совершенно точно обыщусь.

Да…

Глава 66

…Правильность ставки на вечерние сборы – с утра, кстати, совершенно блистательно оправдалась.

Опыт все-таки.

И мастерство, которое не пропьешь, как бы я всю эту прошедшую неделю только ни старался.

Угу.

Мы с Глебом уже давно пили кофе, загрузив тубуса и рюкзаки в кунг труженицы-«шишиги», когда наши новые друзья всей компанией носились по лагерю. Разыскивая то бюстгальтер от купальника Алёны (зачем он ей здесь?), то генин футляр с любимыми трубками, который он в самый последний момент, естественно, где-то совершенно радостно пролюбил.

Я же говорю: так всегда и бывает, если заранее не подготовишься.

Бестолковщина…

…Времени свободного в запасе оставалось, на самом деле, еще полно, так что нервничать и торопиться было совсем необязательно.

Но наблюдать за перемещениями этой троицы по лагерю со стороны все равно было довольно смешно.

Наконец вроде упаковались.

Как следует перед этим между собой переругавшись, разумеется.

Потом вроде как помирились.

Подтянулись в «столовку».

Олег «Недмитриевиеч» даже приволок с собой бутылку весьма пристойного коньяку, посидеть, так сказать, на дорожку.

Выпили.

Посидели.

Обменялись насквозь необязательными фразами на тему «как все было хорошо» и «надо обязательно встретиться на следующей рыбалке». Мы поделились с ними рыбой, что снова вызвало немедленную суету при упаковке: ловили они все трое, надо отдать должное, пока довольно-таки хреновато.

Ну, – тут все как в обычной человеческой жизни: все зависит от задач.

Ставишь перед собой задачу «побывать и отдохнуть» – этого вполне себе даже и достаточно.

И нечего голову забывать.

Удовольствие получишь и так.

А вот уже если хочешь все делать осмысленно, посылая приманку именно туда, где по твоим представлениям должна находиться рыба, «понимать реку», «читать» ее – нужно уже учиться.

Если тебе это нужно, разумеется.

Большинству все-таки – нет.

Еще раз: тут все зависит исключительно от задач.

Как в том анекдоте про заику и золотую рыбку: для начала научись вопрос правильно формулировать.

А то, не приведи Господи, загаданное желание исполнится.

Да так, что потом можно и, мягко говоря, – охренеть…

…Пока возился с чайником, заливая кипятком заканчивающийся растворимый кофе в термосе – в дорогу – ко мне незаметно притёрлась Алёна и сунула в руку что-то явно маленькое и бумажное.

Сунул в карман, достал сигареты, сделал вид, что вышел из «столовой» для того, чтобы исключительно покурить.

Все правильно.

Записочка.

Адрес и, естественно, телефон.

Хотел сразу же выкинуть в догорающий неподалеку костерок, в котором повара и егерь Толик собирались, как я понимаю, жечь при разборке лагеря оставшийся от нас мусор, но потом решил пока что повременить.

Мало ли, в дороге о чем разговоримся.

Может получиться неудобняк.

Да, в общем-то, – и вообще…

…Поездка «обратно», кстати, в случае с рыбалкой, всегда бывает как-то смурнее и печальнее, нежели поездка «туда»: ничего, в общем-то, удивительного.

Как будто навеки прощаешься, честное слово.

Лично я – смотрю по сторонам, пытаюсь впитать в память детали, чтобы потом, долгими зимними вечерами где-нибудь на даче, у камина, вспоминать, казалось бы, абсолютно незначимые мелочи, раскладывать их по полочкам в памяти да и вообще некоторым образом священнодействовать.

Глядеть, кстати, в такие минуты можно куда угодно: можно на огонь в камине, а можно и на морозную белизну за окном.

Можно и ногти свои разглядывать: романтики, в общем-то, врут.

Взгляд, обращенный внутрь себя, не зависит от внешнего раздражителя.

И хотя я и очень люблю камин, не в последнюю очередь, кстати, за его беспомощную нефункциональность и неэкономность, за вызывающую несовременность, – ибо что может быть более дикарским, чем медитация на горящий живой огонь – он здесь, ну, совершенно, простите, ни при чем.

Просто правильно говорят, что время, проведенное на рыбалке, Господь Бог в срок жизни не засчитывает.

Есть такая современная «русская народная рыбацкая поговорка».

Да…

…Короче, – загрузились.

Мы даже с Глебом к Инделю вниз сбегать успели, чтобы еще раз как следует попрощаться с речкой.

Бросили по монетке в бушующий бурун переката.

Умылись.

Вернулись наверх к ждущему «шестьдесят шестому».

Я окинул на прощание взглядом лагерь, склон, чахлые деревца по округе, покрытые дрожащей под холодным северным ветром листвой, зеленые пирамиды палаток, обтянутую антимоскитной сеткой «столовую», дымящийся перед «кухней» костерок с закипающим на нём чайником.

Махнул рукой, бросил под ноги и затоптал почти дотлевшую сигарету.

Уселся в «шишигу»: привычно, на переднее сиденье, к Санечке.

Поехали…

Глава 67

…Часа через полтора мотания на ухабах я все же не выдержал.

– Останови, – говорю, – хоть покурим без страха язык прокусить. Мы-то здесь, в кабине, еще ничего, а в кунге-то народ, небось, уже всмятку…

– Твоя правда, – неожиданно бледнеет. – Я просто решил по «короткой дороге» проехать, как Славяна вез. Ну, тогда-то я побыстрей летел, конечно. Как минимум, раза в два. Но и так уже половину прошли, еще столько же, и на асфальт выскочим. А там уж и до Убмы. Так-то бы еще часов пять колупались. Но то, что меня сейчас пацаны из кунга бить будут – это вообще ни разу не отменяет. Не подумал, пля, идиот. Так-то, в принципе, есть за что. Так-то…

Останавливаемся.

Первым из кунга вываливается Глебушка.

С глазами, круглыми от бешенства.

Я его аж за руки на всякий случай схватил.

Ну, да ладно…

…Олег был, к счастью, настроен куда более мирно, а Гена сразу отправился поблевать.

И только Алёне хоть бы хны.

Хохочет только.

Отличный все-таки вестибулярный аппарат у девки. Как, в принципе, и вообще все остальные органы.

Кому-то, думаю, – повезёт…

– Извините, мужики! – поднимает руки вверх Санечка. – Не просчитал! Но и вы бы могли постучать там, скажем. Или в рацию что сказать…

– Постуча-а-ать???!! – снова рвется в бой Глеб, и я опять еле его удерживаю. – Я тебе сейчас в табло постучу, чмо безмозглое!!! Мы там только зубами стучать могли, чудо, бля, беломорское, ты хоть что несешь-то, представляешь?!

Санечка, еще раз побледнев, отступает еще дальше.

Глебушка постепенно успокаивается.

Трясет головой.

Выдыхает.

– Ну, муда-а-ак, – тянет, уже всхохатывая. – Долбодятел. Думал, сейчас остановится – точно убью. А не остановится – так тем более…

Санечка потешно жмет плечами.

– Да, блин, Глеб, вообще из головы выпало. Мы-то когда с мужиками местными на рыбалку гоняем, так мы именно так и ездим. А вы уж настолько свои, что я вас уже и за местных принимать стал.

– Не, я тебе сейчас все-таки пришлю, – восхищенно смотрит на него Глеб. – Ну, вот, ну скажи ты правду: ну, пролюбил ситуацию, ну, не просчитал. Но вот так вот выкручиваться – это достойно отдельного поощрения, я считаю. Тебя куда поощрять-то, дружище?! В левый глаз или таки в правый?!

– Не надо меня бить по лицу, – насупливается Саня. – Во-первых, это пошло. Во-вторых, я больше не буду. В-третьих, мы идём по «короткой дороге», по которой я Славяна отвозил. И тогда и разведал, что проходима. Сейчас, конечно, дальше помедленнее поползём, чтобы вас не угробить. Но часа через два – два с половиной будем уже в Умбе. Вместо привычных шести – это, согласитесь, – звучит…

– О как! – вскидывается Глеб. – Это что, значит, мы успеем не только навестить Славяна и переговорить с его врачами насчет возможности транспортировки в Москву, но и до бани добраться?! И не надо ее отменять?! Так ты же гений, поморское животное! Что же раньше-то не сказал…

– Мы, в отличие от вас, – ворчит Олег, – уезжаем на Питер сегодня ночью, а не завтра. Поэтому в баню не попадаем по-любому. Нет, я вас, Глеб, с Валерьяновичем уважаю, безусловно. Но нам-то за что страдать?!

– А за компанию, – ехидничает все еще бледный Гена. – Валер, вряд ли я сейчас трубку смогу раскурить. Дай, пожалуйста, сигаретку.

Молча протягиваю ему пачку.

Он закуривает.

– А чего это вы в баню-то не попадаете? – удивляется Глеб. – Поезд приходит в Кандалакшу в полпервого ночи, стоит двадцать пять минут. Ехать от Умбы до Кандалакши три часа, это с серьезным запасом, если даже на «буханке», а не как у вас, на микроавтобусе. Следовательно, раньше девяти вечера выезжать – смысла нет. Баня будет заказана на шесть. Прямо оттуда и поедете на поезд. Вам что, три часа мало?!

Гена поджимает пока еще немного мучные губы.

– А знаете, я бы попарился, – говорит. – И даже пивка бы с удовольствием попил. А в поезде сразу бы завалился спать…

– В принципе, – шевелит губами Олег, – нормальное такое расписание. Алён, ты как, с нами?

– Нет, – хохочет. – Против вас. С вами, разумеется…

– Ну и отлично, – киваю. – Тогда сделаем так. Высаживаете меня у больницы. Я иду, разговариваю с врачом. Выясняю все подробности, как там, что, и можно ли его сразу транспортировать. Вы тем временем едете в гостиницу. Глеб, закинь мои вещи тоже, пожалуйста, и пусть ребята в наших с тобой номерах тоже свои вещи разместят. У нас же их два, с расчетом еще и на Славяна?! Вот всем места и хватит. Потом подъезжаете к больнице, все вместе навещаем нашего героя, надеюсь, нас всех к нему пустят. Обедаем в гостинице, она небольшая, частная, хозяйка неплохо готовит. Потом, кто захочет, может отдохнуть часа два-три. Потом баня, после которой ребята уезжают на вокзал, а мы в гостиницу. По-моему, все…

– Содержательно, – уважительно кивает Санечка, – излагаешь. В баню я бы, кстати, тоже с вами пошел, если не прогоните. Ну, а обедаете и отдыхаете вы, уж, если можно, без меня: я это и дома могу. А в остальном всё так…

Все смеются.

Глебыч с размаху хлопает Санечку по плечу:

– Я тебе в парной, – ржет, – сегодня такое устрою, ты мне еще и за Крым с Севастополем ответишь. Про сегодняшнее болталово в этой консервной банке я уж и не говорю…

Простил, типа, значит.

И это, думаю, – хорошо…

Глава 68

…Дальше Саня, надо отдать ему должное, старался ехать хоть и по возможности быстро, но как можно более аккуратно.

А то помириться-то, так, оно конечно, помирились.

Но мало ли что.

Да и вообще людей жалко как-то.

Он даже и заговорил-то только тогда, когда мы на асфальт выехали. А так – все за дорогой следил.

Опасался, значит…

…А как на асфальт – так сразу сигарету в рот:

– Славка, – прикуривает, – пока его вёз, все переживал, что на Донбасс не попадет. Он что, реально туда собирался, что ли?

Я крякаю.

Тоже лезу в карман за сигаретами, потом что-то соображаю и достаю из небольшого чисто походного рюкзачка крайнюю фляжку с виски: где-то через полчаса мы уже будем в селе, потом еще минут через десять мне разговаривать с медиками.

Не повредит.

– Вопросики у тебя, – задумчиво скручиваю крышку не пригодившейся заначки.

Салютую Санечке.

Делаю глоток.

– Тебе, – хмыкаю, – не предлагаю. Тут уже, думаю, может и не таежный зверь гаишник свою территорию пасти…

Глотаю еще раз и все-таки лезу в карман за сигаретами.

– Так собирался или как? – крутит баранку Саня. – Валерьяныч, ты это, давай не юли. Говори как есть. Собирался?!

Я опускаю стекло, выпускаю фиолетовый дым в белесоватый северный воздух.

По асфальту, кстати, «шишига» – идет хорошо.

Чуть ли не под восемьдесят летим.

– Ну, собирался, – вздыхаю. – Отговаривать не стал, там у парня очень серьёзная мотивация была. Он ведь даже, так случилось, и срочную не служил. В институте учился. Только сборы на военной кафедре. А парень и с головой, и резкий. Сам себя в профессии сделал, семью обеспечил, бизнес какой-никакой поднял. А теперь – сын растет, уже взрослый почти. Скоро спросит: папа, а что ты такого хорошего и большого сделал в этой жизни? Хорошо чужие деньги считал?! Турпутевки людям организовывал?! Ну, – да. Семью обеспечил. Детей – одного, вон, совсем вырастил. Другую поднимает. Третьего, вон, дождался. Можно быть уверенным, что и вырастит нормальными людьми, и образование хорошее даст…

– И что, – удивляется Санечка. – Этого мало, что ли?!

– Да в том-то и дело, – злюсь. – Что просто звиздец как много. Только он этого не понимает еще, потому что дурак молодой. И сыну поэтому же, кстати, не сможет ни хера объяснить…

Какое-то время молчим.

Санечка выбрасывает докуренную сигарету в окно, подкручивает рычаг стеклоподъемника.

– Да это-то понятно, – морщится. – А в чем уважительная причина-то?!

– Да в том и причина, – злюсь уже по-настоящему. – Что дурак молодой. Чего тут еще-то непонятного?! Уважительная причина, вполне. Сам таким был. Да и вообще, знаешь, многие через это проходят…

Саня смеется.

– Это, – говорит, – да…

Потом тормозит и начинает с усилием подкручивать баранку, выруливая на небольшой асфальтированный «карман».

– Постоим, – поясняет. – Мальчики налево, девочки направо. А то ведь еще недавно по буеракам тряслись, а через пятнадцать минут село. Там, пока туда-сюда, и не отольешь ведь А, может, кому и приспичило, блин, уже?!

…На этот раз народ из кунга уже не «выпадал».

Вполне так чинно вылезли.

Можно даже сказать – степенно.

Олег с Геной не спеша закурили, Глеб ломанулся в лес исполнять угаданное Санечкой «мальчики налево».

Алёна так вообще просто ходила, что-то мурлыкая себе под нос, и чуть ли не пританцовывала, явно радуясь подзабытому за неделю пребывания в тайге асфальту и даже самому внешнему виду проезжающих мимо редких автомобилей.

Я немного подумал и отправился вслед за Глебушкой Лариным: сейчас сначала врачи, потом еще и сам Славян.

Лучше, как говаривал мой прапор, образцовый такой, кстати, хохол, в срочную, – перебздеть, чем недобздеть.

И жизнь мне позднее предоставляла массу возможностей убедиться, насколько он был прав.

Да…

…Сделал свои дела, закурил там же, на месте.

А через пару минут и Глебушка откуда-то из лесу постепенно подгреб.

– Знаешь, – говорит, – поговори с Саней, пусть он наши с тобой вещи в один номер занесет, а ребят во второй пока засунет. Хозяйка гостишки, я думаю, проявит уважение и понимание, не первый год, в конце концов, в этом ее шалмане останавливаемся. А я, пожалуй, с тобой до врачей дойду…

Я застегиваю болты на «левайсе», затягиваюсь зажатой в уголке рта сигаретой, выпускаю сквозь сжатые зубы густой горьковатый дым.

Изгибаю бровь домиком.

– Думаешь, – интересуюсь, – я сам не справлюсь с местными убийцами в белых халатах? Или еще что?!

Глеб снимает свои пижонские, «финансистские» в тонюсенькой оправе литого белого золота очёчки.

Дышит на стекла, начинает полировать тряпочкой.

– Да справишься, – жмет плечами, – разумеется. Если кого надо застроить и построить – ты тут у нас признанный ас, не хуже Валерия Чкалова. Проблема-то не в этом. В славкиной транспортировке в Москву. Боюсь, там решения, возможно, быстро принимать придется. А один ум, сам знаешь, – хорошо, конечно…

– А два идиота лучше, – хмыкаю.

Потом немного думаю.

Киваю утвердительно.

– Согласен, – вздыхаю. – Может так статься, что в одиночку и действительно – не решишь…

Глава 69

…Славкин лечащий врач, он же заведующий отделением хирургии и вообще чуть ли не главный в этой больнице, был усат, устал и немолод.

Я таких, признаться, всегда немного опасаюсь: очень уж своевольные дядьки.

Даже и не знаю, с чего начать.

Хорошо хоть Глеб шагнул вперед и поставил на докторский стол пузырь такого роскошного шотландского молта, что я чуть слюной не подавился: вот ведь и не знал, что у него такая красота где-то с собой припрятана.

Красавец, так-то, конечно.

Ну, – да ладно.

Теперь-то что…

– Извините, доктор, – говорит, – ежели что не так. Мы только что из лесу, огрубели немного. Можно сказать, из тайги…

Доктор крякает.

Удивительно точным каким-то движением, не глядя, берет со стола очки и так же, не глядя, водружает их на толстый мясистый нос.

Усы под таким носищем выглядели элегантной тоненькой щеточкой.

Холодные, немного усталые, светло-серые почти до прозрачности глаза.

Ослепительно, вызывающе белый и аккуратнейшим образом поглаженный халат, идеальные стрелки брюк.

Дорогая, – хоть и не очень, судя по модели, молодая, – но прекрасно ухоженная обувь.

Сильные, крестьянские кисти рук.

Уважать этого дядьку, в общем-то, никому и не требовалось, уважал он себя сам. Ему этого было вполне достаточно. Остальным только и оставалось, что к этому либо присоединяться, либо не присоединяться.

Что касается лично меня, то я, к примеру, – присоединился.

И, признаться, – немедленно.

Да…

…Пока я его наблюдаю, доктор заканчивает осмотр пациента.

Еще раз крякает.

– Даже боюсь спросить, – всхохатывает приятным баском, – где эта тайга в проклятой Шотландии располагалась. Ну-с, молодые люди, слушаю вас?

И я снова как-то немного теряюсь.

Нет.

Я все понимаю.

Но снова ощущать себя именно что «молодым человеком» несколько… э-э-э… мнэ-э-э… непривычно.

Самое «молодежное», что мне в последний раз доводилось в свой адрес слышать, – это «слышь, ты, мужик!».

Да и то, откровенно говоря, в несколько нестандартной, можно сказать, почти критической ситуации.

Потому как дальше-то как раз было стандартное «дяденька, прости».

Кстати, – простил тогда.

Не убивать же…

…Глеб зато – ну, абсолютно в своей стихии.

Хорошо, кстати, что он в гостиницу не поехал. Я бы один с этим монстром в белом халате совершенно точно бы не потянул.

Ага…

– Да тут, видите ли, такое дело, – чешет лысину. – У нас тут товарищ медведя решил победить. Сейчас вот у вас тут силы восстанавливает…

Доктор кивает.

– Есть такой боец, – хмыкает в усы. – А могло бы, кстати, и не быть. Еще бы минут тридцать – и точно бы не откачали. А так – да, лежит. Медсестер даже за попы хватать пытается, значит, точно на поправку пошел.

Глеб тяжело вздыхает.

– Ну, – говорит, – это-то как раз не показатель. Есть такие попы, за которыми и со смертного, так сказать, одра тянуться будешь, пока кеды окончательно в угол не составишь. А если серьезно, то как он тут у вас?

Доктор снова кивает.

– Хуже, чем хотелось бы, – морщится, – но лучше, чем могло бы быть. Первую помощь вы сами оказывали, я правильно понимаю?

– Глеб вон в основном, – вмешиваюсь в увлекательный, врать не буду, диалог. – Я больше по его команде за жгутами, бинтами и прочими аптечками по всему лагерю носился. А обрабатывал он…

– Да ладно, – кривится Ларин. – Просто кто первый встал, того и тапки. Можно подумать, сам бы по-другому бинтовал…

Доктор по-тюленьи фыркает в роскошные, на мой непредвзятый взгляд, пшеничные, с сединой, усы.

– Ну, вот пусть он тогда свечки вам обоим и ставит, – качает головой одобрительно. – Потому как сделали вы все правильно и даже чуть больше. Кстати, судя по той гадости, что вы ему совершенно правильно вкололи, иначе мог бы и отъехать, кому-то из вас доводилось бывать в очень любопытных местах…

Глебушка тоже фыркает.

Задирает рубашку, демонстрирует совершенно роскошный шрам на весь бок.

– Обоим, – улыбается. – Просто вон Валерьянычу повезло чуть больше. Он еще и контуженный, так что, если, не приведи Господи, голову кому отшибёт – дальше дурки не уедет. У него даже и справка есть. А я вот этой вот фигней обошелся. Но так-то вы правы, опыт, какой-никакой, имеется…

Доктор отрывисто кивает.

Встает.

Потягивается, разминая затекшую спину.

Протягивает руку:

– Прохор Федорович меня зовут. Баграм. Восемьдесят четвертый – восемьдесят шестой. Там и врачом, кстати, стать решил. Лучше уж людей оттуда вытаскивать, чем туда отправлять. Хотя тут уж как получится, конечно.

– Валерьян, – осторожно жму эти биологические тиски. – Можно Валера. Даже нужно. Газни, восемьдесят третий – восемьдесят пятый. Сто семьдесят седьмой ОО СпН…

– Ну, – смеется Глебушка, – а я помоложе буду. Зовут Глебом. Восемьдесят шесть – восемьдесят восемь. Кандагар.

Прохор Федорович вздыхает.

Лезет в шкаф, достает оттуда три рюмки.

С сомнением смотрит на вискарь.

Сплевывает.

Снова залезает поглубже.

– Нет, – говорит. – Это я, с вашего разрешения, на потом прижму. С супругой в выходной посидеть. Сейчас лучше спиртяшки. Где ж она, мать ее… А!

Вытаскивает из шкафа какую-то страшную медицинскую емкость с прозрачной жидкостью, блюдце с порезанным аккуратными лепестками кислым даже на вид зеленым яблоком.

Да, думаю, Прохор Федорович…

…Любишь ты это самое, похоже.

Хотя…

Ладно.

Не мои собачьи дела…

…Хлопнули, короче.

Как водится – сначала за знакомство.

– Все в порядке будет с вашим товарищем, – выдыхает, закусывая кислым яблочным лепестком. – Повезло парню. Очень уж организм хороший. Сильный, от природы много дано, плюс, похоже, мужчинка и сам по себе молодец. Следил за собой, не расслаблялся особо. Да и миша у него как-то уж очень удачно этот кусок мяса выдрал: ни сухожилия, ни основные артерии вообще никоим образом не повреждены. Так что ни страшный Господень суд, ни банальная людская инвалидность ему пока что ни с какой стороны не грозят. Пусть радуется. Но с медведем в рукопашную сходиться все равно больше как бы не рекомендую. В следующий раз так может и не повезти…

Я вздыхаю.

Достаю сигареты.

Доктор Прохор Федорович машет в сторону окна, там и пепельница, гляжу, для этого дела на подоконнике приспособлена.

Не бережет себя доктор, думаю.

Хотя ему, безусловно, – видней.

Специалист…

– Ну, и слава Богу, – соглашаюсь. – Но есть один чисто практический вопрос. Живет-то этот счастливый организм, хоть и с дурной головой, все-таки, как ни крути, – в Москве…

Он отрицательно качает головой.

Морщится.

Кивает каким-то своим мыслям тяжелой, седой головой.

С силой опирается крепкими крестьянскими руками о видавший многие виды, еще, судя по всему, советский по происхождению деревянный письменный стол.

– Нет, – говорит, – мужики. Даже и не думайте. И не надейтесь. Не выпишу ни за что. У меня года четыре назад тоже случай похожий был, хоть и не такой тяжелый, как у вашего. Выписал мужика под его ответственность. А он возьми да помри: сепсис, общее заражение. Зверь, он, знаете ли, когти себе не чистит, там какой только заразы нет. Да и слабый он пока что еще. Так что – дня, как минимум, четыре. А лучше пять. Тогда, думаю, можно будет везти. А пока не выпишу: ни «под ответственность», ни еще как. Я врач все-таки. А не ветеринар. Поэтому давайте не обсуждать…

Молчим.

Я курю у окна.

Где-то там, за шелестящими на ветру чахловатыми северными березками, за селом, за домами сверкает под каким-то особенно ярким сегодня солнцем студеное и не сильно глубокое в этих местах Белое море.

Острова.

Соленый морской ветер.

Треска.

Белый санечкин катер…

…Я отворачиваюсь от окна и замечаю, что Глеб с доктором Прохором уже разлили по второй рюмке спирта и как-то по-особенному меня, до этого в спину, а сейчас, так сказать, с фасаду рассматривают.

Особенно Глеб.

– Скажи, – наклоняет голову набок, – мне это только показалось, или ты тоже так думаешь?!

Я подхожу к столу, беру в руки рюмку.

Небрежно ею салютую.

Опрокидываю, не чокаясь.

Подмигиваю Глебушке.

Выдыхаю, закусываю тоненьким кислым яблочным лепестком.

– Ага…

Глава 70

…К Славке зашли, уже обо всем практически договорившись.

И все решив.

Я все равно, кстати, у Глебыча «выторговал» пять минут на то, чтобы покурить.

Ну, и чтобы времени даром не терять, обменявшись с Глебушкой парой фраз, достал непривычно работающий в Умбе мобильный телефон и набрал Санечке.

Обрисовал ему сложившуюся ситуацию.

– Ближайшие три-четыре дня ничего не планируй, – говорю. – Будем с тобой в море ходить, за треской. Славку через пять дней обещают выписать в состоянии, годном для перевозки. Ну. И что, теперь его жену за ним туда-обратно гонять?! Или нам самим за ним в Умбу возвращаться?! Дождемся уж как-нибудь. Сейчас зайдем к нему, обрадуем человека. Доктор разрешил. Я, вон, курю, а Глеб ломанулся в палатку, что перед больничкой, хотя бы апельсинов купить. Понимаю, что твоя жена все нужное и так носит, но с пустыми руками же идти…

– А мы минут только через сорок подъедем, – хрипит в телефонной трубке Санечка. – Пока заселились. Пока хозяйку дождались. Пока то, сё. Короче. Если через полчаса выедем, то еще через десять минут будем. Фигово, что я к Славяну сегодня не попаду. Ничего, если уж вы остаетесь, то завтра точно вместе зайдем…

Докурил.

Пока ждал Глеба с апельсинами из палатки – успел закурить новую.

Дождался.

– С завтрашнего дня, – докладываю, – катер в нашем распоряжении. Вместе с, само собой, нашим Санечкой в роли рулевого и капитана. Надо будет с гостиницей договориться и в Москву позвонить, чтобы билеты перебили. И нам, и Славяну, кстати. Да и жён тоже будет нелишним предупредить…

– Я своей уже набрал, – кивает. – Доложил, что в зоне досягаемости. Ну, и насчет возможных пяти дней сразу сказал. Поворчала, конечно, немного. Но с пониманием отнеслась. Славка для нее все-таки не столько наш друг, сколько ее младший и любимый брат. Так что, давай, звони и ты своей, пока докуриваешь. Чтобы к Славяну заходить – уже, так сказать, – наверняка.

Я согласно вздыхаю.

Достаю из наплечной сумки телефон.

– Ну, – хмыкаю, – насчет «зоны досягаемости» я еще в дороге звонил, сразу же, как она только появилась. Узнал. Заодно – как дома дела обстоят и что там, в моё отсутствие, любимая женщина с любимыми котами вытворяет, выяснил. Мне, сам понимаешь, в кабине это делать проще было, чем вам в кунге. Дома, кстати, у меня все нормально вроде. А насчет Славки сейчас прям и наберу. Думаю, поймет…

Отошел.

Набрал.

Ответила сразу же.

– Здорово, – говорю, – еще раз.

– Здорова-здорова, – отмахивается. – Ну, что там со Славкой?!

– Да, – вздыхаю, – вроде более-менее нормально, по словам врачей. К самому пациенту вот только сейчас и пойдем. Тут не в этом дело. Транспортировать его разрешили только через четыре или пять дней. Несмотря на то, что чувствует он себя уже более или менее. Боятся заражения крови, его зверь все-таки дикий подрал, а не об косяк человек треснулся…

– Конечно, дождитесь! – перебивает меня жена. – Вместе приехали – вместе надо и уезжать. С работой-то как, решишь?!

– А-а-а, – машу рукой, – думал уже об этом. Учитывая то, что из этих пяти дней два выходные, а работу я на месяц вперед переделал, – думаю, что как-нибудь разрулю. В конце концов, не впервой…

– Это, – хмыкает, – точно. Помнишь, как тогда в Риме зависли?! Ну, не хочется уезжать и все тут. А у тебя сейчас хоть причина серьезная и уважительная. Не каждый день друзей медведи дерут…

Смеемся.

– Ладно, – говорю, – теперь, по крайней мере, буду тебе звонить. И ты можешь спокойно и безболезненно набирать. Да и трески твоей любимой за это время, надеюсь, в море как следует надерем. В Умбе связь есть. Это тебе не спутник корявый, который мы только из-за возможности этих вот сраных ЧП и брали. Как там у вас с погодой, кстати, в Москве? Жарко, наверное. Середина лета все-таки…

– М-м-м, – тянет.

– Что это за «эмэмэм», – смеюсь. – Я тебя вроде про погоду спрашивал, а не про древние финансовые пирамиды…

Девушка обиженно фыркает.

Через телефонную трубку это выходит неожиданно громко и даже слегка обидно.

– Душно у нас, – вздыхает, наконец. – Раньше было просто жарко, а теперь еще и душно. Просто даже дышать нечем, мы с котами из-под кондиционеров не вылезаем. Наверное, скоро гроза будет. А у вас там как?

Я поднимаю глаза к небу.

Там пока что – ни облачка.

Но общее состояние – вполне даже и предгрозовое.

– Да что-то тоже похожее, – вздыхаю в ответ. – У нас тут Север, конечно, и лес. И море, кстати, тоже неподалеку. Духота не так ощущается, короче. Но какое-то общее предгрозовое предчувствие тоже есть, да. Ну, знаешь, как это бывает. Вот вроде все ясно. Лето. А все равно чувствуешь, что – перед грозой…

– Ну да, – соглашается. – Так бывает…

Я киваю, потом спохватываюсь, что она меня не видит.

Кривлюсь.

– Ну, все, – хмыкаю. – Хватит лирики. Счастливо там вам с котами. Пойду Славяна рассматривать. Пока.

– Угу, – снова вздыхает. – Пока, рыбачок. Теперь уж не пропадай…

…Славян, когда мы вошли к нему в палату, нельзя сказать, что был слишком уж бодр и весел.

Но уже, по крайней мере, улыбался.

И выглядел наш дружище тоже вполне импозантно: голый по пояс, ниже в живописно сбившейся простыне.

Мускулистый, бледный.

Даже волосы рыжеватого окраса выглядели на фоне этой элегантной бледности тоном «благородный темный шатен».

Нда…

…Хлопнул по попе для порядку взвизгнувшую, но даже и не подумавшую отстраняться медсестру, сделал приглашающий жест.

Мол, – проходите, садитесь.

Будьте как дома.

Ага.

Глебушка тут же полез к потерпевшему обниматься, я же для начала решил просто оглядеться по сторонам, привязаться, так сказать, к местности.

Ну что.

Нормальная такая палата, как мне кажется.

Вполне.

Двухместная, но вторая койка явно официально застелена.

Телевизор, по которому что-то негромко бормочет какой-то новостной канал. На тумбочке, в глубоком стеклянном кувшине – букет полевых цветов.

Свежие, кстати.

Не больше часа назад срезаны.

Куча каких-то специфических датчиков, экранчиков с цифрами и непрерывно движущимися диаграммками в изголовье.

В углу, видимо, пока не нужная капельница.

Открытое настежь окно.

Колышущаяся на ветру занавеска…

…Живет он тут – ну, совершенно точно один.

Не считая, разумеется, медсестер.

Но они – не живут.

Заходят, – так, наверное, вернее.

Хотя вряд ли он пока, конечно, так уж всерьез дееспособен. Как бы вот эта вот красотка, которая сейчас ему подушку с простынкой поправляет, и не пыталась ему и нам обратное доказать.

Видел я его рану.

Эта дурища в белом халате, с нежным кукольным личиком, красивыми густыми светлыми волосами, – местной породы, как мы их в шутку называем, «полярная низкозадая», – кстати, тоже ее, эту рану, не могла не видеть.

Перевязками-то тут кто-то по любому занимается из медперсонала, и я почему-то вот даже интересоваться не собираюсь, кто именно.

Судя по глазам с характерной поволокой – вопрос, извините, – в никуда.

Ну и?!

На что тут рассчитывать-то можно?!

Хотя они, поморы, – народ, конечно, крепкий.

Суровый.

Может, их мужики с такими вот ранами, почти что в районе преджопия, во время любовных игрищ на «царапины» и внимания никакого не обращают. Но Славян-то уж точно, как бы ни хвастался своим «крестьянским происхождением», давно и прочно – самый настоящий и вполне себе даже изнеженный, по местным меркам, москвич.

Нет, может, конечно, и упереться: характер там – не дай Бог.

Но зачем?!

Стати тут – явно не алёнины, и это еще – если очень мягко.

Если только, что называется, – «за неимением гербовой»…

…Да и Бог, в принципе, с ним.

– Ну, здорово, герой, – жму в свою очередь руку.

Судя по руке – температура вроде нормальная.

И вообще признаков воспаления чисто визуально не видно.

Это, думаю, – хорошо…

…На слове «герой» Славян, кстати, совершенно очевидно смущается.

В отличие, кстати, от медсестрички: эта-то как раз в порядке, еще активнее начинает суетиться.

Вот что же у нас за бабы за такие несчастные, думаю: ну, понятно же, – даже если случился между ними какой мимолетный флирт с адюльтером, – то именно мимолетный: парень-то, – ну совсем из другой жизни.

Да, к тому же, еще и давно и безнадежно женат.

А ведь все равно, – всем своим видом показывает: смотрите, завидуйте.

Это – мой мужик!

Да какой он, дурища, – твой…

…Ладно.

Проехали.

Танцуем дальше…

– Ты как, получше?!

Славян сначала, конечно, кривится.

Но потом все-таки кивает.

– И намного, если честно, – аккуратно, кончиками пальцев, трогает выступившую на лбу тонкую пленку испарины.

Еще раз кривится.

– Впрочем, – вздыхает, – с врачами вы и без меня наверняка разговаривали…

Мне отчего-то внезапно совершенно дико хочется курить.

– Разговаривали, – подключается к разговору Глеб, – естественно. Интерес, как ты сам понимаешь, корыстный. Нам тебя еще в Москву как-то везти…

– И как?! – загораются глаза у Славяна.

Видимо, самому интересно, врач с ним на эту тему пока еще явно не говорил.

– Еще дня четыре минимум, – жму плечами. – Лучше пять. После этого становишься транспортабелен, ежели под нашим присмотром, разумеется. А без него никак. Не переживай, дождемся. С работой и семьями уже решили. Сейчас осталось только билеты перебить и на нас, и на тебя, кстати. Ты же не озаботился. Не?!

Славка как-то даже немного смущается.

Естественно, не озаботился.

А как?!

Если он даже дату собственной «транспортабельности» от меня только что узнал.

Ничего.

Так «подлечить» человека – иногда оно даже и полезно.

А то сейчас засовестится еще, что занятых людей от важных дел отрывает, начнет нас с Глебом домой, понимаешь, гнать.

И зачем?!

– Так что, – Славян вздыхает, забыв даже о не отходящей от него ни на шаг медсестре. – Ирке сказать, чтобы не приезжала, что ли?!

– Угу. – Глеб кладет перед ним небольшой дорожный рюкзак. – Тут, кстати, твой телефон. А также ноут и планшет. Все с подзарядками. И прочие зубные щетки, станки, помазки и другие мыльно-дрочильные принадлежности. Пара книг великого русского историка Льва Николаевича Гумилева. Третью, «Поиски вымышленного царства», я у тебя, извини, звизданул. Дочитаю – верну. Думаю, что как раз к поезду, да…

Славка неожиданно смотрит на нас с совершенно искренним подозрением:

– Небось, с Санечкой уже договорились в море на треску сходить?!

Глебушка одобрительно жует нижнюю губу, поднимает вверх, к лысине, густые темные брови.

Поправляет очки.

– Само собой договорились, – соглашается, – но ведь мы будем время от времени сидеть у постели геройски раненого товарища? Why not?!

Славян одобрительно, хоть и завистливо, качает головой из стороны в сторону.

Смешно таращит глаза.

– Вот ведь суки! – говорит почти восхищенно. – Отлично устроились, да. В Москве, значит, примазываетесь к моей героической славе. Женам и коллегам рассказываете про необходимость ухода за героическим мной и поминутного держания несчастного пациента за руку. Все, короче, сочувствуют и цокают языками. А эти суки садятся на белый катер и валят к е… короче, – в заповедник. На острова. И эти гады еще вчера были моими друзьями. Нет, я, конечно, – горжусь. Но нельзя же так…

– Можно, Слава, – вздыхаю. – И нужно. Нам, что, в гостинице постоянно сидеть, что ли?! К тебе, извини, больше чем на полчаса пока что все равно не пускают. А водку жрать я уже и в тайге что-то, признаться, устал…

Смеемся все вместе.

Включая, кстати, медсестричку, которая, когда вот так вот улыбается, – вполне себе даже и ничего…

Глава 71

…Когда мы вышли из больнички, то на улице, на завалинке, можно сказать, под невесть кем и зачем посаженными совершенно южного вида и оттого особенно чахлыми деревьями, нас ждало уже все «просвещенное общество».

Во главе с Олегом «Недмитриевичем».

Вот, думаю, здрастье.

С чего бы это?!

Мы, так-то, только Санечку и ожидали.

Да и то больше в качестве транспортного средства.

Ага.

– Ого, – говорю. – А что это всей гоп-компаниейто?! К Славяну – все равно уже никого не пустят, все. Приемные часы «йок». Закончились. А ресторан, где мы обедо-ужинать перед баней будем – все равно в гостишке располагается, так что не понимаю смысл сюда, как говорится, и стартовать…

Переглядываются.

Перемигиваются.

Смеются.

– Да у нас новости для тебя есть, Валерьяныч, – хмыкает в свои шикарные усы Санечка. – Уж не знаю, добрые или не очень, но – есть.

Удивленно наклоняю голову.

– Внимательно вас слушаю, – говорю.

Они – снова смеются.

– Короче, – внезапно поддерживает Санечку Олег «Недмитриевич». – Сам я, к сожалению, с вами задержаться тут не смогу. Служба, сам понимаешь. А вот девушку и Гену, если с вашей стороны нет возражений, разумеется, – я вам оставляю. И «дурика», – теперь уже нашего общего, – и вправду лечить надо. И вообще…

Меня, неожиданно, кстати, чуть на слезу не пробивает. Сентиментален, кажется, становлюсь что-то в последнее время.

Я же все понимаю.

Неуклюже, конечно.

Но все равно: спасибо вам, думаю, пацаны…

– Хорошая примета, – вздыхает Геннадий. – Если вместе приехали, то вместе надо и уезжать. А у нас с Алёной все равно эта неделя пока свободна, это со следующей к съемкам готовиться начнем. А пока вольные птицы. Ну, то есть, вообще…

– Ну, – жму плечами, – тогда о`кей. Разумеется, мы будем рады, вы о чем сейчас, люди?! А пока, – поедемте, пожалуй что, – жрать…

…Все было так, как я и помнил с прошлого лета.

Терраса гостиницы, на которой было какое-то подобие ресторана под круглыми пляжными зонтиками, выходила на речку Умбу, в этих местах злую и говорливую.

Хозяйка заведения – она же повариха, она же временами и официантка – была по-прежнему грудаста и очень хороша для своих лет, а ее моложавый муженек все так же вился вокруг и явно гордился своим выбором: оба – настоящие поморы, высокие, красивые.

Статные.

Струганые столы.

Чистый дощатый пол.

Чай из самовара.

Фирменные пельмени с семгой отложены на вечер, на «после бани», как и водка, сейчас – так, легкий перекус.

Рыба в основном, разумеется.

Под непривычно свежее, играющее янтарными бликами под белой шапкой из пены бочковое пиво в тяжелых стеклянных кружках.

Отварная треска, жареная зубатка.

Малосол из хариуса и семги.

Мелкая, но очень жирная знаменитая «беломорка»: очень необычного вкуса местная северная сельдь.

Отчаянно пахнущий огурцом крупный «корюх» из устья Варзуги.

Еще какая-то неопознанная жареная фигня.

И все это, наконец-то, – в нормальных плетеных креслах, в свежей одежде после душа, легкой обуви.

И, что едва ли не самое главное, – практически без комаров.

Ну, – не совсем, конечно.

Но – почти, почти…

…Красота, короче.

Рай для пуганых в тайге идиотов.

Тут-то он мне и позвонил.

Нда…

…Посмотрел на экранчик, увидел, кто именно, покачал головой, встал, отошел немного в сторону:

– Да, – говорю, – слушаю вас.

На том конце провода то ли хмыкают, то ли фыркают:

– Доложили, что ты задерживаешься. Это так? Что случилось?

И – ни «здасьте» тебе.

Ни «до свидания».

Начальство, чё…

– Задерживаюсь, – докладываю. – Это так. Товарища медведь подрал, еще четыре-пять дней в больнице. Потом надо будет везти человека в Москву. Вряд ли он сможет это сделать самостоятельно.

На том конце – пауза.

Думают.

– Причина уважительная, – констатируют. – Ноутбук с собой? Связь есть?

Понятно, думаю.

– С собой. Есть.

Снова пауза.

– Это хорошо. Пока ознакомься с документами, тебе вышлют. К возращению должен будешь полностью быть в материале. Плюс общее информационное поле посмотри. По возвращении времени на раскачку не дам.

– Понял, – вздыхаю.

Это еще, кстати, не самый худший вариант.

– Как хоть отдохнул-то?! – в голосе неприкрытая зависть.

Заботливый, думаю, ты наш.

Ага.

Хотя все понятно: мужик что такое отпуск – не знает уже много-много лет.

Да…

– Если б не история с медведем, – вздыхаю еще раз, – то отлично отдохнул. Сёмгу под десятку поймал…

– Вот сволочь! – восхищается фактически искренне наконец-то. – Ладно. Отдыхай. Приводи себя в порядок. Мысли, чувства. Готовься. Через неделю жду в полностью рабочем состоянии. Пока.

– Всего доброго, – хмыкаю вслед на фоне коротких гудков оконченного телефонного разговора.

Вообще-то он нормальный мужик, думаю.

Просто уже давно – часть машины.

И те, перед кем он, в свою очередь, отвечает, обходятся с ним ничуть не менее круто, чем он со мной…

Подхожу к краю обрыва.

Овраг, однако.

Глубокий.

Мрачный.

Словно чья-то могила.

Рана в теле земли…

…Лезу в карман.

Достаю сигарету.

Прикуриваю.

А ведь, думаю, – меня обманули.

Завтра, думаю, – будет чудесный день.

С низким полярным солнцем, светящим прямо в глаза, – от которого невозможно защититься никакими темными очками.

С бликами на воде.

Со свежим ветром, бьющим прямо в лицо.

С прячущимися в туманной дымке каменными островами…

…Вдыхаю тяжелый сырой морской воздух.

Умбская губа все-таки.

Белое, хотя и очень синее море.

Летом, перед грозой.

Не хухры-мухры…

– Валерьяныч, – приобнимает меня за плечи Ларин. – Хорош грустить. Ты вообще о чем думаешь-то сейчас?!

Я смеюсь.

Опираюсь на легкую выгородку, отделяющую террасу от пропасти.

А ведь символично-то как все происходящее, думаю.

И весьма…

– А ведь знаешь, Глеб, – прикусывая губу, смеюсь. – Я ведь мечтал, на самом деле, оказаться вот в такой вот не требующей дополнительных толкований ситуации. Делать-то что дальше будем?

– То есть?! – удивляется.

Я продолжаю смеяться, остановиться никак не могу.

– Знаешь, – фыркаю, – сэр Джозеф Редьярд Киплинг был пидарасом. Романтиком, в смысле. Помнишь, про «отпуска нет на войне»?! Так вот. Если это не отпуск то – что это?! Самый что ни на есть. Вот. Просто мы на этой войне не воюем. Мы на ней живем. И поэтому очень хорошо, что на ней все-таки иногда случаются отпуска…

Отворачиваюсь.

До крови закусываю губу.

Завтра все это будет: стылая синь, соленый ветер на губах.

Добытая джигом треска и красивая, чего уж там, длинноногая девчонка с зелеными глазами на белом катере.

Ну да, – отпуска ему, понимаешь, нет.

Ага.

Романтиком вы были, любезный сэр Джозеф.

А мы – завтра мы будем жить.

И – послезавтра – тоже будем.

И всегда.

Дышать соленым ветром, драться, любить, читать хорошие книги и иногда уходить в отпуска.

Хорошее, в принципе, дело-то.

Ну.

Так почему бы и нет?!

Москва – Умба – Салехард – Ханты-Пихляр – Астрахань – Москва

2013–2014 гг.

Content

Дмитрий Валерьянович Лекух
Летом перед грозой

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3 Валерка

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15 Простая история Бори Наймана

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56 Святой источник

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71