Надежда Бугаёва

Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне

Жили-были царевич и царевна двух соседних государств.

Никогда не виделись они друг с другом, но каждое утро Царевич пел в своей башенке за городскими воротами, и, заслышав его песню, Царевна оборачивалась птицей и так облетала все окрестные земли.

Вечером из башенки снова лилась песня, и Царевне возвращался девичий облик.

Так шли годы.

Иногда Царевна птицей садилась на ветку напротив окна башни и пела для Царевича, но её щебетанье сливалось с чириканьем тысяч других птичьих голосов. Волшебство или нет, но её голос казался точно таким же, как у любой птицы под окном. И как знать, скольких из них тоже преобразили чары царевичевой песни?

Однажды Царевна пролетала птичкой целый день, но к вечеру пения не раздалось.

Ждала-ждала она, но ждала напрасно.

Другие птицы уже попрятались в гнёзда, и на долины спустился холодный воздух с холмов.

Тогда она полетела к городским воротам соседнего государства, но там только вода рва журчала в тишине.

Тогда она полетела дальше, к самой башенке, где жил Царевич, но и там только ночь бросала тени на блики луны.

Тогда птичка подлетела близко-близко, к самому окну, и там было совсем тихо. Не было слышно ни журчания рва, ни вздохов ночи.

Но у окна уже кто-то стоял… И тень его смешала и спутала все блики, так что луна в печали отворотила своё серебряное лицо и укрылась кружевным платочком туч.

И Царевна увидела, что Царевич умирает, а у окна стоит его Смерть.

Царевич больше не мог петь и вообще не мог разомкнуть губ. Он лежал молча, а Смерть протянула руку, чтобы забрать себе его сердце.

Тогда Царевна-птичка бросилась вперёд и легла на грудь Царевича, раскрыв крылышки над его сердцем.

И Смерть, как ни пыталась, не могла добраться до сердца Царевича.

Но Смерть была хитра, она не знала благородства и не умела проигрывать.

– Оставь грудь Царевича, – предложила она Царевне сделку, – и тогда я превращу тебя в девушку.

Но Царевна не могла согласиться на это, потому что любила его больше себя.

Тогда Смерть предложила ей превратить Царевича в птицу, чтобы вдвоём резвиться по всей округе.

На это Царевна согласилась, и через секунду Царевич встрепенулся, обернулся птицей и вылетел в окно.

Увы, он не узнал Царевну и один улетел далеко-далеко.

Только хотела она броситься за ним вдогонку, как поняла, что больше не может летать: ей вернулся её человеческий облик.

—Ты же оставила грудь Царевича, – сказала Смерть, – так вот тебе обещанная награда.

Так Смерть обманула Царевну и задумала навек разлучить их с Царевичем…

О свечах, зажжённых неземным огнём

—Пойдёмте-с, послушаем выступление наших поэтов.

Mademoiselle Аннетта[1], переписчица, суетливо собрала письменные принадлежности в ящичек-бювар на углу стола, уронила использованные промокашки и не стала собирать.

– Барышень тоже пригласили, потому что завтрева вроде как день смерти Гёте, и чтения приурочены к оному. А ещё Г-н Развалов вернулись из Парижа! Мне лично велели – быть непременно-с! Всю ночь будут пить шампанское и, говорят, даже вызывать Мефистофеля…

M-lle Аннетта[2] уже была в пальто-клёш и приглаживала волосы под шляпку маленькими жадными движениями. Она пригласила Лялю Гавриловну, потому что приглашали всех барышень. Она не знала, что ещё добавить от себя, и покосилась на Лялю Гавриловну.

Та казалась высокомерной и чужой, и M-lle Аннетте захотелось, чтобы Г-н Сементковский рассердился на Лялю Гавриловну или даже выгнал её. Возможно, Аннетте самой придётся пожаловаться на неё: что нового у нас в литературе?[3] – да есть кое-что, вот Ляля Гавриловна, скажем, промокашки и любой мусор кидает прямо на пол, или уносит с работы канцелярские приборы, или переписывает в собственную тетрадь чужие стихи, предназначенные для публикации, или притаскивается на работу не раньше обеда, да и то лишь затем, чтобы нагрубить посетителям…

Ляля Гавриловна кивнула в ответ:

– Спасибо, Аннетта Ивановна.

Три слова, очевидно, чем-то не удались. Ляля Гавриловна подумала и добавила:

– У вас прелестная шляпка. Это из Парижа?

Но Аннетта, уже уходя, уносила выражение отчуждённости и как будто издалека бросила:

– Ну да. А в следующий раз я скорее всего поеду в Америку.

Значит, грубит посетителям, решила она.

Ляля Гавриловна вышла на свежий воздух в чирикающей и мяукающей стайке издательских барышень. Их уже ждали.

Г-н Развалов вернулись из Парижа.

Решено было не ловить конку, а от Обводного канала ехать на двух извозчиках. Как все, Ляля Гавриловна залезла в сани и сидела рядом с кем-то, стараясь прямо держать спину. Ей казалось, что кто-то касается её плеч и дышит в шею, но она не повернула головы и так и просидела, как изваяние, пока не приехали.

Она никогда не бывала в квартирах Раптенбаума, где встречались поэты. Когда Ляля Гавриловна, сняв салоп, стала в дверях некрасивой залы с позолоченной лепниной, бока которой придрапировали чёрным крепом, кто-то уже читал вслух вздрагивающим голосом. Пахло гарью и людьми. На жирандоли капал свечной жир.

Уже читал кто-то другой, и она подошла ближе, чтобы слышать. Она знала и стихотворение, и этот голос. Аккомпанировали на пианино. В этот момент читающий, словно обращаясь к кому-то невидимому, потянулся вперёд и слегка прижал ладони к щекам: нет-нет, говорил этот жест, нет-нет.

***

Нет смерти, кроме листьев на заре,

Нет смерти, кроме ветра на дороге

И кроме голоса, сказавшего: Эй, трогай! —

И кроме силы в твоей маленькой руке,

Что хлопнет дверцей так, что Эреб дрогнет…

Он читал нараспев, красиво, особенно красиво на фоне пропахшей свечной гарью залы.

Это был поэт Развалов, небрежно повязывавший чёрный галстук и, вместо модного пиджака, надевавший сюртук, как шутили в издательстве, модный во времена Василия Тёмного.

Он смотрел мимо всех, и свечи ласково отражались в его блестящих глазах. Закончив строфу, он кивнул своим мыслям и сделал рукою жест, будто гладил в поле спелую пшеницу. Потом поймал чей-то взгляд и улыбнулся – свечи блеснули на его зубах, – пока звенели последние аккорды. Ляля Гавриловна почувствовала, что у неё внутри всё запрыгало и глаза защипало.

Она увидела, как кто-то поднёс Развалову бокал зелёного шампанского, но он вместо того выхватил у поднесшего всю бутылку, отпил и вернул бутылку обратно. Все засмеялись.

Потом читали другие, а потом опять он.

У одного юноши было породистое длинное лицо. Он подошёл к Ляле Гавриловне и поклонился.

– Завтра сгорит весь мир, – даже его подбородок выглядел торжественным, а в глазах не отражался свет огней, – но если пламя займётся от венчальных свечей, то мы все сгорим повенчанными.

– А если от этих? – спросила Ляля Гавриловна, поведя рукой вокруг себя.

– Тогда все сгорят поэтами, ибо эти свечи мы зажгли не от спичек, а от неземного огня.

– Но мне милы страдания земные, я к ним привык и не расстанусь с ними, – возразила Ляля. Ей было легко говорить и шутить с ним, она чувствовала себя остроумной и милой. Это был студент Александр Блок.

У одной молодой женщины, сидевшей рядом с Разваловым и Никитиным, волосы над гладкой шеей были убраны крупными головками цветов с золотыми лепестками. Ляля Гавриловна сама брезгливо избегала всего, что звалось ornement[4], но не могла оторвать глаз от дамы с золотыми цветками, трогавшими белую шею своими мерцающими головками. Они как будто склонились, свесившись из-под пушистых убранных волос, чтобы нарочно коснуться основания её шеи над платьем, как склоняется влюблённый над своей прекрасной дамой. Это было так красиво, что Ляля Гавриловна не отвела глаз, даже когда Золотистая Дама заметила её взгляд. Так не отводят глаза перед самым лицом пышных цветов гортензии или перед душистыми кустами румяного шиповника. Золотистую Даму звали Мирра Лохвицкая.

Свечи сгорели наполовину. Другая дама носила мужской сюртук и брюки. Галстучек неловко падал на белую рубашку, слишком крупное лицо тянулось к бокалу. Её смех звучал, как будто чугунные шарики упали на меховой ковёр: бу-бу-бу-бух… Все поэты звали её Allegro. Настоящее её имя, Поликсена, подходило богатырке или царице циклопов. Она пришла послушать вместе с братом и подругой, но сама не читала и только одобрительно бу́хала после каждого выступления своим чугунно-меховым смехом: бух-бу-бу…

– … огонь. Но огонь – лишь слово! – а слово не согреет, не опалит, не сожжёт дотла…

– Твоё – сожжёт, – одобрительно крикнул кто-то из сидящих и передал Развалову бокал. Ляля Гавриловна прислушалась. Он нетерпеливо взмахнул рукой:

– … не дам вещи убить сущность огня слова! Милостивые господа куреты и вакханки, духи полутьмы и дамы полусвета! Не дадим бездушным звукам занять место живого пламени!.. – и потом: … глядите: нашу вакханалию озаряют языческие солнца! Вчера и нынче равноденствие, а значит, мы на полпути от полного мрака к сиянию горнему…

Свечи сгорели на две трети. Он говорил и говорил, как будто захлёбываясь собственными словами, а в какой-то момент схватил свой чёрный шейный платок и рванул с себя, словно задыхаясь.

Ляля Гавриловна заметила, что Развалов стоял босиком, как жрец в храме, тонкий, как кипарис, и трепещущий в отсветах свечей, как серебристый тополь под ветром. Слушавшими тоже овладело волнение. Некоторые гости курили папироски и трубочки, передавая их из рук в руки. Звенели рюмки. Шумел граммофон. Кто-то раздавал всем и каждому исписанные листки.

Ляле Гавриловне сунули в руку листок, но она не могла сфокусировать взгляд и прочитать хоть строчку. Её щеки горели, их саднило и пощипывало от жаркого румянца, стучало в висках. M-lle Аннетты давно не было видно. Некоторые вставали и выходили в соседние комнаты парами и по трое. Ляля Гавриловна тоже встала и вышла на балкон.

Там уже стояли двое. Ей было неприятно тревожить их, но она не могла не побыть на воздухе. Она будто опьянела, ощущая себя смертным, чудом проскользнувшим на пир олимпийских богов. Она подошла к перилам, противоположным от стоящих,– те даже не заметили её – и, повернувшись к ним спиной, молча смотрела на рожки фонарей. Они блестели жёлтым, как золотистые цветы в волосах Мирры… блестели… как блестели его глаза, – волосы разметались по вискам, ладони прижаты к щекам, – нет-нет, нет-нет…

Она очнулась из какой-то прострации после резких криков извозчиков под балконом: кто-то уезжал. Было зябко. Ляля Гавриловна вздрогнула и вошла обратно в залу.

Свечи догорели до подсвечников, и всюду лежала полутень. Половина гостей разъехались, другая половина разошлись по комнатам или лежали тут же, на диванах. Ляле Гавриловне не хотелось смотреть на них. Чёрная драпировка с одной стороны валялась на паркете. Все забыли про граммофон, он так и проворочивался со свистом вхолостую: ффых-ффых-ффых…

Она пошла по длинному коридору. Ей хотелось сесть и посидеть какое-то время одной. В двух следующих комнатах были люди. Она пошла дальше. Направо был кабинет с эркером, освещённый фонарём с улицы и фитильком лампы в коридоре. Он казался пустым, только в полутьме раздавался тихий однообразный звук, как от граммофона: кх… кх… кх…

Ляля вошла и тихо ступала по ковру. Откуда этот звук? Слева стояли секретер, стулья. Кх… кх… Откуда звук? Справа висела картина, стоял геридон с недопитым стаканом, диван с резной спинкой. Кх… кх…

Что это на нём, кто это там?

На диване лежал человек босиком. Она сначала увидела его белые ступни – свет едва заметно подрагивал на них. Но нет, то дрожал не свет – вздрагивали сами ноги, и Ляля Гавриловна ощутила страх. Сюртук лежащего сильно мялся о спинку дивана. Он спит, спит? Она с усилием оторвала взгляд от белых босых ног. Кх… кх… Голова его, мелко вздрагивая, чуть поворачивалась налево аккуратными мелкими движениями – раз… раз… раз… Из горла раздавался тихий булькающий звук: кх… кх… кх… Кто это, кто это?

Но она и так видела, что это был Развалов. Его лицо блестело в свете окна, тёмные вьющиеся волосы прилипли к щекам: кх… кх… кх… Но глаза были не закрыты – они смотрели куда-то вниз, под секретер. Он не переставал так вздрагивать и тихо булькать, и Лялю Гавриловну окатила волна ужаса. Огненной стрелой прилетела мысль: он умирает.

Господи, Господи, он умирает. В доме теперь было так тихо и темно, что отчаянье, казалось, наплыло на Лялю вместе с темнотой. Её охватило чувство, будто она стояла наедине со смертью и в мире не осталось ни дворников, ни постовых, ни других людей – вообще никого, чтобы помочь ей и ему.

Её руки било крупной дрожью – она схватила его за руку и пожала её: пальцы были ледяными.

Кх… кх… кх…

С каждым маленьким рывком он чуть-чуть сползал с дивана. Трясущимися руками она схватила его за плечи:

– Илья Ефимыч!

Кх… кх…

Она не смела коснуться его лица, боялась его немигающих глаз, не отрывавшихся от полного мрака под секретером. Она ещё раз потрясла его за плечи – голова его сползла с подлокотника дивана, и он упал набок. Его плечо под её ладонью дрогнуло, грудь заходила, шея дёрнулась – изо рта брызнуло на диван. Развалов закашлял, и его глаза закрылись. Не думая, Ляля Гавриловна постучала его по спине и отёрла прилипшие волосы с лица – оно пылало.

Он дышал рывками, и при каждом вздохе кисти его рук и ступни слегка подёргивались, как от электрического тока. Воды, воды, надо дать ему воды. Ни секунды не думая, она резко повернулась, выбежала из кабинета, по коридору добежала до самого конца – через дугообразный переход оказалась в большой холодной кухне. Пусто, слуги спали в комнатушке за кухней. Схватила немытый стакан, потом полотенце, потом графин с водой, как полоумная побежала обратно, в голове только одно: он умер, он уже умер. Чуть не зашла в другую комнату, но узнала кабинет по эркеру и секретеру.

Кинулась к дивану – он лежал щекой на диване, рот полуоткрыт, грудь и шея дёрнулись, изо рта выплёснулось на обивку и потекло на паркет. Белый лоб и чёрные волосы освещало из окна. Она схватила его за плечи и хотела усадить – но не могла. Он заваливался набок и тихо вздрагивал под её руками, как заводная игрушка с заканчивающимся заводом.

– Вода, Илья Ефимыч, выпейте воды!

– Илья Ефимыч!

Он умирает, он сейчас умрёт.

Ляля наливает из холодного графина в стакан, из стакан себе в ладонь – и брызжет ему в лицо. Ещё раз в ладонь – на этот раз она оставляет руку на лбу, убирает волосы и слегка шлёпает по щеке: Илья Ефимыч!

В тонком свете его лицо словно из перламутра и мрамора. Voilà une belle mort, вспоминает она из Толстого[5]. Полотенцем она вытирает его рот и грудь, потом обхватывает под мышками и, навалившись всем телом, подтаскивает и прислоняет головой к боковому пуфику дивана. Стакан стучит о его зубы:

– Вода, Илья Ефимыч! Пейте!

Ляля наклоняет стакан и держит вторую руку на его щеке – она неприятно горячая. Только бы не мозговая горячка, думает она. Он же только что был здоров – нет смерти, кроме силы в твоей маленькой руке…

– Илья Ефимыч, пейте!

Он глотает. Только бы не мозговая горячка… Она хватает полотенце и льёт на него из графина, потом кладёт ему на горячий лоб. Щупает его мелко дрожашие руки – они как у мёртвого. Она держит их в пригоршне, наклоняется и дышит на них. Илья Ефимыч!

… Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных… Ляля Гавриловна не заметила, когда начала молиться. Вероятно, уже глубокая ночь. Она, кажется, выпала из оцепенения, пришедшего на смену лихорадочной нервозности. Она всё ещё сжимает ледяные пальцы Развалова. Резкой вспышкой она ощущает прежний испуг. Темнота под секретером за спиной щекочет ей спину.

– Илья Ефимыч! – шёпотом.

Она ощупывает его грудь, затем прижимается ухом и слушает, слушает в темноте. Его спящее лицо не мёртвое. Полотенце сползло до глаз, щека лежит на паутине спутанных тёмных волос.

– Илья Ефимыч! – почти в самое ухо.

Она вдруг думает, что смерть может выйти из мрака под секретером и схватить его. Ляля ни за что на свете не оглянулась бы, и она только сжимает его плечи и наклоняется над ним, чтобы спрятать под собой.

Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных!..

Она так и засыпает, стоя на коленях, со вскинутыми руками, с головой, упавшей ему на запачканный жилет.

… Утром Ляля Гавриловна услышала голоса и смех, кто-то толкнул её, рядом протарахтели шаги, диван качнулся под ней. Ей казалось, что она заснула в красном углу, потому что она стояла на коленях. А потом Ляля резко вспомнила и вскочила.

Никого, диван пуст. Но рядом остались зеленоватые пятна его тошноты, и она знала, что всё было. Она огляделась: перед дверями топали, с улицы покрикивали. Секретер побеждённым врагом стоял, залитый солнцем. Она встала, вышла в коридор.

– Барышня-с, вы из издательских? Там на извозчике одно место остаётся, идите скорей-с, развозят.

Через 10 минут она уже слушала цоканье копыт, стараясь держать спину прямо.

Слепого и глухого выдали его слепота и глухота, – думала она, чувствуя какую-то изгаженность в душе и в нечищеном рту, – он аплодировал невпопад. Если его и вышвырнули, то лишь затем, чтобы от ненужного усердья он не отбил сам себе рук.

Не все свечи догорели до подсвечников

А дальше ничего не изменилось и одновременно сильно поменялось. Ляля Гавриловна приходила на службу, выполняла работу: переписывала тексты с правками; помогала наборщику собрать макет, если требовался подручный; бегала за чернилами или разносила записки по адресам, если не хватало мальчиков, или бегала в Артистическое заведение за образцами литографий, если оттуда запаздывали и макет горел.

Но она чувствовала в воздухе слабые разряды молний, когда M-lle Анетта проходила мимо неё или шепталась с другими девушками, когда мальчики передавали ей ответы и когда поэт Никитин, друг Развалова (как говорили, ещё с гимназии), посмотрел на неё, выходя от редактора.

Ляле Гавриловне казалось, что она видит их всех через завесу воды, что их голоса не могут дойти до её ушей, что их жесты смазанны. Та лёгкость, с какой все эти люди общались друг с другом, была для неё непостижима. Если бы она могла достать из кармана нужное выражение лица, понятное им, и носить его, как рождественскую маску, или найти, как находят на мостовой монетки, нужные модуляции голоса, то она бы преодолела завесу и вышла к ним, и спросила бы их, и ответила бы на их вопросы.

Но, видимо, в их и её радио барахлил детектор, и полезный сигнал не доходил, терялся в помехах завесы. У них не было такого фильтра, чтобы различать её волны, а у неё – их. Увы, на обоих концах или стояла тишина, или гудели шумы.

Её детектор всё же пропустил кое-что, когда Никитин, прислонившись к столу, который делили M-lles Аннетта и Lis-Lis, или Лилия Ивановна, младшая из барышень, со смехом превозносил власть юных переписчиц над его бедным сердцем. Воистину он пишет все свои безделицы, лишь чтобы урывать один, один лишь взгляд на барышень, цветущих в садах Г-на Маркса. Если бы не они, ноги его бы не было ни в этом издательстве и ни в каком другом, и даже Развалов его не заставил бы. А что до Развалова, так его Нивские барышни своей красотой подчистую сбивают с ног – натурально, с прошлой вечеринки (тут Никитин подмигнул) того пришлось практически заносить в сани.

Произнося эти слова, Никитин посмотрел на Лялю Гавриловну. И M-lles Аннетта и Lis-Lis тоже повернули головы и посмотрели на неё презрительно, как перелётные гуси на домашнего гуся-подхалима. И тут Никитин со смехом провозгласил мольбу небесам, покровителям несчастных влюблённых, что барышням стоило бы брать пример с тех, кто щедр и расточает свой нектар, коим от души наделила их природа, на бедных трудолюбивых пчёлок-поэтов, кружащих вокруг и изнемогающих от любви.

И M-lle Анетта произнесла с достоинством, как подлинная императрица, что есть щедрые цветы, не закрывающие свои головки все ночи напролёт, а есть такие, какие раскрываются раз в год, и вот их-то нектар получают лишь самые редкие, самые удачливые пчёлки. И Никитин приложился к её ручке и поклялся самыми страшными клятвами, что сей нектар наверняка дарит бессмертие любому испившему и что он сам с детства только и мечтал, что о бессмертии.

А потом раздались шумы, и Ляля Гавриловна почувствовала, что улетает обратно за свою завесу. Если бы она даже крикнула оттуда, её бы не услышали. Но она и не думала кричать. Как упрямый и несообразительный ребёнок, подумалось ей, она молча, наморщив упрямый лобик, принимала наказание за шалость, которой не совершала. И вот другие, более удачливые детки, проносились мимо неё, играя и уже забыв, что сами и нашалили, и прицеливали в неё обидные тычки, и норовили побольнее ущипнуть её, ни на секунду не отрываясь от собственного беззаботного веселья.

Почему она не могла с непосредственным лицом встряхнуться и присоединиться к ним? Тоже нестись в пылу игры, всё на свете позабыв и заставляя их смеяться над своими проказами. Никого не удивила бы хохочущая резвунья, никто не посмел бы выгнать её из круга шалунов, никто не заподозрил бы в ней самозванку.

Никто, кроме неё самой.

Увы, Ляля Гавриловна не знала того языка, на котором могла бы объясниться с издательскими. Да и что объяснять? Она смутно представляла, в чём её мнимая вина. Она знала, что ничем не скомпрометировала себя. Да и как, как, Господи, помилуй! – как скомпрометировать себя на вечере, где рекой лилось зелёное шампанское и хохочущие свободные поэты вызывали Мефистофеля?

Однако почему-то она ощущала себя тем пресловутым несообразительным дитятей, который умудрился сохранить носочки и платьице чистенькими в конце дня и которого прочие замаранные шалуны презрительно ненавидят за подленькую чистоплотность, норовя запачкать ему платьице собственными чумазыми ручками.

Но почему сам Развалов ничего не сказал ей? Она не спала ночами, пытаясь отыскать ответ на этот вопрос. Она знала, что спустя неделю он заходил в издательство, когда её не было на месте. Мучительное волнение охватило её, когда она подумала, что дышит тем же воздухом, каким дышал он какой-то час назад.

Его стихи печатались не каждую неделю, так как журнал стремился удовлетворять самые общие вкусы, и она имела у себя все его номера и часто перечитывала его строки. Сборники Развалова она приобрела все, а «Блики и тени» стал для неё чем-то вроде молитвенника.

Ляля не могла дождаться утра, чтобы вскочить и бежать на работу – где, возможно, она увидит его. Часто она прибегала раньше времени, при каждом вошедшем вскидывала голову, как собака у ворот. Она еле могла усидеть на стуле, жадно прислушивалась к разговорам, пытаясь услышать его имя. Ей иногда не верилось, что он, он живёт в этом же городе, ходит по этим же улицам, видит те же здания и реки, заходит в то же издательство у Обводного.[6]

В такие минуты она словно переставала верить в него, и тогда её сознание бывало угнетено и мрачная пелена окутывала его, как будто плотный туман пожирал Невскую набережную. Обычно так бывало вечерами после рабочего дня, когда он опять не приходил, и она долго шла пешком на чужих ногах, смотрела вокруг чужими глазами, с удивлением слышала в себе новые, чужие мысли.

После этого, придя домой, она должна была поскорее добежать до постели и открыть «Блики и тени», чтобы убедиться в его существовании. Утром, на рассвете, она просыпалась с новой надеждой, как будто новая свеча загоралась взамен погасшей. Воистину той ночью на квартирах Раптенбаума не все свечи догорели до подсвечников – одна, напротив, всё же подхватила пламя языческих солнц от алтаря поэтов.

***

Забудь – мы будем лёгкими, как воздух,

Сам ветер будет саблей в наших ножнах.

Забудь – дай сердцу в пепел раскрошиться,

Летает пепел легче всякой птицы.

А если встретят саблями нас люди?

Тогда бороться ветром с ними будем.

А если разлетится в поле пепел?

Тогда узнай в аду меня, мой светик.

Последний день Помпей на Измайловском проспекте

И вот однажды в пятницу вечером, когда она, собравшись, уже готова была выйти из издательства, её остановили и велели зайти к Г-ну Трепунову, помощнику Г-на Сементковского, следившему за порядком среди служащих обоих полов. Захватите вашу сумку, барышня, сказали ей, заметив, что Ляля Гавриловна хотела оставить портфель на столе.

Она вошла в кабинет Трепунова, где уже сидел некто по фамилии Г-н Рядельников. Кем точно он работал в издательстве, она не знала.

– Вы у нас прошлого года-с выпускница гимназии, – сверил Г-н Трепунов по своей книге, – Эспран Ляля Гавриловна-с. Мне бы хотелось избежать сего разговора, барышня, но мы знаем, что вы регулярно и упорно нарушаете правила, заведённые в нашем издательстве.

Она не понимала. Она ожидала, что он хотел сказать ей что-то насчёт жалованья, которое на днях всем уплатили, а ей почему-то нет.

– Мы знаем, что вы уносите домой то-с, что вам не принадлежит вовсе.

– Это не так, – начала возражать она.

– Так-с, – спокойно и даже вяло сказал Г-н Трепунов. – Я знаю. Вы нарочно приходите позже всех, хотя должны сидеть за своим столом в девять часов утра.

– Но я всегда прихожу раньше 9-ти утра.

– Нет, не приходите-с. Я знаю также, что вы грубите тем, у кого по долгу службы забираете корреспонденцию и прочее-с.

– Как это – грублю?

Неправда его обвинений была так явна, что сама же выдавала себя. Ляле Гавриловне казалось, что вот-вот всё разрешится, уж слишком нарочитой была ложь.

– Обыкновенно грубите-с. Не слушаете, что вам говорят, вырываете почту из рук-с.

– Но я никогда не вырывала…

– Вырывали-с, я знаю.

Как он может знать неправду, то, чего не было, подумала Ляля Гавриловна. Она не успела ответить.

– И вы переписываете себе в тетрадь сочинения наших уважаемых господ поэтов, кои вам не принадлежат, а вот сие уже есть преступление-с, – добавил Трепунов. Ляля Гавриловна заметила, что Г-н Рядельников ни разу не поднял головы и с безмятежным выражением на лице рассматривал лежащую перед ним бумагу.

– Позвольте-с вашу сумочку.

Ляля не соображает, что на это ответить. Это её старый гимназический портфель, которым она продолжает пользоваться и на службе. Трепунов уже ищет в её сумке, выкладывает на стол её вещи. Г-н Рядельников нежно поправляет края у лежащей на столе бумаги.

– Это ваше-с?

– Моё.

О чём это он? Ляля опять озадь завесы. Его равнодушный голос слабо доходит до неё, а её и вовсе ему не слышен.

– А это-с?

– Моё.

– А перьевая ручка-с? Ручка чья-с? Рядельников…

Ляля должна найти какой-то способ показать им, что ручка её собственная – такие подержанные вещи Маркс не выдаёт работницам.

– Моя, моя, – кричит она, но вместо крика выходит бубнящий и тихий ответ, сказанный чужим голосом.

– Правда, ваша-с.

Неясная тревога начинает волновать Лялю Гавриловну. О чём это он? Что он ищет?

– Вынужден сообщить, барышня, что вы больше не сможете работать в издательстве журнала "Нива”.

– Почему? – не понимает Ляля Гавриловна. Она чувствует, что вот-вот потеряет всё, и готова солгать любую ложь, не задумываясь.

– Мне так нравится служить в издательстве, я так полюбила эту работу, – лжёт она, отчаянно утопая в невозмутимости Г-на Трепунова.

– Никак не возможно-с, барышня, прошу подписать тут, – он подталкивает к Ляле разлинованный журнал.

– Но я же ничего не сделала, – упорствует она.

– Подпишите, барышня, всё решено-с.

– Пожалуйста, Г-н Тре…

– Подписать всё равно надо-с.

Она подписывает и уходит. Г-н Рядельников продолжает любовно разглядывать свои руки на столе.

Во вторник Ляле Гавриловне выдали выходной листок, но не остатки жалованья: их удержали якобы в счёт истраченной на Лялю Гавриловну канцелярии и порченного ею имущества.

На выходном листке она увидела дату – 25 мая 1899 года.

Её уволили ещё неделю назад.

Тогда узнай в аду меня, мой светик

Первой мыслью Ляля Гавриловна подумала, что больше не увидит его.

Тогда узнай в аду меня, мой светик, – потому что враждебные силы определённо вмешались и спутали на поле всё. Весь литературный пепел Петербурга рано или поздно слетался туда – в издательство Г-на Маркса.

Потерянная должность в журнале значила для неё одно – что вражеские сабли оказались сильнее её ветра и что рассеянное в поле уже не собрать, а значит, на новую встречу с ним можно было не надеяться. Тогда узнай в аду меня… Это была катастрофа.

Но следующей её потрясла мысль о маме и дяде Борисе, которым предстояло узнать о её фиаско. О, они, четыре года платившие за курсы гимназии, безропотно отдавшие её добродетель на растерзание соблазнам Петербурга, верившие в её способности, если не в превосходство, в её разумность, блиставшую ярко на тихих улочках их родного города (или так им хотелось думать), но, видимо, не в столице.

Итак, увидимся в аду, мрачно подумала она, упиваясь своим отчаяньем. Ей не с кем было обсудить, потому что в Ниве она до последнего дня оставалась одиночкой, которую барышни, давшие друг другу изящно-пошлые французские имена, за глаза называли Хреновой боярыней.

Идея биться лбом в двери других издательств, видеть лица новых Трепуновых и пытаться хвалить шляпки новых Лили и Аннетт отвращала её.

Куда идти? Вольнотрудящейся в Национальную библиотеку?..

Ляля Гавриловна вернулась домой на уже привычных чужих ногах. На столике перед постелью лежали в стопочках бумаги: письменные работы для прогимназисток и гимназисток, рядом для слушательниц-бестужевок (как называли студенток питерских женских Бестужевских курсов), промежуточные по полтора рубля и подаваемые на соискание выходной характеристики по два с полтиной. Были и такие, что она выполняла по рублю и даже меньше того, – эти работы она получала не напрямую от испрашивавших помощи в написании, а от некого Гутновича, державшего на своих квартирах целую артель из бывших гимназистов и слушателей.

Артельщики Моисея Гутновича выполняли любые заказы: писали для соискателей, для подававших заметки и объявления в журналы; делали переводы, составляли любые письма, прошения и формы; сочиняли тексты шутливых и особых песен для рестораций и кафешантанов. Не отказывался Гутнович и от вольнолюбских листовок, так как за них тоже платили.

В прихожей его квартир, где трудилась артель, всегда был приколот листок: в нём содержались подробнейшие указания, как следует вести себя, если нагрянут городовые. Главным пунктом значилось: отрицать всякое знакомство с самим Гутновичем. Получать жалованье тоже полагалось особым способом: приходить к Гутновичу по одному и ни в коем случае не называть его по фамилии – на случай, если городовые незаметно подслушивают. Сказать надлежало так, и только так: Привет, Моня, я пришёл за долгом. Тогда Гутнович долго отсчитывал деньги и осторожно выпроваживал артельщика.

Раньше Ляля Гавриловна приходила каждые две недели – получить расчёт за готовые работы и взять новые. Она почти не тратила – только собирала в жестяную коробочку и прятала под половицу.Теперь она вызвалась стать артельщицей на постоянной почве: сидеть в общей квартире за столом и получать не отдельно за каждую работу, а почасовым способом. Это были хорошие деньги, и она сразу мысленно подсчитала, сколько заработает за лето.

В конце дня у Ляли Гавриловны болела спина и в голове стоял лёгкий туман. Но зато она открывала рот, лишь чтобы поздороваться и попрощаться. Иногда у неё даже губы склеивались от многочасового молчанья за столом. Она всегда шла домой пешком, и на это тратилось больше часа, однако ночь всё равно никак не наступала: стоял июнь.

И не было дня, чтобы она не оглядывалась по сторонам: вдруг мимо пройдёт он. Иногда она нарочно шла медленнее или делала ненужный крюк, чтобы задержаться на его улицах.

Про Развалова то и дело печатали: вот литературный обозреватель Метельков поговорил с Разваловым о стихах и его поэтической группе Астарте и теперь делился впечатлениями от беседы, от модной поэзии и от Развалова.

Новейший из сборников основателя Астарте, Змеиная дорога через ночь, напоминает Г-н Метельков, насчитывает тираж в 5000 экземпляров, а изображённого на фронтисписе автора самым неуклонным читателям предстоит разглядеть из-за клубов папиросного дыма и разнообразно спряжённого слова ад.

Первый же сборник стихов Г-на Развалова, изданный в Петербурге, едва ли насчитывал тираж в 1000 экземпляров, хоть и имел на фронтисписе (как явное свидетельство грёз о большем тираже) фотографический портрет своего молодого автора, позирующего подле целого человеческого скелета и, как бы от нечего делать, распластавшего ладонь на тазовой кости бедных останков.

Ничуть не удивительно, пишет Метельков, что современную поэзию называют декадентской. В стихах своих Г-н Развалов то оказывается в аду, то призывает кое-какую отчаянную девицу так же поспешно скончаться, что не может не вызывать опасения в сердцах благочестивых родителей читающих барышень, кои барышни после прочтения ищут не с кем вступить в замужество, а с кем бы, лобзаясь, сойти в ад.

Г-н же Развалов, парируя мне, ставит на вид, что и пушкинская Земфира, лобзаясь то с одним, то с другим, явно сошла, а не воспарила, однако никому не приходит в голову назвать автора декадентом. Да и что возникло раньше: декадентство или схождение в ад? – академии наук есть над чем поломать голову. А ища в искусстве смущёнными очами хоть слог один, отмеченный абсолютным духовным здравием, можно изрядно попортить зрение.

По моему же разумению, продолжает возвратившийся из Франции поэт, мысль о схождении в ад не только не нова, но и описана какими-то итальянцами лет 500 назад, а греками и того раньше.

Вряд ли возможно, чтобы Г-н Развалов не слышал в свой адрес обвинений в подстрекательстве к самоубиению, ереси или в порнографическом содержании его вещиц, однако отвергает их все. Мы, утверждает он (имея, несомненно, в виду свой поэтический кружок Астарте), не считаем себя ни христопродавцами, ни подстрекателями, а всякий принявший нас за любое из двух позволил фантазии завести себя слишком далеко.

Мы, сообщает основатель Астарте, желаем лишь от души посмеяться сами и поднять настроение тем, кто приуныл в лучах заката столетия. А что до порнографии в наших стихах, объясняет Г-н Развалов, то представьте себе древнего глашатая на городской площади: прежде чем провозвестить, он трубит в трубу. Так, видно, и мы: не потрубив в трубу порнографии, не провозвещаем.

Мы говорим, пока имеем сказать, утверждает поэт, а не волочимся за славою. Но чем объяснить тогда возникновение порнографических стихов, запрещённых к изданию? У человека, парирует автор Бликов и теней, имеется орган, чтобы мыслить, и ещё один, чтобы насыщаться; и чтобы любить, человек не оставлен ни с чем. Я о сердце, а вы о чём подумали?

Бог явно тяготел к равенству идей, создавая мужчину и женщину пригодными и к мышлению, и к чревоугодию, и к любодеянию. Мы лишь выбрали одно из трёх и посвятили тому свои стихи. Не покажется ли алчным тот поэт, кто, не в силах выбрать, станет посвящать всем трём враз? Впрочем, не покажется: не припомню, чтобы старого доброго Пушкина упрекали в алчности. Стало быть, мы с нашей умеренностию – невинней ягнят.

Заметив, что Пушкин был уже помянут дважды, Г-н Метельков спрашивает, кого из писавших либо пишущих Развалов принял бы в свою Астарте.

Пушкину, отвечает тот, в Астарте было бы тесновато. А вот многоуважаемого Г-на Майкова мы бы охотно приняли, потому как звучание его слога нам очень близко. Все его переводы я знаю наизусть. Знанием немецкого я не блещу, но, когда пью вино и хохочу, чувствую себя немного немцем. (Я и не знал, что ты такой заядлый немец, с притворным изумлением отзывается сидящий подле Г-н Никитин. Оба смеются.)[7]

Г-на Анненского, продолжает Г-н Развалов, чьи переводы я нахожу безупречными и читал с детства, в Астарте ждало бы почётное место. Наутро после всякой дружеской попойки я напоминаю себе, что двигаться лишняя мука, что горшее зло – суета (смеётся). На днях я имел честь встретить его и услышать пару вещиц, подготовляемых им для большого сборника переводов из Бодлера. Сборник этот грозит стать каллиграфическою буквицей среди наших наивных каракуль.[8]

И раз уж для приёма в Астарте мы рассматриваем кандидатов не без седин, то не забудем самого Г-на Бодлера, ибо его «Падаль» – большая поддержка для того, в чьих стихах зоилы умудряются разглядеть именно дохлую лошадь (снова смеётся).

Наши поэты-отцы обязательно искали бы повинного в смерти лошади – татаро-монгол, или шведов, или дикое помещичество, или несвежее чухонское масло… Я бы выбрал последнее, но теперь, когда 19-ый век на исходе, мы слишком примирились с лошадиной смертностию, чтобы, не допивши стакану, кидаться искать виноватых. Мы ждём, пока лошади сами изволят встать и разобраться со шведами, чухонцами или, на худой конец, с нами…

Так что мы не народные заступники (с усмешкою) и писать начинали как из несогласия с писаниями наших литературных отцов, так и стремясь излить восхищение перед теми, кто нам близок, например, французской школой. Не первый год нас перепечатывают для Европы (чему мы бурно рады), и мы шлём общий поклон всем нашим читателям из Старого и Нового Света.

Из петербургских поэтов, продолжает Г-н Развалов, мы признаём талант и Madame Гиппиус, и Г-д Мережковского, Минского и Кузмина, постоянно вертимся с ними в орбитах одних и тех же гостиных, хотя и видим Астарте абсолютно самостоятельной группой. Не враждуем мы и с Г-ном Сологубом, распивали графин и с недавно пострадавшим Г-н Фофановым, не без удовольствия читали молодого Г-на Ланга… С Г-ном Величко нас объединяет уважение к нашим общим истокам, но не более. Г-н Бальмонт и московское собрание поэтов вообще пользуются нашим безмерным почтением, о чём мы не устаём сообщать им, когда чокаемся через стол.

В конце Г-н Метельков осведомляется, стоит ли поклонникам поэта, многократно видевшим его во время посещения Москвы в обществе M-lle Суздалевой, ожидать скорого брачного союза.

M-lle Суздалева, многозначительно отвечает Г-н Развалов, как дочь уважаемого учителя московской гимназии Суздалева, давно знакома не только со мной, но и с Г-ном Никитиным, и с моим братом, и со многими нашими друзьями. Она бывает в одном со мною обществе, поскольку сие общество и её тоже: её батюшка с отцом Миши Никитина коллеги. Она уже блистала в одних со мною гостиных, будучи пяти лет от роду, но тогда нас щадили и вопросов не задавали. Так что те, кто посчитал меня её распорядителем, просчитались – я не проношу её в общество под мышкой, как ручного шпица, она везде прекрасно ходит сама.

Напоследок объясните господам читателям, почему им стоит приобрести ваш сборник?

– Астартовский сборник слишком тонок для битья мух, а для комаров слишком толст. Не советую. Лучше приобретайте Маленькую трилогию Антоши Чехова.

Хотящим всё же приобрести что-то для чтения стоит обратить внимание на стихи Г-на Мережковского: от них в уме заводятся думы, некоторые из коих даже весёлые. Мы, декаденты, теперь читаем такие вещи с опаской и обязательно запиваем абсентом – для восстанавления равновесия.

Ляля Гавриловна знала, где был дом Развалова. Однажды, повинуясь импульсу, она, вместо того чтобы после Гутновича сразу пойти домой, пошла в сторону Разваловского дома. Идти было неблизко, так как Гутнович сторонился центральных проспектов. Дом оказался на противоположной стороне, через дорогу. Она не перешла и простояла до темноты, чувствуя неловкость и волнение, пока люди обходили её с двух сторон, а лошади норовили обрызгать.

После, возвращаясь в свете фонарей и всё больше спеша, она чувствовала горячий стыд, который жёг ей щёки и поджаривал глаза. Глаза слезились в жаркой дымке позорного чувства, и она спотыкалась, а в конце уже откровенно бежала, чувствуя боль в груди и дыша через рот. В последующие дни она больше ни разу не ходила к дому Развалова.

Так прошло два года.

***

В башне алчности и злобы,

В келье без окна и дверцы,

Где мы заперты до гроба,

Нас согреет твоё сердце.

Я приду к нему из мрака,

Об него смогу согреться,

Если ты не дашься страху

И не спрячешь своё сердце.

В мире есть тепло и радость,

В мире верность есть и вера,

Раз к моей груди прижалось

Сердце, что не охладело.

M-lle Bonnet

[9]

За последовавшие 2 года она видела Развалова два раза. Первый раз – в том же году, на похоронах одного известного петербургского гравёра по фамилии Даугель, c мастерской которого имела деловые сношения типография Маркса, печатавшая литографические гравюры в каждом номере Нивы. Ляля прочитала о предстоящих похоронах в заметке и сразу вспомнила, что слышала фамилию усопшего, пока служила.

В октябре Развалов уже читал на общедоступных поэтических вечерах, но Ляля Гавриловна не пошла: за входной билет надлежало платить полтора рубля, а она не хотела видеться с ним за деньги.

Было начало ноября, и было холодно. На прилюдном прощании собралось порядком народу. Она пришла не одна, а с девицей Танюшей, тоже артельщицей, с осени переехавшей жить в те же квартиры, где обитала Ляля Гавриловна.

Ляля искала глазами только его. Говорил Сементковский, говорил сам старый Маркс, говорили ученики Даугеля. Потом она увидала его вместе с вечным своим Никитиным и ещё несколькими поэтами, входившими в разваловский кружок Астарте. Ляля узнала молчуна Секрушева. Поодаль стояли ещё двое: помоложе, по фамилии Мережковский, с постным и отрешённым лицом, и постарше, большелобый, которого звали Минским. Развалов дружелюбно отвечал Минскому, подошедшему что-то сказать ему. Странно, подумала Ляля, этот Минский вроде пишет политические стихи, что у Развалова с ним общего…

Он был другим, чем на гётевском вечере поэзии: простым, деловитым, спокойно смотревшим людям в лицо, прислушивавшимся сквозь шум и кивавшим в ответ на слова. У него, как и у других, покраснел нос и глаза на холоде сильно блестели, как тогда. Курили папироски, и дым летел на толпу, неприятно щекоча Ляле ноздри.

Когда пришла очередь Развалова выступить, он не бросил папироски и читал прямо с ней в руке. Читал он самозабвенно, сразу меняясь, точно не видя никого вокруг. Он то читал сурово, как сфинкс, а то не стесняясь гримасничал на самых, по его мнению, трагических местах, прикрыв глаза и обнажая блеснувшие зубы, а поднятой ладонью поводя в такт словам.

Ветер трепал ему волосы, забрасывая на лицо. Он до последнего не поднимал покрасневшей руки и не убирал пряди с глаз. Закончив читать, он, опустив голову, шагнул назад, как будто отдавая дань уважения усопшему. Ветер опять кинул кудри ему на лицо, но он больше не подымал руки. Потом к нему склонились Никитин и Секрушев, и Ляля разглядела тень улыбки. Очевидно, ему было глубоко плевать на гравюры Даугеля и ещё глубже – на самого покойного.

***

Тихо! Слышишь шорох, как от ветра?

Смерть гуляет ночью по проспекту.

Слышишь плеск, как плеск волны у борта?

Смерть пьёт воду из реки у порта.

А как разгорятся шандальеры,

Смерть войдёт чрез арку за портьерой.

– О! скажи, нам будет очень больно?

Не больней, чем в склепе Антигоне.

– Нам отверзнет выси смерти жало?

Мы взойдём наверх, как по кинжалам.

– Ты подашь мне знак пред неизбежным?

Мы уже летим, мой ангел нежный.

Ляля Гавриловна не заметила, что читали другие. Она стала продвигаться правее и ближе к парапету, у которого стояли выступавшие. Она хотела обогнуть толпу и подойти ближе к выезду, чтобы Развалов увидел её. Танюша не знала, чего ищет Ляля, и старалась поспевать за ней.

Ляля едва успела подойти к подъездной площадке, а Развалов с Никитиным уже были там. Никитин сразу узнал её и хотел приложиться к ручке.

– M-lle Bébé! – пошутил он. [фр. bébé – лялечка, малютка]

Ляля Гавриловна вытащила одну онемевшую руку из муфты и протянула не глядя. Ей было неприятно прикосновение мясистого никитинского лица. Его губы казались ей слюнявыми. Она подняла глаза на лицо Развалова.

На неё сошло то же чувство, с каким однажды в детстве она увидала роспись купола в высоком храме. Помнится, лик Спасителя и его распростёртые объятия были повсюду, и она не могла вздохнуть, только слёзы катились по щекам.

Он неожиданно улыбнулся широко, вскинув брови, тоже приложился к ручке, и – Ляля ощутила огромную, благословенную лёгкость. Она тоже улыбнулась открыто, как будто они встретились впервые. Никитин сконфузился и пошутил, что муфты созданы специально не для дам, а для кавалеров: так-де сподручней греть замерзающие на ветру губы о согретые теплом муфт милые ручки. Развалов засмеялся, и она тоже.

– Мне домой идти по проспекту, – сказала она, – и теперь мне боязно, не услышу ли я плеск, как плеск воды у борта.

Все трое опять рассмеялись.

– Я сочту за честь лично предупредить вас пред неизбежным, – с комичной серьёзностью процитировал Развалов собственные строки. Голос у него был грудной.

Танюша подошла и стояла за спиной Ляли Гавриловны.

– Дражайшие барышни, во избежание любых неприятностей на проспектах города я обязан пригласить вас в сей экипаж, достойный возить императорских особ, но сегодня предоставленный в наше распоряжение, – вскричал Никитин.

Правую руку он скруглил над Танюшиным плечом, а левую победоносно устремил в сторону извозчика. И вот Ляля Гавриловна, не успев моргнуть, уже сидела, прижимаясь плечом к Танюшиному плечу и глядя на колени Развалова напротив своих колен. События так стремительно сменяли одно другое, что она не могла вспомнить, какими были губы Развалова на её руке, как он подсадил её в экипаж.

Она вдруг подумала, что они принимают её за coquette[10], за M-lle Аннетту, за модную шляпку, за тёплую муфту, за милые ручки… Они не знали, кто она на самом деле, кто такая Ляля Гавриловна. Они видели в ней барышню – барышень надлежит катать в экипажах, говорить им милые пошлости. Знай они, подумалось ей, что это я, я, продолжали бы они улыбаться так же, как прежде? Или эти улыбки адресованы M-lle Аннетте и её шляпке, а я лишь самозванка и бессовестно краду то, что мне не полагается?

Эти мысли не давали ей слышать Развалова, они роились у неё в голове, как гнус, как мошкара. Она посмотрела перед собой. Развалов, доставши папиросницу, протягивал ей и Танюше. Ляля Гавриловна никогда не курила папирос, но почему-то взяла одну из его рук.

– Обивка в сей колымаге пропахла той несчастной скотинкой, что паслась ещё во времена Бориса Годунова, – весело и неуклюже шумел Никитин, – сколько же придётся выкурить папирос, чтобы выбить запах! Сделаем же от себя всё посильное…

Ляля вдохнула дым папироски, но ничего не почувствовала. Она, видимо, держала её неправильно, потому что Развалов что-то сказал, дрогнув бровями, протянул руку и чуть-чуть поправил её пальцы. Его колени слегка касались её колен на каждой кочке. Никитин что-то спрашивал у Танюши. Адрес?

– Вы больше не бываете на наших вечерах? – спросил Лялю Развалов рассеянно, приоперев голову о руку с папироской.

– Я больше не служу у Г-на Маркса, – ответила Ляля, рассматривая его лицо и руки. Руки были крупными, розовыми – руки разночинца, не дворянина. Лицо тоже порозовело, на волосах были капельки, глаза смотрели на неё невнимательно, он то и дело смеялся словам Никитина, не унимавшегося у него под боком, и отвечал тому и попискивавшей Танюше своим грудным голосом. Достал что-то из кармана, что попросил у него Никитин, и подал ему. Открыл окошечко у себя за спиной и крикнул извозчику.

Он считает меня шляпкой, – мелькнуло в голове у Ляли Гавриловны.

Он опять рассеянно поправил её пальцы своей тёплой сухой рукой:

– Вот так, стряхивайте в щёлочку окошка.

Она вздрогнула и бросила в щель целую папиросу. Развалов удивлённо посмотрел на неё.

– Илья Ефимыч, мы уже доехали?

Он не понимал её волнения, не мог знать её мыслей.

– Где мы сейчас проезжаем?

Развалов молча смотрел на неё секунду, потом наклонился к Никитину и что-то прошептал тому на ухо. Тот замолчал на полуслове, кивнул. Развалов, не глядя на Лялю, открыл заднее окошечко и что-то приказал извозчику. Затем поворотился обратно:

– Не извольте волноваться, сударыня, почти доехали. Досаждать вам станем не больше пяти минут, потерпите?

Его густой голос сделал в конце такую модуляцию, что Ляля почувствовала себя глупой. Это она досаждала.

Никитин добродушно похлопал Танюшу по коленке:

– Где-с это я остановился, ma belle Tatiana?[11]

Ляля чувствовала себя так, словно между ней и Разваловым теперь были бескрайние леса Сибири. Он продолжал сидеть небрежно, улыбался своему Никитину и писклявой Танюше, выглянул на то, что Никитин только что указал в окне. Ляля не поняла что, прослушала все слова. Она знала только одно: что ей с ним остались считаные секунды, а потом он её высадит. Она оказалась неинтересной шляпкой, шляпкой устаревшего фасона – по ошибке взятой с полки и по обнаружении в зевком отброшенной.

Изнемогая от этой отстранённости, Ляля Гавриловна сидела молча и глупо. Она казалась себе сестрой милосердия, чей пациент умирал у ней на руках. Она держала в руках драгоценный хрусталь, а тот выскальзывал, и вот она уже с замирающим сердцем наблюдала его полёт: вот-вот он коснётся земли, вот-вот… Это напоминало предчувствие смерти, мучительное ожидание неизбежного конца: четыре, три, два…

Ей захотелось крикнуть, лишь бы разрядить невыносимое напряжение. Господи, лучше уж она бы согласилась и поехала с Разваловым, куда он пожелал бы! Пусть, пусть, всё лучше, чем это ожидание казни! Должно быть, что-то изменилось в её осанке, потому что колени Развалова больше не касались её колен на ухабах. И когда она уже почти разжала губы, чтобы умолять его, то экипаж остановился.

Через минуту она уже стояла перед домом, в котором снимала комнату. Танюша нехотя вылезла вслед за ней. Прошумел голос Никитина, ударил в щёки холодный ноябрьский воздух, заржала лошадь. Она не помнила, что сказал ей напоследок Развалов, да и сказал ли? Последние слова перед эшафотом – неужели ей не досталось и этого? Считаные секунды – о! как быстро они пробежали. Разве не мудрый человек написал, что наш мир – худший из возможных миров, ибо всякое наслаждение мимолётно, а за ним следует лишь новая жажда, новый голод…[12]

На ватных ногах Ляля Гавриловна вошла в дом и очнулась уже в постели. Полночи её бил озноб, в полусне она была уверена, что упустила, потеряла что-то важное и что теперь уже слишком поздно. Под утро она увидела гнетущий сон, в котором почти не было образов, только давящее настроение приближающейся беды, помешать которой она не могла. Что-то беспрерывно падало, падало, и невозможность предотвратить падение разрывала Ляле Гавриловне сердце. Она в отчаянье чувствовала Танюшины руки у себя в волосах, слышала её голос, но продолжала вновь и вновь переживать это непоправимое падение: нет-нет, Господи, нет-нет… И снова: ради Бога, нет-нет…

Этот день врезался в её память, и ещё долго она содрогалась, вспоминая его и случившееся после.

Она не знала, что из сотворённого ею было хуже всего: то, что она не заинтересовала Развалова, или то, что не поехала с ним. Спустя какое-то время она уже сожалела только о том, что не поехала с ним, что не вывернулась наизнанку, пытаясь развлечь его, лишь бы не закончились те благословенные считаные секунды.

На фронтиспи́се её «Змеиной дороги через ночь» был красивый дагерротипный портрет Развалова. Она обращалась к нему, объясняя ему всё и читая в его глазах, что он её понимает. В те годы книжный разворот был её самым сердечным, самым близким другом.

На другой день квартирная хозяйка изгнала Лялю Гавриловну и Танюшу за непристойное поведение. Поздним вечером после работы, когда они уже легли, она постучала к ним в комнатку, Танюша открыла, и хозяйка чуть не выволокла обеих, не дав им одеться. Всё случилось при поддержке и восхищении прочих жильцов: те зашли в комнату, трогали вещи, посмеивались над Лялиной ночной сорочкой (”Возили б меня в экипажах, я б сорочку не такую срамотную надела.”).

Кто-то стряхнул на пол её перьевые ручки, они покатись, хрустнул под каблуком растоптанный блестящий корпус самой лучшей, подаренной к гимназии дядей Борисом. Смахнули на пол стопочку работ, исписанные листки разлетелись по полу.

Развели грязь! – хозяйка смела с тумбочки недоеденную с вечера и припасённую на утро Лялину ягодную пастилку, как мусор. На пастилку тоже наступили, раздавили, размазали, замарали рассыпанные бумаги нежно-розовым…

Опозорив их вдосталь, хозяйка оставила их до утра и сама заперла снаружи дверь на ключ:

– Этой ночью не поблудите!

Танюша плакала. Ляля Гавриловна окаменела, а расплакалась, только увидев Танюшины слёзы. Ночью, само собой, не спалось. Собрали вещи, утром сидели на чемоданах, ждали, когда отопрут, но отперли только после 10. Потом искали с Танюшей, где бы оставить вещи, где бы их заселили без поручительства. Опоздали к Гутновичу на полдня, за опоздание вычли из денег за целый день…

Фарфоровая девица

Танюша – поповская дочка, вышей мне узорную сорочку!

На Никитина нельзя взглянуть без смеха. Вот турок! Если бы все перецелованные ручки взаправду грели ему губы, то сейчас на его губах можно было бы поджаривать телятину. И он вечно без денег – зато всегда сытый, пьяный, здоровый и приголубленный. Он настоял, чтобы заказан был крытый экипаж, а не обычные сани, хотя я почти что уверен: денег у него нет и всё полученное у Маркса прокучено ещё в прошлый вторник.

Я лезу в карман, достаю бумажку и сую Никитину: он заказал – пусть сам расплатится с извозчиком. Не хочу видеть, как этот толстый бирюк начнёт выворачивать карманы и громогласно удивляться, что они пустые. Что за созданье, ей-Богу: и пиюще, и ядуще, и пенязи беруще.

Как сейчас помню наши первые годы в Петербурге: мы ни перед кем не отчитывались и снимали квартиру на двоих подешевле, за пять рублей, лишь бы не брать взаймы. Что мы ели тогда? Даже не помню. А ели ли? Потраченное на хлеб – потраченное впустую. Только шустовский коньячок, только свежая буженина, только гавенеровские сигары, только чистое искусство. Мы-то скинули университеты и батюшек с плеч и были готовы взмыть в небеса.

Поначалу, впрочем, вместо того чтобы взмыть, мы совали себя в любую щель. Относили написанное по любым адресам, где хоть отдалённо слышали слово поэзия, относили в еженедельники, в Новое слово, в издательство Маркса и получали копейки. Мы хотели погромче прокричать наши имена, а нашими стихами поначалу затыкали дырки в номере, как паклей. В Петербурге нас никто не знал и мы никого не знали, но так было даже интересней.

Никитин писал некрологи. Он у меня вообще человек боязливой и прекроткой. Один неудачник, Фофанов Костик, устал ждать признания, как старая Антиклея устала ждать Одиссея, начал пить по-чёрному и рехнулся. Но я – нет. Я готов был пожевать хлеб и не спешил топиться. Блаженный миг моего собственного полоумия я берёг на конец жизни.

Я не искал тузов, чтобы прятать в рукаве, ибо я не шулер, а игрок. Жизнь такова, как описана в Одиссее: ты не можешь стать царём, пока море не вынесет тебя на пустой берег голеньким и облепленным всякой дрянью. Вот и в Петербург меня вынесло вполне голеньким и облепленным. Приняв удары, я хотел накликать дары. Я находился в правильной позиции и был готов обретать взамен утраченного.

Если бы искусство отвергло меня, то я бы… не знаю, стал бы мальчиком на побегушках. Никем бы не стал. Стал лавочником. Так стоит ли ломать голову?..

Когда я прикасался к словам, они превращались в алмазы, в звёзды, в солёный ветер. Когда я окрывал рот, то видел, что люди закрывали свои и слушали. Это чудо, и каждый день я боялся, открыв глаза поутру, что вдруг за ночь разучился делать чудеса.

Я назвал нас Астарте, а каждую свою элегию – эпитафией любви. Помню первый вечер моей славы: карточек со мной, стоящим подле человеческого остова, распродали больше, чем наших сборников, а мне нечем было ужинать.

Господи, вот иезуит! Никитин своими шуточками доведёт Танюшу-поповскую дочку до того, что она выпрыгнет из экипажа ещё раньше, чем мы доедем. Что только барышни находят в этом семипудовом телёнке? Вот и эта: смотрит Никитину в рот и по ложке глотает все его пошлости. Да что там она – я и сам не могу удержаться, чтобы не прыснуть с каждой его выходки: сей увидавши фильдекос, я загудел, как паровоз! Что, Никитин, что? Ты белены объелся? Придержи свои лапищи, турок! Бога ради!..[13]

Вторая девушка сидит совсем тихо, только её колени то и дело трогают мои на кочках. Она не умеет держать папиросу и вот-вот сломает её пополам – я протягиваю руку и пытаюсь исправить её птичью хватку. Она разрешает мне касаться её ручки. У неё руки, которые хорошо выходят на портретах: как их ни сложишь – получается форма. Женщины любят держать в таких руках тонкие мундштуки, позируя часами напролёт, даже когда вокруг на расстоянии пятисот метров нет ни одного художника.

Она сама подошла ко мне и заговорила о моих стихах, и она-де боялась идти одна по проспекту, и ручки у неё-де замёрзли в муфте. Мой простяк Никитин сразу загудел, как труба. Барышни уже не гимназистки, но ещё и не кокетки. Вот уж bébés[14], как сказал Никитин. Видно, что любят поэзию и теперь будут искренне шарахаться при слове шандальеры.

Там, на улице, bébé-Ляля хотела поехать со мной, а теперь вот молча смотрит на меня, как на полотно Рембрандта. Она продолжает сидеть так, что наши колени соприкасаются каждую минуту. Глаза у ней горят как в горячке, и личико постепенно становится пунцовым. Ноябрьский ветер покусал её детские щёчки. Я припоминаю, что видел её раз на одном вечере летом или весной. Почему вы больше не ходите на наши вечера, говорю я, чтобы что-то сказать и услышать её голос. Так она служила у старика Маркса… Теперь ясно, почему мы виделись: приглашать маленьких издательских барышень на поэтические кутежи – это добрая традиция.

Её рука – это ручка фарфоровой куклы, только вместо бутоньерки у ней папироска. Вот уж fleur du mal[15]! Стоило бы издать такую открытку. Становится душно, от непривычки лицо барышни идёт пятнами, и я приоткрываю окошко. Я ещё раз трогаю её ручку – уж не пытаюсь ли оживить фарфоровую куколку рукопожатием? Как у Пушкина, только – фарфоровая гостья… Что это? Её точно током ударило – папироска летит в окно. В чём дело, bébé-Ляля? Так-с, значит, наша куколка ожила.

Она оглядывается, как спросонья: Илья Ефимыч, Илья Ефимыч… Я уж 30 лет и 3 года Илья Ефимыч, даже дольше. А ты думала, я Сальтеадор-разбойник, похититель барышень? Я хоть и пьян, но из хороших дворян. Господи, она и правда гимназистка…

Никитин, говорю я, девица начинает шуметь, поворачиваем оглобли, я сейчас скажу возчику. Моему Никитину не нужно повторять дважды. Всё-таки хорошо, что она уже не служит у старого Маркса: не хватало ещё историй с вопящими барышнями и их отцами. Какое-то впадение в детство, ей-богу.

Девица сдерживается, но я вижу, что её так и подмывает открыть рот: крику быть, как сказал бы царь Пётр. Спасибо только Никитину, чьих лапищ не сумела бы избегнуть даже сарептская вдова[16]: он как ни в чём не бывало продолжает трубить вовсю, вот уж тундряной олень! На него давно пора навесить Екатерининский крест за умение утихомиривать девиц. Ему всё нипочём.

Мы подъезжаем к месту обретания барышень – bébé-Ляля смотрит на меня, как астматик на кокаиновые капли. Да, милая барышня, это ваш дом. А вы что ожидали – пещеру Сальтеадора-разбойника? Я высаживаю её, как самую настоящую куклу. Никитин клянётся, что эта встреча наполнила его доселе пожухлое существование натуральным пленительным счастьем. Она так и остаётся стоять на ветру – выброшенная привередливой хозяйкой кукла, не умеющая сама разогнуть свои фарфоровые ручки и ножки.

Уже через час мы с Никитиным и парой лучших ребят Петербурга, с которыми через неделю поедем выступать в Ригу и Варшаву, пьём шампанское в Медведе[17], и сидящая на коленях Никитина coquette замечательно умеет сама разгибать свои ручки, если нужно закурить папиросу.

Я зачем-то смеюсь своим и чужим шуткам так, точно месяц жил на необитаемом острове. Мерзкий разговор с редакцией, с издательством и с моим батюшкой – всё после. Шустовский коньяк, свежая буженина, гавенеровские сигары – вместо этого мы пьём французское шампанское и закусываем поцелуями живых, а не кукольных губ.

Позже в ватерклозете горит лампа с красным абажуром. Я опускаю глаза: мои руки, белая чаша – всё красным-красно. Мне становится страшно, и из глаз бегут слёзы.

Вернувшись, я развлекаю себя мыслью, что пушкинский Каменный гость утянул своего неловкого оскорбителя в преисподнюю, а сегодняшней Фарфоровой гостье, чтобы вернуться и утянуть меня, потребуется порядком попыхтеть, дабы разогнуть свои фарфоровые ножки… Зала кружится вокруг меня, и я слышу щебет Никитинского голоса. Право, вот медведь!

***

Фарфоровая девица

Не успел и час рассветный минуть —

Обратились твои губы в глину.

Уж устам не пыхать жаркой кровью,

И навек застыл оскал фарфорный.

О, не будьте бледно-хрупки, перси!

Об пол вриз, моя соловушка, не бейся!

Но перстам не удержать пожатье,

И, фарфорные, они лежат на платье…

Не вздымаются, зажаты в лифе, перси,

И, фарфорное, в груди умолкло сердце.

Глазки не узнают меня боле,

Ручки разогнуться уж не вольны,

И всей страсти и огню моей десницы

Жизнь не внесть в фарфорную девицу.

Кукла в брючной паре

Вторая встреча выпала на последний день лета следующего года.

В августе Ляля Гавриловна сначала прочитала о смерти Левитана, а через несколько дней узнала, что умер старший брат поэтессы Соловьёвой, Allegro, которую она видела на том незабвенном вечере. Говорили, что он был мудрецом и заживо утопил себя в живице[18]. Наконец, в последнюю неделю лета скончался Ницше.

Ляля жила с Танюшей, давала несколько уроков и работала у Мони Гутновича. Но иногда ей хотелось, чтобы городовые всё-таки выследили Гутновича и пришли к нему с обыском, и тогда бы она радостно крикнула им: да, я знаю Гутновича!

Одним вечером Ляля Гавриловна заметила, что заполнила свою жестяную коробку. Она пересчитала и от волнения вынуждена была сесть: там было без малого двести рублей.

На другой день, проходя в обед мимо книжной лавки, она увидала, что в новом издательстве «Скорпион» вышел сборник разваловского кружка Астарте «Flores mortis»[19].

Эти события впоследствии совершенно переплелись у неё в сознании, и, обращаясь к развороту Бликов и теней, она благодарила его за то, что это он дал ей силы в минуту невзгод.

В тот день Ляля Гавриловна с верной Танюшей пошла подать заявление на Бестужевские курсы, но его не приняли: у Ляли Гавриловны не было родственников в Петербурге, что оказалось обязательным условием для приёма. Ляля Гавриловна этого не знала. Она почему-то почувствовала себя опозоренной и едва различала, что происходило вокруг, когда они после дошли до Невы, перешли по мосту и зашагали по Университетской набережной. Двести рублей в мешочке, спрятанные в портфеле, казались ей тяжелее трёхпудовой гири. Она подумала, что вдруг он, он сейчас увидит её, опозоренную, и в отчаянье отворотила лицо вбок.

Было тридцать первое августа – день смерти Бодлера. Было прохладно, и ветер нёс в лицо искристую влагу. Ляля Гавриловна даже чувствовала удовольствие, и ей хотелось говорить ветру: ну же, ну же, ещё, неужели ты не способен на большее?.. Внутри у неё всё было напряжено и стояло колом, сердце билось часто, она не могла остановиться, чтобы снова и снова не вспоминать вопросы приёмщиков на курсах и свои ответы.

А известна ли вам сумма годового взноса и имеется ли у вас оная, спрашивают они. Проживаете ли вы с родителями? Раз нет, так, стало быть, у своих петербургских родственников? Вынуждены отказать, милостивая государыня, так как проживание курсисток на квартирах и вне надзора семьи совершенно недопустимо-с…

И вот на неё уже не смотрят, как будто она не более чем голубь, случайно залетевший в чердачное окно. Ни единого слова от неё более не ожидается – она чернавка, замарашка, нищенка, холопайка, пахнущая луком и убожеством, вот кто она для них. Ей даже стало тяжело дышать: ярость, унижение, гордость, отверженность – всё соединилось и взорвалось у неё в груди, словно гранату бросили в фекальную яму. И теперь она яростно и зло приветствовала холодный туман у себя на лице, как бы говоря ему: посмотрим, как ты это смоешь своими жалкими силами и имеются ли у тебя оные…

Впереди, около массивных пьедесталов с тяжёлыми сфинксами стояли люди, неслись голоса. Вся в горечи своей свежей обиды, Ляля Гавриловна поворотила голову к реке и в ту же секунду увидела его. У неё аж в голове помутилось, ноги перестали идти, защекотало пальцы рук и ног. Где её настигло, там и осталась стоять.

Из прочих собравшихся ей были внешне знакомы Мережковский и бывшая с ним стройная дама в чёрном – Madame Мережковская, рядом Минский и неизвестный низкорослый господин с плешью и насурмлёнными очами, возведёнными горе. Читал, оперши́сь рукой о пьедестал и держа красивый профиль напротив Невы, молодой человек лет тридцати с русой бородкой и пушистыми усами на волевом лице: это был поэт Брюсов.

Всё в его движении, в квадратных плечах и молодецком повороте корпуса говорило об энергии и духовном здоровье, и была гармония в прикосновении его уверенной руки к четырёхугольному сечению гранита.

В своём теперешнем состоянии духа Ляля Гавриловна без отвращения уловила речь читавшего: живость и сила, ощущаемые в нём, перекликались с её внутренним возбуждением. Но глаза её задержались на выступавшем не дольше чем на миг – они были на нём, на нём одном, стоявшем рядом.

Она даже не заметила обезьяну Никитина, маячившего там же под сфинксом подле Развалова. Лицо Ильи Ефимыча светило ей, как маяк, а все прочие лица были в тумане. Ей-богу, она толком не расслышала ни единой строки, произнесённой Брюсовым. Она только взглядом щупала лицо Развалова, как старый слепой отец щупает обеими руками любимое лицо возвратившегося блудного сына. Она боялась не успеть разглядеть его, не успеть заметить всё на нём и запомнить.

Вот он не улыбается, а слушает серьёзно, суя папироску в рот. Вот под цилиндром его тёмные волосы, до плеч, разметались ветром и обсыпаны моросью, как жемчугом. Вот шейный платок у него повязан как прежде, а небрежные руки засунуты в карманы.

Как Брюсов гармонирует с массивностью набережной, так Развалов непринуждённо противоречит ей со своей насмешливостью, с вороньей чернотой непонятно откуда выкопанного старомодного сюртука, с естественной нарочитостью манеры. Он будто говорит камню и людям вокруг: вот мои фантазии из сказки, из тёмного гриммовского леса с колдунами и людоедками, из гулких зал, где вино пьют из чеканных чаш и старых черепов, где из дубовых углов несутся заговоры, где царский сын бросает дворец и становится бардом, где на бледном челе тяготеет проклятье, а поцелуй оживляет погребённого ведьмой царевича… вот для чего поэзия, а вы откуда?.. Вы фабрите усы, вы жуёте говядину, вы ковыряете царапины, оставленные кошкой, и задумчиво размышляете, избавитесь ли к завтрему от расстройства кишечника…

Тут раздались аплодисменты – Брюсова благодарили, ему жали руку, ему говорили, его слушали и ему отвечали. И Развалов улыбнулся – и тоже пожал Брюсову руку, тоже что-то говоря ему. И Ляля Гаврилова вдруг увидела его новыми глазами: никакого гриммовского леса, никаких ведьм, только моложавый петербургский господин, на груди которого ветер растерзал галстучек и который, видимо, говорил своему московскому коллеге что-то очень дружеское и приятное, и оба они смеялись, причём в манере Развалова с людьми она заприметила открытость и даже безыскусность, каких раньше в нём не подозревала.

У него была широкая (кошачья, подумала Ляля) светлая улыбка, обнажавшая зубы. Кивая собеседникам, он деловито, обеими руками, придерживал перед ушами свои пушистые волоса, чтобы их окончательно не растрепал ветер, и этим напомнил ей театрального актёра, придерживающего свой реквизит в буфете, дабы пышные букли парика не окунулись ненароком в рюмку клюквенной водки. Развалов был старше Брюсова, выше и тоньше его и казался рядом с ним тополем подле молодого дубка.

Она не заметила, как подошла ближе и теперь стояла вплотную к собравшимся, окружённым группой зрителей и газетчиков с фотографом. Ляля не удивилась, когда Никитин узнал её и первым шагнул к ней: M-lle Lala! В её имени он сделал акцент на последний слог, произнося на французский манер. Ей почему-то это было неприятно и хотелось как-то оскорбить Никитина, хотя он не причинил ей ничего плохого. Она чувствовала, что может сказать и сделать что-то такое, чего не позволила бы себе в другие дни. Внутри у неё как будто потрескивал огонь.

Брюсов в этот миг обращался к публике и пару раз помянул название «Скорпион». Он обернулся к Ляле Гавриловне, в тот миг поприветствованной Никитиным, и коротко поклонился ей. Лицо её оказалось обуя́нным такой острасткою, что Брюсов не удивился незнакомке, – он и сам был взволнован и разгорячён собственными стихами. Он был таким же, как она, и волны поэзии захлёстывали его так же с головой, как и Лялю. Он как бы сразу узнал её…

Вы будете читать, – только и спросил Брюсов Лялю.

Ей казалось в тот миг, что своим взглядом она может испепелить или обратить в камень, как василиск. Видели ли зрители в ней то, что она ощущала в себе? Кто знает. Но она стала там, где минутами раньше стоял Брюсов, и прочитала Балладу о ведьме и короле.

***

Я юродивой поганой

Проскользну за край равнины.

– Эй, ты кто? Не смей на раны

Мёртвым сыпать хвост мышиный,

С нас и так проклятий станет.

Я как тень проковыляю;

Вереск под ногами хрустнет,

И увидевший отпрянет,

Плюнет в спину, косо взглянет,

Трижды цокнет и забудет.

– То бобылька, станет ночью

Отрезать у павших кудри,

Вынимать у них серёжки,

Целовать у мёртвых губы,

Проклинать их наречённых…

– Ой, такие ходют, ходют…

Норовят стащить младенца…

Возле поля боя бродят,

В крови мёртвой мочат ноги,

Вырезают мёртвым сердце…

Я пришла на эту пустошь,

Услыхав, как воют звери:

Твари, навостривши уши,

Обсуждали бой под дверью,

Лязг мечей и павших туши.

Люди ищут тех, кто выжил,

Вздохи шумны и кряхтенье.

Души, тихие, как мыши,

Воздух пропитали пеньем.

Стынет кровь у тех, кто слышит.

Стынет кровь в моих ладонях,

Трупы спят сном незнакомым.

Белый пар над их телами

Я поспешно собираю,

Прячу в флягу и котомку.

В каждой капле фунт железу,

Чьих отважней – и поболе.

Уж во фляге тонна весу.

Нету сил, обратно к лесу

Волочиться час приходит.

Вдруг нога моя запнулась,

Сердце смолкло, вдруг сорвавшись:

Я почувствовала душу,

Что наградой станет лучшей —

Принц… нет-нет… Король лежащий!

Его кудри разметались,

Кровью слиплись; ищут руки

Что-то, в кулаки сжимаясь;

Сердце биться исстрадалось,

И всё реже, реже стуки.

И в тумане, обметавшем

Всю холодную равнину,

Он звезде подобен яркой

И глаза мои дикарки

Блеском ослепил орлиным.

Знаю блеск мечей тревожный,

Знаю звёздный блеск печальный

Говорят, блеск злата ложный…

То не блеск! – лишь этот можно

Блеском звать и звёзд сияньем!

Ветер! холодить как смеешь

В его теле тёплом раны?

Меч! почто пробил железо?

Овод! ну зачем ты лезешь

По краям царапин рваных?

Вы, глаза! его не видя,

Ну зачем вы открывались?

Ноги! вы зачем ходили

В без него постылом мире —

Грудь! зачем дышать пыталась?

Кто я, где я – не припомню…

Вмиг во мне всё обломилось.

На колени опустилась,

Непонятной мне истомой,

Руки, движими, схватились,

Подтащили ближе флягу

Уст, кончиною сведенных.

Из неё излилась влага,

Пролилась на грудь туманом,

Скрыла профиль заостренный…

Пусть глаза пока закрыты,

Губы ожили и шепчут:

– У меня доспех пробитый…

И спасибо за напиток,

Жажда давит грудь всё крепче…

Воин, воин, пусть не гложет

Жажда грудь твою в доспехе!

Золотой венец возложен

На главу, и стол надёжен

Золотой, отверзни веки!

Видит ветер, видит небо,

Видят каждый холм и камень —

Вир обид твоих исчерпан.

Помни, край за дальним лесом,

Помни, лес! Вы слово дали.

Жизнь в уста твои вернулась,

На висках трепещут вены.

Я чернавка, я дурнушка —

Дай прижаться поцелуем

В первый раз и в раз последний.

Губы солоны и сухи,

Пахнут кровью, конским мылом…

Наклонюсь поближе к уху,

Стисну зубы на обушье:

Понесу здоровым сыном.

… Он меня не должен видеть,

Мне тот взгляд проколет сердце.

Скажут – ведьма приходила,

Мёртвым косы теребила

И смогла украсть младенца.

***

Она окончила читать и видимо никак не могла прийти в себя, никого не замечая вокруг и тяжело дыша, как в забытье или после припадка. Голос у неё резкий. Читала она трагически, вперяясь широко раскрытыми глазами в пустоту, где ей, очевидно, были зримы ведьмы и мёртвые короли из её же стихов. Что ж, как говорится, недурственно.

На ней совершенной погребальной лентой навешен гимназический портфель – мышиный хвост я бы не удивился найти в таком портфеле, – а шляпку она одолжила у мальчика-посыльного. Как и свою брючную пару – так наша гимназистка-то гимназист!

Не стоит надевать такую шляпку и такой костюм, ежели хоть робко уповаешь, что тебе лобызнут ручку: мальчикам ручек не лобзают, им пеняют по тощим задкам. Уж я-то знаю, ибо, хоть сам давно не мальчик, свой афедрон вынужден блюсти по сей день, отражая попытки многих охотников пнуть.

Потом ей аплодировали, конечно, и Брюсов приложился и спросил её имя, извинившись, что не всех знает в Петербурге. А остальные, включая меня, немного конфузились, стоя вокруг, и в итоге промолчали, что тоже не всех знают в Петербурге. Откуда, например, нам знать её? Она нигде не печаталась и ни разу не приходила ни на Троицкую улицу, ни к Мережковским на Литейный, ни к нам, никуда.

Зинаида Николаевна, само собой, тут же подошла и сказала пару своих острот, чтобы немного размяться после долгого стоянья: дескать, она не сомневается, что описанное в сих стихах могло случиться только в нашем Петербурге, милейшем прибежище смерти и тленья, где кражей младенца давно не удивишь даже впечатлительного. А тварей, навостряющих уши под чужими дверьми, она ежедневно встречает то на Невском, то ещё где и многих имеет несчастье знать по фамилии.

Все смеялись, дабы угодить неласковой Зинаиде, даже попытавшийся набычиться Брюсов. После неё, право, даже горькое покажется сладким. Сам Брюсов, впрочем, не похож на скоморошников, как некоторые из нас. Так что, возможно, он настоящий поэт.

Затем Брюсов раздал публике свои буклеты, и с нас сняли фотографический портрет. Моя ненаглядная скотина Никитин пугался людей и лип к моему боку, а Кузмин успел наговорить мне сальностей, коих привёз легион. Его послушать, так Брюсов приехал лишь затем, чтобы сразу с вокзалу взять разбег и прыгнуть Мережковским в постель. Утихомирься, Миша, это тебе в Египте или в Поволжье сообщили? Если меня стошнит, так на тебя. Впрочем, я ещё не сказал, что ты неправ.

Стали собираться ехать к Мережковским на Литейный, подогнали коляски. Зинаида взяла гимназистку под локоток: вы, конечно, едете с нами, ma chérie[20]… И все поняли, что у Гиппиус новая кукла-protégée[21], с которой она станет играть до конца года… Кукла? И тут я вспомнил, где именно видел гимназистку в шляпке посыльного: это же была моя фарфоровая девица, Mademoiselle Крику-быть!

И я моментально почувствовал себя Сальтеадором-разбойником и невольно улыбнулся: лучше уж Сальтеадором, чем лакеем при каком-нибудь щеглёнке Полякове, изволившем быть сыном купца, а не мещанина, и строящем для поэтов издательство. Я не могу, как Никитин, по-собачьи бурно радоваться, что купчик Поляков имел злополучие влюбиться в поэзию и теперь оплатит нам шампанское[22]. Впрочем, пускай, только пусть оплачивает издалека: не терплю, когда стоят над душой и советуют, каким шрифтом и с какого боку печатать посвящение моей мёртвой собаке.

Добрый мой Никитин подчёркивает, что не пишет, а покучивает. Пишут старые геморрои вроде его батюшки и облысевшие к 18 годам гимназисты, а незаплесневевшая публика кутит. Его звериная работоспособность заменяет ему и талант, и capitis[23]. Однако под кутёжным налётом мой Никитин, пожалуй, куда добропорядочнее и меня, и половины Петербурга, и, пожалуй, своего батюшки.

Пока ехали, занимали друг друга беседой: Брюсов рассказывал об университетских годах и о Русском архиве. Нельзя издавать новое по-старинке, говорил он, новое потому и новое, что не терпит самого запаха старого, не терпит всего ревматического и дряхлого. И мы смотрели ему в широкое умное лицо и с улыбкой видели, что новое, должно быть, отчаянно любит его, Брюсова, такого молодого и далёкого от любого ревматизма.

Рядом с ним, таким бойко вылетевшим из Московского университета, я ощущал себя ревматической птицей. От него пахло брокаровским туалетным мылом московской поэзии, а от меня… что ж, а мне привился душок стихотворства с ноткой Oxygenee[24] и ясным послевкусием плача Ярославны.

Но есть ли промеж нас различие? Мыльце здорово пенится и приятно раздражает всем рыльца, особенно критикам, – о, закрой свои бледные ноги!.. О, намыль своё туалетное мыльце!.. Помилуйте… И Oxygenee можно при желании намылиться, если иметь в достаточном количестве оного и усердья. Однако стоит ли?

Я-то своим рукодельем нисколько не покушаюсь менять мир. Я люблю то, что люблю, и ненавижу то, что ненавижу. Моя дерзость естественно внушена мне моими же страстями, привязанностями и пороками, в коих нимало нет оригинальности.

В юные годы я то подражал одному, то тянул жилы из другого. Росшая из меня рука Лермонтова шевелила пальцами Вельтмана и душила моё собственное горло с шекспировской страстью. Возможно, и не душила, а отечески поддерживала неокрепший хребет… Потом у меня отросла собственная ручонка и зашевелила астартовскими пальчиками, а прежняя отсохла и упала где-то, на полях юности…

Сатира – увольте… Для сатиры надо почаще ходить в банк, на почту или к генералу на приём, чтобы как следует разозлиться. А я недостаточно много хожу и для сатиры не имею ни дров, ни запала. Так, перебиваюсь обычным подбурливанием. То ли от несварения желудка, то ли от несовершенства мира, пора не разберу…

Астарте – наездница, едущая на роковой любви. Во-первых, любовь хорошо продаётся. Во-вторых, если меня вышлют, мама опечалится. А в-третьих, многое прочее внушает мне одну скуку и отвращение. Я не Антоша Чехов, мне не хочется запрягать убожество нашей безобразной жизни. Чем писать о любви, которой мешают пальцы грязной бабы-кухарки, умакнутые в миску щей, лучше не писать вообще.

К чему же тогда искусство?.. Не в самом ли вопросе? Дай ответ, не даёт ответа… А ежели даст: Nevermore![25] – едва ли стоило и спрашивать… Так и я – я не даю ответов и перехожу на другую сторону улицы, едва завидя желающих испросить оных.

***

Ляля Гавриловна только успела махнуть на прощанье Танюше, как уже ехала рядом с незнакомыми людьми. Он поехал в другой коляске. Рядом с Лялей сидела красивая и самоуверенная длинноносая дама – Зинаида Николаевна. Дама была бесконечно мила с ней, но её тон казался Ляле покровительственным и вызывал только что-то вроде новой ярости: сегодня всё вызывало в ней лишь её, как будто у Ляли Гавриловны содрали кожу и даже розовая вода раздражала свежую рану.

– Так вы ещё гимназистка, ma chérie[26]?

Дама смотрит на неё, как с одобрением смотрит на яблоко едок, похваливая румяный бочок. Или Ляле Гавриловне так только кажется?

– Уже третий год, как нет, Madame, – резко отвечает Ляля.

Дама ничего не добавляет и оглядывает её в раздумье, как симпатичную, но кусачую собачку. Или это опять Ляле Гавриловне только кажется?

До Литейного ехали недолго. Вылазя, Ляля Гавриловна сразу увидала его, выходящего из коляски подле Брюсова, и чуть не свалилась под стоящую лошадь. Она не испытывала неуверенности – напротив, лишь сильное волнение, граничащее с истерикой и чреватое дрожью в голосе, заносчивую, непонятную ей самой злобу и что-то ещё, от чего у неё свербило в каждом ноготке, щекотало и пощипывало каждый сантиметр тела.

Одно из двух, подумала она, одно из двух. Так можно чувствовать себя только в двух случаях: если ты самодвижущаяся повозка, тебя только что лихо завели ручкой и теперь ты подскакиваешь на месте, залихвацки жужжа от нетерпения поехать; или если ты Жанна Д’Арк и под тобой заманчиво потрескивают искры.

***

Я сносно бываю с людьми, сносно говорю, сносно слушаю говорящих. Я не ёрзаю, не тушуюсь, у меня красивые ноги, классический нос и трогательная родинка на лопатке, так что цыганка нагадала мне прилюдность.

Никогда, впрочем, не чувствовал духовной потребности бывать у Мережковских или говорить с ними. Зинаида Николаевна и Дмитрий Сергеич только утомляли меня. Когда хозяин дома заводил песню о Христе и Антихристе, то я понимал Пушкина, ставшего безбожником. Тем не менее, я никого не обижал, никем не пренебрегал, пил предложенный кофей и угощался сигарой, высказывал мнение, если спрашивали, смеялся шуткам и шутил сам.

Сегодня всё внимание принадлежало московскому гостю и беседа была сверхоживлённой. Зинаида хотела сделать вид, будто томно полулежит на диванчике, однако в её бодрости и желании ошеломлять собеседников остротами было мало томного. Приоткрыли окно, и в гостиную врывался шум улицы, стук копыт и голоса возниц.

Я люблю компании, в которых красивые женщины и гремит дух озорства. Желание сидеть чинно под чужими взглядами и притворяться знатоком кофея мне неведомо и кажется комичным. Комичными кажутся мне и те, кто изрекает пошлые сентенции или немыслимые дерзости, заглядывая в лица других в поисках реакции. Постойте, постойте, дождитесь хотя бы, пока вам за это заплатят, не паясничайте бесплатно…

Сегодня в гостиной Мережковских было мало красивых женщин и ещё меньше озорства. Все вокруг столь искренне считали себя светлейшими умами современности, что немного потели от радости и пускали флатусы[27], изящно отставив ножку.

Воображение нарисовало мне: сам себе я выглядел ребёнком, ураганом пронесшимся по окрестным лужкам с беспечными товарищами своими, дурашливо играя с деревянной лошадкой и показав ей мир. И вот, вбегая обратно в дом, – вдруг увидал, как прочие дети обернули ко мне головки со своих низеньких стульчиков, – никто из них и не вздумал пачкать подаренную папенькой лошадку по лужкам! Фу, как немодно!.. Эти, несомненно, играли со своими лошадками самым прогрессивным и модным среди деток способом. О, спрячь свою в пятнах лошадку!.. Я-то играл, как сам того хотел, кидал палки и нырял в лужицы… А кто-то сочинил модернистский и пресмелый способ, бог знает какой… Эти любители вкуса нового времени катали своих лошадок на велосипедах и хохотали от собственного дерзновения, читали своим лошадкам запрещённые книжки и пьянели от восторга перед неустрашимостью вверенных им рысаков… Они и мне пытались читать – вероятно, разглядели во мне что-то лошадиное.

А теперь что же? – теперь я запыхался и присел рядом с ними, и если посмотреть на нас со стороны, то ничем от них уже не отличаюсь. И вот мы все по команде поднимаем руки и начинаем играть, по команде хохочем, по команде резвимся… Но почему тогда преломляется резвящаяся нога? почему ком застревает в хохочущем горле?

Размышляя так, я наверняка выглядел задумчивым и поэтичным любителем кофея, о котором Зинаида сможет сказать какую-нибудь одобрительную остроту: право же, стоит чаще давать Илье Ефимычу кофе и запрещённые книжки, как дают пациентам морфий, – у него от них начинает играть румянчик, какой у здоровых людей появляется только после ограничения в кофее и мракобесии…

А я и правда задумчив и поэтичен, но – наедине со своим бюваром. В собрании же я завешиваю наготу своего сердца тогой наготы, как древний римлянин.

Я лошадка, которая рядится в лошадку; африканец, который рядится в африканца; поэт, который рядится в поэта. Я нацепляю трагическую маску и за ней уже не сдерживаю настоящих слёз. Так что ж? Моё публичное я для публики, моё внутреннее я – лишь для меня.

Я совсем забыл о Никитине, к которому привык, как к брату или давно купленному граммофону. Никитин на таких встречах сидит смирно, жадно дыша, жуя что попало и при случае неутомимо восхищаясь хозяйкой вечера.

… А что плохого, собственно, в бурных играх без боязни ненароком сыграть в немодную игру? Если это такой модус, то что есть прогрессивного в порицании одних правил и в превозношении новых? Вот в музыке, положим, есть аккорд и есть музыкальный регистр, и, как бы ни силился проповедник авангарда, он не выдует из своей трубы антизвук, каковому в силу вопиющей новизны не сыскать себе места ни в регистре, ни в аккорде. А ежели и выдует, то кому охота это добро слышать?

Почему бы не знать лишь твёрдо, чего ты желаешь и чего не желаешь, и не делать бы своё дело, плюя на авангарды, арьергарды и любых политических рысаков и вовремя уворачиваясь от прочих плюющих?..

Едва зашли, едва сняли пальто в прихожей, едва разложили себя кто на пуфике, кто на кушетке, как Брюсов завладел всеобщим вниманием. Его просили прочитать что-то новое, и он стал читать о странной своей любви к мечте и к противуречьям. И я чувствовал, что понимаю Брюсова, что у меня с ним есть агнация и общие цели, что телесное в своей яркости влечёт и меня тоже и что если славить любовь, то только сильную, как смерть…

А потом тот читал ещё что-то и называл себя царём, и я опять пережил прилив одобрения. Я почему-то ощутил себя подле Брюсова как театральный актёр рядом с настоящим порфироносцем, чудом воплотившимся у нас в гостиной. Я всё ждал, когда Брюсов с улыбкой закончит игру и обратится к другим по-свойски, но тот этого не делал. Точно, раз заскочив на каменный парапет набережной, он фланировал по нему туда и сюда и не желал соскакивать обратно, к людям без порфир и с размокшими на ветру носами.

И я понял, что Брюсов видит искусство только таким, видит в поэзии свой тайный парапет, хоть на полметра, хоть на метр подымающий человека ближе к звёздам. Мне было хорошо слушать Брюсова, и я мысленно представлял себе чистоту брюсовских образов вымытой брокаровским мылом с хрустящей пеной и улыбался, потому что никто не знал моих мыслей и Никитин рядом похвально хрюкал как свинья.

А потом я перевёл взгляд на заговорившую Зинаиду Николаевну и увидел рядом с ней малютку Лялю, смотревшую прямо на меня. Я подумал, что она развлекает себя, рассматривая мои волосы, моё лицо, мой сюртук и содержимое моих карманов на просвет – женщины так делали постоянно. Я не увидел в её лице того выражения заманчивого согласия, с каким на тебя смотрит женщина, готовая пойти с тобой в номера.

Если, скажем, дитя с восхищением разглядывает ряженого на ярмарке, то им незачем после идти в номера, так ведь? Вот и она разглядывала меня из-под парапета, всей душой любя ряженых, хотя и боясь подать им ручку после представления. Я обычно не общался с такими женщинами и не испытывал к ним интереса, только в крайнем случае, если они были очень красивы или если под детской холодностию угадывался ещё не раскрытый сундучок андромании.

Вот дочитал Брюсов. Зинаида с приятной улыбкой выразила восхищение, но посетовала, что тут, в Петербурге, приходится чуть сильнее напрягать голос, посвящая богам стих, ибо из-за неизменных туч страдает слышимость и небеса внемлют не без усилий. Никитин чуть не подавился подобострастием и немного полаял.

Тогда Зинаида обернулась к своей новой куколке в брючной паре и с улыбкой спросила её мнения насчёт стихов Г-на Брюсова. И хозяин дома, и томный Кузмин, и наши астартовцы, и все прочие, кого нисколько не интересовало мнение гимназисток в брючишках насчёт стихов Г-на Брюсова, и бровью не повели, спокойно ожидая её ответа, ибо это была новая забавная игра, затеянная Madame Зизи.

И шляпка посыльного, не глядя на Брюсова, ответила только Зинаиде Николаевне, что более всего ценит нежную сыновнюю преданность Г-на Брюсова традициям нашего седого прошлого и заветам того же Ломоносова, согласно коим стихи свои Г-н Брюсов населяет исключительно царями, царицами и порфирами, пренебрегая менее высокими образами, противными славным канонам старины и непонятно зачем принесёнными в литературу пушкиными и некрасовыми.

И секунду Зинаида думала, а потом мелодичнейшим образом захохотала, что, точно, если уж воспевать сад, то не какой иной, как Петербургскую академию наук, и если избирать себе спутницу, то, конечно, царицу, ибо весёлая и пляшущая царица – вот награда долготерпеливому и разумному мужу (и бросила взгляд на своего святошу Мережковского).

Зинаидин ответ в тон и смех ободрили Шляпку, и она моментально воскликнула:

Отворите мне темницу,

Дайте мне сиянье дня,

Черноокую царицу,

Черногривого царя!

Кто-то прыснул, Никитин хохотнул. Неожиданность и неуместность образа царя сделали изменённые строки комичными. И Брюсов немного покраснел и пошутил в ответ, что тогда, на худой конец, подайте ему чернокнижника царя, так как черногривый собрат его чересчур дик, – а впрочем, не чересчур! – ведь дик был Ассаргадон, царь всех прочих царей[28]!

И Зинаида попросила его прочесть, и он моментально прочёл, а она затем прочла в противувес что-то из своих писаний, адресуемых как бы от мужского лица, а после занимала гостя вопросами, как-то: правда ли он назвал в одном стишке женщину ведьмой, или ей так только сказывали, и уж не про неё ли сие было писано…

И в комнате стало немного веселее (удивительно, учитывая, что там ещё находился её Дмитрий Сергеич), и Брюсов стоял по центру и, по-видимому, чувствовал, что его ценят по достоинству. Обеда не было запланировано, и нас просто обнесли хлебом и вином.

Мы с Мишей Никитиным постояли и поговорили про будущее: после обязательного ангажемента в Киеве, Крыму и Одессе мы с ним собирались снова поехать во Францию, прочистить галльским воздухом забитые лёгочные трубы.

Зинаида прогуливала свой долгий нос от гостя к гостю и подошла к нам, чтобы заметить, что они с Дмитрием Сергеичем только возвратились из Рима, но тоже подумывали о Париже и даже желали справиться у тамошних друзей, где лучше купить квартирку, но это так, не более чем туманные планы на кашляющее и согбенное над клюкой будущее, когда можно будет под гнётом необходимости сменить левый берег Невы на правый берег Сены.

Я оглянул залу и заметил, что Шляпка вновь смотрела на меня в упор. И я был Сальтеадором-разбойником и галантно поклонился ей через всю залу, но не подошёл. И она не подошла. Ах, я и забыл – у Шляпки фарфоровые ножки, они оживут не раньше полуночи, чтобы с тихим цоканьем пробежаться по паркету. Если только, играючи, bébé Зинаида ненароком не оторвёт ей фарфоровые ножки ко всем чертям вместе с брючишками.

Все начали расходиться. Мы с Никитиным замешкались, выходя вслед за нашими, и вдруг услыхали вскрики из гостиной.

Выбежала Шляпка с пунцовой физиономией, несколько секунд смотрела на меня дикими глазами, а потом начала дёргать за свой висящий салопчик.

В дверях появилась Зинаида с задетым лицом:

– Tu depasses les bornes, ma chérie.[29]

Неужто уже начала ей выкручивать ножку, а та вырвалась? Вроде бы обе на месте. Дёргала, дёргала за салопчик. Я протянул руку, снял салопчик, держал, чтобы она продела руки в рукава.

– Merci, Илья Ефимыч!

Убежала с красным лицом, точно в край удивлённая, что ожила спозаранку до полуночи.

– Что же вы, очаровательные дамы, не сумели поделить меж собой последнюю сигару?

Это говорю я. Глупая шутка, знаю, но – это же не тронная речь, так что можно и пережить.

Зинаида небрежно оправляет манжеты, придумывая, как ответить.

– Просто юношеская заносчивость, – говорит она, – и скверное воспитание.

– Я сама была такой когда-то. По крайней мере, такой же юной. – И улыбается, найдя привычную колею.

Добавляет, отводя лицо:

– Я предложила ей помощь, предложила денег на… новую шляпку, на… вещи, ежели она сейчас в стеснённых средствах… Предложила помочь опубликоваться, так как на это уйдёт больше ста рублей… Мы и сами сейчас страшно стеснены, но могли бы посоветовать, к кому обратиться… А она прошипела, что в средствах не нуждается, благодарит покорно, подскочила и вытащила из своего жуткого портфеля пачку банковских билетов. Вот, кричит, вот мои стеснённые средства, ежели в них дело, тогда почему я всё ещё гимназистка, почему не печатаюсь, почему не иду учиться на курсы!

Зинаида морщится, точно от глотка сероводородной воды.

– Я боялась, что она мне в лицо свои деньги кинет. Дмитрий Сергеич не терпит сцен. Зачем ей столько с собой носить? Теперь думаю, как бы её не ограбили на улице, может, надо было послать кого-то следом?

Мы с господами как раз выходим на улицу, но Шляпки-миллионерши там уже нет. Никитин напоминает мне вслух, что пару лет назад она служила у старого Маркса, а в прошлом году поехала было с нами в экипаже, да испугалась и дала стрекача. Что ж, умение давать стрекача в её положении, то бишь с пачкой билетов в кармане, как нельзя уместнее. Теперь они с Madame Зизи могут быть полностью покойны.

Странная, в общем-то, история. Зачем она пришла с этой своей пачкой? Я не помню, как она появилась на набережной. Хотела испросить у Брюсова протекции с публикацией? Почему не у нас? – мы же в Петербурге, а не в Москве, в конце концов. И зачем тогда отвергла предложение Зинаиды? Не пожелала милостей от государыни всея Петербурга, la petite[30] чернокнижница? Распахнула дверь темницы, и – вот тебе сиянье дня.

Пока едем одни, Никитин продолжает балагурить, как заведённый: вот пример образцовой петербургской невесты – натурально, с приданым в кармане! А, Илья? Если ей кого и бояться на улицах – так женихов, натурально! – с такими-то полнёхонькими карманами проходу ей не дадут, и пр., и пр. Право, Никитин! – морда твоя медвежья… Я совершенно неуместно трезв, чтоб слушать твой милейший рёв…

А куда скачут, распахнув двери темницы? И целый мир для нас – одна темница… За темницей – пустота, ничто. Шопенгауэр говорит, что это подобно моменту пробуждения от тягостного кошмара. Но в темнице ты хоть что-то делаешь: пишешь, выступаешь перед людьми, целуешь женщин, слушаешь рёв Никитина… А там – смерть, как приедем, подержит мне стремя…

Нет уж, пока увольте, изволим веселиться в темнице с медведями – вот уж русское веселье! И мы едем с моим ручным медведем Никитиным искать водку и цыган, ведомые нашим чудным русским порывом. Господи, мне же завтра в городскую Думу…

Никитин кричит, что если у меня в карманах лежит что-то подобное, как у сегодняшней барышни, то он сам лично мне проходу не даст, хоть он и не жених, а я не невеста. Полнёхонькие карманы отводят такие глупые условности абсолютно на второй план. Ах, Никитин, ты меня уморишь, жених ты косолапый!

***

Чернокнижница

Смерть стучала как-то в двери

ввечеру.

Ну, не стой же на коленях,

милый друг!

Гримуара не листай листы

наспех,

Не ищи заклятий страшных

на побег!

Чернокнижница, не прячь глаза

в строках —

В моём взоре разве видишь

страх?

Поцелуй сей разве фобосом

внушён?

Жар любви сей разве смертию

смущён?

Дай устам моим твои найти

во тьме,

И, уста к устам, как друга встретим

смерть.

– Чародейство вдруг окончу

к петухам?

Не вверяй же ночь тщете

и суетам.

– Вдруг удастся двери выстоять

дубовой?

Смерть подарит нам дубовый терем

новый.

– Вдруг от уст моих твои аид

отнимет?

Лишь на миг, мой ангел, лишь мгновенье

минет.

Монетка на дне колодца

С того дня Лялю Гавриловну не покидали беспокойство и тоска. Больше у неё не бывало утренних приступов надежды, а вечером она переживала отвращение, ложась в постель. Она возвращалась со службы пешком до самых морозов, не спешила заходить и часто огибала дом, чтобы посидеть на скамейке.

Летом оттуда были видны склонённые головы деревьев. В преддверии холодов голые ветки, амфитеатром уходящие в туман и полумрак, всё ещё выглядели в её глазах прекрасными, но столь пронзительно печальными, что от их тихой тоскливости у Ляли Гавриловны щемило грудь. В ночи было чересчур красоты и безысходности, они разрывали Ляле душу и каждый вечер заставляли плакать.

Стены давили на неё, а на улице давили небо и дома. Идя по замёрзшей дороге, она казалась себе прыщиком, выскочившим на лице земли. Ей было одиноко с собой, одиноко с людьми, она тяготилась каждой минутой дня. Она чувствовала себя, будто стоит на краю колодца и вот-вот прыгнет. Но покуда мир вокруг казался ей колодцем, и прыгать было некуда.

Вода в реках была чёрная, и она думала: каждая речка – чёрная, нас можно подстреливать у любой из них, а в газетах напишут – был подстрелен у Чёрной речки… И долго смотрела на чёрную воду, лижущую осклизлое дерево под мостом. Заметьте меня, подстрелите меня, вот же я!.. Снизу скрипело: равный стреляет в равного, дворянин в дворянина, а таким, как ты, дьячки в суде выписывают денежное взыскание. Но погоди унывать: в крайнем случае на тебя ещё может наехать лошадь.

Почему наедине с собой я вижу лишь печаль и каждая моя мысль пропитана ядом тоски? Почему крики птиц звучат для меня тоска! тоска!? Почему тишина спокойного вечернего неба кажется мне колодцем? Что делает меня несчастливой? Это одиночество грызёт мне грудь, как зверь? Так что же мне нужно, чтобы горечь отпустила мне горло хоть на миг? Чего, чего мне не хватает?..

Чтобы… чтобы Развалов лобзал меня? чтобы держал мою руку? чтобы был со мною в одной комнате? Но он был, был же, – а ещё раньше, в экипаже, касался меня и – бог мой! – не прочь был после лобзать…

Он касался тогда моих пальцев своими тёплыми пальцами, касался моих колен своими тёплыми коленами, касался моего лица своим взглядом. В те минуты не была ли я в его мыслях? – стало быть, единым целым с ним, ибо мысль физически едина с мозгом мыслящего. Тогда почему я не дала ему лобзать себя, почему порвала все нити там, на Литейном, почему осталась одна?

Моё вожделение делает меня глупцом, мечтающим о невозможном. Сплетение своих идиотских безумств и вожделений я кичливо нарекаю истиной – истиной! – от одного упоминания которой Ницше, молчаливый в собственном безумии, непременно хохотнул бы, если бы недавно не умер.

Развалов, Развалов, Развалов… Разве одного жалкого лобзанья достаточно, чтобы по нему выбраться на белый свет из колодца? Выдержит ли соломинка лобзанья хватки моих закоченевших рук, когда я стану карабкаться наверх? Через сколько мгновений она рассыплется и я рухну ещё раз с треском и брызгами? Надеяться и потерять куда гибельнее, чем не знать надежды.

О нет, протянуть поцелуй равносильно тому, как угостить умирающего от цинги карамелькой: сладко, но бессмысленно. Коль скоро речь заходит о колодцах, потребуется крепкая рука, и в этом бою устам не выстоять в одиночку.

Но я-то сидела на дне совсем тихо и никого не звала. А вдруг смерть смилостивится и протянет мне крючковатую длань? Принять или не принять тогда, вот в чём вопрос.

И не отпустит ли он сам, едва увидав мою жадно распахнутую пасть, мои горящие столетним голодом запавшие глаза? Не ужас ли: услыхать нежные девичьи стоны, прийти на помощь и —вытянуть из колодца монстра, вожделеющего тебя сожрать? Хотела бы я посмотреть, как он отпустит и убежит, крестясь и чертыхаясь одновременно…

С наступлением морозов Ляле Гавриловне стало не хватать моментов одиночества на скамейке. Ночью она лежала в постели с открытыми глазами, и от грызущей горечи у неё болела грудь. Она писала стихи, которые никому не читала, на ощупь записывая их в темноте карандашом в блокнот.

Она часто обращалась к фотографическому снимку Развалова и, заглядывая в отпечатанные глаза, спрашивала в ответ на свои мысли: Ты же понимаешь? Что же теперь?

И неизменно видела, что её мысли ясны ему и близки.

Баллада о Прекрасном царевиче и глубоком колодце

***

Я упал в колодец как-то на сорок[31],

Скользких стен найти опоры я не мог;

Чёрный ил ступни опутал,

Влажный мрак мне мысли спутал,

Смеркся ум, пока не занялся восток.

Ехал близь царевич гордый тех земель,

Мирно конь его ступал, устав за день.

Пожелал испить водицы

Тот царевич яснолицый,

Отразился светлый лик его в воде.

Горемычного узрел он тут на дне,

Вскрикнул, жалости исполненный ко мне:

Кто сидит на дне колодца,

Тот несчастный задохнётся

И отравит воду – быть тогда беде!

Рукавицу он с десницы белой снял,

Свесил руку он в колодезный провал.

Да мои отнялись руки,

Еле бились сердца стуки,

Но в очах моих лишь лик его сиял.

Оглянулся тот царевич вкруг-окрест:

Ни души на том безлюднейшем из мест.

Нет послушников приказу,

Кто б охоч в колодец слазить

И наверх с беднягой лезть наперевес.

И участье омрачило светлый лик,

Взял царевич из кармана золотник,

Горемыке кинул в воду:

Да воздастся за невзгоды,

Коль могилой станет сей тебе родник!

А уста мои свело на дне холодном,

И не смел я возразить ни даже стоном.

Закатилось будто солнце –

Тот царевич путь продолжил,

Я же слушал стук подков заворожённо.

И небес не видел боле я со дна,

Жалкой рябью мне казалась и луна:

Лик явил стократ прекрасней

Мне спаситель мой злосчастный,

Чья десница оказалась коротка.

Звук подков раздался снова свысока.

О, ужель судьба вернула ездока?

Но, о ужас! – вниз клонится

Смерти чёрная десница,

Что длинна вполне изрядно и крепка.

Как младенца мать голубит, так

Без боязни смерть спустилась в мрак:

Всё на свете стоит платы,

Даже дуб и даже ладан,

Чем труды мои оплатишь ты, чудак?

Царским золотом, – ответил я, гордясь,

Золотник внеся в уплату, будто князь.

Кто динар, а кто-то гривну,

Платят греки, платят финны —

Платит всяк, в колодец кто вошёл, родясь.

На волю из клетки

Зимой нового 1901-го года Ляля Гавриловна увидала на театральной афише известие о показе новейшей пьесы Г-на Чехова – Трёх сестёр. Шли гастроли Московского художественно-общедоступного театра.

Пьеса оказалась грустной: о разбитой жизни и упущенном счастии, о полной безысходности и смерти всего, что дорого и способно утешить. Когда за сценой несли барона Тузенбаха, Ляля Гавриловна ощущала отчаянье Ирины, как своё, и слёзы текли у ней по щекам. В одиночестве Ольги она тоже узнала своё. Машу же она полностью понять не могла, так как ещё не знала, как это – разочароваться в мужчине.

После финальных поклонов и оваций Ляля будто заново родилась для собственной тоски. Домой она ехала как-то торжественно, торжественно поднималась по лестнице… На следующий день перед зеркалом она обрезала волосы: так, в брюках и с волосами выше плеч, она казалась себе похожей на него. И даже обратилась в зеркале к себе, как обычно обращалась к нему: Ты же понимаешь?.. Как же мне быть?..

Всё неожиданно изменилось, когда этой же весной она прочитала об организации Русской высшей школы общественных наук в Париже. Ляля Гавриловна знала, что должна поехать. Но как? Паспорта у неё-то не было. До смерти отца она ребёнком была приписана волостным правлением к его паспорту, а теперь, должно быть, значилась за дядей Борисом как старшим в семье. На квартире по приезде в Петербург ей помог прописаться дядя Борис.

В этом году ей исполнялось двадцать два года – значит, она уже могла получить на себя отдельную бумагу и поехать учиться. Она написала дяде Борису письмо и ждала ответа. Узнала, что ей надлежало явиться в губернскую канцелярию вместе с ним, удостоверяющим её личность и дозволяющим её отъезд.

Она всё выполняла покорно, сосредоточенно ходя из канцелярии в правление и обратно, платя чиновникам, выслушивая их наставления с унизительными замечаниями и благодаря в ответ. На всё суммарно ушло у неё 57 рублей с копейками – большие деньги, но она ни о чём не жалела. Часто ей даже не дозволяли платить за себя самой, и рубли вносил за неё дядя Борис: банковские билеты принимали, а взамен выдавали пошлые советы по обращению с молодняком женского полу.

Дядя Борис в напутствие просил Лялю Гавриловну о малом: кипятить воду, сохранять благоразумие и не поддаваться слепо страстям. Он был врачом и знал, о чём говорил.

За годы работы Ляля Гавриловна накопила около 280 рублей – она гордилась своей прижимистостью. Родным перед новым годом она посылала 70 рублей, зная, что мама подлатает дом. За вычетом будничных трат оставалось чуть менее 152 рублей.

Теперь же дядя Борис с мамой сами дали ей полста рублей: Ляле предстояло оплатить билет и на месте платить за жильё и нести издержки, пока не найдётся работа. Она приняла деньги без фальшивой скромности. Она приняла бы и больше: деньги значили возможность пользоваться поездами, жить на квартирах, платить подати и не идти ко дну.

Билет она купила до заставы в Вержболове, где предстояла пересадка. Волнения не было до самого того часа, когда уже вызвали извозчика и понесли вещи по лестнице: вот тогда-то у неё неожиданно затрепетало в груди. О Танюше Ляля Гавриловна больше и не вспомнила.

Кончалось лето. Вечером покинула Ляля Гавриловна Петербург, наутро была в Эйдткунене и Вержболове, вечером в Берлине, а на следующий день в Париже. Весь путь занял без малого два дня.

Больше половины пути Ляля Гавриловна проспала: давеча она купила в аптеке спиртовых капель лауданума для сна на 20 копеек и, предвидя долгий день пути от Вержболова, приняла, как отъехали от заставы, чуть не полфлакончика. Проснулась она только тогда, когда до Парижа оставалось несколько часов.

Молча смотрела в окно, на зелёные луга и редкие домики, не похожие на русские. Солнце прыгало по чужим черепицам и лужайкам, как уличный котёнок, чувствующий себя как дома в любом дворе. Тень поезда легко прыгала следом через овраги и ныряла в озёра: может быть, её выпустили на волю из клетки заставы?

По приезде Ляля Гавриловна оставила кладь в отделе хранения вещей, а сама незамедлительно поехала в дом 16 по улице Сорбонны. Там размещалась Свободная высшая школа и можно было подать заявление на зачисление в ряды слушателей-курсистов на новый учебный год в новоучреждённую Высшую школу общественных наук.

Ляля Гавриловна страшилась, что уплатить потребуют непомерную сумму: она прочла о планах Школы на безвозмездные курсы, но до последнего не смела верить. По прибытии в Париж у неё оставалось 42 рубля с копейками, что равнялось без малого 113 франкам.

По лишённым дерев улицам катили большеколёсые коляски и трамвайчики, падали резкие тени на белый тротуар, было людно, гудела rue de l'Avenir – самодвижущийся тротуар, диковинка Парижа, оставшийся от дней Всемирной выставки 1900-го года.

Голос Ляли Гавриловны, когда она назвала извозчику адрес, прозвучал чужим. Это взволновало её – чуждость была его знаком, его меткой новизны в её жизни, а Париж был, как ей казалось, его городом.

Она ехала с чувством, с каким ступают по рассыпанным лепесткам роз. Мелькали чёрные шляпы и белые брюки мужчин. Чёрные крыши домов казались подсолнухами на белом каменистом поле города. Блики и тени, думала она, блики и тени.

Обучение действительно велось безвозмездно, сообщили ей. Денег стоили только отдельные услуги: заказ обедов или тетрадей на весь год. Курсисты могли квартировать по таким-то адресам или в иных кварталах, если пожелают. Обосновавшись, ей надлежало сообщить свой новый адрес.

Ляля Гавриловна записалась на курс литературоведения, который вёл Г-н Аничков, и вписала свои имя и год рождения в общий список под сотнями других имён. Ей выпал номер 186: волнительное совпадение, так как это были первые 3 цифры года рождения Развалова.

Заклятье

В Париже Ляля Гавриловна стала M-lle Lala, и в первую пору ей каждый раз слышался звериный голос Никитина, когда её звали так. Но теперь она не испытывала отвращения: Никитин был его другом, а всё его было для неё святыней, которой она поклонялась.

Развалов был её небесным покровителем, вот только причащаться его надлежало не красным вином, а зелёным Oxygénée. Разве не станет христианин ближе к Христу, вкусив хлебной плоти его и испивши винной крови? Все чудно знали, что да. Так разве Ляля Гавриловна не приблизится к своему спасителю, причастившись его яду?

Она с детства знала, что все мы пьём волшебный яд желаний, ибо желание волшебства извечно пересиливает страх гибели. Она знала также, что высшее проявление благородства – отдать весь мир и вообще всё за один, один лишь взгляд из тех, которых всё блаженство – яд. Это были прописные истины её детства, она не умела видеть жизнь иначе.

Пространство вокруг расширилось, и Лялины габариты соразмерно ему уменьшились. В Париже она чувствовала себя маленьким зверьком на большом холме. Большие звери не замечали её, ветер продувал холм. Идя по набережной, Ляля поднимала голову и нюхала воздух: всякий, мало-мальски знакомый с обонянием, констатировал бы, что пахло возможностями. Усмехаясь, Ляля думала себе: возможностей в основном две – слететь с холма кубарем или увидеть лесное чудо. Ведь, не правда ли, Париж известен чудесами?

Она знала, что у него квартира на другом берегу Сены. Газетные листки в Париже всегда писали, кто из известных лиц прибыл, убыл или оскандалился. Ляля покупала их, не пропуская ни номера, надеясь прочесть фамилию Razvalov.

В начале осени вышел новый сборник Астарте – «Sanguis diaboli»[32]. Об этом написали, потому что самого Развалова постоянно ожидали в Париже, но в книжные лавки что-то новое из петербургских издательств могло или вообще не попасть, или изрядно запоздать. Ляля Гавриловна написала два письма с просьбой прислать ей сборник: дяде Борису и Танюше.

Устроившись в комнатах, Ляля завела себе новую Танюшу – на этот раз не Попову, а Мохначёву. Она почему-то сразу сочинила ей присказку, наподобие той, какую Никитин выдумал для прежней Танюши несколько лет назад: Танюша Мохначёва, угостила калачом бы!

Присказка казалась ей глупой и смешной, как и сама Танюша, едва понимающая по-французски, чьи родители держали булочные лавки в Москве. С другими двумя девицами Ляля Гавриловна едва здоровалась.

Новой Танюше Ляля читала вечерами его стихи. Ей всё время хотелось прочесть так, чтобы Танюша поразилась и узрела удивительное алмазное зерно, хранимое в глубинах его стихов и делающее их особенными. Но каждый раз в реакции Танюши чего-то недоставало, и Ляле хотелось схватить Танюшу и голыми руками натянуть её на понимание, как на кол.

Она сердилась на Танюшу и однажды кормила с Танюшиного блюдца кота и поставила обратно, не помыв. Вечером, видя, как Танюша, ничего не подозревая, пьёт из блюдца, Ляля Гавриловна чуть не расплакалась.

Перед сном, уже ночью, она зажгла свечу и ножничками порезала себе руку. Долго лизала красивый тонкий порез, – а затем повторно провела лезвием по дну раны.

На другой день, после учёбы, она зашла в галантерейную лавку и выбрала новые перчатки, кружевные, цвета лаванды. Перед сном она надела их и, лёжа в постели, до ночи рассматривала свои руки. Как будто колдунья пришила ей новые руки, и теперь у неё должны были появиться колдовские силы… Злые или добрые?

Она чувствовала также, что её строгость опадает, что теперь она позволяет себе больше и больше. Раньше были у неё краски, позы, одежды, пища, слова, предметы и поступки, которые она полагала запрещёнными для себя и не позволяла себе ни при каких обстоятельствах. Теперь же внутренние запреты отступали, завеса рассеивалась. Ляля как будто поднимала руку, чтобы ощупать стену, а там не было никакой стены.

В октябре, возвращаясь из поездки в другую часть города, увидала Ляля Гавриловна афишку в окне нового дома с витиеватыми решётками и распростёршим колючие руки металлическим шиповником над подъездными воротами:

Ce soir!

La dernière musique française et poésie de la mode,

avec Claude Debussy

et Élie Razvalov[33]

Это было его имя, он был тут, в этом городе… Здание не было зданием консерватории – та находилась гораздо дальше, не доезжая до Бельвилля. Это же был один из оригинальных трёхэтажных особняков молодого архитектора Гимара, создававшего по-барочному угловатое и узорное art nouveau[34], о чём писали в газетах.

Илья Ефимыч будет участвовать в музыкальном вечере! он будет выступать!..

– Билетов нет!

Как нет? Ляля Гавриловна по-дурацки стояла в дверях, пока рыжеватый молодой человек говорил с предыдущей посетительницей:

– Мадемуазель, мне жаль, но вы видели нашу залу? При всём желании, мадемуазель…

Он оглядел девушку и засмеялся:

– О, не смотрите так: мы и так уже продали билетов больше положенного. Приставные стулья элементарно некуда ставить! Но не печальтесь: в следующий раз господа будут выступать в зале побольше, обещаем.

Француженка перед Лялей повернулась и ушла, цокая ворчливыми каблучками. Рыжеватый перевёл светлые весёлые глаза на Лялю Гавриловну, его брови ждали вопроса:

– Oui?[35]

– Мсьё, вы… вы здесь служите?

Кивок.

– Это здание же создано Мсьё Эктором Гимаром?

– Oui, полагаю, что Мсьё Гимаром… Это, вообще-то, доходный дом Мсьё Парэ, а Мсьё Гимар только проектировал… А почему вы интересуетесь, мадемуазель?

– Тогда я… я должна обратиться к вам. Я являюсь слушательницей Высшей русской школы общественных наук и… и я изучаю современную архитектуру. Мсьё Гимар преподаёт в Школе декоративных искусств… и читает у нас курс. И мне поручено посетить три дома Мсьё Эктора Гимара, с тем чтобы… чтобы выступить о них с докладом.

Смеющиеся глаза молодого человека рассматривали лицо Ляли Гавриловны, её щёки и губы, её шею и плечи.

– Мсьё, я уже посетила два дома, и… и нынче последний день. Мне необходимо побывать в этом доме Мсьё Гимара и описать его… его главную залу, и это должно случиться непременно сегодня. Я устала, я голодна, вся моя жизнь поставлена на карту. Прошу вас, Мсьё, если я не изучу этот дом изнутри сегодня, моей учёбе конец, и мне тоже.

– Oui, мадемуазель, я понимаю. Думаю, вы могли бы осмотреть, но… ох, сегодня мы все так заняты: понимаете, нынче в главной зале вот-вот состоится музыкальный вечер, и я даже не знаю, у кого будет хоть секунда, чтобы водить вас по дому…

– Мсьё, поверьте, даже если это будет вечер игры на коровьих колокольчиках – мне всё равно, я должна побывать в этой зале!

Молодой человек захохотал, заглядывая Ляле Гавриловне в глаза:

– Игра на коровьих колокольчиках, говорите? А-ха-хах, я передам это Мсьё Дебюсси!..

Ляля Гавриловна не успела ответить, как рыжеватый продолжил:

– И знаете что? На вечере выступит русский! Вы же сказали, вы из Русской школы? О-о-о, что за совпадение! Вы знаете Мсьё Развалова? Он ваш, русский поэт.

– Что-то слышала…

Он даже подскочил, схватившись за голову:

– Как же быть? Мне даже некуда посадить вас: ведь мы продали билеты на все приставные стулья, если теперь куда и садиться – так только на голову…

И он схватил её за руку:

– Голодны, говорите? Пойдёмте, пойдёмте, скоро начало. По крайней мере, вы хотя бы успеете поесть в столовой…

Ляля Гавриловна механически пошла за ним с упавшим лицом.

– Но я вам обещаю: место я вам найду!

… Вдруг все начали бегать, и Ляля Гавриловна поняла, что кто-то приехал. Она вспомнила, что ей полагалось описывать главную залу, и достала тетрадь и карандаш. Мимо пробежал рыженький – он снова схватил Лялю за руку:

– Мадемуазель, мадемуазель, начинают!.. Найдите меня после окончания вечера, d'accord?[36]

В руке у неё остался билетик без указания места.

… Едва войдя в залу, Ляля Гавриловна поняла, что вечер не был академическим: вместо серьёзных меломанов её взору предстали больше сотни самых разношёрстных парижан, от студентов с трубками в зубах до ослепительных дам с мундштуками и красными щеками.

Горели свечи и рожки, хохотали женщины, переговаривались мужчины, воняло табаком, копотью и розовым маслом, туда-сюда бегали лакеи и управляющий, рассаживая гостей. Ещё через секунду смех стал оживлённей и сердечней: стали разносить напитки.

Вдруг на сцену одновременно вышли все музыканты разом и, как бы не замечая публики, сели к инструментам. Ляля Гавриловна отвлеклась, а когда посмотрела на фортепиано, за ним уже сидел моложавый брюнет с крупною головой, красивым живым лицом и усиками: это был 39-летний композитор Клод Дебюсси. Он докурил папироску, тёмными быстрыми глазами улыбнулся виолончелисту, махнул арфе и заиграл.

Видеть музыкантов создающими музыку прямо у неё на глазах, видеть их движущимися, теребящими звучные инструменты, склоняющими талии и хмурящими лица сильно воздействовало на Лялю. Сперва она всё думала: Илья Ефимыч, Илья Ефимыч где-то здесь… – но первые же десять минут музыки подняли ей всю душу и смешали мысли.

В груди у ней поднимались и падали высокие волны прибоя, она вся трепетала в этих поднятиях и головокружительных падениях с высоты. Ей хватило первой же свирельной трели, чтобы в глаза пришли горячие слёзы.

И потому она, конечно, пропустила момент, когда на сцене действительно появился Развалов. Как раз подошла к концу одна композиция и ещё звучали нежные струны арфы – они так и не замолкли полностью, и в эту секунду из боковой двери вышел он.

Его рука скользнула по плечу Дебюсси. К арфе добавились одинокие фортепианные ноты, и Развалов стал читать La musique Бодлера:

La musique souvent me prend comme une mer![37]

Он начал спокойно, но с каждым словом грудной голос его разрастался. Фортепиано неотступно следовало за ним, как будто руки Дебюсси бежали по холмам клавиш следом за эхом рассыпающимися по зале словами Бодлера и вздохами Развалова.

После слов о безумной страсти, терзающей грудь, он резко сделал паузу: отзвуки его вскрика ещё дрожали под лепниной карнизов и над раскалившимися плафончиками огней. Ляля Гавриловна еле видела его лицо издалека и сквозь пелену. Он, только что произнёсший слово страдание, показывал его всей фигурой, – хотя едва ли шевельнулся, – поворотом головы, спины, невидимым ей движением лица…

Он склонился над фортепиано, как будто утомлённый этой страстью, как будто изнывая от её власти над его сердцем, и Дебюсси опустил руки и ждал, когда тот продолжит. Весь зал молчал несколько секунд. Затем Развалов шевельнулся, и Дебюсси повторил его движение клавишами. Последние слова о печали и отчаянии он нараспев прочитал, закрыв, как показалось Ляле (подслеповатой и едва живой на своём стульчике), глаза и изображая бескрайнюю водную гладь этого отчаянья ладонью длинной руки. Журчащие волны арфы смолкли, прозвенели последние фортепианные капли.

Короткое стихотворение Бодлера звучало, казалось, полжизни. Ляля Гавриловна успела родиться, настрадаться и умереть, пока Развалов стоял подле фортепиано. Она очнулась, когда раздались аплодисменты и его смех: наклонившись ухом к улыбающемуся Дебюсси, он, смеясь, ответил тому что-то и зажёг папироску. Оба были рады удачному впечатлению, произведённому на публику уже в начале представления.

Потом опять была музыка, затем исполнила романс женщина с голыми руками и раскрашенным лицом. Впрочем, и чтение Развалова, ритмичное и под аккомпанемент, было почти пением, почти музыкой. Он вернулся на сцену и поставил на фортепиано бокал. Читал, как и прежде, нараспев, но уже не Бодлера. Ляля не знала тех стихов и слушала, закусив губы и боясь не расслышать хоть звук.

Лицо Развалова издалека казалось ей нечеловеческим: оно было грозовой тучей и стреляло в неё молниями. Она не успевала дышать, пока раскаты грома пробегали по её горлу и груди.

… В конце вечера русские, бывшие в зале, ожидаемо крикнули Развалову прочитать на русском. Все уже были разгорячены, у всех покраснели носы и пересохло горло, все ежеминутно отпивали из стаканов по глотку вперемешку с копотью трубок и испарениями дамских шиньонов.

И Развалов, сам без сюртука, отирая шею, со смехом отвечал, что русская речь напомнит его другу Клоду о тех годах, когда они познакомились в Москве и Клод только узнавал, каковы на вкус юные дочери тех, кто платит ему за уроки музыки.

Дебюсси скромно сидел за фортепиано, держа папироску: манекенщицы в первом ряду, красиво играющие хрустальными бокалами, работали с его женой в одном заведении – в модном доме сестёр Калле.

***

Заклятье

Ты отравила ядом губ

Хрусталь, в глаза мне глядя,

И наложила на вино

Заклятье.

Тебя я спрашивал не раз:

Вдруг нас найдут и схватят?

Смеялась ты: ведь нас блюло

Заклятье.

Пила ты всюду по глотку

И рыкала проклятья:

Вкус моих губ вину дало

Заклятье.

И охладел на мне твой взор,

И рук кольцо прохладней,

Но только больше жгло мне кровь

Заклятье!

Оледенел и выцвел губ

Багрец, омытый в яде,

Но вечным сделала любовь

Заклятье.

Ляля Гавриловна не расслышала конца: он сказал, что вечной сделало любовь заклятье или что вечным сделала любовь заклятье?..

… Когда одни музыканты ушли за кулисы, а другие спустились в зал обнять друзей, Ляля Гавриловна спохватилась и, с трудом неся собственную голову, орбитой, казалось, сравнявшуюся с Сатурном, нацелилась в сторону дверей. Она хотела подойти к Развалову, хотя и не знала, что скажет ему. Может, переспросит конец стиха?

Она медленно пробиралась сквозь людей. Среди десятков голосов её слух сам собой уловил русские слова:

– Какой же Развалов авантажненький, то-то загляденье! Я люблю его, девочки!

– Хм, раньше был ещё лучше. Теперь подурнел. Ниночка, ты просто любишь его голос, манеру и, хм, габитус[38]. Это его амплуа на сцене, а его самого ты же не знаешь. Так-то и я его люблю.

Отвечавшая, видимо, была медичкой.

– Ой, брось, Соня, это ты любишь всех усатых и неинтересных, вроде Марселя Пруста… А я люблю его по-настоящему! Я храню все его сборники, я кровью вписала его портрет в медальон, я… ой, да что вам говорить!.. Слышали, Развалов с оркестровыми пошли на второй этаж? Им там сейчас сервируют прохладительные воды и ужин. Девочки, я к ним! Сонечка, можешь дать мне твой руж а левр[39]? Не ждите меня, я потом всё расскажу!..

– Погоди, погоди! А тебя там ждут?

– Соня!.. Их флейта, Крюон, сам сказал, глядя мне чуть не в глаза: фу, духота, сейчас бы выпить прохладительного на втором этаже… Ясно же, что он имел в виду!..

– Ниночка, так Развалова сейчас чуть не на руках унесли наверх эти девицы из модного дома! Они уже с ним там! Ты-то куда?..

– Девочки, всё, я побежала!..

Ляля Гавриловна подняла на говоривших глаза – горделивая Соня, медичка, заметив её, смерила взглядом:

– Что?

… В ковровой дорожке на второй этаж утопают каблуки. Лялю Гавриловну не замечают, как будто она таракан, выбежавший из-за панели. Мимо промелькнул лакей, впереди слышатся голоса. Ляля Гавриловна чувствует, что ей не стоило подниматься, но всё равно с удивлением наблюдает свои ноги идущими именно туда, к голосам. Смеются мужчины, взвизгивают женщины.

За незатворённой дверью висит бархатный полог с золотой бахромой – Ляля Гавриловна трогает её рукой. Подходит ближе, так, что бархат касается её щеки. Стоит, всё трогая жёсткую бахрому. За пологом слышны бокалы, льющиеся напитки, движение тел, шёпот, взрывы смеха, скрипы дивана и шорох юбок.

Один из голосов принадлежит Развалову, Ляля Гавриловна легко его узнаёт, но не различает слов. Потом взвизгивают и хохочут женщины, возня и смех постепенно уплывают: очевидно, из комнаты за пологом внутренняя дверь ведёт вглубь дома.

От движения дамского платья бархат качается и приоткрывается щель: Ляля ясно видит шиньон и гранёные плечи женщины, полулежащей на диване в мерцанье полуспущенного платья из модного дома сестёр Калле. Над тонким белым плечом склоняется мужчина, его темная голова поворачивается к свету. Это он.

Ляля Гавриловна понимает, почему из глубины парадной залы его лицо показалось ей нечеловеческим: для вечера он густо насурмил глаза, целиком заполнив глазницы краской и позволив ей стечь струйками по щекам. Это поражает Лялю. Свет рожка отражается бликами от блёсток платья, от сияющих плеч женщины, от её долгих белых рук, которыми она берёт Развалова за голову и притягивает его запятнанное лицо к себе…

… С лестницы раздаются крики и, как слышится Ляле Гавриловне, плач. Стучат каблуки, спешат лакеи, из полумрака коридора выскакивает молодая дама в густо надушенной накидке. Она кричит, а лакей испуганно умоляет её. Добавляются новые голоса, дама проскакивает мимо Ляли в комнаты, шаги её сначала заглушаются в глубине, а потом возвращаются. Она кричит и плачет: Клод, Клод!

Другие крики и взвизги присоединяются к ней, нахлынув на стоящую в дверях Лялю Гавриловну. Выбегая из комнаты, дама – её розовое плачущее лицо измято ненавистью – натыкается на Лялю, дёргает её за волосы и вдруг с размаху хлопает всей ладонью по щеке:

– Девка! Оставь Клода в покое!

Это жена Дебюсси Розали, в прошлом тоже манекенщица в модном доме сестёр Калле. Бывшие в комнате женщины знают её и кричат вслед непристойности. Они сочувствуют её суетливой униженности и сердятся из-за своих прерванных rendez-vous.

Ляля ничего не видит, у неё горит лицо, слезятся глаза. Она поворачивается и на деревянных ногах идёт прочь от бархатного полога с золотой бахромой. Это какой-то ужас, её словно кипятком облили. Лишь бы Илья Ефимыч меня не увидел, лишь бы Илья Ефимыч не..

В коридоре на неё налетает рыженький, давший ей билет. Ляля опускает голову ещё ниже и видит свои руки – она так и держит тетрадь.

– Cherie, что вы тут делаете? – Он берёт её за плечи: – Что тут… Ах, как некрасиво вышло, pardonne-moi [40]!..

Продолжая держать её за плечи, он ведёт Лялю вниз по лестнице, ещё по одному коридору, непрестанно увещевая:

– Ох, как неловко, что вы всё это видели… Pardonne-moi, это я виноват, что не провёл вас… Ну-ну, cherie, всё ведь неплохо сложилось, если посмотреть: вот вы и побывали в доме Мсьё Гимара, и в блокнот записали… Теперь вы выступите с докладом!

Ляля закрывает лицо ладонью, чтобы рыженький не увидел её ошпаренных кипятком щёк. Его зовут Марсель, он изучает историю искусства в Сорбонне и заодно работает у купца Парэ, держащего три доходных дома в Париже, в двух из которых каждую неделю то музыкальные встречи, то литературные чтения.

– Как вы забрели на верхний этаж, cherie? Это была Madame Дебюсси, она… Впрочем, вам это всё неважно. Но кто только её вызвал?

Марсель смеётся и качает головой:

– Хе-хе, Мсьё Дебюсси всё равно заперся на ключ. Она только и видела этого усатого флейтиста, Крюона, с одной вашей русской, хе-хе… и Мсьё Развалова, но ему и дела нет… Давайте, cherie, я доведу вас до дверей и вызову извозчика, уже темно…

… Неделю спустя Ляля Гавриловна взялась дописать за Марселя его работу по истории искусства, которую требовалось сдать к декабрю и за которую он сам едва садился. Марсель предполагал, что, изучая современную архитектуру в Париже, Ляля довольно коротко знала вопрос.

Она не стала его разубеждать и за 4 с половиной франка дописала, как могла, для чего ей пришлось ходить в Национальную библиотеку на улице Ришелье и в русскую Тургеневскую библиотеку на улице Валь-де-Грас. Написанная работа была принята, а Ляля смогла брать и новые заказы от друзей Марселя, которым он её рекомендовал.

После вечера современной музыки и модной поэзии Ляля Гавриловна раз за разом рисовала в тетради лицо Развалова таким, каким оно явилось ей в грозном сиянье блёсток и ослепительной женской кожи: нечеловеческим, со страшными глазами и пылающим ртом. Она чувствовала, что всё ещё подымается по лестнице и увязает каблуками всё глубже. Отстанешь на верстень, не догонишь во весь день – а она отстала от Развалова не на верстень, а на добрых пятнадцать вёрст и продолжала отставать.

… В конце октября дядя Борис прислал ей сборник Sanguis diaboli, в который вложил письма от себя и от мамы. Ляля Гавриловна вперемешку читала письма и стихи ночью, сидя в тёмной гостиной одна со свечой.

Она считала себя похожей на дядю Бориса, только он был во всём её лучше. Хотела бы Ляля быть им, таким уверенным и шутливым, надёжным и уютным, изящным и строгим. Вместе с ним всегда приходило чувство, что всё в его руках. Нельзя волноваться или страшиться, коль ты рядом с дядей Борисом. В детстве достаточно было посидеть на его коленях, чтобы отступили тошнота или боль. Теперь, когда его не было рядом, как хотела бы Ляля Гавриловна быть им: так они бы никогда не расставались.

Медицинские советы, коими он снабжал любое замечание, казались Ляле неподражаемыми, она беззвучно смеялась до слёз, скрючившись в полумраке на кушетке.

Моя Гаврилушка, обязательно приобрети себе бутылочку крепкого коньяка, рома или той же водки, писал дядя. Шустовский ты, парижаночка, уже переросла, а до арманьяков, курсисточка моя, ещё не доросла, а посему следи, чтобы крепость доходила хотя бы до 45 градусов, ибо разведённая мирихлюндия в нашем деле без пользы. Каждый раз, приходя на свои курсы, протирай сиденье и парту: показатели по чесотке в Париже ещё выше, чем у нас в отдельных губерниях. Предвижу твои вскрики: как, ещё выше! Что ж, скромно и без ненужного тщеславия прими сей факт, что избранная тобою страна проживания ведёт ещё кое в чём, помимо сифилиса.

За руку по возможности не здоровайся. Дмитрий Онфимыч давеча забегал ко мне и навёл порядком ужасу: Париж в наши дни в подкожных лямблиях, как в шелках. Приехали-с… По всей видимости, нынче верблюду легче пройти в игольное ушко, чем не подхватить что-нибудь эдакое exotique[41] в ваших парижах.

Так что, когда твоя матушка, по привычке своей, начала сетовать на твоё скоропостижное и неизбежное похудание на скудных французских хлебах, я сразу ободрил её: теперь уж, по крайней мере, наша Гаврилушка-де непременно пройдёт сквозь игольное ушко, ежели потеряет ещё хоть унцию удельного веса. Быть может, мы тогда начнём показывать её в цирке и заработаем состояние? И не злословь на дядю, помни: каждое твоё едкое словцо прибавляет тебе не менее 25 грамм весу. А нет, впрочем, злословь на здоровье! Не очень-то и нужно нам это состояние.

Кстати, об удельном весе: ты скажешь, что я тебе все уши прожужжал о холере, а я тебе напомню – Пётр Ильич Чайковский. 8 лет прошло, а всё как будто случилось вчера: недаром помнит вся Россия осень 93-го. И теперь, когда ты вновь в состоянии внять голосу разума, услышь: никакой – сырой – воды.

Если голос разума нынче уподобился верблюду для твоего ушка, парижаночка, то в следующем письме я пришлю тебе достаточной чёткости фотокарточку холерных коек, дабы оные способствовали твоему просветлению и снисхождению на тебя блаженной разумности.

Просто запомни и повторяй перед сном: сырая вода – зло, кипячёная вода – деньги, добрый муж и вечное спасение.

Мы, слава богу, не казаки, чтобы хлебать жидкость сырьём прямо из Дона, тишина коего, на мой взгляд, продиктована исключительно желанием холерной микробы проникать в организм без лишнего шуму…

Утром Ляля продолжила читать сборник за завтраком и, замешкавшись, позабыла в прихожей. Когда она вернулась с курсов, книжку крутила в руках M-lle Женевьев, племянница Madame хозяйки. В прошлой жизни, то есть в детстве в России, она была Женечкой, но в Париже всем, даже соотечественникам, начала представляться как Женевьев.

– Развалова читаете? Хм. Ваш Развалов выступал у нас года 2 назад на вечере современной музыки, – бросила M-lle Женевьев, – я ходила с сестрой и нашими дружками. Мой дружок, знаете ли, сам музыкант, он меня везде приглашает, а у вас есть дружок? Ну, понятно. – Взгляд на Лялю.

– Ваш Развалов, знаете ли, был на сцене единственным русским, так забавно. Все остальные были наши, французы. Так он и читал только на французском, вы представьте! Был босиком и вальсировал на сцене, ах-ха-хах… Не человек, а выдумщик, ей-богу! Сестра потом ночью не спала, ах-ха-хах… Русские нашлись в зале и просили его прочесть что-то из своего, девицы даже плакали, вроде бы. Ну, он и прочёл, конечно…

– В зале ещё было двое американцев, только вообразите!.. Так он как узнал – прочёл из этого, как его… вы, наверно, знаете, вы же у нас курсистка… А я по-английски не очень-то знаю…

Впрочем, этот Развалов как читал, так всё и показывал: он вроде читал за двоих, и один как бы страдал, а другой как бы отнимал у него всё… Жуть!.. И потом вроде как он море-океан показал и точно молился ангелам, мы даже расплакались, да-а… хотя ничего не поняли. И в конце он как бы встретил свою подружку, глядишь – а она уж того… Жуть просто!..

Как сейчас помню: он стоит такой, и мы просто видим, ну всамделишно видим, как она лежит перед ним мёртвая… Закончил читать, и все молча сидят. Жуть!.. А он как засмеётся: душе больно, да? Красиво, да сердцу тоскливо, – говорит. Ему потом ещё живые цветы бросали – это в начале-то марта! Мне, однако ж, совсем не понравилось.

M-lle Женевьев косо посмотрела на Лялю, без слов пожиравшую взглядом её и книгу, которую та крутила в руках.

– А мне мой дружок цветы подарил на прошлой неделе – я их в общей гостиной поставила, чтоб все тоже могли посмотреть, – добавила она и, снова косо взглянув на Лялю, резко сунула книжку ей в руки, – да не съем я вашу книжку, вот, держите. Как вы ещё живёте, не пойму!

Она посмотрела на Лялю, как курица на цыплёнка, и оставила одну. С книгой в руке Ляля молча дошла до своей комнаты и закрыла дверь. Кровь так стучала у ней в висках, что она даже подошла к зеркальцу и посмотрела себе на висок: ничего. Нет открытой раны, не хлестает кровь. Нет диких тигров, когтями рвущих ей голову. Ничего нет.

На развороте сборника был новый фотографический портрет: Развалов на нём сидел вполоборота, и один глаз его был в тени. Лицо, впрочем, было очень чётким. Оно бушевало на странице, и Ляля не могла оторваться, разглядывая и разглядывая. Его рука, лежащая на столе, почему-то была размытой, как будто он в последний миг хотел подать её кому-то для приветственного пожатия. Ляля вспомнила, что когда-то касалась его рук, но не могла точно вспомнить того касания – память о нём была смазанной, как пятно на снимке.

Боль из висков передалась всему её лицу и шее, лоб и щёки заломило, слёзы потекли жарко, и от этого ломота только усилилась. Терпя, Ляля разглядывала свою боль, как разглядывают небывало пузатый самовар на ярмарке: хорош, экземпляр, однако! откуда ж такой привезли?..

Или это был не самовар, а небольшая чугунная печка для кухни?

Ляле было громоздко со своей болью, её чугунные бока не помещались в груди и душили её, теснили каждый вдох и упирались прямо в глотку. Она ходила осторожно, зная, что из самоварного краника в любой момент может потечь кипяток. Кипяток этот, переполняя нутро, поминутно плескался у Ляли Гавриловны в груди, лишая её баланса и обжигая внутренности. Кажется, опрокинь её кто, так она бы и покатилась до самой набережной и не сумела бы сама остановиться и подняться.

В таком состоянии духа дожила Ляля Гавриловна до весны.

***

Для каждой раны уготован

шип —

Твою терзать я стану рану,

пока я жив.

Сон на рассвете разрывает

крик —

Мой мрак с рассветом затенит

твой лик.

Скажи, твоя любовь сильней

небес?

Люби и знай, что твой любимый —

бес.

Есть миг у нас! Клянись на сердца

склеп,

Что я милей тебе, чем солнца

свет.

Обвив любовно, так держи

меня,

Как ты держалась Бога, жизнь

любя.

Но если день меня дотла

спалит,

То и тогда —

не отпусти.

Как неоспоренное перерастает в неоспоримое?

– Вы заметите, молодые друзья мои, что метод обучения в нашей школе в коренном роде отличен от любых современных академических методов.

Возможно, вы даже удивлены: почему при зачислении в Высшую школу общественных наук от вас не потребовали документов ни о прохождении иных курсов, ни об обучении в гимназии et cetera? Да потому, что это первый истинно свободный русский университет за границей!

Это вам не парижский Свободный коллеж социальных наук или Свободная высшая школа общественных наук и не Новый Брюссельский университет[42], прости Господи. Мы тут обращаемся к вашим умам, а не к пройденным курсам, хм-хм. К вашим мыслительным аппаратам и к вашим душам!

Лектор кажется Ляле Гавриловне ящерицей в пиджаке, сучащей перед сухой грудью лапками.

– Вы, молодые господа и дамы, выбрали курс по литературе и филологии, и это вполне замечательно. Но знаете ли вы, какие ещё дисциплины сей курс содержит? Не только современные логику и риторику, но и социологию, этику, историю искусства, основы рационального мышления, а также и политическую экономику, и этнографию, и историю богословия, et cetera. Тут вы познаете вкус знания без горечи лжи! Такого знания, кое нельзя постичь разумом, но сердцем, вашим сердцем!

Кто-то, сидящий впереди, поднимает руку и, ободрённый скачком профессорской руки, замечает:

– Не будет ли знание, постигаемое сердцем, не знанием, а чем-то другим? Для знаний у человека есть особый орган – разум, а постигаемое сердцем – это, скажем… разве не мораль?

– Мораль? Мораль, молодой человек? Но что есть мораль? И что вы ответите мне, если я спрошу вас, в чём заключено отличие промеж моралью, нравственностью и этикой?

Вскакивает юноша в усиках и что-то говорит о Гегеле и общественном сознании.

– Нет-нет, мой молодой друг, это не то: не Гегель, а вы, вы сами-с как изволите понимать?

Не дав ответить, профессор не унимается:

– А что, если я скажу вам, что мораль происходит от славянского слова мор?

– Но ведь это латинское слово, и происходит оно от moralitas, – удивлённо отвечают усики.

– Нет! О, говорю же вам: отбросьте хоть на минуту то, что вы знаете! – нетерпеливо восклицает профессор. Его коричневая голова при вскриках ходит впереди туловища, как у черепахи.

– А я говорю вам: довольно ясного взгляда на слово мораль, как станет видно, что оно происходит от славянского мор, и потому мораль ведёт к вымиранию! Ибо мораль есть не что иное, как уничтожение всего, что удобно и приемлемо для отдельной личности!

– Но мы же не можем полагаться на элементарное подобие между словами, строя выводы, – удивлённо говорят усики, так и не сев, – словесный анализ не строится на пустом внешнем сходстве, это же дилетантизм.

– Нет, вы не хотите понять! Вас совершенно отучили мыслить самостоятельно. Ну же, просто попробуйте представить: никакой латыни не было вовсе, вас всё время дурачили! Ну, как вы докажете, дорогой мой, что латынь была? Вы привыкли так думать и успокоили свой мыслительный аппарат, ибо были приучены к тому. Как я и ожидал, ни единого собственного вывода-с!

– Но если мораль – славянское слово, то откуда это самое слово встречается в итальянском, французском и прочих языкам, исторически не вышедших из старославянского?

– О, дорогой мой, вы просто закрыты от знания и на желаете узнать новое! Вас приучили так считать, вас накормили ложью, вот и всё!

Прежде чем удивлённые усики отвечают, лектор вскрикивает:

– А нравственность? Что есть она? Нравственность есть то, что удобно окружающим нас людям. Вот что это! Ну, а этика? Что есть этика? Этика – новое понятие…

Девица, лица которой Ляля не видит, тянет руку. Со спины она напоминает Ляле грациозное молодое животное, вышедшее из лесу на зов безумного Франциска.

– Этика – это древнегреческое слово, Г-н профессор. Оно наиболее старое из трёх названных вами, – говорит она с книксеном, – латинское же moralis было образовано Цицероном непосредственно от аристотелевского этоса.

Тут профессор так машет руками, как будто черепахе на морду налепился клок морской травы и она изо всех сил счищает его прочь:

– Ну, какой греческий! Забудьте наконец эти чужие сентенции хоть на минуту. Какая латынь? Нет, я вижу, вы пока решительно не понимаете! Вы ещё не готовы понять что-то, что не ложь!

Ляля, слушая дискуссию, ещё раз открывает блокнот и перепроверяет название лекции: современная логика. Фамилия профессора: Брысков. Она поднимает голову, и сидящий по соседству соломенный блондин говорит ей, пригнувшись и прикрыв улыбчивый рот:

–Что, тоже узнали сего нового Цицерона и Фому Неверующего в одном лице? Профессор Брысков раньше-то преподавал счётную науку и бухгалтерский учёт. Хе-хех, он читает современную логику только для нашего курса, потому что настоящий лектор отказался или что-то там…

– … мы живём в мире обманов, дорогие, и потому знание должно идти через сердце. Иначе истинное знание так и не дойдёт до нас! Например, сколько мы с вами твердим пословиц, прямое значение коих вообще никто не знает? Ну вот, к примеру: как собаке пятая нога, – или ещё: как козе баян… Никто же не понимает их истинного смысла, никто-с! А вот один человек заменил в сих пословицах каждую букву на арабскую, да и прочёл сзаду наперёд – и получился прямой смысл! Понимаете? Прямой смысл! – и он с восторгом воздевает палец к небесам, растроганно улыбаясь чешуйчатыми губами.

Все сидящие, с детства отменно понимающие названные поговорки, – ибо суть всякой поговорки в её образном иносказании, – с улыбками переглядываются и помалкивают, успев приметить пылкий modus лектора.

Ляля ждёт, что сейчас он назовёт этот прямой смысл, выводящий на чистую воду лжецов, но он не называет, а только ещё раз самозабвенно повторяет, смакуя каждое слово:

– И лишь когда каждая русская буква была заменена на арабскую и прочли справа налево, так и открылся прямой смысл! Ведомо ли вам такое? Вот что значит правда-с! Правда даётся Богом, дорогие, и только Богом, – кротко и взволнованно добавляет он, вертя черепашьей шеей.

– Значит, то изначально и было речено на арабском, а наши предки-славяне взяли да и прочитали слева направо – и получилось как козе баян. Смыслу-то никакого-с! А они так и оставили, и твердили все эти годы, и понять не пытались, маловеры! А ларчик вот как открывался – сзаду наперёд арабскими буквами, вот вам и прямой смысл. Прямой смысл!

У Ляли начинают гореть щёки, возражения вертятся на кончике языка. Она представляет, как не выдержит и подымет руку, как встанет:

– Какое невероятное совпадение, Г-н профессор, что при слепом побуквенном воспроизведении фразы из арабского произвелось полноценное русское словосочетание, – говорит она и ждёт ответа, всё больше краснея.

Профессор радостно смеётся:

– Именно-с! С точностью до буквы-с!

– Возможно, случайное забавное созвучие лишь вдохновило наших предков?

– Да нет же, смысл был справа налево!

– Не странно ли, что при простой механической замене букв произвёлся и русский союз, и существительное в нужном падеже, и всё это стояло в надлежащем порядке?

– Вот видите, дорогая девочка, так всё и было!

Ляля не спрашивает имени того человека, что произвёл подмену букв в порядке сзаду наперёд и обрёл прямой смысл. Она также не спрашивает, что же это за прямой смысл, и как он применим к области фольклора, и, более того, почему этимология, естественно присущая всём поговоркам и языковым фактам вообще, преподносится слушателям в качестве откровения свыше, – а Брысков, по-детски радуясь разоблачению лжи и свержению латыни, только потирает черепашьей лапкой лапку и ласково, победоносно смеётся.

Мысль приходит Ляле на ум, и мысль та столь дерзка, что её можно или сказать сразу, или не говорить никогда. Она проходит по ряду, ближе к кафедре, где её будет слышно:

– Г-н Брысков, вы убедили меня, что разоблачение лжи нужно применять и в других науках, а не только в словообразовании и словесном анализе. Особенно же – в счетоводстве, в области коего прямой смысл нужен чуть не превыше прочих точных наук.

Но не склонны ли другие, более польстившиеся на ложь, нежели мы, высчитывать сумму сальдо по привычке? Где видна работа их рацио при вычитании дебеторской и кредиторской задолженностей? Где их сердце?

Да и само слово сальдо происходит из итальянского языка, а мы все, тут собравшиеся, ясно себе представляем, что язык итальянский, в свою очередь, происходит из латыни – которой на самом деле не было. Стало быть, и сальдо нет?

– Ну как же нет, дорогая девочка, как же нет! – От разочарования лапки профессора сжимают одна другую. – Это совсем другое! Я вижу, вы много знаете, но что из этого многого правда? Ничего-с! Видите теперь, видите?

– Вы правы, Г-н профессор, вы открыли мне глаза! Вот почему теперь я по-новому вижу и дебет с кредитом. Ибо довольно бросить взгляд на само слово дебет, как ясно видно, на что оно похоже. На медицинскую дефиницию debilis[43], то есть дебил, это же очевидно!

И всё становится ещё очевиднее, когда мы смотрим свежим взглядом на слово кредит – на что оно похоже? Ну конечно, на слово кретин! И какая глубокая связь сразу открывается между этими двумя! Прямой смысл, и ничто иное!

Профессор открывает свой треугольный черепаший роток, будто намереваясь полакомиться листком капусты. Слушатели шепчутся, но открытого смеха пока нет.

– А теперь взгляните на высчитывание дебета и кредита – как принято у маловеров высчитывать их? Не самообман ли это? Теперь, ища прямой смысл и отсеивая ложь, я вижу лишь один способ высчитывать! Взгляните сами: дебет и кредит… первый и второй – итого имеем два. А где ещё у нас число два?

Брысков смотрит на неё круглыми ящеркиными глазами. Понимает ли он её? Многие, смеясь, предлагают свои ответы: на монете в два франка, и прочее, и прочее.

– Так вот, господа и дамы: в Братьях Карамазовых Достоевского! Там два тома. Вот вам и число два! И посему, дабы избегнуть лжи и эпигонства[44], мы утверждаем: дебет и кредит можно постичь лишь сердцем, лишь через Бога и лишь через Братьев Карамазовых!

Как-то: открыть первый том и выпавший нумер страницы записать в дебет, открыть второй том – и полученную страницу, соответственно, обозначить в кредит. Сей подход вернёт прямой смысл в счётную науку, дамы и господа курсисты, и отроет наши сердца для правды!

… Лекция окончилась, все стали расходиться. У Ляли Гавриловны сильно билось сердце, невысказанное балансировало на губах, но без какого-то неведомого толчка не умело вербализоваться. Себя она презирала в ту минуту.

Тогда Ляля Гавриловна пошла к секретарю в кабинет помощника директора, чтобы просить заменить Брыскова на другого либо перевести её на другой курс.

Секретарь удивлённо оглядел её, как неимущую в парфюмерной лавке:

– А что, собственно, вас не устраивает, милостивая государыня? Сложновато, что ли, идёт наука?

– Нет, что вы… Но Г-н Брысков ведь совсем другую науку преподаёт, бухгалтерский сч…

– Ну так и что-с, ежели счёт? Что ж, ему теперь и логику преподать нельзя? Вы ему, что ли, запретите, барышня? К вашему сведению, наши профессора пользуются полной свободой и преподают под свою ответственность. Вы устав Школы оспорить желаете, что ли?

Секретарь раздражённо машет Ляле Гавриловне и обращается к сидящему за ширмой:

– Вот, Степан Матвеич, какие курсистки нынче у вас, полюбуйтесь: подавайте им кого другого, слышали?

Из-за ширмы слышится кряхтенье Брыскова и высовывается его скукоженная голова:

– Да уж, как не слышать… позор-с… иначе не скажешь. Постыдились бы, девушка… дайте я на такую, как вы, хоть посмотрю…

Кое-как Ляля Гавриловна выбралась из секретарского кабинета. Секретарь бросил её Брыскову, как листок, чтобы тот её сжевал. От бессильной ярости её даже подёргивало. Ежесекундно она вспоминала унижения и тогда опускала голову и бормотала: нет, нет… Курсисты в коридоре глядели на неё насмешливо.

Тот день вплавился в память Ляли Гавриловны длинным хвостом метеора на ночном небе.

Во-первых, современная логика разожгла в ней пламя возражений, пусть и невысказанных, а во-вторых, Ляля кое-что узнала о величине оных: вот уж хвост метеора. Только бы распалить его в полную силу!

Но на полёт метеора загадывают желания, и она загадала впредь не соглашаться быть брошенным листком и не бояться оспоривать невежество. Даже не так – не быть неодушевлённым листком, а быть человеком.

Пушкин был иного мнения на сей счёт – и не оспоривай глупца, велел он, но Ляля видела в невежестве корень аморальности. Именно через зияющие врата невежества, думала она, аморальность въезжает, как вавилонская блудница на звере. Или, возможно, невежество и есть зверь?

И если все умные и честные останутся стоять в сторонке, не оспоривая глупца, то глупец успеет ввести чрез врата целую армию – легион! – а стоящие в сторонке вдруг обнаружат себя выстроившимися вдоль стенки для расстрела.

Нет, думала Ляля Гавриловна, кто-то должен, обязательно должен оспорить глупца, бросить себя на оспоривание, пока равнодушные умные бездейственно наблюдают за разрушениями, творимыми глупцом.

Разве молчаливое попустительство не есть порок?

Разве худшие из злодеяний не творятся благодаря ему?

Пока умные слишком ценят свою изящную руку, чтобы разбрасываться ею и удерживать за рукав глупцов, последние, неоспоренные и резвящиеся без удержу, будут искренне считать знаете что?

Что существуют лишь они сами.

Что лишь они и населяют землю, что они избранный народ, что никто в истории не оспорил их потому, что и оспоривать-то было нечего! – один прямой смысл, одна правда-с.

Так разовьётся непривычка к существованию второго мнения, как при тирании.

И вот к какому следствию мы придём: к тирании неоспоренных глупцов.

Не оспоренные ни разу в жизни, глупцы, когда один умный наконец не выдержит и вставит слово, заорут: да как посмел ты оспорить тех, кто испокон веков был прав и потому не встречал ни единого слова поперёк? Лишь наша абсолютная, исключительная правота была причиной нашего предвечного властвования! А тебя, тебя, – изящно стоящего в сторонке (хоть мы, глупцы, и не видит в том ни толики изящного), – просто не существует, вот почему ты так долго молчал. Тебя нет.

Но я же просто не метал перед вами бисера, попробует оправдаться изящный. Но глупцы-то всё равно не поверят в его существование! Потому как его не существовало для них, пока он так умно не оспоривал и так прозорливо не метал…

Будет, конечно, судебный процесс. Но изящный уже не сможет доказать своё существование: ведь устранился же он от врат изначально, пока в него въезжали звери, блудницы и войска.

Допросят старейшего старожила: видал ли, слыхал ли, о старинушка, на своём веку ты хоть единого умного али изящного? И он честно ответит: никак нет-с, батюшка верховный глупец, ни разу.

И изящные останутся стоять в сторонке, не разменивая жемчуга слов понапрасну, с одним-единственным различием – теперь им в судебном порядке будет запрещено сторонку покидать: все земли уже будут к тому времени захвачены глупцами, причём бескровно.

Ибо умные погнушались метать перед свиньями и свою драгоценную кровь, а свиньи, не зная сопротивления, стали властелинами земли.

И знаете что? И в царство Божие свиньи войдут, ибо ввезли своих блудниц, не ущемляя ничьего покоя и не пролив ничьей крови, ибо никто не посмел раскрыть рта и возразить. Стало быть, и греха не было, раз всё произошло со всеобщего согласия.

И после, когда не будет на земле ничего иного, кроме свиней, кавалерии блудниц и резвящихся глупцов, не останется и памяти о возможности иного, и сие станет нормой и абсолютом.

Для такой нормы, дабы восторжествовала она на земле, достаточно лишь одного: постоять в сторонке, не оспоривая глупца и создавая тому видимость его полного авторитета, непререкаемости и неоспоренной силы.

Так неоспоренное перерастает в неоспоримое.

И потому Ляле Гавриловне ближе было понимание Чехова (о свадьбе, болезни и переезде которого в Ялту недавно прочитала она в газете), утверждавшего, что интеллигентным людям важно не переставать существовать и верить в пользу своего существования, ибо хотя неглупец на вес золота, но применение себе находит с трудом.

Глупец же, мыслила Ляля, в своей пользе сомневается редко и потому обычно считает умного простофилей, болваном либо попросту дефективным.

Не схожи ли в этом глупцы с малыми детьми, считающими всё съестное, кроме конфет, нелепицей и откровенной дрянцой? Так и глупец, завидя что-либо несообразное с конфетой собственного невежества, мгновенно голосит при полной поддержке и сочувствии собратьев: кака!

Но стоит ли вкладывать все бразды правления в ручонки таких любителей сластей? Стоит ли не сметь возразить им на их вскрики, стоит ли ничему не учить их, а после сокрушаться их глупости?

Не сами ли умные не дали глупцу шанса – а всякое живое существо заслуживает шанса – хотя бы поприсутствовать при деяниях умных?

Так пусть же глупец останется ущербным не потому, что не имел возможность побороть собственное невежество, а потому, что просто не сумел. Сие, по крайней мере, есть гуманизм.

После Ляля Гавриловна напрасно ждала, что её потребуют в кабинет помощника директора или в учительскую: ничего как будто не произошло.

С Брысковым они с тех пор не обменялись ни единым словом. При встрече в коридоре он брезгливо отводил выпуклые глаза и ящеркой юркал в учительскую. Письменную работу по итогам курса сдавали не лично ему в руки, а старшему на курсе. Шептались: зачли всем. Но напротив своего имени в списках Ляля Гавриловна увидела – не зачтено.

Незачтённая работа означала для слушателя или увольнение с курсов, или дисциплинарное наказание.

Кто-то подсказал Ляле Гавриловне сходить за протекцией в Русское студенческое общество. Русское студенчество в Париже располагалась над общественной столовой, приёмные мостились выше по лестнице. Подъезд к зданию выглядел неопрятно из-за нечистот, набросанных вдоль стен. Лестница была грязна, и Ляля Гавриловна решила не дышать, пока не преодолеет все ступени.

В коридоре перед кабинетом ждал только один человек: молодой мужчина с широким аляповатым лицом. Он поприветствовал подошедшую Лялю и взмахом предложил ей сесть. Его голос был тороплив, лицо краснело по-кукольному лакированным, умильным. Вся манера его была, подумала Ляля Гавриловна, как у толстой суетливой собаки, привыкшей нравиться людям и есть с рук. Ей не хотелось говорить с ним или сидеть близко.

– Тут ждут по студенческим вопросам, уважаемый? – спросила она, глядя ему мимо глаз.

– Точно тут-с, сударынька, точно тут-с. Желаете пройти вперёд меня? Прошу-с! – Он вскочил и оказался целым колоссом, ростом в сажень. Пиджак у него был светлым, отглаженным до последней степени. На мизинце левой руки блистал камень в перстне: бриллиант?

Его умильная собачья манера напрыгивала на Лялину сдержанность.

– Благодарю.

Дверь открылась, прежний посетитель вышел.

– Кто там? Аникушин, ты? – окликнули изнутри.

– Это Эспран, – назвалась Ляля и вошла.

В руках она держала свёрток с вином и шоколадом: проситель не должен являться с пустыми руками, подсказали ей, иначе ему непременно откажут. Теперь же Ляле было стыдно за свёрток, напоминавший ей безобразную опухоль на подоле её тёмного платья. Она вошла с этим свёртком, как неизлечимо больной к врачу.

Сидящий за письменным столом не знал, зачем она пришла и в чём состояла её провинность. Ляля назвалась и ждала, когда сможет отдать свёрток и уйти. Стоя так посреди кабинета, она казалась себе скифской бабой – грузной, неповоротливой, сложившей неуклюжие руки под уродливо висящими треугольниками каменных грудей, только вот уродливо висящим у неё был свёрток.

В комнате находился ещё кто-то. Он стоял в углу и оказался у вошедшей Ляли Гавриловны за спиной. Он или нарезал хлеб для чая, или возился с чашками, потому что Ляля слышала звон и шуршание. Оба переговаривались, пока она мучилась по центру комнаты.

– … каков жених-то наш Аникушка – нашёл невесту с московским приданым и с московской хваткой… Ничего, пусть только на глаза мне явится: часть того приданого моя, если не вся половина… Так-с, что тут у нас? За незачтённую курсовую работу, барышня, в высших учебных заведениях полагается исключение-с или дисциплинарные работы, – наконец сообщил ей сидящий.

– Прошу вас, уважаемый, могу ли я рассчитывать на работы? Я очень прошу…

– Ну, если вы просите-с… Всегда можно и не исключать, так-то-с. Олег Георгич, так вот, а авансов моих мне всё равно не выдал, можешь себе представить? Так и сижу, брат! Они, значит, супружнички, на том берегу прохлаждаются, а я…

Он так молниеносно перешёл от разговора с ней к прерванной беседе с шуршащим в углу, что Ляля Гавриловна даже сразу не поняла, что обращаются уже не к ней. Она открыла было рот:

– Прошу вас…

– Да, да, барышня, вы просите вас не исключать… Ясно-с… Хорошо-с, так и быть, я внесу вас в нужный список. Не извольте беспокоиться, милостивая государыня, вы будете в списке-с…

Ляля поблагодарила, оставила свёрток лежать на стуле и вышла. Позже, по дороге домой, она думала: как же они узнают, что свёрток был от неё? И её имя – ведь они не записали его. Как тогда её внесут в список? Зачем же тогда… Этот день по праву остался в числе её самых унизительных дней.

Глупый маленький третий русский литератор

В конце первого года учёбы их курсы неожиданно посетили русские поэты, с тем чтобы прочитать лекции по толстовской эстетике на единственном литературоведческом курсе Школы. В последние годы вышли Живой труп и Воскресение Толстого, и Ляля Гавриловна предполагала, что речь заведут о них. Она знала также, что Развалов жил в эти дни во Франции. Значит, он мог тоже..?

Но приехали только господа Бальмонт, Бах и Кончиковский. Никого заранее не предупреждали. Всем слушателям по литературоведению велели собраться в большой зале, и Бальмонт бойко и пылко выступил перед ними, славословя безмерную чуткость Толстова, его отцовство для русской литературы и ту вполне декадентскую броскость толстовских образов, чего великий старик даже сам за собой не замечал, а зря.

Бальмонт недавно, осенью, побывал у Толстого в Ялте, в надежде похвалы читал перед ним свой Аромат солнца, был пожурён, как нерадивый гимназист, за декадентство, причём Толстой, по разговорам, напутствовал ему бросить вздор и заняться наконец делом, – и теперь Бальмонт всем доказывал, что Толстой и сам тот ещё декадент.

Эх, не решился признаться, как понравились ему мои стихи, притворился, что журит, но в глазах-то, в глазах-то искорки бегали. Великий старик, великий, и столько близкого нам в трудах, а за собой не замечает. Столько ласки, гения и добра в нём, что не любить его невозможно, но многого ему уже не понять, – со вздохом снисходительности говорил всем Бальмонт, уязвлённый толстовским непониманием и скрывающий разочарование.

На другой день Ляля Гавриловна вошла и села, ничего не ожидая, а тут показались прежние лекторы, и с ними – Развалов. Она видела его впервые после незабываемого вечера современной музыки и модной поэзии в доме Гимара.

Он похудел и носил новый пиджачок вроде парусинового с привычным шейным платком-растрёпой. Волосы он собрал сзади в конский хвост. Губы его стали несколько тоньше, а черты строже. Длинной худой рукой он вертел часики, которые достал из кармана.

Ляля Гавриловна вцепилась в него глазами, не дыша, и думала: вот единственный чёткий снимок среди смазанных негативов… верный снимок – du comme il faut…[45] Он сидел спокойно и самоуверенно, без напряжения, но немного замкнуто, терпя, как терпят коты: томно растянувшись, но подёргивая хвостом. Потом, когда пришёл его черёд, по-кошачьи встал и кратко выступил. Он говорил о первых французских поэтах модерна – ар нуво – и об их уличных выступлениях, экспромтах и свободных феериях, когда одни читали вслух изящнейшую поэзию, а другие сквернословили и били в литавры…

Пока он сидел, а после читал, Ляле Гавриловне стало так жарко, что даже глаза защипало от непереносимого зноя, спина вспотела. Щёки ныли от щипучего жара. Она даже приложила к ним ладони и пощупала, но потрескивающее лицо, казалось, онемело под влажными пальцами. Она хотела задать Развалову вопрос в конце, повторяла его раз за разом, но, когда курсистам предоставили слово, абсурдно продолжила сидеть и моргать глазами.

… Вопросов больше нет? Развалов сошёл с кафедры, часики поблёскивала в его пальцах.

Когда лекторы стали выходить из аудиториума, Ляля Гавриловна очнулась и попыталась подойти к Развалову. Пока она протискивалась, он уже вышел и был далеко впереди в коридоре. Они, должно быть, идут выпить чаю с Г-ми Ковалевским и Гамбаровым, мелькнуло у неё. Ей нужно подождать, лишь подождать, пока они не кончат, и подойти к нему, когда он станет выходить после чая.

Сразу за кабинетом Г-на Ковалевского коридор делал угловой поворот и уходил в лестницу, перед которой помещалась вторая узкая лесенка наверх, состоящая из двух тесных пролётов. Между ними в полумраке стояли два потёртых венских стула. Ляля Гавриловна поднялась, села на один из них и стала ждать.

Вскоре послышались шаги, по нижней лестнице тихо поднялись двое. Но они не пошли дальше, а остановились на углу, продолжая разговор громким шёпотом, который эхом летел в темноту вверх по пролёту.

– … пока я торчал в Германии. Бальмонт нам только на руку. Живёт в Париже с середины марта, докладные записочки на него строчат каждый день и шлют сами знаете кому-с. Авось всё внимание на себя и притянет. А мы уж за ним, как за ширмой…

– Бальмонт пустослов, – заметил второй. – Я же говорю, пустые слова – мыльные пузыри. Лезут в глотку, а нам потом чихать да кашлять.

– Вот-вот. Где Бальмонт, там шум. Ширма-с!

– Вам, Илья Аркадьич, конечно, виднее. Только последнее, чего ждут в Le Gant Rouge[46], – это шума-с.

– Шум ещё успеется, – возразил первый, уверенный голос, – вчера агентики прохлопали, а сегодня проснулись. Кто-то ж им шепнул на ухо про брильянтики! И теперь тайная служба осведомлена, что трое русских революционеров под видом литераторов, – а среди них и один с мошной-с, так сказать, – прибыли в Русскую высшую школу общественных наук и выступают перед студентами.

– А фамилии, фамилии известны?

– А вряд ли-с, в Париже сейчас кто только не квартирует, всех подозревай – чай никого не подозревай. А начать докладывать от балды-с – значит потерять доверие, они это знают. Будут уже де-факто смотреть, что за русские литераторы ручкаются с Бальмонтом – один точно мошнистый, хе-хех.

– Илья Аркадьич, вы только думаете, что нас в ихних списках нет, или точно знаете-с?

– Олег Георгич, я тебя умоляю! Как знать точно? Говорят – нет-с, а там… Я ж тут сам студентиком. Кто-то в охранку бегает, наушничает.

– Сколько же, вы полагаете, у нас времени?

– За этот час всё и решится. Вроде филёрам охранки уже свистнули, оттуда выехали в сторону школы. Будь они неладны! Откуда только вызнали, коль всё делалось втайне?

– Что вы предлагаете?

– Ну, знаешь ли… Кончиковского я предупредил. Он не стал ждать до конца лекции – сослался на мигрень да и уехал прочь, глист.

– Так кто же будет третий? Кого станут подозревать? – воскликнул его собеседник и испуганно осёкся.

– А Развалов на что? Он ведь и не думал ехать читать. Проныра Кончиковский как чувствовал: это он нарочно стал умолять дурака Ковалевского – такой-де распрекрасный русский поэт, изящный слог-с, живёт недалеко-с, так Ковалевский вчерась сам и написал Развалову прошение выступить. Кончиковский вызвался и ездил его приглашать. Вот вам и третий русский литератор, – и говорящий тихо рассмеялся.

– Господи, Илья Аркадьич, ну слава Богу!.. Наш Ковалевский – тот самый глупый маленький султан, о котором писал Бальмонт, – засмеялся в ответ другой и с облегчением выругался.

– Ага, маленький. Глупый маленький vir doctus[47] тогда уж. Пойдём, Олег Георгич. Ты посиди с ними ещё минуток 10, да и катнём следом за Кончиковским, нам с ним ещё вещички считать. Он в Париже 2 дня, а всё бегает от меня, как чёрт от ладана, никак застать его не могу…

Ляля Гавриловна слышала их, сидючи на своём разбитом венском стуле в темноте лестничного закута. Она не знала говорящих и не рассмотрела их лиц. Их разговор поразил её низостью, которая вторглась в её сознание гнусностью помойных ошмёток. От подлой радости незнакомцев подставить Развалова, дабы выгородить своего человека Кончиковского, смердело. Ляля Гавриловна ненавидела их.

Она не знала, чем это грозит Развалову, если агент тайной службы примет его за третьего русского поэта-революционера. Это, вероятно, связано было с политикой, а та значила для Ляли даже меньше, чем ничего. Так ведь и он, он-то всегда был столь далёк от любой политики! Тем обиднее ей казался унизительный и вредоносный план двоих против благородного человека, каким, она не сомневалась, был Развалов.

Он должен немедленно покинуть школу, это для неё ясно как день. Ждать дальше нельзя – ожидание ничего не решает. Но и войти в кабинет самого Г-на Ковалевского и требовать… Нет, требовать Развалова куда бы то ни было у неё прав нет.

Ляля Гавриловна достаёт из своей сумки чернильную ручку, вырывает из тетради чистый лист, кладёт на соседний стул, но сиденье слишком мягкое. Она тихо спускается и подходит к окну: там она пишет несколько строк крупным размашистым почерком – мужским почерком, как она считает. Машет страницей, пока та не высохнет, затем складывает её конвертиком и бежит к кабинету Ковалевского. Стучит и ждёт, пока ответят, тогда нажимает ручку и заходит.

К ней оборачивают головы мужчины со стаканами, среди которых выступавшие Бальмонт с Бахом, толстый Ковалевский, пара господ в усах и он. Перед дамой привстают. Ляля Гавриловна делает наивный книксен и почтительно всех приветствует, извиняясь за непростительную интервенцию в момент чаепития почтенных господ, но – там внизу требуют Г-на Развалова, просят срочно ехать по личному делу-с! – и она машет конвертом.

Развалов удивлённо восклицает и идёт к ней. Она простодушно смотрит ему прямо в лицо: извозчик, должно быть, ждёт вас перед входом. Я как раз проходила мимо, и он велел вручить Г-ну Развалову. Велели передать – срочно-с!

Он берёт конверт у неё из рук, разворачивает, читает – хмурится и оборачивается к сидящим: прошу прощения, господа, мне придётся поехать. Усатый подскакивает и старается его отговорить: куда спешить, Илья Ефимыч, мы-де только сели, разговор только пошёл! Ляля Гавриловна продолжает смотреть ему прямо в лицо: Илья Ефимыч, срочно-с…

Он глядит на неё в ответ: кто передал вам записку? Извозчик, отвечает она и смотрит на него большими честными глазами. Он кивает и снова оборачивается к господам: боюсь, некоторые личные обстоятельства всё же вынуждают меня прервать приятнейшую встречу, au revoir, chers messieurs![48]

Он кланяется и выходит, Ляля Гавриловна делает маленький доверчивый книксен и вылетает следом. Усатый возмущается, встав и намереваясь, видимо, следовать за Разваловым. Дверь закрывается, голоса отрезает. Ляля Гавриловна бежит по коридору, поспевая за широко шагающим Разваловым. Он выше её на голову и идёт быстро. Ей следовало успеть заранее вызвать извозчика, чтобы её ложь не сразу раскрылась, но теперь уже поздно. Поэтому она продолжает поспевать за ним, вместе они проходят через вестибюль и выходят на улицу.

Поблизости колясок нет, но чуть поодаль стоит одна. Ляля Гавриловна едва не бежит к ней и успевает спросить извозчика, свободен ли он. Сейчас подойдёт Мсьё, подвезёте его, куда он скажет! И тут подходит Развалов.

Узнал он её? Очевидно, да. Он стоит прямо перед ней, держась за дверцу, готовясь сесть. Ляля Гавриловна впервые смотрит на его лицо настолько вблизи в ясном свете: оказывается, у него глаза того же цвета, что и у неё. Как она не знала этого раньше?

Лоб у него обрамлён пушистыми волосами, сквозь них светит золотистое солнце – оно собирается зайти за шпиль церкви у него за спиной. Белая кожа его местами розовеет, глаза серьёзны. Его лицо кажется ей большим. Но тут он берет её ручку и прикладывается, потом называет вознице адрес и уезжает. Через секунду она стоит на пустом месте, мимо проходят люди, а солнце спряталось за крышей. В этот момент подъезжает новая коляска, из неё вылазят двое и сразу заходят в школу.

Ляля Гавриловна замечает, что всё её тело ходит, будто кто-то схватил её за плечи и трясёт. Она молча поднимает руку и смотрит на неё. Ничего не видно, а ведь пальцев мгновенье назад касались его губы. На этом месте мгновенье назад стоял он. Как время уничтожает всё, что представляет для нас ценность! Одно мгновенье сильнее всего, что нам дорого. Но оно же непроницаемо и для стрел наших врагов.

Ляля Гавриловна как будто сама отъезжает в коляске от мига своей встречи с Разваловым: всё дальше, дальше, дальше, пока его совсем не станет видно за поворотом. Но такая же коляска увезла его прочь от Усатых (Ляля представляет заговорщиков непременно усатыми) с их кознями. Она поднимает глаза: солнца уже не видно за крышами. Она ещё минуту глуповато стоит на месте, а затем поворачивается и идёт домой.

Теперь она знает его адрес: Пасси, Рю-дю-Рос, 6.

Что есть звезда в пути для всех плывущих в море?

[49]

Домой Ляля Гавриловна возвратилась с тяжёлым сердцем: их Высшая школа теперь виделась ей зловещей, по её коридорам рыскали усатые безымянные наушники, ежевечерне отсылающие записки обо всех приезжающих, а тайные агенты подозревали любого лектора в вольномыслии и бог знает каких грехах.

А ведь учёба в Париже казалась ей новой жизнью… Теперь же она чувствовала, что и этот этап (школьный, с грустью подумала она) был на исходе. Его с треском оторвало от полотна её жизни в тот момент, когда Илье Ефимычу стало небезопасно в стенах Школы на улице Сорбонны, 16.

Ляле Гавриловне стало жаль своей комнатки, жаль утренних бликов, каждый день перед учёбой игравших на стенах. Жаль вида на Латинский квартал из окна и зелёного дерева, ветреными ночами скребущего ставню веткой…

Но Илья Ефимыч не должен вернуться дать Усатым второй шанс погубить себя! Она вспомнила, как один из двух с облегчением выругался – вероятно, кое-что да стояло на кону.

Теперь-то Илья Ефимыч уже знал, что записку написала она сама. Как он поступит? Что он подумает? Что это её дешёвая шутка? Не пойдёт ли выяснять причины шутливой эпистолы прямо к Г-ну Ковалевскому, в кабинете которого, как пауки, водятся Усатые?..

Ожидание ничего не решает – повторила Ляля Гавриловна свою новую апофегму. Глупо надеяться на милость тайных агентов, или Усатых, или толстого легковерного Ковалевского, которого те пренебрежительно обозвали дураком.

Вдруг завтрашний день не смягчит ушибы и ссадины потрясений дня сегодняшнего, а напротив, усугубит всё до настоящих ран? Вдруг теперь, пока она безучастно сидит, неведанные злодеи без устали плетут паутину злодейств? Так пусть Ляля не дивится потом, если на её и его головы падут новые несчастья.

Сильное беспокойство овладело ею, она вскочила, застыла перед окном, а затем схватила шляпку, перчатки, накинула тальму и бегом бросилась на улицу.

Пасси, Рю-дю-Рос, 6…

Пасси, Рю-дю-Рос, 6, повторяла она про себя.

Пасси, Рю-дю-Рос, 6, сказала она вознице.

Вот коляска покатила, выехала из Латинского квартала, по одному из мостов пересекла Сену слева направо, въехала в часть города, прилежащую к Булонскому лесу. Ляля начала было думать, что же скажет ему, но затем осекла себя. Совершенно очевидно, сказала она себе, что всё будет ровно наоборот, чем ты сейчас подумаешь. И даже более того: как ты сейчас подумаешь, именно того и не будет.

Она заплатила 20 сантимов не торгуясь, так как не терпела торговаться. Зажигали фонари, люди ходили в основном парами, было нехолодно. По пути Ляля Гавриловна нисколько не боялась встречи с ним. Теперь, оказавшись перед высокой резной дверью, она зачем-то постучала с такой силой, что стало больно руке.

– Oui, mademoiselle?[50] – спрашивает Madame Concierge[51].

– Bonsoir, Madame, puis-je voir Monsieur Razvalov?[52] – отвечает Ляля Гавриловна.

– Я ему доложу, а ты обожди,– старая Madame Concierge[53] отпирает Ляле и, знаком указав не идти за ней, сама уходит вглубь дома. В доме пахнет табаком, одеколоном и Парижем. Не забавно ли: в русских домах пахнет совсем иначе, однако в этом доме живут русские.

Ляля Гавриловна знает, что от встречи с Разваловым её отделяет, возможно, пара минут. Она прикусывает и облизывает губы, расправляет плечи. Фиалки и лаванда на её шляпке сшиты ею из бомбазина и фетра. Сочетание лилового тона перчаток и украшенного шляпного ободка с чёрными платьем и накидкой – это цвета ночи, чёрных теней с озёрцами лиловых бликов. Рука её тянется к корсажу, чтобы оправиться, и в этот момент входит Madame Concierge.

– Venez, mademoiselle[54], – и Ляля Гавриловна идёт следом за ней в кабинет.

Развалов стоит там полностью одетый: очевидно, он собирался выйти.

– Добрый вечер, Ильч Ефимыч, – Ляля Гавриловна делает крошечный книксен, который, по её задумке, не должен выглядеть усердным или жадным. Она не смотрит ему прямо в лицо, ибо такой взгляд наверняка покажется именно жадным. Она старается стоять просто, чтобы ни в коем случае не выглядеть нарочито или фальшиво. Лишь бы не выглядеть какой-нибудь Ниночкой, которая добровольно совокупится с диванной подушкой при условии, что эта подушка лежала на разваловском диване.

– Добрый вечер, сударыня Ляля.

У Развалова серьёзный голос. Этим голосом он, должно быть, разговаривает с управляющим в банке, с портным, которому заказывает брюки, и с человеком, который должен ему денег.

Сбоку ему на лицо падают тени. Ляля Гавриловна следит глазами за тенью, бегущей по его плечу и касающейся щеки. Волоса его так же убраны в конский хвост и с теневой стороны кажутся чёрными. Тень бежит по его высокой щеке и ложится под глазами, отчего те выглядят тёмными. Ляля думает: какое у него насмешливое, тонкое, холодное лицо. Будь он змеёй, от его укуса умирали бы мгновенно.

Как много отдельности, внутренней неизвестности ей, остроты́ и чуждости читает она на этом лице, в глазах и сухих губах, в резком изгибе ноздрей и в ясных полуокружьях приподнятых бровей над её глазами. Её ли?

Не привыкла ли она считать всё его своим, повинуясь удобному заблужденью? Не наполнила ли своими измышленьями то гигантское пространство неизвестности, в котором сама плавала, как горошинка в океане? Подобно всему прочему мусору, который океан, сам того не ведая, вечно носит в себе и неизбежно выкидывает на берег…

И в такт мыслям Ляля Гавриловна смотрит ему прямо в лицо, вглядываясь напряжённо, пока он берёт со стола бумагу и протягивает ей:

– По-вашему, что это?

Илья, голубчик мой, случилась натуральная катастрофа.

Приезжай поскорее, пока есть куда приезжать.

Вечный собачий сын и твой друг, N.

Это её записка, которую она сама вручила ему 3 часа назад.

Она берёт её и смотрит на бумагу, прежде сложенную конвертом. На секунду ей страшно, что она не сможет всё правильно объяснить Развалову. В следующий момент её озаряет. Она снова глядит ему прямо в лицо. Всё лицо его – острая бритва, а глаза полны знания себя и всего своего. Так ему ли понять не так?

– Илья Ефимыч, нынче в школе случилась катастрофа, а вот натуральная или нет, так это судить уже вам, – говорит Ляля Гавриловна и невольно отводит взгляд от его затенённых поблёскивающих, острых глаз. Он молча слушает, не меняя колкой отдалённости встрепенувшегося лица.

– Известно ли вам, что с самого дня прибытия Г-на Бальмонта в Париж служебные записки о его действиях ежедневно передаются лицам, которые следят за каждым его шагом? Будучи сегодня на втором этаже, я имела неудовольствие услышать, как неизвестные мне господа обсуждали прямое содержание одной такой записки, тайно посланной не далее чем нынче же днём. В ней значилось, что три русских литератора читают лекции перед студентами Высшей школы общественных наук на улице Сорбонны, 16. Илья Ефимыч, в ней значилось также, что это русские революционеры! Но чего в ней не значилось, так это имён.

На этих словах она вновь обращает взгляд ему на лицо. Взор его блестящих глаз лежит на её лице, такой же весомый и горячий, как живое пожатие рук. Его внимание ударяет ей в голову, как шампанское. Она продолжает, волнуясь и трепеща всё сильнее и сильнее, как набирающая высоту птица.

– Вот почему сегодня, как сказали те господа, тайный агент был направлен выяснить имена всех трёх русских революционеров, притворившихся писателями. Илья Ефимыч, когда вы пошли пить чай к Г-ну Ковалевскому, был ли с вами Г-н Кончиковский?

Разгорячённая своим монологом, Ляля Гавриловна задаёт ему вопрос и теперь сама ищёт глазами на его лице, скрытом в тени. Он делает проворный шаг вперёд и берёт записку у неё из рук, заметно ажитированный её речами.

– Г-н Кончиковский, как вам известно, вынужден был уехать ещё со второго часа лекции, сударыня, – резко произносит он. – Однако же продолжайте.

– Г-н Кончиковский был осторожен и, предупреждённый заранее, не желал, чтобы его имя стало известно тайной полиции. Он уехал, едва узнав от своих друзей о готовящейся проверке. Господа Бах и Бальмонт не имели счастья быть предупреждёнными заранее. Как вы полагаете, Илья Ефимыч, какие имена обозначил бы себе агент, не уедь вы перед самым его прибытием в школу? Кто был бы третьим русским революционером в их списке, Илья Ефимыч?

Последние фразы она почти вскрикивает, чувствуя, как вся кровь бросилась ей в лицо. Madame Concierge появляется в дверях:

– Avez-vous…[55]

–Merci, ce n'est rien[56], – тем же резким тоном прерывает Madame Concierge Развалов, раздражённо взмахнув рукой.

– Так вы отозвали меня своей запиской, дабы скрыть моё присутствие в школе от агентов охранки, сударыня? – Он вздёргивает брови, отчего его блистающие глаза становятся больше, а нос заостряется.

– Вы не знаете, что двое оных прибыли незамедлительно после вашего отъезда, а я видела это собственными глазами!

– Пусть так, но что бы помешало им записать моё имя просто с чьих-то слов, коль скоро меня видели в школе несколько десятков человек? – восклицает Развалов, и ноздри его подрагивают.

– Тогда к чему Г-ну Кончиковскому было спешить и заблаговременно покидать лекцию? – восклицает Ляля Гавриловна, теряя ускользающую нить и ловя её вёрткий хвостик обеими руками.

– Sacre dieu![57] А мне откуда знать!

Он подходит к столу, берёт из лакированного хьюмидора сигару, поджигает её, закуривает и лишь потом вспоминает о присутствии Ляли Гавриловны.

– Желаете?..

Комнату уже наполняет тошнотворный запах табака. У Ляли Гавриловны начинает саднить в носу так стремительно, что она даже не успевает достать платок. Резкий звук как будто делит время на до и после, и прежнего напряжения уже нет, оно неуловимо уходит, как прячется за кустом хвост уползающей змеи. Она достаёт платок, а Развалов садится на стул и тут же устало оборачивается к ней:

– Простите… Садитесь, пожалуйста…

Они сидят в метре друг от друга, она – не отнимая платка от носа перед плывущими волнами удушающего дыма, он – опустив локоть на стол, с лицом, теперь полностью скрытым от света.

Как и давеча перед коляской, источник света оказывается у него за спиной и ореолом освещает пушистые волоса его, золотисто подсвечивая их тёплым сиянием. Он худ и длинён, его колени в потёртых брюках из тонкой шерсти ближе всего к Ляле Гавриловне. Сегодня он кажется ей совершенным незнакомцем, она удивлена даже, что знает его имя, что столько раз видела его прежде, что это он был на развороте её Бликов и теней.

Его глаза в тени и в красных бликах сигары кажутся ей большими и тёмными, его мысли за ними неведомы ей, за ними волнуется океан, прибой которого она слышала только издалека, но теплы ли, холодны ли, солоны ли его волны? Она не знает, она ничего о нём не знает, а он молчит, втягивая в себя едко смердящий дым и выпуская через рот. Это сидение начинает мучить Лялю Гавриловну, кончики пальцев и глаза её всё сильнее покалывает.

– Не возвращайтесь больше в школу, дражайший Илья Ефимыч, – неожиданно для себя самой говорит она шёпотом, – даже если они попросят вас, пожалуйста, не возвращайтесь! Не дайте им очернить ваше имя, не дайте злым людям ампешировать вам в ваших делах. Это пустая политика, и она очернит чистоту вашего искусства. Умоляю вас, Илья Еф…

Он вскидывает голову, и Ляла Гавриловна думает, что он ответит ей, но Развалов, по-видимому, не слыхал её слов. Он тушит недокуренную сигару, и профиль его строгого лица замкнут и далёк от неё в золотистом ореоле выбившихся волос.

– Благодарю вас, сударыня, – тихо говорит он, глядя мимо её глаз и вставая. Она тоже встаёт с упавшим сердцем: это прощание. Он мягко, мимолётно пожимает ей ручку.

– Благодарю вас…

Её лодочку неудержимо относит ветром в сторону, и с каждым мигом она всё дальше и дальше от него. У неё кружится голова, она и вправду как будто плывёт по полу прочь из комнаты, по коридору и в прихожую, тускло освещённую лампой с красным абажуром. Лицо Madame Concierge мелькает мимо, как мираж на горизонте. Ляля оглядывается на Развалова, как тонущий в волнах в последний раз смотрит на небо, прежде чем навеки погрузиться в пучину вод. Небо склоняется к её руке и в последний раз касается её тёплыми губами:

– До свиданья, сударыня Ляля, благодарю вас, и простите меня.

Свистнув, он машет извозчику, платит и отдаёт указанье. Поток несёт, несёт Лялю Гавриловну через дверь и на улицу. Его строгого лица в сияющем ореоле уже не видно, вокруг сгущается темнота. Она делает вид, что идёт к экипажу, но на самом деле, сделав пару шагов, прислоняется спиной к стене его дома, закрывает глаза и стоит. Океан шумит в её голове, в её руках, в её ступнях, в исступлённом сердце. Его лицо, его тихое лицо в ореоле…

Позже она слышит цоканье копыт, открывает глаза и идёт к извозчику. Называет адрес и едет, снова качаясь на тёмных волнах. Это колыханье продолжается и дома, в постели. В темноте бескрайнего ночного океана золотистый круг света вокруг его лица кажется ей маяком, и она плывёт, плывёт к нему всю ночь, но её постоянно относит течением, и, безмерно усталая, она наконец засыпает, освещённая тёплым золотистым светом…

***

Баллада о рыбаке и морском чуде

Как-то раз в лодчонке утлой

Плыл рыбак, бедняжка глупый.

Вечер день сменял так скоро

(И рыбак боялся шторма),

Что, веслом гребя суетно,

Сам сломал снаряд свой бедный.

Разгулялось, впрочем, море,

О борта биясь всё боле.

Рыбачишка в волнах пенных

Вдруг увидел отраженье:

В темноте сиял луною

Лик прекрасный под волною.

Больше шторм и мглу не видя,

К борту рухнул простофиля.

Трепеща и рот разиня,

Вопрошал он: ты богиня?

Серафима? Ангел божий?

Горний свет с вершины звёздной?

И, своим глазам не веря,

В призрак взор он пылкий вперил,

Увидал чело и плечи,

А затем – нечеловечий,

Извивавшийся змеёю

Хвост немалый под ладьёю.

Бился, и кольцом свивался

Хвост, и в мраке вод терялся.

Рыбачишка глянул лучше —

И увидел крюк уключин,

Остриём терзавший змея

(Или духа, или зверя.)

Вновь на лик он вскинул очи:

Тот луной светился в ночи.

Нежной юности ланиты,

Чуть уста полуоткрыты…

А в глуби очей блестящих —

Смерти страх непреходящий.

Может, хвост он изувечил,

Взгляд же встретил – человечий.

Тщетно тянется чертовка

К крюку злому в борте лодки:

Белы руки не пролезут

Там, где плоть язвит железо.

Ахнул рыбник злополучный,

Сам он к крюку потянулся.

Под волной рукой хватался —

Только крюк не поддавался.

О, не бойся, ангел милый!

Есть в руках рыбацких силы!

Дам тебе твою свободу,

Ты ж спасёшь от непогоды —

Мне не дашь зазря погибнуть,

Брег поможешь мне достигнуть.

Перегнулся бедный вдвое,

Хвост пленённый взял рукою —

Шелковистый, серебрёный —

И что было мочи дёрнул.

Рыбачина-недотёпа

Тут, конечно, рухнул в воду.

Только видел он, сердечный,

Блеск сосца остроконечный,

Только чёрный хвост над килем,

Только белый стан умилен.

Сладких уст узрел он пламень

И ко дну пошёл, как камень.

Чудеса так и не были явлены

Тогда почему Г-н Кончиковский додумался уехать ещё до конца учебных часов, а вам ни слова не сказал? – задаёт она закономерный вопрос.

Действительно, почему? Голова идёт кругом. Я припоминаю весь сегодняшний день, ящерицу Кончиковского, всё полизывавшего губы и в конце концов сбежавшего, когда кто-то наступил ему на хвост. Ему принесли сельтерской воды освежиться… на подносе также лежала записочка, и Кончиковский читал её перед тем, как пожаловался на мигрень и вышел вон. Он ещё похлопал меня по плечу: теперь вы за меня, мой милый!

Это не пустые домыслы, не высованная из пальца подозрительность, не опиумный бред – вот передо мной стоит честная курсистка, собственными ушами слышавшая подлецов, вероятно, и отправивших Кончиковскому записку. Теперь вы за меня, мой милый!

Меня начинает потряхивать, в ушах стучит, я закуриваю – впрочем, в голове начало бы шуметь и без всего этого. Я теперь курю сигары день напролёт, как раньше день напролёт дымил папиросами, и стоит прекратить, как в ушах раздаётся гудок паровоза, а сердце перестукивается с ним совершенно по-железнодорожному.

Я замечаю, что сижу, а девица стоит. Прошу вас, садитесь, говорю я. Она садится, тихая и истовая, как монашенка. Вся в чёрном, а глаза огромные и влажные на испуганном лице. Этот её конвертик якобы от Никитина – вечный собачий сын и твой друг... Откуда она так знает Никитина? Видела его пару раз то тут, то там…

Что должно было произойти, не уедь я с её письмецом за пазухой? Ковалевский сам просил меня выступить перед студентами, и писал искренно. Он, впрочем, не был против, когда я нынче вынужденно откланялся. Бальмонт явно ничего не знал: он всё чистил пёрышки, ежесекундно готовясь как-нибудь сострить. Он-то уехал из России не затем, чтобы попасться агентам Особого отдела с каким-то новым вздором. Что они теперь ему сделают? Въезд обратно закрыт для него на годы. Объявят революционером и запретят все его сборники? Отлучат от родины навек? Посадят в острог?

А меня? Куда они меня посадят? Может, поставят в угол коленями на горох? Сначала половину стихов в сборнике запретили к публикации, теперь это… О выступлениях в Петербурге придётся забыть. Чего следующего ждать, ума не приложу. У Сытина опубликоваться? Говорят, за 140 рублей он напечатает собственную мать в подштанниках с прорезью.

С Кончиковским в одной компании мы раньше не бывали: его я впервые увидел, когда он давеча приехал с запиской от Ковалевского. Звал меня почитать лекцию и остался у нас на чай. Усатого Райкова я тоже прежде не встречал. Как-то связан с делами Ковалевского или со Студенческим русским обществом… На лекции его не было: потёрся рядом с Кончиковским по самом приезде, а потом вошёл к Ковалевскому в кабинет, когда все уже сидели. Якобы поздравить господ поэтов с успехом перед парижским русским студенчеством. Это Райков потом крикнул: Илья Ефимыч, куда же вы! вы что же, не хотите посидеть с нами? Хотя сегодня мы виделись впервые, ему какая печаль…

Я должен узнать, приезжал ли кто после меня в Русскую школу. Если всё так, как говорит девица, если тайная полиция ищёт виноватых и всем заголяет руки до самого плеча в поисках революционного клейма, то замять сей инцидент уже никак не удастся: говорю же ей, меня видели все. Да Райков первым побежит, крича, что Развалов нынче полдня проторчал на улице Сорбонны, 16. Впрочем, если всё так, то он кричал бы то же, и не окажись меня там.

В Versaillais[58] сегодня соберутся все. Нельзя терять ни минуты, я должен ехать сейчас же – дабы выяснить раз и наверняка у тех, кто знает, у Бальмонта, у Ковалевского, у Гамбарова, у Кончиковского, у коганьей хоти[59], а не со слов подслушавшей полуправду курсистки: были незваные гости в школе или нет?

Я встаю, чтобы идти, и вспоминаю, что девушка всё ещё тут: она сидит прямо передо мной, спрятавшись по глаза в платочек, и не мигая глядит мне в лицо. Кажется, она чего-то ждёт от меня, но я-то сам ничего не знаю. Она думает, что спасла меня от убийц и злодеев, что единственная крикнула Иисус, когда Пилат спросил толпу, кого ему помиловать. Она ждёт, что теперь я, верно, явлю какое-нибудь чудо. Благодарю тебя, моя маленькая, моя честная монашечка, и целую ручки.

Она стала совсем тихой, хотя при объяснении чуть не кричала: с чего бы это уходить Кончиковскому, и пр., и пр. В прихожей она ещё раз оборачивается и немигающе осматривает моё лицо в поисках чего-то. Чего? В том-то и дело, моя маленькая, что я не являю чудес. Ну, не являю, и точка. Даже если начать трясти меня за грудки, и тогда я вряд ли явлю хотя бы захудаленькое чудо. Они вполне могут распять меня, если очень захотят. Да-да, даже после того, как ты спасла меня и предупредила, ma petite[60] монашечка.

Прости меня, но вечор никаких чудес: единственное чудо здесь – твоё письмецо и вас срочно просят, Илья Ефимыч перед собраньем пилатов и фарисеев. Благодарю тебя и целую ручки, монашечка, прощай же.

***

Что солдаты воздвигают вдалеке?

А под рощей спелой фиги

Ты целуешь мои ноги на песке.

Внемли: встань и унижённо не алкай.

Но ты просишь только чуда

И хитона мне лобзаешь тканый край.

Не уста лобзать, а ризу – это грех.

Ты меня так сильно любишь,

Но не видишь, что я тоже человек?

Молишь рать сразить, подняв единый перст.

На меня ты снова взглянешь,

Буде я не возмогу явить чудес?

Буде я не проведу тебя в эдем?

Стихло одаль. Заклинаю:

Грудь скорбящую утешь иль – брось совсем.

Вопросы, лакеи и тайны

Наутро Ляля Гавриловна пошла в школу по иной причине, чем вчера: она хотела свежим взглядом удостовериться, таково ли сие пристанище заговора, каким чудилось с вечера.

К её удивлению, зелёной болотистой лужайкой всюду раскинулось спокойствие. Русские литераторы Бальмонт с Бахом больше не читали студентам лекций, Г-н Кончиковский (что он за литератор вообще?) тоже не показался. Но Ляля всё же приметила, как Г-н Ковалевский входил к себе с двумя незнакомыми господами: не те ли это двое прытких в каретке, записанных ею в агенты?

Во время учебного часа дверь открылась и вошли помощник директора Г-н Проталинин и француз в форме. По залу сначала прошёл шумок, а затем разлилась тишина. Г-н Проталинин угловато и конфузливо прошёл к кафедре, стал возле неё бочком, откашлялся и произнес:

– Уважаемые господа студенты, я с большим прискорбием узнал сам и сообщаю вам известие, касающееся всем нам полюбившегося многоуважаемого Г-на Кончиковского, чьи доклады вы имели удовольствие прослушать в последние дни. К моей величайшей скорби, Г-н Кончиковский… э-м-м-м… скончался прошлой ночью. Г-н полицейский жандарм оказал нам честь и прибыл в Высшую русскую школу общественных наук, с тем чтобы прояснить все обстоятельства произошедшего. Сейчас ваша лекция…э-м-м… прервётся, и те, кого попросят, пройдут в мой кабинет и сообщат сведения, которые от них потребуются. Вам совершенно не стоит волноваться: так всего лишь положено-с.

Слушатели заговорили разом. Мысли у Ляли Гавриловны взбунтовались: где и как умер Кончиковский? не сопутствовали ли его смерти опасности? не пострадал ли Развалов?

И не странно ли, что это несчастье последовало за таинственными происшествиями предыдущего дня? Она решила одно: на любые вопросы, которые дознающим угодны, она ответит так, чтобы отгородить Развалова от неприятностей.

Затем помощник директора обратился к старшему на курсе и сказал ему что-то на ухо. Тот поворотился к сидящим и назвал несколько фамилий: Буеловский, Паршутин, Ревс, Мохначёва, Эспран…

Вслед за остальными Ляля Гавриловна поднялась и прошла по коридору до кабинета Г-н Проталинина. Там она какое-то время простояла перед дверью вместе с напуганными Мохначёвой и Ревс. Сначала по одному вошли Паршутин и Буеловский, потом девушки, последней позвали Лялю Гавриловну.

В кабинете сидел за столом француз в форме. Проталинин примостился у окна. Ей указали на стул перед сидящим: она села.

– Мадемуазель Эспран, вы видели вчера Мсьё Кончиковского?

– Да, Мсьё, на лекции.

– Вы видели, когда он ушёл?

– Да, Мсьё, почти сразу после начала учебного часа.

– Вы не слышали, что он сказал перед этим?

– Нет, Мсьё Кончиковский вчера не выступал и ничего не говорил слушателям.

– Вы видели, чтобы кто-то сопровождал его по уходе?

– Нет, Мсьё, он вышел один.

– А где были господа Бальмонт, Бах и Развалов?

– Я припоминаю, как Мсьё Бальмонт рассказывал о Толстом, других господ я не очень хорошо припоминаю.

– Разве все эти господа не были постоянно подле Мсьё Кончиковского и не говорили с ним?

– Нет, этот Мсьё держался особняком. Я не заметила, чтобы он разговаривал с кем-то из прочих господ.

– Ну, с кем-то же Кончиковский говорил или спорил? Может быть, не с лекторами, а с кем-то ещё?

– Не припоминаю, Мсьё.

– С Мсьё Разваловым, например?

– Нет, я такого не видела.

– А разве вы сами не беседовали вчера с Мсьё Разваловым?

– Не припоминаю.

– Как же так, мадемуазель, ведь многие видели, как вы вчера входили в кабинет директора и при всех говорили с Мсьё Разваловым?

– О, так ведь я только передала известие, адресованное ему. Его самого я не имела чести знать.

– Как же вы смогли передать известие, не зная Мсьё Развалова?

– Извозчик всего лишь велел передать, что уже подъехал и ждёт Мсьё Развалова. Так как лекции были окончены, я вынуждена была войти в кабинет, извиниться перед всеми господами и, не зная, кто из них кто, передать сообщение извозчика.

– И что же произошло дальше, мадемуазель?

– О, ничего необычного. Один из господ встал и вышел, сказав, что это его экипаж. Другие тоже повставали.

– И тоже вышли?

– Вот этого не знаю. Я сразу удалилась по своим делам, ибо я здесь студентка, а не лакей для господ.

– Интересно, интересно… И больше вы никаких известий не передавали Мсьё Развалову?

– Нет. Как я уже сказала, я не лакей.

– О, bien, bien[61], вы не лакей, а слушательница, как я мог забыть. И вчера вечером вы не виделись с Мсьё Кончиковским или Разваловым?

– Вчера вечером? Конечно, нет. Почему вы спрашиваете про вчерашний вечер?

– Это обычный вопрос, мадемуазель. Если вдруг вы вознамеритесь снова передавать сообщения Мсьё Развалову, поставьте нас в известность, договорились?

– Естественно, Мсьё! Но я вовсе не его ла…

– Помню, помню, вы не его лакей, мадемуазель. Прошу прощения, но вынужден всё же просить вас немедленно поставить участок полицейской жандармерии в известность, если любой из упомянутых в нашем разговоре господ попытается связаться с вами или как-то иначе вступит в сообщение. Вам понятно?

– Да, Мсьё, благодарю вас за помощь нашей школе, Мсьё.

Ляля Гавриловна вышла из кабинета. Перед кабинетом стояли студенты, застрекотали вопросы. Она не успела открыть рта, как следом сразу появился помощник директора Проталинин:

– Все расходитесь, господа и дамы! Ничего не обсуждайте в стенах школы, понятно вам?

Ляля Гавриловна, ни на кого не глядя, спустилась по лестнице и вышла вон, не дожидаясь Танюши, замешкавшейся и потерянной где-то позади. Перед входом на улице стояли люди. Один человек отделился и подошёл к ней. Она не подымала глаз и сначала, видя его грудь у себя напротив носа, пыталась обойти его, но он не отходил. Тогда она наконец подняла глаза – это был Никитин.

Не ожидавшая встречи с ним, Ляля Гавриловна молча смотрела на него. Никитин показался ей ещё звероподобнее, чем она помнила его. Складки на его узковатом лбу и рыхлых щеках a-la гофре делали его похожим на гориллу в пиджаке. Когда он приложился к ручке, Лялю пробрал холодок.

– Bonjour, M-lle Lala. Отойдёмте, мне нужно переговорить с вами.

Он подставил ей было руку калачиком, но она замешкалась и приняла вид, будто не заметила. Спеша и волнуясь, она дошла с Никитиным до Люксембургского сада. Весна ощущалась полновластно и свежо, зеленея с лужаек и тропинок.

Никитин дошёл до крупного углового куста со скамьёй и обернулся к Ляле:

– Скажите мне, M-lle Lala, вы ведь приезжали вчера вечером к нам в Пасси?

Ляля Гавриловна не ожидала этого вопроса. Она мигом решила, что от Никитина нечего скрывать правду.

– Да, Г-н Никитин, приезжала. Откуда вы знаете?

– Зовите меня Михал Михалычем. Нет, зовите Мишей. concierge запомнила и описала барышню, которую Илья называл bébé. Я теперича как увидал, сразу подумал на вас.

– А почему вы спрашивали обо мне у его concierge?

Никитин повернул к ней лохматую голову:

– А вы не знаете?

Чего не знаю? Через Лялю Гавриловну, как сквозь сифон для ледяной содовой, всплеснулся холодок.

– Илью со вчерашнего вечера никто не видел. Домой он не приходил.

Маленький сребреник в большой руке

Никитин многое знает: что вчера вечером у русских литераторов была попойка в ресторане Versaillais (в которой сам он, однако, кутивший в другом месте при свидетелях, участия не принимал: слишком много нафабренных рож и слишком мало нарумяненных личиков), что Бальмонт приехал в Versaillais сразу из Русской школы, что было ещё несколько университетских, что злосчастный Кончиковский подъехал отдельно от них и Развалов тоже.

– Спозаранку сегодня будит меня concierge: полиция спрашивает Илью. А Ильи и нет! Я сам уже с тех пор везде смотался, лично был в номерах у Бальмонта, – говорит Никитин, – но меня не пустили: сказывают, барин спят-с после вчерашнего, а с кутежа его выносили не сильно живее, чем Кончиковского. Только там, где дворняге Кончиковскому потребовалось лезвие под сердце, Бальмонт благородно обошёлся парой-тройкой бутылок вин де шампань, эхем-хем. Впрочем, эффект от оных был натурально тот же, – усмехается Никитин, топорща лицо, наподобие сапожного голенища.

– Ещё сказывают, что Кончиковский был либо должен Илье, либо ещё что, потому что Илья отводил того в сторону и выговаривал ему. И всё-с. Больше никто-с ничего-с не помнит или не хочет говорить. Больше их уж не видели: Кончиковского – живым, а Илью…

Вислое лицо Никитина напоминает Ляле Гавриловне вчерашний мясной пирог, который позабыли отправить в печь, да так и бросили.

– Когда брали коляски да разъезжались по домам, никто не помнит, чтоб Илья был с ними. Но и домой он не возвращался. Как корова языком слизнула! Всю ночь, всё утро, полдня, и вот сейчас… Те места, где мы с ним обычно вместе бывали, я уж объездил с утреца: ничего-с. Кое-куда записки отправил, отовсюду ответ: ни-че-го-с!

Бледность Никитинского лица, думает Ляля, – это бледность вчерашнего необжаренного теста, что пошло складками от несвежести. От несвежести, от несвежести, от несвежести, – почему-то повторяет она у себя в голове и не может остановиться. От несвежести, от несве…

Она боится сказать это вслух и прикладывает обе руки ко рту. Слово рвётся наружу, как будто содержимое пирога забродило и вспухло от несвежести, от несвежести, от несвеж… Ляля Гавриловна вздрагивает и борется со словом, рвущимся пискнуть у ней изо рта. Никитин смотрит на неё и берёт руками за плечи.

– Ну-ну, – ласково говорит он, – ну-ну, детка, будет вам!.. Не стоит так экспансивно всё воспринимать, ну не потерялся же он в городе, в конце концов! Илья уже сто лет как взрослый, как запропастился, так и выпрастается как-нибудь…

И он так же ласково похлопывает её по плечам, уверенный в целительной силе своих рук. Отвращение, внушённое его касаньем, освежает Лялю Гавриловну. Это чувство, как ветерок, обдувает и Никитина: он убирает руки.

– Вы вот что… – говорит ей Никитин, – вы, может быть, вспомните, куда Илья собирался поехать, когда вы были у него вечером? После Versaillais, я имею в виду. А?

Но Ляля Гавриловна ничего не знала даже о Versaillais – так вот куда готов был ехать Развалов, которого она застала полностью одетым и с тростью! И он поехал туда, убеждённый с её слов, что Кончиковский, возможно, подставил его своим ретированием… И вот теперь Кончиковский мёртв.

На смену тлетворному смятению приходит здоровая, полноводная тревога. Холодной струёй она омывает Лялю Гавриловну и отрезвляет её. Зубы у неё немного поколачиваются одни о другие, но это даже к лучшему: она чувствует, что тревога промыла каждую линзу в её сознании, каждое стёклышко.

– Г-н Никитин, – спрашивает его Ляля чужим голосом, – Михал Михалыч, а как нашли Кончиковского?

Никитин сначала осматривает её сверху донизу, а затем отвечает:

– Его, милая M-lle Lala, нашли рано утром у чёрного входа с дырочкой от ножа-с. А ночью все с шумом отъезжали от парадного подъезда, как и положено напыщенным и нафабренным[62] сударям-академикусам, и не заметили его.

Нафабренным, думает Ляля Гавриловна. Нафабренным – речь явно идёт об усатых господах, стало быть, не об одном лишь Бальмонте с его скромной испаньолкой на лице… О ком это прослышал Никитин? Усатые пауки из кабинета Ковалевского – вот кто, и никто иной, был вчера в Versaillais!

– Г-н Никитин, а вы раньше встречали Кончиковского?

– Не имел чести, милая барышня, он не из нашего кружка-с. Вероятно, из Москвы-с, как и Бальмонт…

Ляля садится на скамью, достаёт чернильный карандаш, лижет кончик, пишет на листке свой адрес.

– Михал Михалыч, это мой адрес. Очень прошу вас сообщить мне, если вы узнаете что-то важное.

Никитин берёт листок и с понимаем оглядывает Лялю ещё раз. Он не спросил, почему она вчера была у Развалова и отчего желает знать исход событий. Для него интерес милых созданий в шляпках – нечто естественное и не нуждающееся в объяснениях. Как близорукий человек не вздумает спрашивать у вышивальщицы, каким таким крестом вышиты её узоры – он и не подозревает, что они бывают разными, – так и Никитин не ведает о разных обстоятельствах и условиях: для него всё едино.

Шляпка – это цветок, а сударь – пчела. Ну, какой чудак изволит опрашивать Мсьё Пчелу об его обстоятельствах посещения цветка, а Мадемуазель Цветок – об её? Навстречу пчеле не раскроется только дефективный либо засохший цветок, это же очевидно. Так и пчела знает лишь одну заботу – питаться и опылять. Картина всегда едина, и Никитин не верит в само существование индивидуальных обстоятельств либо тонких различий, ибо никогда не вкладывал в них свои пальцы и не ощупывал. Да и кто не побрезгует дозволить Никитину вкладывать пальцы в отверстия своих обстоятельств, дабы он уверовал?..

Ляля Гавриловна прощается с ним и идёт домой: она квартирует в получасе ходьбы. Барышни-соседки и домохозяйка как раз отобедали – они чирикают, как воробышки, приглашая её в столовую. Это невозможно: Ляля Гавриловна не может сейчас находиться в компании беззаботно посвистывающих птиц, как больная птица всегда отходит в сторонку от здоровой братии. Ляля жалуется на утомление и поднимается в свою комнатку.

Не раздеваясь, она садится на кровать и думает о нём. Где он сейчас? Где провёл последние полдня? Кто задержал его и помешал ему утром встретиться с Никитиным? Куда он поехал после кутежа? И главный вопрос: вдруг он тоже умер?

Сердце у Ляли Гавриловна скачет галопом, ей тяжело дышать, тяжело сидеть, тяжело думать об этом, тяжело терпеть себя и свои мысли. Она спускается в кухню, выпивает кофею с молоком, потом поднимается обратно и уже на лестнице знает: надо ехать, ехать и искать, искать и найти его, пока не слишком поздно! Он же не на краю света, не в ином государстве – он здесь, в этом самом городе, что и она. Ожидание ничего не решает.

У себя в комнате она снимает со шляпки украшения и прикалывает чёрную вуалетку. Достаёт свою денежную коробочку и решительно берёт всё, пряча банкноты и серебро во внутренний карман платья, а мелкие монеты отдельно – на мелкие расходы. Затем выбегает на улицу и ловит коляску до Versaillais.

Но ресторан оказывается закрыт, даже обойти его и посмотреть на чёрный вход ей не удаётся: там стоит молодой француз из участка жандармерии и всем велит проходить дальше. Тем не менее, Ляля Гавриловна замечает, что задняя дверь через двор напрямую выходит на улицу Дю Марше, маленькую улочку, по которой вполне может проехать экипаж.

Во дворе пусто, как будто события прошлой ночи выдуманы.

Как, как же узнать, куда из Versaillais не мешкая направился он после разговора с убитым?

Среди кутёжного шума пауки могли незаметно… Ляля почему-то представляет, как злодеи вызывающе кидают перчатку ему в лицо. Невольник чести, теперь он вынужден дать им удовлетворение. Брызгает красная кровь… Нет-нет!

Среди кутёжного шума… Ей припоминается подслушанный давеча разговор: от Бальмонта только шум… Шум нам ни к чему… Le Gant Rouge[63]… Это название произнесли заговорщики. Так вот откуда в её воображение вошли перчатка и красная кровь!

– Le Gant Rouge, – говорит она вознице и ждёт его реакции.

Тот не знает такого адреса.

– Le Gant Rouge.

Следующий тоже не знает. Она немного проходит вдоль по улице.

– Le Gant Rouge?

– 15 сантимов.

И невозмутимый автомедон устало взмахивает хлыстиком: Allé…

Они едут, едут, проезжают церковь, тысячу мелких улиц. Перед надписью La taverne около висящей рыцарской рукавицы коричневого цвета её высаживают. Она натягивает вуалетку на кончик носа и заходит.

Le Gant Rouge оказывается заведением с низким потолком и рыцарской атрибутикой там и сям: слева и справа по стенам симметрично торчат два незажжённых факела и оленьи рога, свечи выглядывают из покачивающихся на цепях светильников-жирандолей.

В остальном Le Gant Rouge не более относится к рыцарям, чем Высшая школа на улицы Сорбонны. Даже менее. Дальнюю стену украшает большое мутное зеркало: в нём всё видится в белой пелене, лица смазанны и неузнаваемы, как в бреду.

Ляля Гавриловна проходит в угол у края зеркала и садится за маленький пустой столик.

– Que voulez-vous?..[64] – к ней подходит девушка, и Ляля нарочно не подымает глаз, оставив их на уровне крошечных кистей рук прислуги и кружева на её острой груди.

– Pardonnez-moi, – отвечает Ляля усталым голосом вуальной барыни, какой хочет сейчас казаться, – я так устала, я зашла ради чашечки кофе, s'il vous plaît.[65]

Из-за вуалетки Ляля Гавриловна осторожно осматривает зал: многие столики пустуют, остальные заняты обычными парижанами. По крайней мере, среди сидящих в зале Развалова нет.

Девушка ставит чашечку кофе.

– Pardonnez-moi, – вновь обращается к ней Ляля Гавриловна, – у меня была назначена встреча с моим другом недалеко отсюда, но он не пришёл. Может быть, вы видели его?

– Как выглядит ваш друг? – говорят крошечные кисти бесцветным голосом.

– Мой друг – не старый ещё мужчина, высокий, худой и длинноволосый. Он… он немного похож на клошара, – добавляет Ляля, вспомнив потёртые брюки Развалова и его многострадальный шейный платок. От их образов ей согревает теплом грудь, но в то же время щемит.

Девушка или смеётся, или кашляет:

– Посмотрите вокруг: здесь половина публики похожи на клошаров. Pardonnez-moi, но я не знаю вашего друга.

Ляля Гавриловна допивает кофе, но долго не делает последний глоток, поверх чашечки напоследок оглядывая зал. В этот момент из дверцы позади стойки в зал заходит один из парижских извозчиков: в скромном цилиндре и с воротничком. Он останавливается подле стойки, и ему наливают выпить за счёт заведения: это кучер, служащий при таверне.

Отвозить ему пока некого, и он степенно, как все деревенские люди что в России, что во Франции, ждёт, пока появится работа. Осушив стаканчик, он что-то достаёт из кармана.

Маленькая вещица поблёскивает в его большой руке. Ляля Гавриловна так и застывает со своей чашечкой, не веря глазам: это часики Развалова.

Петля вокруг шеи дня

Ляля Гавриловна замечает, что её зубов касается кофейная чашка. Она отнимает её ото рта и ставит на блюдце. Её сердце неистово бьётся не в груди, а в самой голове, и она всерьёз боится, что её стошнит. Маленькие серебряные часики Развалова в неловкой руке возницы – что это? Что это значит?

Само явление это настолько немыслимо, что сводит Лялю Гавриловну с ума. Но раз за разом поглядывая на крестьянина в цилиндре, она уже не сомневается: это те самые часики, которые он вчера всё время вертел, пока небрежно сидел слева от Кончиковского.

В таверне стало оживлённее: люди заняли столики группами, звякают приборы, стекло и голоса. К вознице подходит черноволосый в нарукавниках и что-то говорит на ухо, прикрывая рот рукой: видимо, для кучера появилась работа. Тот степенно допивает и встаёт.

Ляля Гавриловна тоже встаёт и кладёт деньги под блюдце. Стараясь не суетиться, она выходит на воздух и из-за угла видит возницу с часиками: он залазит на козлы и ждёт приказа. Скоро стемнеет. Она оглядывается: к ней подъезжает другой экипаж.

– Прошу вас, Мсьё, мне нужно поехать за тем экипажем, – говорит она наклонившемуся к ней по знаку извозчику, – я заплачу, сколько надо…

Во время тряского пути они заезжают в незнакомый ей район: проезжают мимо общественного кладбища, мимо нового водосборника. Это район Шаронн, восточная окраина города.

Экипаж резко останавливается. Ляля Гавриловна вылазит и вопросительно смотрит на кучера: усмехаясь, он указывает хлыстом на излом дороги.

– Они остановились во-о-он там, – говорит он, – а я тут, чтоб нас не заприметили.

Вокруг абсолютно темно, изо рта идёт пар. Впереди за поворотом виден мутный свет каких-то построек. Ляля достаёт полфранка и даёт вознице.

– Madame… – Он качает головой. Она отдаёт ему ещё. Он продолжает держать руку. Она кладёт целый франк.

Ей приходится идти с поднятой вуалью, чтобы хоть как-то разобрать дорогу. Подойдя к строению с расплывчато-жёлтым светом из окон, она натягивает вуалетку обратно и выпрямляет плечи: возможно, её примут за вдову, разыскивающую беспутного брата или пришедшую на тайную встречу с ростовщиком насчёт заложенного имущества.

Перед входом стоят два экипажа, в кучере одного из которых Ляля Гавриловна моментально узнаёт обладателя часиков. Несколько человек заходят, а двое как раз выходят: один поддерживает второго, пока они садятся в экипаж. Дверца захлопывается, лошадь, тихо заржав, морщит губы и покорно трусит в темноту.

Ляля Гавриловна подходит к дверям, берётся за ручку – не заперто. Она входит.

В полутёмной прихожей за высоким конторским столом сидят старые мужчина и женщина. В полутьме только они и стол перед ними выхвачены из мрака грязно-жёлтым пятном. Место напоминает древний отель, не обновлявшийся со времён Второй республики[66].Запах стоит спёртый и тошнотворный. Приложив платочек ко рту, Ляля Гавриловна подходит к стойке. Старуха, не вынимая папироски изо рта, спрашивает её:

– Кого-то ищете, милая?

Ляля молча кивает.

– Вероятно, вашего мужа?

В голосе старухи Ляля слышит если не сочувствие, то, по крайней мере, понимание.

– Это мой брат, Madame, это мой бедный брат.

Что здесь за место такое? В недоумении Ляля боится сказать что-то невпопад и выдать себя.

– А ваш муж знает, что вы пришли сюда?

– Я вдова, Madame. У меня остался только мой бедный брат.

Madame кивает и переглядывается с уродливым стариком, сидящим рядом с ней. Оба смотрят на Лялю слезящимися жёлтыми глазами и, кажется ей, посмеиваются.

– Пребывание у нас стоит денег, вы же знаете это? – говорит карга с папироской.

Ляля кивает.

– Вы пришли, чтобы заплатить за своего брата, моя милая?

– Oui, Madame.

Карга удовлетворённо кряхтит и встаёт. Она достаёт Ляле до плеча, её платье убрано тонким белым кружевом, а шею обвивает молочный жемчуг.

– Что ж, моя милая, тогда пойдёмте.

Старуха берёт свечу и медленно идёт по узкому коридорчику с Лялей позади. Так они достигают тупика, от которого вниз уходит лестница. Они начинают спускаться. Душно, воздух смердит и душит Лялю Гавриловну. Она не отнимает платочка ото рта. Вуалетка затемняет и без того тёмные ступени, но она скорее отдаст левую руку на отсечение, чем откроет лицо.

На нижнем этаже тоже царит полумрак. Налево и направо расходятся лишённые дверей комнатки, некоторые из которых завешены пологами. Там, где проходы лишены покрова, Ляля Гавриловна видит узкие нары, почти на каждой из которых лежит по человеку. Карга останавливается перед всякой незавешенной комнаткой и жестом предлагает Ляле Гавриловне удостовериться. Нет, тоже жестом даёт понять Ляля, я не знаю этих людей.

Они доходят до места, где комнатки заканчиваются и помещение через арку переходит в следующее: там уже нет перегородок, тощие нары ровными рядками выстроились напротив стен. Освещение тут ещё хуже, но не по вине янтарных огней светильников: серыми волнами плывёт дымок, и комната тонет в этом дымке. Это курильня опиума, догадывается Ляля Гавриловна.

Карга касается её руки:

– Вы видите здесь своего брата, моя милая?

Остолбенело, остро чувствуя нереальность происходящего, Ляля заставляет себя посмотреть в лица лежащим на кроватях. Может ли быть, что в одном из них она сейчас обнаружит его? Немыслимо. Однако только это придаст завершённость всем событиям дня. Ибо что есть поиск без обнаружения? Обнаружение – лишь оно имеет смысл. Без него незавершённость затянется губительной петлёй вокруг шеи дня и погубит его.

И она покорно идёт вдоль безобразных общипанных нар, по-богадельному протянувшихся до самой дальней стены. Сердце продолжает неприятно и больно биться. Мрачное предчувствие, как всегда, подобно маленькой смерти.

Почти у всех людей закрыты глаза, а небритые лица выглядят помятыми и больными. Многие выглядят старыми и хрупкими. Несколько молодых мужчин как будто свалились в горячечном беспамятстве и не могут проснуться. Пару раз Ляле кажется, что лежащие перед ней мертвы. Левый ряд завершён, она переходит к правому.

Во втором же мужчине Ляля Гавриловна моментально узнаёт Развалова. Даже не за секунду – за долю секунды она видит, что это он.

Его волосы больше не убраны в конский хвост: они свободно лежат на плечах и щеках, трогательно рассыпавшись, как будто он больше не властен над ними и над собой. Его лицо полускрыто и видно ей в профиль. Прошли сутки с их прошлой встречи: как с тех пор он умудрился потерять свои часики и оказаться в опиумном притоне?

Ляля Гавриловна с мукой скользит взглядом с его бледного безмолвного лица к мятому пиджаку с вывернутым карманом, с развязанного чёрного галстука к острым коленям полусогнутых ног. Он лежит так, будто его положили, в неудобной и кривобокой позе, с повёрнутой набок головой и бессильно упавшими руками. Его руки – большие кисти кажутся серыми от бледности – резко выдаются на фоне тёмных брюк и жилетки.

Не помня себя, она подходит и пожимает его руки – они холодные.

Ляле Гавриловне страшно, она касается его лба – он липкий и холодный.

– Илья Ефимыч? – Она отводит его пушистые волоса в сторону и шепчет ему прямо в ухо: – Илья Ефимыч, голубчик…

Только заслышав свой собственный голос, Ляля замечает в нём слёзы. Сердце молотом бьётся у ней в голове.

Обеими руками она щупает его за плечи, за грудь: он совершенно неподвижен. Она пытается понять, стучит ли у него сердце: щупает его жёсткую грудь, но ничего не может разобрать.

С ужасом она понимает, что он даже не тёплый: у него холодные руки, холодный лоб, жилетка у него на груди холодная, совсем не прогретая живым теплом тела. Забыв, что позади осталась карга, Ляля Гавриловна прикладывается ухом к его груди и слушает, слушает… Но биение её собственного сердца так неистово, что она слышит лишь его.

В отчаянье она щупает его холодную шею, его худые запястья, но ничего, ничего не может разобрать!.. Её руки начинают так сильно трястись, что минуту она вынуждена просто сидеть сбоку его койки, сжимая его бессильное запястье обеими своими руками.

У неё за спиной карга, молча наблюдавшая за всем, негромко зовёт кого-то:

– Кристоф!

К ним подходит Кристоф – среднего роста брюнет с неблагородным, жёлчным лицом. Жестом он велит Ляле Гавриловне не мешать ему – она поднимается и теперь стоит слева от нар, – а сам он в это время подносит что-то к лицу Развалова. Сначала Ляля не понимает, а потом видит, что это зеркальце: Кристоф держит его перед самым ртом Развалова, а затем внимательно разглядывает перед свечой.

– Вроде жив, – наконец гнусаво бросает он и отходит в сторону.

Тогда старуха делает шаг и, как прежде, касается Лялиной руки:

– Моя милая, вы можете забрать вашего брата после того, как оплатите наши расходы.

Она не отнимает от Ляли своей руки в мерцающих кольцах, и Ляля понимает, что должна оставить Развалова и пойти за каргой. Она оправляет вуалетку, подносит ко рту платочек, о котором позабыла, и втроём с Кристофом они проходят обратно через все помещения притона и вверх по лестнице, пока не оказываются в комнатке, которую Ляля Гавриловна сразу определяет как кабинет. Там тоже полутемно: вероятно, дела заведения не терпят света.

– Моя милая, вам придётся уплатить 100 франков, если вы желаете забрать вашего брата, – спокойно говорит карга.

– Вы готовы отдать деньги сейчас или желаете отсрочки? Если вы возьмёте отсрочку, то вашему брату придётся ещё побыть у нас, надеюсь, вы понимаете. Может быть, вы хотите послать к кому-то за деньгами? Кристоф любезно съездит для вас, а вы покуда можете обождать тут.

– Я готова заплатить немедленно, – говорит Ляля Гавриловна. Она извиняется и отходит в сторону, где почти совсем темно. Старуха и Кристоф притворяются, что не смотрят на неё, но Ляля затылком чувствует их прожорливые взгляды, пока вынимает из-за пазухи деньги и пересчитывает. Она боится, что Кристоф бросится на неё и отнимет деньги.

Считать приходится почти на ощупь из-за темноты. В кармане оказывается чуть меньше 100 франков: 95 или 97, Ляля не может сосчитать точно. Она возвращается и протягивает банковские билеты и серебро старухе:

– Здесь немногим менее 100 франков, Madame, могу ли я рассчитывать, что этого достаточно?

Вместо ответа старуха хватает деньги и тщательно пересчитывает. Затем кивает Кристофу и сухо говорит Ляле:

– Считайте это декортом от нас за ваш немедленный платёж. Обождите здесь, вас позовут.

Ляля Гавриловна остаётся сидеть перед столом, умирая каждую секунду. Позже, припоминая, она склонна была считать именно пережитое в те минуты истинными муками адами. Хотя вряд ли в аду ей смогли бы предложить нечто, что превзошло бы духовные терзания и боль, испытанные в тёмном кабинете карги. Каждый шорох жалил её, перед глазами стоял он, брошенный на койке притона, – у рта стёклышко, грудь совсем не вздымается…

Когда наконец вернулся Кристоф и пригласил её пройти к экипажу, она была уже другим человеком: пережившим испытание болью и непоправимо изменённым ею.

Как изменённым – она пока не знала.

Сокровище, припрятанное на груди

– Но где мой б…, – обратилась она было к Кристофу.

– Садитесь в экипаж, Madame, – нелюбезно ответил он ей и добавил: Вы побывали в серьёзном заведении, Madame. С нами шутки плохи, запомните это сами и передайте своему брату.

Потом крикнул кучеру и исчез.

Ляля Гавриловна залезла в экипаж и тут увидала, что они уже успели внести Развалова внутрь и усадили на сиденье. Она ещё не успела сесть, как дверца за ней захлопнулась и экипаж тронулся.

В первую секунду Ляля обрадовалась, решив, что Развалов очнулся, но едва началась тряска, как он покачнулся и завалился набок, в противоположную от неё сторону. Это его бессильное падение значительно испугало Лялю Гавриловну: она бросилась к нему, обхватила за плечи и усадила обратно, прислонив болтающуюся голову к своему плечу и придерживая рукой. Он показался ей тяжелым, как мешок с песком. У него был чужой, неуютный запах притона, и он не открывал глаз, будто находился в глубоком обмороке.

Она вспомнила ту ночь бог знает сколько лет назад, когда смерть хотела вылезти к нему из-под секретера в квартирах Раптенбаума. Тогда она закрыла его собой и защитила от смерти. Это была её тайна: даже он сам не знал об этом. А теперь? Хватит ли теперь сени её крылышек, чтобы под ними спрятать его от смерти?

Теперь его тяжёлая голова в щекочущих, лезущих Ляле в лицо волосах запрокинулась ей на плечо. Левой рукой она обхватила его за талию, а правой придерживала ему голову. Лицо его было буквально в миллиметрах от её лица. Оно было совершенно спокойно и неподвижно, как мёртвое, и казалось ей страдальческим и одновременно прекрасным, лучисто-суровым, как у римских святых мучеников. Закрытые глаза были запавшими, веки потемнели, бледный рот приоткрылся.

Она где-то слышала, что умирающего человека надо звать по имени, чтобы он услышал и вернулся к родным. Однажды она видела, как её дядя приводил в чувство старика, потерявшего сознание на фельдшерском приёме: дядя звал того по имени и произносил это имя очень громко, как будто хотел докричаться до больного.

– Илья Ефимыч?

– Илья Ефимыч, мы с вами едем домой!

– Илья Ефимыч, голубчик, вы слышите?

Промеж бровей у него появилось заметное напряжение, с дыханием раздался еле уловимый стон.

– Илья Ефимыч, миленький…

В этот момент коляска резко остановилась.

Зачем она остановилась? Ляля Гавриловна вспомнила, что не называла вознице адреса. Внутри у неё всё оборвалось.

Но тут кучер сам окликнул её, повернувшись и открыв оконце за козлами:

– Мы выехали из Шаронна, куда дальше?

– Пасси, Рю-дю-Рос, 6.

Экипаж покатил дальше. Ехать было через весь Париж наискосок.

Они отравили его опиумом, подумала Ляля Гавриловна, поэтому он не может проснуться и весь похолодел. Она всё смотрела в его лицо, так изменившееся со вчерашнего дня: насмешливое и незнакомое вчера, сегодня оно было тронуто тенью. Весь он был осквернён этим притоном, и Ляля Гавриловна остро, до слёз чувствовала оскорбление от этого его бессильного невладения собой, отсутствия власти над собственной головой, на каждой кочке болтавшейся, как глиняный горшок с круглым донцем. Она исступлённо держала ему голову своими ладонью и щекой, как будто пытаясь всеми силами сохранить его достоинство.

И всё же одновременно она чувствовала радость – инстинктивную радость обнаружения. Обнаружение – венец поиска. Его, его, озябшего, держали на тех нарах, в полуподвале, пропахшем опийными извержениями… Как будто Ляля сумела остановить пошляков, драгоценной десертной ложечкой отскребавших присохший кал с ночной вазы, и теперь заботливо прятала спасённое сокровище на груди, предвкушая, как оно засияет, отмытое и натёртое до блеска.

Ляля Гавриловна крепче обхватила Развалова за талию и стала массировать ему висок. Она сидела, прижавшись к нему всем телом и прижимая его к себе всё теснее и теснее. Её тепло передавалось ему.

Было видно, что он молча изнемогал от невидимой глазу внутренней отравы или болезни, потому что надлом между бровей не разгладился, а его дыхание, которое она, сидя так близко, ощущала собственной грудью, выходило в спазмах и толчках.

Постепенно, начавшись в груди, эти спазмы стали дрожью расходиться по всему его телу. Ляля Гавриловна не только чувствовала этот трепет под своей левой рукой, державшей его под ребрами, но и ощущала это всей своей левой стороной, прижатой к страдальцу. Его лицо под Лялиной ладонью потеплело – сомнений не было, так начиналась горячка.

Через час коляска остановилась: кучер слез и отворил дверцу. Внутрь экипажа ворвался зябкий ночной воздух. Кучер уставился на Лялу, и та поспешно оправила вуалетку.

– Пасси, Madame.

– Мсьё, боюсь, моему брату понадобится помощь.

Она медленно освободилась, оставив Развалова на сиденье, после секундного колебания сняла свою тальму и накинула сверху на него. Вышла из экипажа – дверь дома № 6 по Рю-дю-Рос была метрах в семи. Она позвонила. Madame Concierge в ночном чепце посмотрела на неё сначала через щёлку, затем с удивлением приоткрыла дверь:

– Oui, fille?[67]

– Madame, – Ляля говорила громким шёпотом, – Madame, Мсьё Развалов приехал в этом экипаже, но он… Прошу, Madame, будем говорить очень тихо. Мсьё Развалову нужен врач. Прошу, пусть соседи не узнают. Если Мсьё Никитин тут, только предупредите его.

Ляля Гавриловна глазами настороженно просила от Madame Concierge тишины, и та, схватив шаль и второпях накинув, так и не решившись выйти за порог, изумлённо выглянула раз и, оставив дверь открытой, растерянно побежала за Никитиным.

Ляля Гавриловна кинулась обратно к экипажу: кучер наполовину залез внутрь и, перекинув руку сидящего себе через плечо, вытаскивал его на воздух. Ляля успела подхватить упавшую тальму и подлезла под левую руку Развалова. Она пыталась подстроиться под шаг кучера, пока они неловко, в тишине, нарушаемой только кряхтеньем, шорохом и шарканьем, дотащили Развалова к парадному.

Они были почти у самых дверей, как выскочил Никитин – он хотел было воскликнуть, но вовремя сам себе прикусил язык: настолько очевидными были слово «остерегись» в глазах Ляли и нарочитое молчание кучера, привыкшего с закрытым ртом обделывать делишки притона. Тот передал свою ношу Никитину и был таков.

Никитин подтащил Развалова к банкетке в прихожей, обернулся к Ляле:

– M-lle Lala, как это всё понимать?

Madame Concierge, заперев дверь, стояла позади. Лялю Гавриловну стесняло её присутствие. Наклонившись к Никитину поближе, она шепнула:

– Г-н Никитин, Михал Михалыч, отошлите хозяйку, ей не надо всё знать, прошу вас.

Никитин понял с полуслова – за что-то же любил его Развалов, не за это ли? Приобняв Madame, он сказал с фальшивым подобострастием:

– Madame Генриетт, милочка, идите спать, право же, не утомляйте себя так сильно. Этот парень просто пьян, не судите о нём строго, я сам отругаю его, если понадобится. Ну же, Madame Генриетт, будьте славной девочкой, моя красавица…

Польщённая Madame ушла, унося нежную, кокетливую улыбку на вмятинках и бугорках вялого лица.

Ляля Гавриловна коснулась рукава Никитина:

– Умоляю вас, Г-н Никитин, бегите за доктором. Всё после, а сейчас бегите, бога ради…

Никитин, хмурый, окинул их взглядом, надел шляпу и молча вышел.

Ляля Гавриловна осталась в прихожей одна. Горела лампа с красным абажуром. Ляля бросилась к Развалову – он полелужал на банкетке там, где его оставили.

– Илья Ефимыч, вы дома. Илья Ефимыч, проснитесь, проснитесь…

Но он не открыл глаз. Волнуясь, она села рядом, как в экипаже, чтобы его голова могла, как прежде, покоиться на её плече, и обняла его за плечи. Они сидели, как двое усталых, пригорюнившихся, чего-то ждущих путников. Как будто они ждали дилижанса до соседнего города, а пока, не спавшие ночь и голодные, опустили головы друг другу на плечо, как часто делают друзья, и вдвоём молча терпели неизбежные неудобства пути.

Такими их увидел Никитин, вбежавший обратно минут через 20.

С ним пришёл доктор Конфежу, стареющий господин, деликатный, робкий, мало в чём уверенный. Вдвоём с Никитиным они переправили Развалова в спальню.

Ляля Гавриловна минуту стояла со рваным взглядом, на что-то решаясь, затем поднялась за ними следом.

Они уже уложили Развалова на заправленную кровать, и Никитин снимал ему туфли.

– Хмельной не больной: проспится, – услышала Ляля его голос.

– Ох, непохоже на хмель, ох, непохоже… – проквакал в ответ доктор.

– Мсьё доктор, скажите, что мне принести из кухни? —обратилась к нему Ляля. Она стояла в дверях с разворошёнными глазами.

– Пойди вскипяти воды, chéri, принеси таз и возвращайся, – отечески велел ей доктор Конфежу, извлекая из саквояжа трубку для прослушивания и клизму. Он, должно быть, посчитал её их кухонной девушкой. Из саквояжа у него пахло камфорой.

– Возьмите лампу, – проронил Никитин, указав подбородком на комод.

О разбитом кувшинчике драгоценного мира

Лампу с комода я поджигаю взглядом и спускаюсь по лестнице, наугад выходя в кухню. Не глупо ли, что, когда они понесли его наверх, я запнулась, униженно размышляя, не буду ли лишней? Только отторгнув гордость и свои лишние мысли, будто сорвав корочку с воспалённой ранки и позволив гною гордыни и суемудрия вытечь, я поднялась за ними следом.

Доктор ещё не старик, но в душе уже старичок. Он весь насквозь соткан из мягких седых волосков на розовой старческой коже. Он считает меня сенной девушкой, которой Никитин платит за работу. Я отдаюсь в услужение так покорно, сколько могу из себя выдавить. Сегодня всё ничто, кроме него.

Уголья в чугунной печурке ещё красные. За всю жизнь я ни разу не раздувала огонь: раньше, у нас дома, это делала работница; потом на общей кухне в Петербурге приходящая тётка всегда успевала разогреть печь; здесь, в Париже, тоже была своя подёнщица. Лучше бы мне и вправду поджигать взглядом! Так моим неуклюжим пальцам не пришлось бы позориться перед печуркой Madame Генриетт.

Суемудрие снова впивается мне в сердце острыми коготками: я ощущаю себя туповатой и стыжусь себя, тыкаясь носом из угла в угол чужой кухни, ища дрова и ведро, дуя на огонь, ставя кассероль Madame Генриетт на печь. Я даже останавливаюсь и приказываю себе: эй, прекрати думать о себе, просто делай своё дело, забудь о таких мыслях. Позволь себе быть туповатой – но при этом, сделай милость, будь полезной!

После этого я уже смиренно, без жала гордыни, кипячу воду. Я отливаю кипятку в кружку, заприметив мёд: доктор Конфежу сможет дать сладкой воды ему, когда тот проснётся и попросит пить. Но сперва я должна отнести кассероль.

Доктор как раз откладывает трубку:

… повлёк разлитие жёлчи, а это нехорошо при худосочии больного. Что ж, попробуем очистить, тонизировать, возбудить кишечные соки, вызвать потоотделение… а, вот и ты, chérie, comme c'est bon.[68]

Я прячу взгляд от кровати, от подушки, но глаз мой лукавее меня. Если доктор – артиллерист, то у его штыка выпуклые бока и на конце спринцовка, а врага сей снаряд поражает сугубо post tergum[69]. Я не хочу унизить его своим присутствием.

– Я буду за дверью, Мсьё, à votre service[70].

Я стою, стою неизвестно как долго. Слышно тарахтенье Никитина, лепет врача и, по-видимому, свидетельство применения артиллерийских снарядов. Я как будто одновременно сплю и скачу на рысистом коне. Наконец дряблый голос доктора зовёт:

– Fille, entrez…[71].

Не с этим ли чувством Мария на третий день заходила в пещеру? Я не смотрю, но вижу, что он лежит на боку спиной к двери. Я вижу его тёмные волосы на подушке и белые плечи. Мне суют накрытый тряпицей таз с указанием вылить, а обратно принести горячей воды для питья и красного вина:

– Aller, aller, chérie…[72]

Я спешу вниз, осторожно ступая в темноте. Мои покорность и служение ему спровоцировали во мне чуть не церковный трепет. Послушница в его доме… ради него исполняю приказы настоятеля с клистиром. Надевши власяницу, я желаю только одного: послушаться и бросать всю себя на исполнение его мельчайших тварных потребностей.

Этот таз с помоями, что я выношу за ним, – моя верига, а я – его Мария, отёршая Спасителю ноги своими волосами. По Сеньке и шапка, кесарю – кесарево, Марии – Мариино, Ляле – помойная чаша, thunder mug, как это называют у британцев. Стало быть, се вправду гроза! Так быть ли потопу?[73]

Не правда ли, что страдания, пережитые им, – это страсти, Кончиковский – предатель Искариот, удавленный за свою низость, а эта ночь – роковая ночь вечери, за которой следовать только горшим страстям?

Это тревожит меня. Теперь, когда Развалов исчез и явился вновь, не захотят ли жандармы обвинить именно его в возмущении и убийстве? Не закричат ли хором усатые фарисеи: распни его? Как только доктор уйдёт, я обсужу всё с Никитиным. Возможно, мне самой придётся сходить в участок за протекцией.

Нынче вечером всё, всё тронуто провидением. Сегодня он спасён, но спасение это тленно и разоймётся с рассветом, а завтра над нашими главами возмутятся новые опасности. Рысистые кони не унимаются, и моё сердце то взмывает, ликуя, то сжимается и падает в овраг тревоги: бегом-бегом, идём-идём, быстрей-быстрей…

Я беру поднос, беру вино Madame Генриетт, беру медовую воду в кружке и горячую воду в кувшинчике. Ночь давит на меня, душит меня своим чёрным кушаком, и я только знай сжимаю уздечку одичалого рысака под собой: вперёд-вперёд, наверх-наверх, иди-иди, он там-он там… Я поднимаюсь по ступеням, как по кинжалам. Мы уже летим, мой ангел нежный…

Наверху старец-доктор уже собрал саквояж. Он ждёт перед дверью, вне себя от желания поскорее нырнуть в собственную постель. Стоит глубокая ночь.

… Дашь нашему больному горячего вина по глоточкам и укутаешь по горло – ему надо пропотеть. Ты тоже русская, chéri? У нас во Франции бордо – первейшее потогонное! Никакой горячки к утру не будет. Когда пропотеет – обтереть уксусом…

Дальше он говорит что-то Никитину уже на лестнице.

В комнате стоит запах камфоры и телесной нечистоты. Нервы мои взведены. Я ставлю поднос на столик-геридон. Комната сходится на его лице – лице спящего, но на мраморе лица – серые потёки дождя, а перламутр потускнел от прикосновений чужих немытых рук. Я подхожу с кружкой и становлюсь на колени перед изголовьем:

– Илья Ефимыч… Илья Ефимыч…

Его брови сводит морщинкой, голова обращается набок.

– Илья Ефимыч, хотите пить?

Он не открывает глаз, не говорит, но в его губах и бровях есть движение, грудь волнуется под одеялом. Я должна продеть руку ему под затылок, чтобы приподнять голову и поднести стакан ко рту. Волосы у него на затылке влажные и тёплые, они щекочут мне запястье. У рысака подгибаются ноги: давай-давай, вино-вино… а дальше яма.

Я боюсь разлить сладкую воду с вином и наклоняю кружку бережливо, как скуповатый ростовщик. Он пьёт, не открывая глаз и странно дыша.

По глоточкам, как и велел старец, я вливаю в него почти целую кружку. Это длится так долго, что мои руки дрожат. Подбородок и шея над одеялом у него блестят в прыгающем свете: я вытираю их своим платком. В этот миг я гораздо больше Мария, чем в любой иной. Кажется, подайте мне драгоценное миро не за 300, а за 600 дерхемов – и его бы я без раздумий разбила, дабы умастить ему ступни и голову. Ибо дерхемы в изобилии либо в недостатке всегда у нас есть, а тот, кого пристало умащать, – не всегда у нас есть, так-то.[74]

– Пить, Илья Ефимыч, пить…

За спиной слышны шаги. Никитин, это вы?.. сейчас Илья Ефимыч попьёт, и нам надо поговорить… Свет лампы скачет за спиной Никитина, он распахивает окно. Что, что он говорит? Утром, голубка, теперь уже всё утром. Смешной Никитин, утро будет через пару часов.

Мою ладонь, прижатую к его шее, покалывает испарина. Вино успело оживить его щёки, они порозовели. Лоб в алмазных бусинках пота. Не был ли притон пустыней, где не едят и не пьют, но имеют подле себя диаволов? Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных, аминь! Он вздрагивает и – открывает глаза.

Это длится секунду. Затем он поворачивается удобнее, сонно стонает и тихо засыпает. Сосуд, сосуд, надо не забыть подставить ему сосуд… Я отнимаю онемевшую руку, беру сосуд…

Позже я допиваю из стакана. Теперь моя —это рука Ляли Умащающей и Отирающей. Пожалуй, теперь стоит чаще мыть её лавандовым мылом – ведь прихожанам будущего придётся частенько прикладываться к ней, когда она станет мощами. О, это мощи святой Ляли Умащающей и Отирающей, сей дланью она коснулась затылка Развалова, и теперь от мощей восхитительно несёт лавандовым мылом! Они излечивают людей от нехватки вина в организме и вызывают такую перспирацию, что потеющий доходит до экстаза и живёт до глубокой старости!

Лампа горит тускло. На чём она у Madame Генриетт, на керосине или на масле? В нашем писании мы бы жгли лампы на чистом драгоценном мире: работали бы пару лет на винограднике – да и обменивали чёртовы дерхемы на миро в кувшинчиках. И – вуяля, славнейший из огоньков! Работали бы, как виноградари, а жгли бы, как цари Израилевы.

Гуляй, Париж, гуляй, Сорбонна! – от маленького до большого!

От виноградаря до кудесника, от мессии до ремесленника!

И пока живёт мессия – не предаст тебя Россия!

Пока миро есть в кувшинах – будет пламя по аршину!

Мои мысли путаются, полноводное счастье захлёстывает меня волна за волной. Плохо видя сквозь пелену, я ловлю его руку и целую. Она тёплая и влажная, я прижимаюсь к ней лбом и лечу, лечу… Боже мой, какое счастье…

Сквозь сон я хочу ещё раз посмотреть на его лицо из мрамора и перламутра, но не могу. Могу только целовать его руку и заливаться слезами экстаза… Я святая Ляля Поильщица, Ляля Парижская… которая провезла не Спасителя, но Спасённого через весь Париж, выкупив его у иуд за свои же 95 сребреников… Глупые искариоты не знали – сребреники затем хороши, чтобы отдавать, а не получать, а миро – чтобы бить кувшинчик вдребезги и жечь, жечь аршинное пламя… неземным огнём…

***

С кем пила ты из одного стакана?

На рассвете пришла работница. Она стала хлопотать в кухне, прибираться в комнате, разбудила Лялю Гавриловну и, вежливо присев, предложила ей идти отдохнуть и не волноваться: она-де, Софи, дождётся Madame Генриетт и сделает для господ всё, что положено.

Ляля Гавриловна бросила взгляд на лицо Развалова: с облепившими лоб тёмными волосами, он показался Ляле худее и бледнее, чем обычно. Действительно ли миновала опасность горячки? Его надо обтереть уксусом, когда действие потогонного закончится, вспомнила она.

– M-lle Софи, Мсьё потребуется обтереть уксусом и дать ему ещё попить.

Пришло утро, а с ним и заботы нового дня. Таким ранним утром мысли обычно наиболее ясны, условности и заблуждения взрослого дня ещё не омрачают его юной мудрости. Ляля Гавриловна увидела с пронзительной очевидностью, что или ей, или Никитину, или самому Развалову придётся как-то объяснить в участке его исчезновение и все события вплоть до сего утра. Но как?

Лгать, считала она, опасно. Лгать – всё равно что подкапывать почву под тем местом, куда собираешься ступить, и тогда обрушение неизбежно. Если уж лгать – то, по крайней мере, просто находить удобное объяснение фактам, но не выдумывать новые. Не посчитают ли жандармы, что Развалов скрывался в притоне на окраине, будучи виновным в смерти Кончиковского? Это возможно. Знают ли они, что Кончиковский боялся русских агентов? И это возможно. А если не знают и сочтут Развалова именно тем, кто убил и сбежал?..

Что же произошло на самом деле?.. Между вечером трагедии и вечером обнаружения пролегла пропасть целой ночи и целого дня. Только сам Развалов мог рассказать им, что с ним приключилось.

– M-lle Софи, мне нужно переговорить с Мсьё Никитиным.

У Софи очень нежная кожа: её шея, лицо и ручки такие гладкие, как будто сделаны из марципана. Она вся как сладкая фигурка селяночки с сахарной шейкой и короткими пальчиками круглых рук. Она посматривает на Лялю и, по-видимому, побаивается её.

На словах о Никитине Софи приседает и выбегает искать его.

Ляля закостенела за ночь сидения на полу, у неё болят спина и шея, во рту пересохло. Теперь она уже не решается так свободно касаться рук и головы Развалова, как делала это вечером: фамильярность ночи и её приключений рассеялась с рассветом. Она осознаёт, что стоит в его спальне, надевает шляпку и опускает вуалетку на глаза. Потом быстро крестит Развалова и углы комнаты и выходит.

У дверей к ней подходит Никитин. Ляля брезгует им и радуется, что между ними лежит сеть вуалетки. Он целует ей ручку с омерзительной нежностью. Перчатки, она забыла натянуть перчатки… Вдвоём они идут в кабинет.

– Моя дорогая сударыня, во-первых, я сердечно благодарю вас от своего лица и со стороны той несчастнейшей из развалин, которую без ваших благородных усилий мы никоим образом не сумели бы обнаружить и в конце концов затащить в спальню. Я натурально ошарашен и не имею ума предположить, где вы откопали сей образец бренных останков, но счастлив, что образец-таки откопан, доставлен, осмотрен доктором и оставлен отлёживаться. Во-вторых же, M-lle Lala, я обязан спросить вас о подробностях, ибо сам могу быть о них спрошен должностными лицами, а покамест пребываю в суровом неведении. Ну-с, рассказывайте!

– Г-н Никитин, Михал Михалыч, уверяю вас, что всему виной цепь невероятных совпадений и случайностей, найти рациональное объяснение коим я и сама пока не в силах. Вчера я была взволнована вашим сообщением и не смогла удержаться, чтобы не съездить к Versaillais и не обойти его кругом, так как большее, увы, вне чьих-либо возможностей: ресторан закрыт и охраняется. Я не могла не заметить, что к ресторану имеется подъезд не только с парадной части, но и с заднего хода, где, как я понимаю, и был причинён удар… гхм… пострадавшему…

– Да-да, я тоже это видел, – восклицает Никитин и машет руками, – если Илья и уехал раньше всех остальных, то, должно быть, от той задней дверцы.

– Не думаете же вы, что он… что ему угрожали те, кто, не колеблясь, довёл угрозы до предела с… с пострадавшим? – Ляля Гавриловна сама ни разу не произносит фамилии Кончиковского и слова убит, и так же поступает Никитин.

– Чтоб я хорошенько знал! – Никитин ерошит волосы лапой. – Чёрт возьми, дайте мне кто-нибудь уксуса, и я сам оботру этого малохольного стервеца, чтобы он рассказал нам из первых уст о своих ночных приключениях! Окачу его из бочки, он сразу и придёт в себя!

Ляля вспоминает басню Крылова о дружбе мужика с медведем: заботливый Миша отгонял муху – да и вменил мужику лапой по уху. Забота Никитина напоминает ей медвежью.

– Михал Михалыч, это было начало, есть и продолжение. Я… я следила, какие экипажи ездили вокруг. У одного извозчика я заметила часики… часики Ильи Ефимыча. Это такие карманные серебряные часики с цепочкой и резной спинкой, вы и сами, я уверена, их прекрасно знаете. Он… он имеет обыкновение вертеть их в руках со скуки… – Она делает движение пальцами, показывая Никитину, как Развалов крутит свои часики.

– Господи помилуй, ну конечно, я знаю его часики! Вы, однако ж, могли и перепутать…

Никитин встаёт, выходит, его нет минут 10. Вернувшись, он сразу говорит Ляле:

– Вы могли быть правы: часиков нигде нет.

В нём нет ни злости, ни ревности, ни уязвлённого самолюбия, ни раздражения, ни высокомерия, думает Ляля, это самый обычный говорящий медведь, признавший отсутствие часиков в вещах Развалова.

– Я сразу взяла встречный экипаж и ехала за тем… за тем, что с часиками, до самой окраины. Знаете, это за большим водосборным резервуаром, недалеко от кладбища Пер-Лашез.

– Это опасный район, – бросает Никитин с неудовольствием, – чувствую, ещё немного, и обтирать уксусом понадобилось бы не одного, а двоих…

– Видимо, вправду опасный, Г-н Никитин, так как чем опаснее игра, тем крупнее выигрыш. Поэтому одни… крайне пострадали, а другие… балансировали на самом крае. Так вот, меня привезли по следам часиков к притону, где, насколько я поняла, курят опиум. Я сразу сказала, что я вдова и ищу своего… своего несчастного брата. Г-н Никитин, ваш друг лежал там в общей комнате рядом с какими-то клошарами и…

– Они вам называли его по имени, M-lle Lala? Как они вообще поняли, кого вы ищете?

– В общем, они, возможно, и не знали его имени. Они… они также не были уверены, жив он или… или уже нет. Меня просто провели вдоль пары десятков кроватей с лежащими людьми. Я увидала его и сказала, что это мой брат. Г-н Никитин, я думаю, они… в общем, они были готовы, что он уже… что уже…

Ляля Гавриловна ищет слова, подходящие для разговора, а выходит одно косноязычие. Ей кажется, что это потому, что собеседник считает её не тем, кем она сама себя считает. Из-за этого она превращается в кого-то другого: ватноязыкого и недалёкого. Она хочет отстоять себя обратно взамен другой, но за медвежьим топотом Никитина она не слышит ни его, ни себя. Ей приходится идти к себе по компасу через бурелом. Она даже не замечает, что Никитин слушает её молча, кротко, не перебивая.

– Что он уже… что уже…

Ляля Гавриловна только на этих своих словах понимает кое-что: кто бы ни привёз Развалова в курильню, это было не что иное, как поездка в один конец. Он лежал там рядом с клошарами, кончеными людьми и настоящими несчастными братьями, заплатить за которых так никто и не явился. Это была последняя остановка для тех, кто не смог бы самостоятельно подняться и оплатить расходы старухи с жемчугом на шее.

– Г-н Никитин, как вы думаете, что бы они сделали, если бы ваш друг… если бы я не… если бы он не… что тогда?

По мере её рассказа Никитин, сперва по-обычному шумно-легкомысленный, приуныл и помрачнел.

– Известно, что бы они сделали, M-lle Lala, – со смыслом говорит он. – Про опасную игру вы знаете, а что бы они сделали, так и не знаете.

Полминуты он молчит, держит паузу.

– Там же рядом общественное кладбище. Господи, известно, что они делают в конце каждого дня! – свозят всех ненайденных бедных братьев туда, да и хоронят в общей яме.

Мимо кабинета стучат шажки Софи.

– Значит, одно ясно: Илья явно прибыл туда не по своей воле. И едва не отбыл тоже не по своей, гхм. – К Никитину в конце концов возвращаются его благодушие и медвежий юморок.

– Ну-с, а дальше? Узнали вы своего брата, и что-с?

– Извозчик уже ждал. Вашего друга внесли, я села следом, дальше вы знаете.

– А адрес? Адрес откуда они знали?

– Адрес я сказала извозчику. Мне пришлось его назвать, иначе как бы мы доехали до Пасси, скажите на милость?

– Да, чёрт возьми, вполне безвыходно… Но теперь-то мы у них на блюдечке, форменно на блюдечке! Тьфу…

Никитин в сердцах вскакивает и вразвалку носится по кабинету.

– Вы вот что, голубка, идите-ка сейчас домой, и если кто начнёт спрашивать, так вы ничего и не знаете, нигде и не были. Примет особых вы не имеете, имя ваше на лбу у вас не написано, вуалетку вы весьма удачно-с привесили, я бы и сам вас не узнал. Если что – вы всю ночь спали как ни в чём не бывало. Madame Генриетт и Софи не в счёт, они, почитай, вас не видели. Идите, идите, вдовушка, а о братце не переживайте, довольно и того, что я об нём переживаю…

В прихожей Никитин снова целует ей ручку с особой нежностью и ласково гладит, прежде чем отпустить.

– Правы были вы, голубка, когда назвали всё невероятной случайностью. Илья видел что-то или они только подумали, что видел, а расплачиваться за это видел-не видел чуть не пришлось местом на Пер-Лашез, так-то… Но он не дурак, отлежится сейчас – и сам решит, что дальше делать. Он и не так отлёживался, хе-хе… А вы, голубка-Ляля, сокровище-с, а не вдовушка, за такой вдовушкой и я поволочиться не прочь, хе-хе-хе… Вот только у братца вашего не пришлось бы дозволения испрашивать, хе-хе… – Видно, что Никитину хочется потрогать её за плечо, но он не решается и только пыхтит вокруг.

– Если что… вы не преминьте снова послать за доктором, мало ли, – говорит ему Ляля Гавриловна напоследок. Потом вспоминает и добавляет:

– Если станут сильно спрашивать, Г-н Никитин, постарайтесь… особо не присочинять. Такие, как они, всё легко проверят, а на… сочинениях, не дай бог, попадёмся все вместе. Там уж называй, не называй адрес – никто из этого леса нас не вывезет. Я скажу: нашла господина Развалова ограбленным у дороги, когда приехала к вам выразить почтение как русскому поэту.

– Хах-хах, M-lle Lala, таким вы его и нашли-с, натурально профанированным. Хорошо, уговор дороже денег.

Дверь захлопывается за ней. В Париже утро: молочный свет заливает улицы, в Булонском лесу поют птицы, воздух поскрипывает прохладой и предчувствием скорого тепла. Колясок почти нет, но на улице людно. Ляля присматривается и понимает почему: в такой ранний час видно только простолюдинов: наёмных рабочих, прачек, сенных работниц, мастеровых, торговцев с подноса и тому подобных. Всякий, кто может позволить себе тратить больше 2 франков в день, ещё спит.

В своей вуалетке Ляля Гавриловна инкогнито идёт вдоль домов: она вдовушка.

Она должна вроде бы взять коляску, но не берёт. Она как будто впервые ступает ногами по той части своей жизни, до какой прежде не докасалась. Я вдовушка, думает она, но по кому я вдовею? По прежней жизни?

Она идёт и сжимает руки в перчатках: до кого докоснулась ты этими руками?

Глубоко вдыхает сосновый воздух, веющий со стороны леса: с кем дышала ты грудь в грудь?

А потом облизывает губы, на которых, думает она, остались молекулы вчерашнего вина: с кем пила ты из одного стакана?

Она смеётся и закрывает свой глупый смеющийся рот рукой в перчатке: утро ещё слишком юное и мудрое, и ей перед ним стыдно.

Саранча летела-летела и села.

Сидела-сидела, всё съела и вновь улетела.[75]

Ляля добралась до своего дома в Латинском квартале пешком, перебирая в уме всё сказанное, услышанное и увиденное. Дорога заняла около двух часов. Утро разгорелось, спать ей не хотелось.

Она вошла в дом со стороны кухни и крадучись прошла в свою комнату, как можно тише отперла и заперла за собой дверь. Переоделась и отёрла горящее лицо розовой водой. Спрятала чёрную вуалетку в ящик столика, а потом вернулась и заперла ящик на ключ.

На кровати всё ещё валялась коробочка, из которой вчера она выгребла накопления. Было приятно видеть пустое донышко – оно знаменовало конец пути и завершённость.

Несколько минут Ляля просидела в оцепенении на кровати, глядя на коробочку и не шевелясь. Она не могла собраться с мыслями, двинуться или встать.

Наконец она моргнула и отвела взгляд. Потом взяла свой ученический портфель, надела шляпку и перчатки, напилась в кухне молока и вышла.

Лекции уже начались. Ляля хотела было пройти, как её остановили: на проходной стоял жандарм.

– M-lle Эспран Ляля? Прошу со мной, вас ждут в участке полицейской жандармерии.

… В участке чисто, пахнет жареным луком и сдобными булками. У старшего жандарма комиссара Жерве торчат седые волоски из-под манжет. Он кажется Ляле старым мужчиной, и это успокаивает её: она обыкновенно нравится старым людям, ибо производит эффект послушного и скромного дитяти. Старые люди хвалят её, превыше всего вознося в юности боязливое скудоумие и раболепие, выставляют самих себя глупцами и самодовольно оставляют её в покое, так никогда и не узнав, что повстречали Лялю Гавриловну. Хорошие дитяти не имеют имён и характеров: только добродетели и подхалимство.

– Эспран Ляля, где вы были нынче утром?

– Утром я пошла на курсы, Мсьё комиссар. Я курсистка, Мсьё.

– В котором часу начинаются ваши курсы, мадемуазель Эспран?

– В девятом.

– Где вы проживаете, мадемуазель?

– В Латинском квартале, в жилом доме таком-то.

– И сегодня вы отправились на курсы прямо из дома?

Это был сложный вопрос. Нет, я отправилась на курсы из дома поэта Никитина? Но формально Ляля Гавриловна всё же пошла на учёбу именно из своего дома, куда успела зайти до курсов.

– Да, Мсьё комиссар, я позавтракала у себя дома и пошла на курсы.

– А где вы были до того?

Сердце у Ляли Гавриловны сильно застучало. Стало быть, комиссар знает. Но от кого? О Боже, а вдруг жандармерия с самого допроса в Школе следила за домом Никитина?

– Вы имеете в виду, где была до завтрака?

– Именно это я и имел в виду, мадемуазель. Где вы были ещё раньше?

Комиссар спокоен. Он тянется к бювару, листает бумаги, умакивает перо в добротную чернильницу, промокает написанное. Кажется, он совсем не сердится на Лялю. Но, как и прежде с Никитиным, Ляля Гавриловна ощущает себя в тесной одёжке чужой воли: комиссар явно принимает её не за того, кем она сама себя считает. За кого же?

– Я была в гостях у русских поэтов, чьи стихи читаю с отрочества. Это в Пасси.

– Значит, в Пасси, – значительно произносит комиссар и захлопывает бювар.

Ляля самой кожей чувствует, как комиссар считает её бог знает кем. Не её, а его ответы вскипают у неё на губах. Она внутренне борется с торжеством тучной враждебной воли комиссара, прогоняя слова, ожидаемые им, и подыскивая те, о каковые, наскочив, затупится серп французской гильотины.

– У кого же в Пасси, мадемуазель?

– У поэта Никитина, Мсьё комиссар.

– Почему же ваш выбор пал на него, мадемуазель Эспран?

– Мсьё Никитин – знаменитый русский поэт, Мсьё комиссар. Он… из того же города, что и я, из Петербурга. Для меня большая честь встретить этого Мсьё в Париже.

– На заре, мадемуазель Эспран?

Стало быть, меня видели выходившей из дома в Пасси, мелькает у Ляли. Кто? Жандармы-соглядатаи? Но были ещё извозчики, и курильня, и кучер с часиками… Нет, он не пойдёт в полицию – по крайней мере, не с такими же часиками… А доктор Конфежу? Только если к нему постучали и потребовали признание.

– Да, Мсьё комиссар, ибо позже у меня курсы, а встречаться с господами вечером мне кажется неприличным. Я ведь живу без родителей, Мсьё комиссар, и некому постоять за меня. И я всегда встаю очень рано, так как учусь и работаю тут, в Париже.

– И о чём вы говорили с этим Мсьё, уважаемым вами с отрочества?

– О, я заметила, что он так и не почтил нашу Русскую школу своим присутствием, тогда как другие господа читали у нас лекции. Мсьё Бальмонт, например, давеча прочёл о Льве Толстом, вы, наверное, слышали… Я просила Мсьё Никитина оказать нам честь и читать у нас лекции. Я изучаю литературу и филологию, Мсьё комиссар.

Вместо внутренностей у Ляли Гавриловны под кожей бурлят пузырьки. Разве почти всё, сказанное ею, не правда? Но почему тогда оно кажется ей ложью? Вероятно, виной тому весомое присутствие комиссара, своим мнением и домыслами гнетущее её собственное я, мутящее её собственные правду и ложь.

– А вы ни с кем больше не встречались у поэта Никитина?

– Он живёт не один, если вы об этом. Там… там были некоторые другие люди, да.

– Например, там был Мсьё Развалов?

Ляля Гавриловна чувствует в комиссаре если не торжество, то хотя бы удовлетворение. Все её объяснения, очевидно, ничего для него не значат – значимо лишь её пребывание в том доме, а он об этом и так уже узнал. Чего он хочет? Ляля не сомневается, что комиссар – враг Развалову.

– Да, он… сосед Мсьё Никитина. Многие русские поэты бывают в Пасси.

– Мадемуазель Эспран! Ляля… Послушайте меня. Я гожусь вам в отцы, но свою дочь я не отпускаю по ночам в Пасси к поэтам, даже к знаменитым. Понимаете, о чём я? Вы говорите, что пришли на заре к Мсьё Никитину. Bien, ваши отношения с этим Мсьё – ваше личное дело… Но, мадемуазель, вас видели ещё раньше, когда вы прибыли в экипаже с Мсьё Разваловым! А теперь скажите мне ясно и правдиво, где вы встретили Мсьё Развалова прошлой ночью и что свело вас с ним?

Вот тебе и bien. Не всё то bien, что блестит. Был bien, да весь вышел.

– О, вы об этом. Я случайно встретила Мсьё Развалова по дороге к дому Мсьё Никитина. Я думаю, что он… он пострадал от рук каких-то злых людей. Бедный Мсьё Развалов… он еле дышал и не мог сам дойти домой. Его обокрали! Как христианка, я взяла его в экипаж и… довезла его до дома. Там Мсьё Никитин сам обо всём позаботился, а я вернулась к себе домой и пошла на курсы, вот и всё.

– Хм, занятно. Обокрали, говорите вы? И как вы это поняли? Был он избит или что?

– Да, чуть не до смерти, и у него украли его дорогие часики! Мне сразу указал на это Мсьё Никитин. Какое злодейство, мне просто не верится! Ради каких-то часиков так замучить уважаемого человека…

– Хм, презанятно. Говорил с вами Развалов?

– Нет, Мсьё комиссар, только стонал, христианке больно это слышать… И его карманы – они были вывернуты! – (Она показывает это на себе, взмахнув руками.) – Такое злодейство, и с таким уважаемым человеком…

– А вы сами изволите хорошо знать Мсьё Развалова? Так же, гхм, хорошо, как и Никитина?

– О нет, к сожалению, совсем не хорошо. Мы не были представлены. Эти господа – знаменитые поэты в России, а я всего лишь курсистка, Мсьё. Не думаю, что они больно обращают внимание на таких, как я…

Вести этот разговор, думает Ляля, – всё равно что плескаться в помоях. Плотно закрыть рот всё равно не удастся.

– Мадемуазель, у меня остались вопросы. Вы честная девушка и должны честно ответить на них, bien? Вспомните, когда ещё вы вступали в сообщение с Мсьё Разваловым, и скажите мне.

Снова трудный вопрос. Если бы Ляле Гавриловне теперь же знать, известно ли комиссару о её позавчерашнем разговоре в Пасси! Но он может и не знать, а клонить всего лишь к происшествию в кабинете Г-на Ковалевского или к событиям в Versaillais. Что ж, bien так bien.

– Я имела честь давеча слушать лекцию уважаемого Мсьё Развалова у нас в Русской школе и… после лекции сообщила ему о том, что… что экипаж внизу прибыл и дожидался его.

– Хм, об этом вы мне уже сообщали, мадемуазель Ляля, – самодовольно кряхтит комиссар. – Вы также сказали вчера, что не были уверены, кто есть кто, когда заходили в кабинет директора, и кто такой Развалов, в частности. Как же так, мадемуазель, если этого уважаемого поэта вы читаете с отрочества?

– Читаю, Мсьё… но не могу же рассчитывать на тет-а-тет со всеми, кого читаю. Sacre dieu[76], я и Мсьё Золя читаю!..[77] Прежде я ведь видела господ поэтов только на фотографиях.

Sacre dieu? О… это же Развалов: он воскликнул так, когда говорил с ней у себя дома. Ляля вдруг замечает, что сидит так же, как давеча сидел он, и голову держит, как он. Она смотрит себе на руки: sacre dieu, она крутит свои наручные часики, как он крутил свои карманные 2 дня назад! Мы в игре, как бы говорят ей её руки, а ты не отвлекайся.

Воздух вокруг становится тоньше. Комиссар хлопает бюваром, встаёт и кричит кому-то, дверь отворяется. Лялю выводят через коридор, пахнущий свежими булками и луковым гарниром. Она с кем-то прощается, где-то пишет свой адрес и вдруг оказывается на улице.

Утро давно миновало, который теперь час? Часа два пополудни – так неистово льётся на платаны легкомысленное искристое солнце.

В Школе ещё не закончились занятия, день ещё можно спасти.

Но на курсах Ляля Гавриловна сидит, как во сне. Она представляет, как Развалову читают в постели, как он разбирает записки с пожеланиями выздоровления, полулёжа под мягким одеялом. Он уже рассказал Никитину всё о своих давешних ночных приключениях, и они вдвоём готовы встретить новый день, рыкающий из-под полога дня вчерашнего.

Последнюю лекцию Ляля откровенно не слушает: вместо того, как можно аккуратнее вынув листок из тетради, она переписывает на него Аннабель-Ли в свежем переводе молодого поэта под псевдонимом Альталена. Перевод она выучила наизусть в прошлом году. Возможно, Илья Ефимыч ещё не видал этого перевода, думает она, возможно, он читал только знаменитый перевод Г-на Бальмонта. Как приятно будем ему прочесть на русском строки: и не властны ни ангелы райских земель и ни демоны в недрах земли…[78]

Ляля Гавриловна долго думает, как подписать и подписывать ли вообще. Каким будет её письмо в кипе прочих, адресуемых ему? Ей странно думать о своём письме как о не единственном. Она не умеет быть неединственной, само понятие неединственности противно её сознанию. Она единственная у мамы и у дяди Бориса, и всегда была. Христос единственный. Единственны рождение и смерть, пусть Шопенгауэр и хотел думать иначе. Развалов тоже единственный. Боже мой, да разве всё истинное в жизни не единственно? (Забавные ответы вроде у меня два уха, но оба истинны или одноглазый пират тоже говорил, что всё истинное на лице должно быть единственно в расчёт она не принимает.)

В итоге она пишет: Дражайший Илья Ефимыч, не могу не поделиться с вами недавним переводом одной баллады, симпатию к коей ваша покорная слуга имеет честь разделять с вами. Смею надеяться, что сей перевод займёт Вас в часы стремительного выздоровления от потрясений прошлых дней.

Письмо Ляля складывает конвертиком и подписывает адрес. После лекции она пойдёт на почту, где франкирует письмо и оставит в ящике для механического гашения: уже который год в Париже все письма штемпелюет бездушная машина Дагена. Возможно, уже этим вечером Илья Ефимыч будет читать её записку…

– Вы уже пообвыклись в Париже? А я всё никак не выучу, где тут что.

Это к ней обращаются?

– Это у вас письмо в руках, да? Вы, должно быть, идёте на почту? Как удачно, мне тоже туда надо.

А, это курсистка Шершеневская. Она носит туфли на щегольских каблучках, но всё равно едва достаёт Ляле Гавриловне до носа.

Они идут на почту вдвоём. Воздух так звенит весной, что экипаж не погнушается брать только кадавр, да и то в направлении Пер-Лашез.

Шершеневская говорит, как будто взрывая слова и позволяя их концам, фланируя, опускаться на землю. Её родители оплатили ей тут комнатку, а сами остались в Москве. На зимние каникулы она ездила в Германию. Мать жила с ней до весны и даже привезла с собой пианино.

– А вы, Эспран? Вы живёте с родителями?

– Нет, я живу одна… уже несколько лет. Сначала – пока ходила в гимназию, потом – пока служила… теперь тут.

– О, я теперь тоже живу совершенно одна! Моя мать недостойна зваться моей матерью. Ей надо одно: чтобы я никогда не вышла замуж и вообще не любила. Хотите переехать ко мне? Я ведь теперь живу сама. Сколько вы платите своей хозяйке?

Шершеневская продолжает говорить без отдыху. Хм, раньше она ни разу не подходила к Ляле Гавриловне. Она напоминает Ляле маленькую заносчивую лошадку с султаном на голове, перебирающую резвыми ножками.

– Может быть, вам неудобно будет переехать в Пасси? Это на другом берегу, вы знаете? У нас там под боком лес. Все со своими дружками бегают в этот лес, представляете! Вам нравится Пасси?

– Наверно… Я редко бываю в Пасси.

– Но у вас же есть хоть кто-то знакомый в Пасси?

Ляля Гавриловна слишком долго соображает, как солгать в ответ, и Шершеневская уже летит дальше:

– О, значит, это ваш амурчик, как прелестно. А ваш дружок француз или русский?

– Мой кто? Но у меня нет никакого дружка.

– Ох, как же так? А я вас давеча видела с одним таким высоким, таким крупным, с такими плечами…

Шершеневская явно имеет в виду Никитина. За этим она подошла ко мне? – думает Ляля. Чтобы я познакомила её с Никитиным?

– Это вовсе не мой амурчик, это… это один русский. Он тоже из Петербурга и просто подходил поздороваться.

– Ой, Эспран, не говорите чепухи! Ну конечно, он ваш дружок, ежели подходил просто поздороваться. Вы не знаете? Они не подходят просто поздороваться, эти плечистые и речистые, особенно постарше, как ваш… В следующий раз, как станете с ним просто здороваться, помяните мои слова. Может быть, у него есть друг? Вы могли бы меня представить.

А теперь она намекает на… Sacre dieu, откуда она знает?

– Да, наверно, у него есть друзья, почему нет…

Они входят в почтовое отделение, и Ляля начинает волноваться, что Шершеневская увидит адрес на её конверте. Она держит письмо обеими руками, перевернув адресом вниз. Но Шершеневская демонстративно не смотрит и отходит к витрине с карточками.

Когда Ляля Гавриловна наконец выходит из почты, Шершеневской нигде не видно. Она испытывает облегчение, но оказывается, что та поджидает её на улице.

– Я возьму отсюда конку, – объявляет она Ляле. – И послушайте: если вам не пришёлся тот высокий с плечами, то ваш плохой вкус мне только на пользу, ах-ха-ха! Вы премиленькая, Эспран, почему это я раньше не наслаждалась прогулкой с вами? До завтра, Ляля, cheri.

Шершеневская целует растерянную Лялю и через секунду уже летит по рельсам в конке. У неё пахучие волосы, и запах долго остаётся у Ляли на лице. Премиленькая! – смешно-с. Премиленькая ложь – вот что это, и только.

Все возможные ответы на фразы Шершеневской внезапно рождаются у Ляли в голове с запозданием хотя бы на полчаса. Сердитые, меткие, разумные – но одинаково запоздалые и посему бесполезные, ответы эти саранчой налетают на её мозг и опустошают его. Sacre dieu!

Но, помимо ответов, новое знакомство приносит и вопросы: где Шершеневская видела их с Никитиным? Если напротив школы, – то это явно был роковой день обнаружения Кончиковского, когда Ляля с Никитиным пошли в Люксембургский сад. А если в Пасси, – то рядом с Лялей был вовсе не плечистый Никитин. Тогда почему Шершеневская клонила именно к Никитину, почему не спросила прямо?

И почему Шершеневская так настойчиво приглашала её в Пасси?..

Пусть цветут в сиянье Альтаира

Ляля Гавриловна тоже ловит конку, доезжает до Versaillais, выходит и, как вчера, стоит перед ним. Бесчисленные диалоги длинного сегодняшнего дня саранчой роятся над ней. Всё ли она верно ответила комиссару? Её же ответы назойливо лезут в голову и тут же меняют сами себя, произносясь её голосом, но с другими словами. Это утомительно и крайне неприятно.

Вдруг Ляля замечает, что кто-то стоит сбоку и смотрит прямо на неё. Это извозчик: пожилой, усталый и медлительный человек с лицом, похожим на окаменевшую лаву, неуклюжими потоками пробежавшую от цилиндра и оставившую вздыблины, так и принявшие вид человеческой физиономии. Он молча смотрит на Лялю Гавриловну крошечными бледно-голубыми глазками, как могут смотреть только старые честные поротые крестьяне, знающие о провинностях городских щёголей и безмолвно кротко осуждающие преданность лукавому, без которой молодёжь сейчас никак.

Ляле кажется, что она как-то обидела этого старого трудягу, которому слепящее солнце и годы согбенного сидения на козлах обесцветили щёлки глаз. Она молча стоит перед ним, как блудница перед святой инквизицией.

– Это ведь вы вчерашнего дня ездили к Le Gant Rouge. Я вас сразу узнал.

Невозмутимый автомедон. Ляля тоже узнаёт его и, сбитая с толку неожиданным разговором, продолжает молча разглядывать лавовые потоки его старого лица.

– Вы ведь не француженка, не так ли? Вот то-то ж, я сразу так и понял. Лицо у вас чистенькое и наряд другой… Вы похожи на мою дочку, Сандрин… какой она была ещё бог знает когда, да-а… Она такая же была: чистенькая, да-с… Руж на рот не мазала и на щёки тоже…

– Merci, monsieur.

Ляля улыбается и кивает, но её любезность, как что-то скользко-нечестивое, натыкается на камень кроткого обиженного взгляда старика.

– Вы русская? Ну да, я так и понял, что русская. Так вот, послушайте, что я вам скажу, эхе. Вы мне давеча заплатили всего 15 сантимов, ну так и знайте же, что я на вас не в обиде, эхе.

– Но тому прохвосту, Сусу, вы заплатили 2 франка, эхе. И я тоже не в обиде, что мне 15 сантимов, а ему 2 франка. Так и знайте, что не в обиде! Но что вам стоит знать, дочка, так это то, что сегодня на стоянку извозчиков спозаранку приходили господа и расспрашивали, кто, дескать, вчера вечером брал коляску в районе таверны Le Gant Rouge и курильни за кладбищем Пер-Лашез.

Он тяжко вздыхает, кряхтит и смотрит на застывшую Лялю кротко-насмешливо, как нищий святой смотрел бы снизу вверх на императора Нерона, зная, что тот прячет за спиной факел.[79]

– За меня вы будьте спокойны, дочка: я-то не проболтался, хоть вы мне 15 сан… эхе, ладно. Вы похожи на мою доченьку, Сандрин, и вам негоже идти по одной дорожке с этими… с этими бессовестными… с этими свиньями…

Что за господа, думает Ляля Гавриловна, расспрашивали обо мне извозчиков, едва занялся рассвет? Это должны быть или жандармы (но тогда старик так и назвал бы их – стало быть, жандармы в штатском), или господа из рыцарской таверны, или Кристоф из курильни. Но у Кристофа с каргой мои 95 франков, они и так знают адрес в Пасси, чего им ещё надо!

– … но Сусу молчать не станет, так и знайте, хоть вы ему и подарили ни за что ни про что целых 2 франка. Он их не заслужил, так уж и знайте, эхе. Те господа его с утра не застали, но будьте уверены, ещё застанут! Они всем строго наказали: ежели найдёте что, той ночью обронённое, так лучше сразу вернуть подобру-поздорову, чтоб не пожалеть. Я им говорю: мы ничего находить не изволили, а даже и нашли бы – нам чужого не надь… Я же вижу, что вы честная девушка, дочка… бросьте вы эти дела с теми прохвостами, вот вам мой совет, как отца, эхе… Я и родной дочке совета бы лучше не дал, если бы мог…

Ляля спохватывается и, неуклюже вытащив монету, суёт её старику:

– Merсi beaucoup, monsieur…[80]

Тот берёт так, как будто её деньги на самом деле сделаны из угля. Покачивая головой и украдкой глядя на монетку, старик уходит к своему экипажу шагом престарелой кудлатой собаки, которую угостили чёрствым хлебом: за годы моей верной службы разве не заслужил я хлеба посвежее, говорит его поникшая фигура; тогда почему же ни разу, ни разу в жизни не вкусил я ни единой свежей крошки, хотя и ангелам не сравниться со мной в долготерпении и кротости?

Ляля Гавриловна оглядывается из-под шляпки: люди, блики, тени, лошади и коляски несутся вокруг неё через улицу, как неугомонные стрижи промеж крыш. В какой из колясок сидит высмотрщик? за какой тенью притаился фискал? Но Ляля хочет спать, хочет есть, в груди у неё скверно, а в пустом животе ещё сквернее.

Газеты, купите газету! – она лезет за монетой и покупает листок за 5 сантимов. Merci. Не чуя ног, доходит до ближайшего бистро и садится снаружи за столбиком. Голова у Ляли немного плывёт, и она держится за столик.

Мадемуазель заказывает?.. Две булочки-улитки, чашечку шоколада, стакан сливок и рюмку водки, s'il vous plaît…[81] Я всегда встаю на заре, встречаться с господами вечером мне кажется неприличным… Зачем я сказала это? О, свою дочь он не отпустил бы к поэтам, даже к уважаемым… Боже, боже… Дайте мне мешок, чтобы я спрятала в него голову…

Водкой она протирает руки и приборы. Булочка кажется Ляле Гавриловне небывало вкусной. Ради неё Аарон, будь у него хоть крупица разума, отверг бы манну небесную, а Исав продал бы старшинство без сожалений… Всеми помышлениями моими, и чувствы, и зрением, и обонянием, и вкусом… и прочими моими греси… душевными вкупе с телесными… объядохся…

Ляля почти берёт вторую булочку-улитку: может быть, стоит завернуть её и отнести Илье Ефимычу? Он подкрепится ею в постели. За ним ухаживают Никитин и Madame Генриетт, его анус добродушно пронзает клистиром доктор Конфежу, его бельё стирает и крахмалит Софи… Ляля принесёт гостинец для него и оставит на кухне, а Madame Генриетт будет по-матерински потчевать Илью Ефимыча: кофе с ромом и булочка с маслом и мёдом для приболевшего Мсьё…

Её рука лежит на газете. Фамильный бриллиантовый перстень русской дворянской семьи, пропавший полгода назад, обнаружен в Германии. Кто снова запустил руку в шкатулку князей таких-то? И пр., и пр…

Его фамилия… Ещё вчера русский поэт Развалов подозревался в убийстве, а сегодня сам оказался жертвой. Что это? После ночного злодеяния в ресторане Versaillais Мсьё Развалов как в воду канул, однако на второй день изволил явиться домой избитым, обобранным и полуживым, что наводит жандармерию на мысль о виновности в его злосчастии тех же покусителей, что забрали жизнь другого подданного Российской империи – Мсьё Кончиковского… И дальше: очаровательная танцовщица Аглая Родникова, альтаир Амулета и муза русских деятелей искусства, не выйдет этим вечером на сцену, так как намеревается оберегать сон Развалова у его постели, пока тот не окрепнет…

Листок содержит и по-газетному дрянную репродукцию: на ней Развалов стоит подле причудливо наряжённой армиды[82] с пером и обнажёнными ниже колен ногами.

Ляля Гавриловна представляет, как перед его домом в Пасси толпятся люди, желающие осведомиться о его здоровье; как в доме все сбились с ног; как очаровательная танцовщица Родникова склонилась над его постелью и оберегает, неустанно оберегает его сон, и её большое перо касается его подушки. И тут она, Ляля Гавриловна, со своей позорной булочкой… А, это их кухонная девушка, дайте ей вынести таз или ведро с помоями, она это умеет…

Ляля Гавриловна продолжает смотреть в листок, но уже не читает. Не двигаясь и не мигая, она съедает мягкую булочку, выпивает шоколад и сливки, допивает водку из рюмки. Так же сидит ещё минут 5, пока к ней не подходят и не предлагают супа. Она молча, только рукой, отвергает суп, кладёт деньги на тарелку, складывает газету вчетверо и уходит.

***

Задушила ночь луну на небе

Пояском заброшенной аллеи.

Долго та дрожала над горою

И в овраг упала головою.

Тихо сполз косы конец в криницу,

И полночи нить косы струится

По воде, прильнув от брега к брегу,

Как мосток меж волн и кромкой снега.

Стайкой рыб плывёт коса всё ближе

И оконницу волнами лижет.

Не дыша ступаю я по прядям,

И над ветром я иду не глядя.

Подо мною сотни лет сгустились,

И запели раны в ветре сильном.

Поутру придёшь взглянуть на раны?

Те распустятся тебе навстречу сами.

Им зажить не нужно, ангел милый:

Пусть цветут в сиянье Альтаира.

Как мне быть, доктор? Приложи к лядащему лядащее, а к саркофагу чистое, сын мой.

В комнате душно и пахнет уксусом. Кто-то трогает моё тело, хватает за ногу.

Слава Богу, хоть тряска прекратилась, но голову камнем придавило к подушке, и потому я не открываю глаз, а продолжаю лежать и чего-то ждать. Чует моё сердце, что давит не столько мигрень, сколько горький финиш прошедшей ночи. Каждый раз после Oxygenee я пробуждаюсь Лазарем, восставшим на третий день, понюхавшим себя и сразу попросившим закопать его обратно – дабы не компрометировать себя пред сынами израилевыми и не срамиться пред самим собой.

Так я лежу не знаю сколько времени. Я могу думать, могу слышать, я сильно хочу пить, но вот чего я не могу – так это выйти из прострации и пошевелиться. Скверное ощущение. То же самое я чувствовал ещё раньше, когда проснулся среди ночи от страшной тряски. На голову тоже стало давить, но, по крайней мере, она перестала больно биться затылком о твёрдое. И так же, как теперь, меня накрыл ступор и воля моя была угнетена. Нет, не угнетена – утонула в глубинах отвратительной тряски, покачивания без конца и края, от которого меня каждую секунду жизни мутило, мутило… В мире ничего не осталось, кроме пресса на висках, боли в желудке и качающегося океана дурноты.

Думаю, дело в том, что в своём положении я теперь могу или напиваться до смерти, или не пить вовсе. И всё, без третьего варианта. Умеренное питьё более для меня не существует. Это, что называется, фикция. Значит, аристократом мне уже не стать. Аристотель, описывая необходимые аристократу качества, перед великодушием, величавостью и подобной дрянью неизменно ставил именно умеренность. Умеренный – добро пожаловать в аристократы, батенька. Неумеренный и мучаешься дурнотой – поди прочь, собака, и не загораживай аристократам место. Да я бы и пошёл прочь, побежал бы заправски по-собачьи и вообще как хошь, коль умел бы найти собственные ноги в шатком мировом океане и собрать их в пару.

Вот когда меня дёргают за ногу и мажут какой-то прохладной ерундой – то да, я готов назвать расположение своих ног вплоть до секунд. А вот когда меня наконец жалеют и оставляют в покое: боюсь, мы потеряны в море, капитан, и наш компас поглотила пучина. О, расслабьтесь, Мсьё шкипер: пучина поглотила далеко не только компас, но также и руки, ноги и прочие принадлежности вашего капитана. А потом пучина изволила сесть своим громадным задом ему на голову и придавила так, что хрустнуло. Au revoir[83], мы идём ко дну…

… Когда я повторно выныриваю, мою руку кто-то держит. Я открываю болящие глаза: это доктор Конфежу щупает мне пульс. Пить, дайте воды. Нет, не bonjour, а пить. Позовите Софи, она хотя бы поумнее вас и, будь садовником, не уморила бы засухой вверенные ей посевы.

… Кто довёз меня прошлой ночью с кутежа, Никитин?

– Прошлой ночью? – переспрашивает он. – Как ты думаешь, Илья, какой нынче день?

Никитин, я теперь практикую умеренность и больше не разбрасываюсь словами. Так что или скажи сам, или ступай к чёрту, медвежья ты харя. Ой, кажется, я поразбросался словами: что ж, тогда я забираю обратно всё сказанное, кроме последних трёх слов.

– Илья, ты уехал из чёртова Versaillais практически 36 часов назад, – орёт Никитин. – Да я страху господнего натерпелся, пока искал тебя везде, понимаешь ты это или пропил все мозги! Да я, может быть, думал, что тебя выловят, Илья…

Фу, Никитин, благодарю покорно: теперь меня снова мутит. Страху господнего, поверь мне, натерпелась моя мама, когда по воскресеньям ты ходил к нам обедать.

Не ори, Никитин, Бога ради. Я не знаю, где был ночью… да-да, я понял, что прошла не ночь, а 2 ночи, я пока в своём уме. Никитин, я просто так выгляжу, на самом деле я умею считать. Угомонись же, или я действительно сейчас издохну у тебя на глазах, как ты и боялся, только чтоб ты замолчал.

С чего начать: этот сукин сын Кончиковский, который давеча притащился вместе с другими в новую Школу, попал, по всей видимости, вместе с Бальмонтом к агентам охранки под колпак. А заодно, видимо, и я, потому что по дурости не отворотил морды и согласился прочитать курсистам никому не нужную ахинею…

– Илья! – опять кричит мой бедный Никитин дурным голосом. – Илья, так ведь Кончиковского прирезали давеча под самым Versaillais! Вчера и жандармерия с утра к нам наведывалась, и про тебя спрашивали, и в Школу, сказывают, приходили – кто-де, мол, последним видел господ литераторов, кто-де ругался с Кончиковским…

Никитин, чтоб тебя, а лучше меня… так ведь это я, я ругался в Versaillais с Кончиковским! Sacre dieu, какая несуразица, дай вспомнить… В общем, курсистка подслушала после лекции… третьего дня, получается… что то ли за Бальмонтом, то ли за Кончиковским вот-вот приедут науськанные царские агенты особого отдела и заодно прихватят и меня – коллективно, так сказать. И меня, представь себе, увезли из Школы от греха подальше, как кисейную девушку в метель… Как-как, Никитин, это я после скажу, это неважно. А что важно – что тайная полиция правда приезжала!

Бальмонт сказывал, вроде заявились какие-то: якобы от Министерства путей сообщения, ведут надзор за подданными Российской империи, прибывающими на поездах, паспорта-де проверяют у всех. А ничего, что мы уже месяц как прибыли? Ковалевский сам приказал не препятствовать – дабы не возбудить беспорядку. Очень похоже на Ковалевского: главное – порядок, солидность и никакой революции. Вроде осмотрели столы и подозрительные карманы на предмет запрещённых брошюр, записали фамилии и были таковы. О, Никитин, брось: меня-то за что брать?… они припишут себе чести перед начальником, что были молодцы, и получат по полтинничку, вот и всё… Это русские затурканные ребята с плешью на темечке, они и думают-то только о пенсии…

Потом меня поят, кормят супом и обтирают тряпицей, как запылённые часы на камине. Это я думаю гладко, а выгляжу, должно быть, с грехом пополам, потому что Никитин смотрит на меня, как будто взаправду выловил меня из Сены. Я мелко мщу ему, глядя на него так же – или, по крайней мере, делая для того всё от меня зависящее. Да вылови меня откуда угодно, я-то всё равно выгляжу в десять раз лучше твоего… Впрочем, сегодня, пожалуй, единственное исключение.

Я предпочитаю не думать, что для справления простейших земных нужд не могу сам встать… Я закрываю глаза и не вижу ни Миши, ни Софи с нежными ручками… Ты всего лишь человече, говорю я себе. Меня мутит от супа, мутит от окна, которое раззанавесил стервюжник Никитин. Время течёт вокруг меня, а я – Васильев остров…

… К тебе приходила твоя Дульцинея, врывается ко мне голос Никитина.

За полтину – понежнее, а за гривну – посочнее.

Всех амурней и свежее, кто не ахнет – пожалеет.

Не волнуйся, Илья, я выручил тебя и ахал за двоих. Ой, да лежи, лежи… Она всё равно бы не двинула дальше сеней, пока ты без чужой помощи не можешь толком оправиться.

Ха-хах, вот если б ты оправлялся золотыми часиками или бриллиантами, вот тогда бы она первая подбежала подставить под тебя сосуд, даже не разувшись и отпихнув нашу Софи, х-хах. Так что твоё счастье, Илья, что часики ты пока не производишь, а то мы твою этуаль[84] до конца недели не выпроводили бы, ха-хах.

Никитин, а больше никто не приходил? Я же слышал голоса, ну же, скаже мне.

Мне порядочно режет слух, что Никитин больше не орёт на меня.

– Илья, – гудит он надо мной, как дирижабль Сантос-Дюмона над Эйфелевой башней, – Илья, это были какие-то уполномоченные от Русского студенческого общества. Всё лучше, чем полиция, будь она неладна. Мы с Софи не стали тебя будить, оно даже и к лучшему, что ты тут лежал, как нетленные мощи: они хоть убедились, что никто не прячет тебя и что ты вряд ли снова сбежишь.

Выходить из комнаты я, конечно, отказался. Триста лет копались, даже под подушку к тебе норовили залезть. Я в конце концов не выдержал: чего, говорю, искать-то? Местные граждане-парижане уже всё выгребли из карманов, когда убивали нашего Развалова. Денег нет, часиков нет, шляпы нет.

Мы, один говорит, уполномочены, коли дело касается подданных Российской империи. А в чём, собственно, дело? А у умерщвлённого Кончиковского, говорит, пропали ихние ценности. Мы должны, говорит, удостовериться. Ну, удостоверяйтесь, сколько влезет… Только не в постельке же Ильи Ефимыча! Больного нам не ворошите, сделайте такое одолжение… Ты правда не заметил, как они заходили и осматривали твои вещи?..

Иисусе, Миша, ты пугаешь меня!.. Ей-Богу, когда ты так смотришь и так дышишь на меня, мне хочется произвести не золотые часики, а револьвер, и пристрелить тебя. Отодвинься, косолапый, сделай милость. Но Никитин продолжает сопеть прямо надо мной:

– Илья, Илья, ты же ничего не знаешь… Ты же третьего дня каким-то макаром очутился на самой окраине, в Шароннской курильне за кладбищем, и уже оттуда тебя прошлой ночью эскортировали сюда… чудом, Илья, поистине чудом! Ты совсем этого не помнишь?

– Погоди, Миша, так это не ты привёз меня?

– Нет, не я, – продолжает он, – это та курсисточка-скандалисточка из Петербурга, помнишь её, Илья, у Мережковских?.. Bébé Ляля, – ты ещё говаривал, что у неё фарфоровые ручки или бог знает что ещё-с.

Илья, я толком и не понял, как она тебя там откопала, но вчера ночью меня выдёргивает из постели Madame Генриетт и голосит, что под домом экипаж, а в нём ты! Я чуть не в неглиже бегу вниз – а там маленькая Bébé заносит тебя в дом! Я только открываю рот – она посылает меня за доктором. Я бегу как угорелый в конец квартала, извлекаю этого перечницу из его, значит, постели, и вдвоём мы припускаем сюда. Ты бы себя видел, Илья! Даже малютка дёрнула меня за рукав и говорит: отправь-ка Madame куда подальше, ей на это лучше не смотреть. И это она не о твоей чести пеклась, Илья, а о душевном покое Madame и о её старых невинных глазах.

Потом, конечно, плут-доктор за тебя взялся и так возбудил твои кишечные соки, что дальше некуда, мда-а-с… Мы с малюткой после него полночи отпаивали тебя кипятком с бордо. Она тут и спать оставалась где-то, как собачка на коврике, хе-хех. Утром я её отправил домой, а с наших Софи и Генриетт взял слово помалкивать. Вот такие дела! А эти, значит, уродцы из жандармерии наутро спрашивали: где скрывался такой-то Развалов и каким-таким манером был доставлен обратно? Обокрали, говорю я им, нашего разлюбезного Развалова, натурально обокрали посередь дороги да так и бросили помирать в вашем прогрессивном Париже. Скажите спасибо, что мимопроходящая гимназисточка извлекла его из канавы и из жалости до дому довезла.

– Меня правда обокрали? – спрашиваю я Никитина.

– Часиков твоих, Илья, нигде-то и нет, – вздыхает Никитин и колышет мне всю перину. – Я и сам ни свет ни заря перетряс твои вещички, а теперича и уполномоченные всё осмотрели – нет-с.

Ой, вспомнил! – вся кровать, и я вместе с ней, ходит ходуном от его вскриков. – Илья, дружочек, так эти ж часики!.. это ж твои часики малютка увидала на каком-то извозчике и увязалась следом тайком, и по часикам, значит, вышла на твой след. А как извозчик успел к рукам прибрать эти часики, я не знаю. Ты сам совсем не помнишь?

Если бы я сам помнил, я бы тебя не спрашивал… Ох, Миша, ей-Богу, моя голова треснет, и частично оттого, что твоя туша перекрыла мне доступ кислороду. Слезь с меня, заклинаю… В общем, я тем вечером рванул в Versaillais, все уж были там, и шельмец Кончиковский вскоре как ни в чём не бывало подъехал, хотя в Школе он подлейшим образом надеялся спихнуть полицейских агентишек на мою голову. Ты теперь за меня, мой милый, – как тебе, а, Никитин? Аж тошнит.

Я не хотел делать сцен, я поджидал его и подошёл к московским ребятам выпить с ними по бокалу. И вот тогда-то Бальмонт и рассказал мне об обыске в Школе: как записали фамилии и каждому залезли в карманы. Я ему говорю: да сто человек всё равно подтвердят, что я тоже был там, это, почитай, то же самое, как если бы они и мою фамилию записали…

– Нет, не то же, Илья, ты не прав, – бубнит мой Никитин серьёзным голосом. – Особое агенство не дураки, им глаза на что даны, по-твоему? Сказать-то им могут что угодно, а вот что они сами увидели – это другое. Зачем им понадобилось, по-твоему, тащиться через весь Париж? Чтобы послушать, кто какую лапшу им навешает, или самим увидеть, кто действительно торчал в Школе в означенный час? Кто бы тебя ни увёз давеча из Школы – он правда увёз тебя от греха подальше, и Кончиковский был не совсем дурак, раз дал дёру перед самым приездом агентов. Значит, он уже был им знаком и не мог попасться, понимаешь? Он, стало быть, был уже у них меченый. И ты был бы, сложись всё иначе…

Никитин, если хочешь, залезь на меня обратно и удуши совсем, но твоя серьёзность меня убивает, не надо так. Лучше дай мне кокаиновых капель или сразу стрихнину, потому что так будет милосерднее. Дай мне папироску, дай мне что-нибудь, если 25 лет нашей дружбы хоть что-то для тебя значат! У меня лопнет сердце, и тебе же потом будет стыдно перед моей мамой… Брось, Миша, ты же не думаешь, что это агенты… Кончиковского? Зачем им? Тебя послушай, и Бальмонт у них меченый, и полшколы тоже. На Бальмонта, по разговорам, так вообще ежедневно штабные записки шлются с каждым его флатусом[85]. И что? Он в ресторане пил за десятерых и был изумительно доволен собой. В Россию его пускать не хотят, так он копит силы так набедокурить, чтобы и в Париже его в половину ресторанов пускать перестали.

Мой пылкий Никитин хочет отпарировать, но при виде моего совсем нешуточного тремора угощает меня папироской и, ворча, закуривает сам: что, пьяница к кабаку, а табачник к табаку? Господи, меня аж прошибает ознобцем до самых мизинцев ног. Кажется, или я кульминирую, или меня стошнит. Возможно, лучше второе. Но я, упражняя свою умеренность, вместо того рассказываю Никитину последнее, что помню из Versaillais.

Ночь летела вскачь, мы по старой привычке пафосничали и не закусывали – и донезакусывались до того, что, когда подъехал Кончиковский, я сразу подошёл к нему и назвал в лицо крысой, сбежавшей от крысоловов. И он ответил мне с бегающими глазками: а чем вы, сударь, недовольны, раз сами успели ретироваться до хлопка мышеловки? А потом добавил: нам, крысам, пристало блюсти чистоту в норках, вот вы, Развалов, не боитесь за свою норку? Дескать, крысоловы найдут способ протиснуться и всё там прикарманить, пока мы тут с вами путаемся хвостами. Премерзкий тип, Никитин, слава Богу, нашлась совестливая душа и стёрла этот плевок судьбы с лица Монмартра.

Впрочем, не знаю, на что он намекал – может, в его норке и хватало дерьмеца, но в нашей с тобой… Что можно накопать у нас? Абсурд. Потом Кончиковский заметил кого-то, замешкался да и шмыгнул через дверцу, ведущую в подсобный ход и во двор. Я же бахнул ещё стаканчик абсента, и – вот он-то был лишним, Никитин, просто чаша с цикутой какая-то!..

Только я отнял стакан ото рта, – меня прошибло потом и зубы застучали. Я всего-то и успел, как вслед за крысой Кончиковским выбежать на воздух. Было темно, ни лошадей, ни людей. И не свистнешь извозчику – так у меня всё ходило. Тут ржанула лошадь – экипаж, я залез, мы тронулись…

И тут всё, Миша, – финита. Могила. А потом ты, мой иисусик косолапый, выкопал меня на третий день, да и айда оживлять налево и направо! Если ты надеешься, душа моя, что тебе это зачтётся как чудо и что тебя за это впоследствии причислят к лику святых, то можешь надеяться дальше…

… Никитин, кто у нас спал на коврике, ты говоришь?

– Ляля, гимназистка с миллионами, у Мережковских… помнишь её?

Да… Она меня выманила запиской…

– Кто куда тебя выманил, Илья? Дай я тебе голову пощупаю… Дать тебе холодненького?

… Хочешь чего-нибудь, Илья? Есть, может быть? Теперь уже вечер. Тебя больше не мутит? Доктор сказал, что ты у нас малокровный и тебе надо пить красное вино и жирное молоко. А табак тебе нельзя – у тебя от него излишне ускоряется пищеварение и всё выходит наружу…

Никитин теперь совсем ручной: он кротко смотрит на меня, ещё немного – и он поправит мне подушку. Жуткое зрелище. Он даже вздыхает почти что по-человечески и отдаёт мне несколько писем: почитай пока, Илья, развлекись немного, что тебе люди пишут. Я всерьёз боюсь, что он вызовется посидеть со мной. С таким модусом, какой он нынче обрёл, он спрячет меня в складках своего живота и будет вылизывать, пока я полностью не поправлюсь. Но, к счастью, он выходит, причём – молча.

Вот записка от Аглаши: она пишет, что чуть не умерла от тоски, но как-то выжила. Нынче вечером она отказывается танцевать, так как пребывает в беспокойстве по причине моей немощи. Брехливая псица. Беспокойство у ней вызывает только выскочивший на заду прыщик. Подозревай она меня в немощи, уже сейчас перескочила бы на колени к Шлестунову: он давно её подманивает то так, то эдак. Не представляю, как родная мать выдерживала общество Аглаши целых 9 месяцев подряд…

Боже, но как живо в памяти, какой Аглаша была ещё, казалось, вчера… Когда мы успели так всё изгадить? Господи, родить любовь, столько месяцев выхаживать, выкармливать её, подымать, когда у неё подкашивались ножки… а в конце концов самим же и перерезать ей горло, как ягнёнку. Немыслимо…

Не верится, что с Аглашей всё кончено. Поговорить с ней, заглянуть в глаза, почувствовать её нежность… ещё хоть раз, хотя бы раз… один последний раз, как будто мы прежние…

Я представляю Аглашу, какой она была в нашу последнюю ссору: с напудренным лицом, побледневшим от гнева и попыток придумать ложь. Я кричу, кричу на неё, потому что ненавижу эту маску оскорблённой лживости, потому что я уже знаю, где она была, и только хочу, чтобы она бросила лгать, чтобы стала прежней… А она думает, что я просто несдержанный выродок и что ей надо лгать искуснее.

– Илья… уймись. У меня от твоего крика болит голова! Мой последний спектакль…

– Аглаша, какой спектакль? Бог мой, мы же говорим не о спектакле! Почему ты не смотришь на меня? Почему отводишь глаза? Я же спросил, я же задал вопрос…

– Не много ли вопросов для одного вечера? Ты утомил меня, mon cher… А когда меня утомляют, я не отвечаю ни на какие вопросы.

– Аглаша, Аглаша, неужели ты не видишь, что так нельзя? Посмотри на меня… прошу тебя, просто посмотри…

– Ой, уймись, Развалов! Поверь, когда мне будет на что смотреть, я посмотрю!

– Но почему, почему?.. Чем я заслужил? Тем, что хочу знать? Тем, что уже знаю, как тебя 2 ночи подряд обгуливал этот… графчик? Что сразу после твоего вшивого спектакля он увёз тебя за город? Он хоть кормил тебя в перерывах, Аглаша? Или так, устроил бенефис без выплат бенефициантке?

Она не выдерживает. Я надоел ей до чёртиков. За это время она ни разу не посмотрела мне в лицо – я для неё прокажённый, я мешаю её театру, её встречам, её радостям. Я оказался совсем не тем, кем казался ей поначалу.

– Ой, вот только не надо изображать себя ангельчиком! Ты и сам… ты сам… – Она ищет слово, чтобы забить его в меня, как гвоздь. Бедная Аглаша, слова всегда давались ей с трудом.

– Ты и сам таскаешься с кем попало! Думал, я не знаю? Думал, тебе можно?.. Полно, хватит твоих глупых нравоучений, я не желаю слушать!

Она вскакивает, бледная, нежная, отстранённая, брезгующая мной, задающим раздражающие её вопросы. Обида и отчаянье убивают меня.

– Аглаша, как же так… как же так… Мы же могли просто поговорить… Я…

– Да, ты, Илья, всегда только ты! Довольно, я же сказала, что утомлена. Ты не понял?Я не повторяю дважды. Все, кроме тебя, понимают с первого раза.

Все эти слова ни о чём. Это просто нагромождение слов. О чём мы пытались поговорить?..

– Аглаша, не будь ко мне так враждебна, прошу тебя. За что ты убиваешь меня? Для меня же есть только ты, только ты…

Она даёт прикоснуться к себе… А потом я вижу её лицо – она же просто терпит, пока я не кончу. В ней совсем нет любви. Я для неё стал кем-то из зала, проходным лицом. Я для неё больше не особенный, не единственный. И точно так, как она даёт трогать себя мне, она даёт и другим.

– Аглаша, – шепчу я, не отнимая от неё губ, – Аглаша, скажи мне, скажи мне… Аглаша… скажи…

Она знает, чего я жду.

– Илья, – вздыхает она. – Илья…

– Ты помнишь, ты ещё помнишь, как я люблю тебя?

– Да, я помню, Илья.

– Как я люблю тебя? Аглаша…

Она не понимает, она не понимает, чего я хочу. Пусть её любят другие, пусть десятки других, пусть я буду крайним правым в пятом ряду и мои следы затрутся чужими следами… но как мы любили, не должно забыться.

Ты понимаешь, Аглаша? Если наша любовь окончилась, это ещё не делает её хуже. Если всё испорчено, это ещё не значит, что то была плохая любовь. Давай запомним, Аглаша, давай запомним нашу любовь, какой она была…

На надгробии не надо высекать нас, какими мы стали в старости, с щеками, довисшими до паха… Пусть нас запомнят, какими мы были в лучшие годы… Аглаша… Один раз, один последний раз…

… Почему, Никитин сказал, девица спала на коврике?..

Дождалась чуда… Чудом будет, если я съем супу и он останется во мне.

Письмо без подписи: со мной разделяют склонность к поэзии и величают по имени-отчеству. Надеюсь, это не от родителей Никитина. Как только у его отца, уважаемого учителя прогимназии, получился сей урсус лохматус[86] вместо сына, не могу представить… Разве что кикимора в детстве подменила. Только подумать: стало быть, где-то в берлоге уже 40 лет мается приличный потомственный словесник, заброшенный туда вместо моего бирючины.

Это Аннабель-Ли в переводе незнакомого мне поэта. Сколько раз я читал её перед залом, и каждый раз умирал и рождался заново в конце. Не смешно ли, что я пою Аннабель, а таскаюсь с Аглашами? Да потому, что вторые на то и слеплены, чтобы с ними таскались такие, как я. Каждой вещи своё применение, отсюда и божественный порядок.

Потому-то Аннабель и умирает вовремя: чтобы не дать себя истаскать. А ну, поживи-ка он с ней лет 12 да поскреби ею по сусекам, станут ли серафимы завидовать… Куда там: они издадут вздох облегчения – отмучилась, кляча. И всё: никаких демонов в недрах земли, никакого ветерка из-под туч. Врач подпишет: воспаление грыжи. Надорвалась, подымаючи кадку солёных огурцов. О, я себе это представляю:

Оттого и случилось (как ведомо всем

В королевстве приморской земли), —

В кадке пуд малосольных огурчиков был

И убил мою Аннабель-Ли.

А любовничек подумает-подумает, да и не станет лезть в саркофаг ночным делом: почки, знаете ли, застудишь… да и что он там не видел? Она и до саркофага примерно так же выглядела, ну, может, и знавала деньки посвежее, но в целом осталась при своём, моя Аннабель для мирских утех…

Да я больше скажу: он и будет её саркофагом. Её любовничек с огурцами. Единственная разница между нами: что в его саркофаге укокошен ангел среди женщин, а в моём – пара потёртых жизнью цирцей… Ну, и кто из нас больший преступник? Он, бравший грязными руками и метший, метший ею нещадно по сусекам своей мерзопакостной жизни, или я, бравший грязным лишь грязное, прикладывавший к лядащему лишь лядащее, а чистому лишь молившийся?

Я, наверное… Ведь мои матрески[87] прежде тоже были ангелами, и ангельское завалялось в них где-то под трёхметровым слоем цирцейства, как мумия в древнеегипетском саркофаге… Не мои ли сусеки оставили на них толстые жирные наслоения облапанности, сластолюбия, лживости?.. Вдруг это я не дал им подставить себя кристальному ветру из-под туч и улететь с серафимами куда подальше от нашего королевства алчбы, от моей блевотни и пошлого тасканья…

… в неизбывной похабности… в дни стремительного выздоровления… преступлений прошлых дней…

***

Ты возьмёшь, и я возьму.

И, смешно столкнувшись лбами,

Мы отскочим, объясняя:

Ах, как глупо вышло с нами!..

Но слова замрут.

Ты уйдёшь, и я уйду.

Но спина твоя и плечи

Станут новыми и шепчут:

Рождена я этой встречей,

Мне лишь семь секунд…

Ты рискнёшь, и я рискну.

Там, где платят целовавшим,

За день я целуем дважды.

Ты ж средь гласных и согласных —

Несогласный звук.

Ты клянёшь, и я клянусь.

По твоим бурлящим волнам

Я идти стараюсь ровно,

Но порой я только Пётр,

А не Иисус.

Ты молчишь, а я кричу.

Ты скорее выпьешь яду,

Чем позволишь быть мне рядом.

Я ж твоею тенью стану,

Но не отпущу!

Ты любила, я люблю.

Тёплый прах былого счастья

Мне милее новой страсти.

В мире нет сильнее власти,

Чем любовь в гробу.

Ante supplicium (лат. перед казнью)

Ляля Гавриловна видит сон: она в доме, где провела детство. Всё страшно изменилось – теперь это бесконечный грязный этаж на несколько жильцов. Никем не замечаемая, Ляля Гавриловна поднимается по лестнице и отворяет – снуют чужие люди, слышны окрики и ругань из-за затворённых дверей; незнакомые образины пробегают прямо перед ней, не здороваясь. Всё серо и пего, неряшливо, неприветливо, кухонно-пошло. Неприятно поражённая, она идёт к своей старой комнате, ибо должна побывать там во что бы то ни стало, в этом и заключена цель всего происходящего.

Вот тёмный коридор перед её старой дверью. Неожиданно дверь уже отворена: внутри не протолкнуться от людей, они стоят на её потёртом ковре. Она может видеть свои старые вещи на обычных местах и зелёный виноград за окошком. Тревога охватывает Лялю Гавриловну: к кому это все они повернулись, оборотив на Лялю свои спины? Она не может даже ступить дальше порога и неловко маячит перед дверями, выглядывая из-за чьих-то затылков. Тревога её только усиливается: чей это голос доносится из дальнего конца комнаты? чьё это лицо мелькает, недосягаемое для её взгляда?

Увидеть, увидеть из-за десятков сгрудившихся спин… Ляля Гавриловна вертится, изголяясь как-то разглядеть, хотя всё больше знает ответ. Она изнемогает в смятении, не в силах войти в собственную детскую, подогреваемая всё более различимым голосом, который она узнала… В какой-то момент Ляля выхватывает один молниеносный взгляд: профиль юного, разрумянившегося, улыбающегося лица. Его лица.

И всё: начинается непонятное ей быстрое движение, вот она уже снова в коридорчике, вот в прихожей, а вот уже и на лестнице. Захлопываются двери, поворачивается ключ, голоса больше не гудят. Ляля одна на полуосвещённых ступенях. Тут раздаётся шум шагов… кто это? Сверху? Снизу? Ляля не должна показаться им на глаза! В смятении она просыпается в темноте с отвратительной тяжестью на душе и боится чёрных углов своей комнатушки.

Утром Ляля Гавриловна встаёт какой-то деревянной. Танюша робко здоровается с ней. Ляля идёт завтракать по ещё не мытым деревянным доскам коридора. У неё, видимо, что-то с лицом: Женевьев, свеженькая, уже надушенная, таращит на Лялю глазки и отодвигает свою тарелку. Хозяйка и другие, поздоровавшись, переглядываются и посмеиваются.

– Они думают, ты переругалась со своим дружком, – объясняет ей Танюша наедине.

У Танюши круглое лицо и нищие плечики. Она шепчется с Лялей с удовольствием и часто улыбается, что бы ни говорила.

– Давеча ты не ночевала, убегала из дому завуаленная, потом пришла вся убитая и не ужинала. Женечка думает, что ты, может быть, влетела. Она тебя не жалует, ты же знаешь.

– Это она тебе сказала? И ты что, просто слушала?

– Я же только пересказала тебе, Ляля. Зачем ты так? Почему ты не можешь нормально мне ответить…

– Сейчас я пойду, послушаю, как отвечают в подворотнях, как отвечают соседи, чтобы научиться говорить нормально, и тогда смогу отвечать тебе нормально, как вы все ждёте от меня! Ты же сама видишь, пока у меня не получается нормально! Если у тебя уже есть для меня подготовленная правильная фраза – ну же, скажи её мне, и я повторю, чтобы у нас получилось поговорить нормально!

Танюша опечалена, обижена, придавлена. И Ляля обижена, раздражена, у неё в глазах уже горят непрошеные слёзы. Вспыхнув, она поворачивается к Танюше спиной и уходит к себе.

На лекциях Лялю Гавриловну уже поджидает Шершеневская.

Проходя мимо Ляли перед звонком, она засовывает ей записочку за запястье перчатки и быстро садится на своё место, выставив каблучок.

Сегодня вы со мной едете ко мне в Пасси.

Ляля оборачивается к ней, но в этот момент Шершеневскую поднимают отвечать. Она что-то читает вслух, и Ляля понимает, что та не готовилась. Она уже который раз приходит неподготовленная, и преподаватели недоумённо поднимают брови. Торговый-то дом Шершеневской пообтрепался: был первого сорта, а стал первой марки, – остро пошутил кто-то из учителей.

Вот и теперь: Шершеневская старательно открывает ротик, как будто пытается подражать самой себе, какой она запомнила себя с тех дней, когда учила уроки. Но латынь выходит у неё настолько комичной, что все прыскают, а преподаватель жестом останавливает ответ и переходит к другому.

Шершеневская, кажется, ничего не замечает. Встряхнувшись, она сидит как ни в чём не бывало.

После занятий она идёт бок о бок с Лялей так, словно и сомнений быть не может: сейчас они вдвоём поедут в Пасси. Поперхнувшаяся собственным языком, неловкая, Ляля Гавриловна не соображает, как избежать этого.

О, где те чудодейственные слова – нормальные слова, – которых ей так не хватает, чтобы отказываться, соглашаться или объясняться на понятном другим языке! Откуда другие знают их? Неужели так прилежно слушали по подворотням, пока Ляля мучилась глухотой и немотой?

– Вон коляска, Эспран, давайте возьмём её.

– Послушайте, Ариша, мне лучше пойти к себе домой.

– Вздор, Ляля! Мы же уже всё с вами решили. Что это вы теперича вздумали пойти на попятную?

– Ариша, мы же ещё не решили. Мне надо домой, у меня работа.

– Ну, что вы такое придумали? Вас кто-то ждёт дома, что ли?

– Нет, меня никто не ждёт.

– Ну, вот видите! А работу вам когда надо, прямо сей же час, что ли?

– Нет, не сей же час, но я должна успеть закончить к завтрему…

– Ой, к завтрему всё вы закончите, Эспран, не будьте такой кислятиной! Эй, кучер, сюда!..

Ляля думает: как Шершеневская делает это? Как ей удаётся заставить Эспран? Ведь вот может же Эспран упереться на месте, перестать двигать ногами и не сесть в коляску. Как Шершеневская ей помешает? Не станет же она заносить Эспран, как чемодан?

Ляля Гавриловна всегда удивлялась тому, как осуждённые на казнь обычно сами шли на эшафот. К чему? – думала она. К чему самим идти туда, где они быть не желают? Раз палачам так уж необходимо, то пусть сами втаскивают их на помост. К чему жертве помогать своим же мучителям и самой доставлять себя на блюдечке на место заклания? Не желаешь идти куда-то – сделай милость, не иди! Никто не обязан лить воду на чужую мельницу и во вред своей собственной.

Рассуждая так, Ляля Гавриловна всегда представляла, как, окажись в таком положении, никуда не пойдёт. Ну да, просто станет на месте или, ещё лучше, ляжет. Пусть мучители попыхтят, пусть поднимают и несут её распластанное тело: Ляля не обязана делать их труд ни на йоту легче. Ведь это то же самое, как покорно пить поднесённый отравителем яд или подкинуть шулеру недостающую карту, дабы остаться им же обманутой. Глупо!

Но вот теперь Ляля сама шла к коляске подле Шершеневской. Она шла и поражалась себе. Стало быть, казнимые не упираются ногами и не ложатся поперёк дороги, что сделало бы казнь затруднительной для казнителей. Есть непонятная трагическая покорность судьбе в этом следовании за теми, за кем следовать совершенно не хочешь. Зачем же Иисус подлез под крест и понёс? Что бы такого могли сотворить ему солдаты, что было бы хуже уже творимого? Они уже стегали его. Что случилось бы, остановись Он и не пойди сам? Вероятно, родилось бы новое Евангельское сказание – о внесении Христа на Голгофу.

… А тот, кто звался Горлопаном Стражником, вынужден был поворотиться, ибо всякое движение прекратилось. И увидал он Спасителями не идущим, не стоящим, но поперек земли лежащим. И рек Ему, сраженный сомнением: почему не идешь, Боже, почему лежишь? И отвечал Тот: не иду и не стою, ибо умирать не желаю. То не я хочу, и не Отец мой хочет, то вы хотите. Так поднимите меня сами, раз дерзновение имели руку поднять на Сына Божия.

Преломляя ветвь, не жди, что сама разломится, и, поднимая тяжесть в гору, не жди, что сама поднимет себя, ибо то противно природе и Божьей воле.

И сотник бяше премного поражен, видя нежелание Спасителя пособлять мучителям в казнении самого себя. И долго совещались они промеж друг друга, и на распростертого Богочеловека не единожды глядели с изумлением, говоря так: нам же, солдатам римским, гораздо удобнее будет замучить Сына, ежели он сам пособлять казнению будет с охотою.

Аще теперь все казнимые пойдут на казнь с такой же неохотою, то что же это нам, солдатам римским, придется тогда самим страдальцев на заклание доставлять, в пыхтении великом и в поту вознося их на лобное место?

И с неудовольствием и хулой подняли крест тяжелый и несли. И, неся, солдаты говорили так: сегодня же потребуем от начальника нашего центуриона лишних 6 сребреников, ибо плетьми стегать невиннаго, при сем удобно сидевше, мы нанимались, а трудиться и десять потов проливать, как какие-нибудь виноградари на винограднике, не нанимались.

И со слуху противной хулой поднимали было Сына, но тут колени у них подгибались, и роняли, от земли не оторвав и на полмизинца. Многие были тому свидетелями и громко молились вслух по обеим сторонам дороги, видя в том чудо. И три раза поднять силились, и трижды не могли.

На четвёртый же раз так изнемогли, что хула иссякла на вспенившихся устах солдат, бешеным псам уподобившихся. И тогда подняли Его мирно и несли. И, переглянувшись меж собой, рекли: как были уста наши осквернены хулой, так были мы слабы, что малые младенцы. Теперь же мы сильны, как быки. Что это, Господи, если не чудо?

И Сын отвечал им: се труд, труд облагораживает человека.

Те же, неся Святую ношу, ощутили на себе Святой дух, и так, заливаясь слезами, дошли до Лобнаго места. И там сгрузили Сына, но от превеликого стыда не могли в очи Ему взглянуть. Очи же Страстотерпца залило кровью, и в душе стражники испытали облегчение, что Он не видит их, хотя было в том облегчении изрядно желчи, и рыдали они тем горше.

Он же кротко взглянул на них, рекши: аще прегрешения ваши зело велики, то как же вы надеетесь столь умалиться, дабы я вас не увидел?

А они вопрошали: что же нам делать, Господи? Ведь прегрешения наши таковы, что стань мы с ними напротив райских врат, то уподобимся Синайской горе.

Спаситель же отвечал: как донесли вы меня на сию гору, едва скинув с уст бремя хулы, так и душу свою донесете до райских врат, аще уверуете истинно и откажетесь от своих нечестивых деяний.

И после казни те стражники, вслед за долговязым сотником своим, побросали оружие и стали проповедывать веру в Единаго Бога, разойдясь по всем сторонам света. С тех пор зовутся они Святыми Вносителями на Гору. А Горлопан Стражник после крещения стал зваться Стефаном Телодержцем, ибо, неся в гору, поддерживал Христа под спину, и кровь с рассеченной плетьми спины Христовой обильно изливалась на него и пропитала ему весь хитон. Хитон оный хранился в Иерусалиме, уцелев во время Крестовых походов и пожаров, и прозван был Кровяным покровом. Другое имя святого – Степан Охульник, ибо поносил Сына, пока, узревши чудо, истинно не уверовал.

… Переехали через мост, въехали в пригород, прокатились по дороге между деревушками Пасси и Отей, вынырнули из тени в ослепительный серебряный свет солнца и розового миндаля.

Потом коляска снова нырнула в тень, въехала в квартал Дарю и остановилась у кромки узкого тротуара.

– Нам на второй этаж, видите вон там – это мои окна.

Шершеневская берёт Лялю под руку, и они входят не через парадный вход, а через дверцу в проёме каретного въезда, поднимаются по деревянным ступеням до красивой тяжёлой двери общих сеней. В коридоре постелен пёстрый ковёр, с кухни несёт гречневой кашей.

Комната оказывается очень просторной, как зала. Ни ширм, ни драпировок нет, кресло оголтело выставилось перед подоконником, точно позабыв после бурной ночи, где ему следует быть. Слева стоит пианино – напоминание о матери Шершеневской. Кажется, та рассказала Ляле по дороге, почему мать уехала, но Ляля не слушала. Открытая дверь направо – это, должно быть, спальня Шершеневской.

– Ляля, станемте пить чай и разговаривать. Я тут пока живу без слуг, только при кухне есть девушка. Я схожу, распоряжусь насчёт чая, а вы пока посидите. Тальму со шляпкой можете на тумбе бросить, если хотите.

– Ариша, может быть, мне лучше пойти с вами?

– Нет, посидите, Лялечка. Зачем вам идти?.. Посидите, я скоро.

Шершеневская выходит и снаружи запирает на ключ. Пару секунд слышны её скорые шаги. Зачем ей надо было запирать? Ляля Гавриловна подходит к подоконнику: по улице медленно прокатывается чёрная закрытая коляска; старичок выходит из аптеки на углу, придерживая трость. Ляля приоткрывает форточку и чувствует дуновение тех сияющих лужков, вдоль которых они с Шершеневской въехали в предместья полчаса назад. Старичок слышит скрип рамы, поднимает голову и кивает Ляле. Она кивает ему в ответ.

Извозчик Сусу уже всему Парижу рассказал о её двух франках?.. Софи не забыла про уксус?.. Ну конечно, конечно, вокруг достаточно людей, чтобы напомнить ей… Вскорости придётся уже оберегать его сон от желающих оберечь. Танцовщица Родникова оберегает… Господи, можно хоть секунду не думать о танцовщицах?

Поворачивается ключ в замке. Шершеневская заходит с чайным подносом и, по-птичьи глянув на Лялю Гавриловну, шумно ставит поднос на стол и так же шумно начинает говорить, будто распахнув окно с сотней криков, звуков и перестуков Ляле в лицо.

– О-о-ох, Ляля, я еле дверь открыла с этим подносом! У нас всегда девушка чай разливала, баба самовар ставила, но я ничего, учусь, как видите!.. Эта дура на кухне меня чуть не обварила, представляете! Только у меня пряников нет, ничего? Хотите сухариков?

Шершеневская показывает ей пятно, и Ляля Гавриловна смотрит на её платье: оно из бериллового оттенка шёлка наивысшего сорта, грогроновое скорее всего. Его наверняка заказывала Шершеневской мать за большие деньги. Родители Шершеневской, наиболее вероятно, если не из дворян, то из именитых горожан или купцов не ниже первой гильдии.

– Ариша, всё и так чудесно… не тревожьтесь, пожалуйста. Я всё равно не ем пряников.

– Ох, как же так, Ляля? А я девушку уже услала в лавку за пряниками. Будем с вами пряничать! Не звать же её обратно, она уже убежала, наверно!

– Ариша, говорю же вам, мне пряники без нужды… Простите, но я, может быть, и не успею дождаться пряников – мне ведь скоро пора домой, помните, я вам говорила?

– Всё, ничего не слушаю, пьём чай! Смотрите, какого я сахара наколола нам. Я сама колола, для вас, вы куксик неблагодарный! Вы умеете пить чай по-южнорусски? Так пьют казаки. У нас была одна казачка – Феодора… Однако вам, может быть, скучно? Это потому, что мы сидим без книг…

Шершеневская вскакивает и сгребает с печной полки сразу 3 книги, кладёт их на стол рядом с подносом. Верхняя книга напечатана на немецком, которого Ляля Гавриловна не знает.

– Вы знаете немецкий, Ариша?

– О, разве совсем немного!.. Я вам рассказывала, что побывала зимой в Германии? Вот где настоящие люди! Теперь я думаю, что не побывай я в Германии, а останься в России, то я бы вообще осталась в девицах навсегда…

Потом, как бы вспомнив что-то, Шершеневская улыбается и разглядывает Лялино лицо:

– Ну давайте, милочка, расскажите мне о своём амурчике. О, не мучьте меня, я же умираю от любопытства!

– О каком… каком амурчике?

– Ляля! Право, вы злючка. Ну, о том осанистом богатыре… У вас их несколько, что ли, Ляля, что вы сами не помните, о каком?

– Несколько? Ариша, да о чём вы вообще?

– О, вот и попалась! Теперь я вижу, почему вы давеча в непонятки всё играли: какой амурчик, не знаю никакого амурчика, – хотя я вас вместе видела собственными глазами… Просто он герой не вашего романа! Но есть же и герой, верно? Полноте вам ломаться, Ляльчик, мы же девочки!..

Ляля попёрхивается чаем и не может донести чашку обратно до подноса, не расплескав. Вместо того она прижимает её к груди обеими руками. Горячая чашка греет, как маленький жёсткий котёнок, её жар начинает колоть Ляле грудь, как будто котёнок и правда царапается.

– Ариша, я…

– Ой, Лялечка, вам что, подурнело? Нет? Хм, я и не знала, что у вас всё так серьёзно. Он вас что, уже водил к себе? Постойте, я, кажется, знаю, кого вы прячете. Это тот, который четвёртого дня читал у нас про что-то там, да? Развалов, с такими волосами? Ох, Ляля, он же какой-то сухоточный!

– Почему… почему вы думаете, что это Развалов?

– Но я же права, не так ли? Ну, почему я так думаю… Например, потому, что вы тогда же, четвёртого дня, передали ему записочку, и он вам после ручку лобызал перед каретой… Это во-первых… А в той записочке, верно, вы с ним уговорились о rendez-vous[88], потому что тем же вечером и приезжали к нам сюда в Пасси. Это тянет на во-вторых, не правда ли, Лялечка? О, полно! – вы что, удивлены? Думали, я не знаю ничего? Вы смешная, ну вы и котик!

Шершеневская смеётся, округляя слепленный из нежных пионов и черешен ротик в овальный нулик. От горячего чая её губки лоснятся. Она с наслаждением похохатывает, как бы игриво катаясь спинкой по сказанным словам.

– Да сами посмотрите в окно, если мне не верите: ваш Развалов живёт от нас через улицу! Отсюда едва ли 10 минут до его хором.

Ляля Гавриловна невольно оборачивается к окну в направлении, указанном Шершеневской: там, в 10 минутах от неё, сейчас находится он. Ляля никогда не бывала в Пасси при свете дня и ни за что не узнала бы улицу. Чашку она всё ещё сжимает в руках. Чай подстыл, Ляля подносит его к губам, но во рту у неё, видимо, что-то заглохло: он не делает глотка, как бы Ляля ни старалась. Пей, окаянный! – пей этот чёртов чай! Но рот упёрся намертво, и она ничего не может поделать с его несвоевременным упрямством, так что на глазах у неё, разумеется, уже кусаются позорные и злые слёзы.

– Ой, Лялечка, вы смутились? Charmant, как очаровательно! Вы помолвлены? Я просто дрожу от нетерпения, вот, глядите на руку! – дрожит, видите?

В этот момент за дверью, кажется, раздаётся то ли шорох, то ли скрип половиц, и Ляля Гавриловна поворачивает голову к звукам. Но никто не стучит, не шаркает, не топает мимо, а Шершеневская налетает на неё с удвоенным усердием, шурша мерцающим шёлком своего грогронового платья и пытаясь ухватить Лялю за руку:

– Лялечка, я сейчас разрыдаюсь, я ничего не могу с собой поделать!.. Вы такая счастливая, боже мой, вы такая… – На лице её, впрочем, не видно никаких слёз. – Это, конечно, страшная тайна! – я всё понимаю, от меня никто не узнает. Но вы должны довериться мне, понимаете? Я теперь посвящена в ваш секрет и помогу вашему Развалову в этой треклятой западне, но вы должны во всём мне доверять.

Ляля Гавриловна не успевает отвечать Шершеневской, настолько стремительно из уст у той вылетают всё новые и новые откровения. Ей хочется ударить Шершеневскую, чтобы она замолчала, хлестнуть её прямо по нежно-розовым черешням губ, чтобы звуки заглохли в ней. Схватить тяжёлую немецкую книгу со стола и бить Шершеневскую по лицу. Будь у Ляли большие клыки или когти, она бы порвала Шершеневскую и её берилловый шёлк в мелкие ошмётки. Лялю резко умывает такой ненавистью, что она вздрагивает. Шершеневская замечает это.

– Ах, Лялечка, вы дрожите! Это я вас разволновала. Мне так стыдно, но что я могу поделать!

За дверью опять скрипят половицы. Шершеневская повышает голос, как будто надеясь заглушить эти скрипы:

– Вы теперича невеста, это решённое дело, вам нечего бояться. Но что он подарил вам в знак вашей помолвки, а, Ляля? Развалов, что он дал вам в залог любви? Что-то драгоценное, не так ли?

Заглохший мотор Лялиного рта наконец приходит в чувство.

– Ариша, ради Бога! Что вы такое несёте… я просто не верю своим ушам! Какая помолвка? Какие драгоценности? Мне кажется, или вы бредите, или я!..

– Ляля, не отпирайтесь, милочка… Ну же, помогите себе и ему – ему, слышите, Ляля, ему? Ведь эти драгоценности ему не принадлежали, его за них погубят, Эспран! Это вы понимаете?

Так, значит, Шершеневскую просили выпытать у меня про какие-то драгоценности, мелькает у Ляли Гавриловны. Господи, что за драгоценности? Единственной драгоценностью, которую Ляля видела у Развалова, были его серебряные часики, но и те у него украли. Неужели Шершеневская и те, кто подослал её, затеяли всё это ради маленьких серебряных часиков?

– Погубят? Ариша, да о чём вы говорите? Кто погубит его? Он же ни в чём не виноват, на него самого напали! У него всё отняли, Ариша, а его самого бросили умирать рядом с коммунальным кладбищем!..

Не выдержав, Ляля наконец вскакивает и отходит к окну, так что теперь между ней и Шершеневской стоит подбоченившееся кресло.

– Как это отняли? Ляля, вы точно это знаете, он сам вам сказал? Кто отнял?

– Господи, Ариша, да что с вами!.. Да, я сама видела краденную от него вещь в руках извозчика, так что да, у него нет того, что вам надобно.

На этих словах громко хрустнул замок, двери отворились, Шершеневская вскрикнула и скакнула в сторону.

Страшный крик на пустой улице (часть 1)

На другой день до самого обеда я лежу, читаю, терплю Никитина, ем crème chantilly[89] с ликёром, пью мясной отвар, пью немного мерло, пью немного каберне и вообще всё, что угодно окружающим влить в меня. По глазам Никитина я вижу, что вчера он ожидал от меня или нервную горячку, или чахоточную, или некробиозис. Теперь же он увлечённо поглощает мой crème chantilly бездонной пастью, а меня – нежным взглядом.

Именно в эти дни я особенно отчётливо ощущаю на себе давление прожитых лет. В старые годы, выпив лишнего и заболев, я мог преспокойно выждать, пока меня выворачивало наизнанку, отлежаться до обеда, а после в здравом рассудке и трезвой памяти поехать в издательство и в литературный салон. Не то теперь: меня мучат не банальные похмельные дурнота и ломота, но вся моя физическая конструкция трещит по швам. Я едва ли не слышу, как стонут внутри мои органы. Анафемский абсент!

Мне недостаёт фантазии вообразить, как это он довёл меня до притона на окраине, если верить Никитину. Притон?.. Фи, Никитин, ты не находишь, что это… вульгарно, что ли? Да-да, кое-кто отпарирует, что я и сам порядком вульгарен. Но мне, по крайней мере, уже не 17 лет, чтобы проситься в притон. И меня вряд ли назовёшь морфинистом или любителем опия, чтобы дни стирались у меня из памяти охапками. Случалось, я заезжал в модные заведения, но там на оттоманках бывали подлокотники из слоновой кости и обивка из утрехтского бархата, а опий нам сервировали в таких трубочках такие лакеи, у каких от слова притон носы бы поскручивало набок.

В 90-х и пирушки бывали поудалее, и пили мы злее. В последние-то годы я особо и не буянил. Но притон?.. И слева, и справа, и по центру всё во мне так надрывно стонет, как будто носы набок поскручивало не лакеям, а моим селезёнкам и печеням. Я прикладываю к ним изнутри прохладный crème chantilly, но стоны не унимаются.

После обеда начинаются посетители. Вначале приходят французы из жандармерии. Софи залетает в комнату и подтыкает со всех сторон одеяло, чтобы они ненароком не увидали какой-нибудь торчащий палец. Софи, ангельчик мой, это же палец, а не Медуза, он не обратит их ни во что позорящее мундир.

– Рады видеть вас снова в чувствах, – говорят те. – Давеча, как мы приходили, вы не были в должном состоянии, чтобы отвечать на вопросы, но не извольте беспокоиться: сосед ваш Никитин, доктор Конфежу и прислуга на многие вопросы нам ответили. Примите же сердечные извинения за то, что в нашем ведомстве на вас напали так жестоко, обокрали, нанесли оскорбление и вообще поместили вашу жизнь в опасность. Смеем уверить, что такое никогда более не повторится и что Мсьё в Париже пребывает в полнейшей безопасности.

– А что душегуб, найден ли? – спрашиваю я.

– Об этом распространяться не имеем права, – говорят мундиры. Можем сказать только, что этот самый душегуб, по наибольшей вероятности, и напал на Мсьё, так что вам надо радоваться, что вы остались жить и наслаждаться услугами такой прелестницы, как сей свеженький розан, – и тут жандарм подмигивает нашей Софи.

– Мсьё, по-видимому, опытный цветовод.

– Ну, во всяком случае, умею заметить лучшее, – с достоинством говорит тот.

И продолжает:

– Скажите нам только вот что: что вы сами помните после того, как вышли из ресторана Versaillais в ночь убийства?

– Темноту, – говорю я, – и ржание лошади.

– И всё?

– И всё.

– Bien, bien, значит, экипаж… Что-то ещё, может быть, помните?

– Я и вчерашний-то день с трудом помню, Мсьё жандарм, – отвечаю я. – Меня как будто коляской переехало.

– Однако все кости целы, не так ли? – смеётся жандарм. – А о чём вы говорили с убитым в ресторане?

– Я пенял ему, Мсьё жандарм, что по его милости оказался вынужден читать перед курсистками лекцию и целый час выставлял себя дураком перед тридцатью симпатичными барышнями. Мсьё Кончиковский в тот день не смог читать сам, и мне пришлось взять на себя его обязанности. Жаль, что это последнее, что мы сказали друг другу, но былого не воротишь.

– Bien, bien, былого действительно не воротишь. Русские Мсьё такие философы, этого качества нападение душегуба не смогло у вас отнять, если позволите мне так выразиться. Вы чего-то недосчитались после того, как проснулись?

– Мои карманы совершенно пусты, в них даже зубочистки не осталось.

– А у Мсьё убитого вы успели приметить какие-то ценности в тот день? Его тоже, по всей видимости, обокрали, и мы до сих пор устанавливаем, что именно у него забрали.

– Извините, но о ценностях Мсьё Кончиковского я ничего не знаю.

– Bien. Что ж, Мсьё Развалов, извольте составить для нас точную опись ценностей, пропавших из ваших карманов. Мы придём позже, чтобы принять от вас эту опись. Зубочистки можете не учитывать, – улыбается жандарм и, посмотрев на меня с состраданием и поклонившись, выходит. Серьёзно? Неужели я так плох, что при виде меня даже у лысоватого жандарма увлажняется взгляд? Никитин, давай скажем ему, что это я задушил Кончиковского, может быть, тогда он начнёт меня уважать.

– Не стони, Илья, – бурчит мне Никитин, сдерживая смех. – А Кончиковского не задушили, а зарезали. Тебе стоило бы это знать, если хочешь, чтоб тебя уважали… И бежит следом за жандармом.

… Илья, ты не спишь? Тут опять к тебе, модный ты хлыщ. Но это снова не барышни, так что я тебе не завидую.

На этот раз я никого не хочу встречать лёжа, как чахоточный. Никитин, помоги надеть штаны. Нет, ничего не кружится. Можешь считать меня crème chantilly на ножках, я теперь воздушней, чем Аглаша на сцене… Завяжи, Никитин, и молча, если сможешь. Ежели что, так мне не с колокольни падать, а выше своего роста всё равно не упадёшь.

Да, это не барышни. Заходят помощник Ковалевского Проталинин и секретарь, Чертков вроде по фамилии. Я встречаю их по-байроновски – полулёжа в кресле. Пусть думают, что хотят.

Ах, какой восторг, да вы совсем здоровенький, Илья Ефимыч. Мы, ей-Богу, не ожидали-с… Мы уполномочены нашей Высшей школой общественных наук и самим Ковалевским Максимом Максимычем справиться о вашем самочувствии и выразить глубочайшее, просто наиглубочайшее разочарование, что вам пришлось так пострадать, и пятое, и десятое…

Коль скоро вы, милейший Илья Ефимыч, в некотором роде причастны к Высшей школе, которую мы представляем, и выставились, так сказать, страдающей стороной одновременно со злосчастным Г-н Кончиковским, то мы обязаны со своей стороны разобраться в происшествии. Мы, само собой разумеется, будем действовать в полном согласии с парижской полицией. Но как полицейская жандармерия не считает себя обязанной докладывать нам о результатах, так и мы де-факто не обязаны ни о чём их извещать, надеюсь, вы понимаете…

Так вот, как бы начать… Наш директор, Ковалевский Максим Максимыч, в общем-то, оказался весьма опечален слухами, – только слухами, уверяю вас, но всё же! – что убитый Г-н Кончиковский как-то, в общем, сносился с анархистами или, не дай Бог, революционерами, м-да-с… Вы, полагаю, отдаёте себя наиболее ясный отчёт, что господин директор и все мы – убеждённые монархисты и верные слуги нашего батюшки-царя, м-да-с… И если личность Бальмонта Константина Дмитрича хоть и… замарана кое-каким скандалом на родине – Казанские волнения в марте сего года-с и прочее-с, – то он всё равно фигура-с и великий поэт современности, и господин директор это признаёт и потому принял радушно Г-на Бальмонта в стенах школы… Г-н Бах тоже уважаемый человек и поддержал Г-на Бальмонта в его благом порыве… Прочитать о Толстом – поистине бесценно, ах! – какое служение, какое приобщение к русским корням…

Однако с Г-ном Кончиковским мы такой ясности, как ни искали, так и не нашли-с. Вот Константин Дмитрич, например, прежде его особо не знал и повстречал только накануне чтений, когда тот сказался приглашённым Максимом Максимычем и вошёл в Школу в качестве русского писателя. И мы сами-с ни о чём не спрашивали, ибо считали этого господина приятелем господ Бальмонта с Бахом. А они, соответственно, полагали его приглашённым нашей стороной, вот так-с… Но вот что оказывается: никто его так-то и не приглашал… курбет-с!

Поймите правильно: к многоуважаемому Константину Дмитричу мы никаких жалоб не имеем, он издаёт свои совершенно прелестные сборники, мы их читаем и наслаждаемся… Но Г-н Кончиковский-то, как оказывается, сборников никаких не выпускал, вот так конфуз! С каких же пор он, спрашивается, русский писатель?

Опять же, Константина Дмитрича в вечер трагедии ежесекундно видели 20 человек, а вас до вчерашнего дня как… как корова сожрала, вы уж извините сердечно. Как к поэту, к видному человеку искусства, у меня к вам вопросов нет: тоже читаем, тоже наслаждаемся-с… Но вот диковинное совпадение: на Кончиковского покушаются, и вы у нас моментально пропадаете. Как, знаете ли, дивненько! И вот потому мы и спрашиваем вас, Илья Ефимыч: может быть, вы что-то знаете о Г-не Кончиковском?

Проталинин похож на покойного Кончиковского своей неблагородной манерой юлить и облизываться на сложных местах. Я слушаю его, слушаю и жду, к чему он клонит. Видимо, это их последняя надежда – что я приволок в школу Кончиковского. Они уже пришли сюда в убеждении, что я и приволок. Или уволок – на тот свет.

– Нет, – отвечаю я, – не знаю. Я и повстречал его впервые в жизни у вас, на улице Сорбонны.

– И про его связи с анархистами не слыхивали?

– Сейчас от вас услыхал.

– И что он привёз с собой из России определённые… вещи, не слыхали?

– Только намёки и полунамёки.

– От кого, позвольте полюбопытствовать, намёки?

– От парижской жандармерии, от студенческого общества и от вас.

– Вот оно как! И каким же боком вы связаны со студенческим обществом, Илья Ефимыч? Вы, уж простите мою прямоту-с, давно не студент.

– Как вы ко мне пришли, так и они давеча приходили. У меня тут уже два дня проходной двор, а я что-то всё полёживаю и никому в аудиенциях не отказываю.

– Вынужден повторить вопрос, Илья Ефимыч: объясните прямее, при чём тут студенческое общество?

– Я, конечно, при их посещении присутствовал только формально, то есть в лёжку горизонтально, но оное сообщество вроде бы уполномочено расследовать происшествие с российскими подданными в Париже, вот Г-н Никитин это слышал и мне передал.

– Как он мог такое слышать, Илья Ефимыч, ежели студенческое общество ничего у нас не расследует! И уж, тем более, никуда официально не уполномочено. Они селят студентов по жилым домам, организуют им обеды и ищут им заработок, ежели те начинают бедствовать, вот и вся их уполномоченность.

Никитин, прежде, по привычке своей, сидевший в присутствии должностных лиц смирно, не утерпел и вскричал:

– Вам виднее, конечно, это вы же в школе студентами заведуете, но оные господа ясно нам сказали: уполномочены, натурально, значит, удостовериться. Тогда кого мы, по-вашему, пускали к себе? И в чём они у нас удостоверялись битый час?

– Вот это и я хотел бы знать, любезные господа. Слишком много неясностей, а ведь мы открыли школу только в прошлом году, и вот уже: труп-с, кража-с, покушение-с… анархисты, будь они неладны!

Мы с Никитиным переглядываемся. Он молча идёт к хьюмидору, угощает меня и Проталинина сигарами и закуривает сам. В этот момент с дальнего конца улицы раздаётся хлопок со звоном и следом – резкий крик. Мы вскакиваем и бежим к окну…

Страшный крик на пустой улице (часть 2)

Нервы были настолько взведены, что Шершеневская подпрыгнула и взвизгнула, когда дверь распахнулась и вошёл незнакомый господин, задевая дверную раму саженью плечей. У Ляли Гавриловны сильно билось в висках, и она подумала: слава те, Господи, что Шершеневская тоже в комнате.

– Сударыни, сударыни мои хорошие, румяные, пригожие!.. что за вскрики! Вас же в коридоре слышно. Сейчас набегут соседи и будут спрашивать, кого тут убивают веником.

И он добродушно, легко смеётся размашистым обаятельным смехом: ах-ах-ах-хах-хах. Шершеневская моментально размягчается и присоединяется к его смеху – у неё смех упругий, мелодичный, как маленькая рулада: ой-хох-хох… Не переставая так подпевать, она аллюрчиком скачет к вошедшему с протянутыми руками и, кажется, тонет плечами в одних только его ладонях. Но он не завершает объятья:

– Аришенька, представь же меня, голубушка! Вот щебетунья, право! – и не представит, пока трижды не попросишь!

– О-о-ой, как же я забыла, вы же ещё не знакомы!.. Лялечка, знакомьтесь: Илья Аркадьич Аникушин – мой муж.

– Аришенька! Мы же уговаривались, что это пока наш секрет.

– Ах, Илюсик, неужели тебе сложно хоть 5 минут позволить мне гордиться моим великолепным мужем?

Шершеневская оборачивается к Ляле Гавриловне:

– Вот так, Лялечка! Я, как видите, теперь уже не Шершеневская, а Ариадна Аникушина. Две А – такая красивая анаграмма!

Лицо Аникушина, впрочем, не кажется Ляле таким уж незнакомым: с глянцевитыми щеками, алеющими по-лубочному, он видится Ляле этаким гигантским Петрушкой, только не в красном колпаке, а в лучезарном цилиндре. Где она встречала его прежде?

– Почему бы нам не присесть и не выпить чаю, а, сударыньки?Аришенька, на тебя одна надежда: ты уж сходи, хозяюшка, вели кому-нибудь поставить кипяточку, – добродушно говорит Аникушин, садясь. – Ляля Гавриловна, вы наша гостья, садитесь же, не стойте – в ногах правды нет.

Ляля Гавриловна не может отцепить руки от подоконника и продолжает стоять.

– Иди, Аришенька, иди, мы никуда не денемся, будем ждать чай и скучать без тебя.

И он ласково шепчет что-то Шершеневской на ушко. Та упархивает и запирает за собой дверь на ключ. Аникушин обращается к Ляле спокойно, ласково:

– Ляля Гавриловна, вы так и будете стоять? Бог с вами, стойте, если желаете. Ну-с, так что же вы решили?

– Что решила?

– Я не Ариша, мне можно лапшу не навешивать. Ляленька, я всё знаю. Так вы что ж, надумали отдать мне вещички спокойненько, без препирательств, чтобы потом выпить горячего чайку и забыть все неприятности?

– Что отдать? Я не знаю…

– Зато я знаю, голубушка. У вас с ушками что-то? Угомонитесь вилять-то. Ваш жених вам вещички дал – дал, а они евойными были – никак нет-с, совсем не были. Оказия! А теперь скажите мне: оно вам надо, чтобы такого прекрасного человека не стало ради каких-то безделиц? Как, по-вашему?

– Как не стало? Кого не стало?

– О-ох, Ляленька, намучается с вами будущий муженёк ваш, ох и намучается!..

Аникушин несколько минут молча разглядывает прилипшую к подоконнику Лялю Гавриловну. У него светлые масленые глаза, настороженные и смеющиеся. Волосы у него тоже светлые, в них остались ровные бороздки от расчёски. Когда он сидит, стула под ним совсем не видно: стул утопает в его богатырском теле, как до этого утопала в его руках Шершеневская.

– Мы ведь с вами встречались где-то, не правда ли, Ляля Гавриловна? А? Может, в школе, а может, в столовой… Я же студент, как и вы-с… Общественные науки-с! За одного учёного трёх неучёных дают, ах-хах-хах!..

Они опять молчат. Ляля Гавриловна думает: удастся ей пробежать мимо него к двери, когда Шершеневская придёт и отопрёт? Нет, он одной рукой дотянется до двери. А если застучать по дверям и закричать? В коридоре же пусто, а в соседних комнатах всё-равно ничего не будет слышно – из-за тяжёлых дверей-то. У неё даже в глазах темнеет и шумит в голове.

– Ладно, – вздыхает Аникушин, – давайте уговоримся: ничего не надо говорить, вы просто отдаёте мне драгоценности, и… все будут живы-здоровы, как вам такое?

Ляле Гавриловне ясно, что из-за какой-то абсурдной путаницы Аникушин свято уверен, будто она наложила руку на драгоценности, причём якобы передал их ей именно Развалов – её жених.

Как, когда, в какой момент своей жизни дала она Аникушину повод так полагать? Это дико, дико и глупо, дико и безумно. И он, дражайший Илья Ефимыч, он-то каким боком в эту дикость угодил? Боже, что же приключилось той ночью, когда он пропадал?.. Они следили, следили за ним и за ней! – следили вечером смерти Кончиковского, следили после. Боже, неужели ради каких-то жалких часиков и подобной ерунды они будут вредить ему?

– Как там Развалов, поправляется? – звучит голос Аникушина, словно угадавшего ход её мыслей по какому-то движению лицевых мускулов. – Вот и пусть поправляется. Вы же не хотите, чтобы выздоровление его нарушилось?

Он даёт ей время осмыслить сказанное. Минуты тянутся, тянутся. Внутри у Ляли Гавриловны постепенно всё начинает кипеть, как в кастрюльке с плотно закрытой крышкой. Ей кажется: ещё 5 минут такого мучительного стояния – и её разорвёт, а вместе с ней и полдома, как бомбой.

– Бросьте, Ляленька, ну на кой они вам? Что вы их, солить будете? Поберегите лучше здоровье женишка, вот вам мой совет. Что, если мои друзья уж у него в гостях, а? Может, они только знака от меня ждут, а?

– Вы думаете, что у меня есть ценности… но у меня ничего нет. И у… и у Ильи Ефимыча нет! Я сама, своими глазами видела его вещи у извозчика, его часики… извозчик обокрал его и завёз на окраину, понимаете?

– Какой такой извозчик?

– Боже, как вам его описать… Немолодой такой, в цилиндре… Он работает в Le Gant Rouge, в таверне…

– Ах, так вот где, в Le Gant Rouge! Так с этого стоило начинать. А вы сами, простите, что там забыли?

– Я… я беспокоилась за Илью Ефимыча и… и справлялась о нём в разных тавернах и… и… ресторанах.

– И в Le Gant Rouge справлялись?

– Да… я была не уверена, где встречу его…

– И это было пятого дня, верно?

– Пятого? Нет, не пятого, а четвёртого.

– Ну да, конечно. Наконец вы хоть поняли, что отмалчиваться вам проку нет. Нет-нет, не извольте волноваться – извозчика я проверю, брал он что-то у Развалова или не брал.

Аникушин встаёт, но не приближается к Ляле, а прохаживается по паркету перед дверью.

– Примечательно, что вы знаете и про извозчика, и про Le Gant Rouge, Ляленька! Но это многое объясняет. Что вы искали Развалова – я вам, допустим, верю, но что драгоценностей в глаза не видали – тут вы уж простите, но не верю! А знаете, почему? Да потому, что слишком много вы знаете для таких невинностей, сударынька!

Аникушин волнуется и касается своих волос, но тут же достаёт гребешок и тщательно причёсывается, оставляя новые бороздки.

– Когда той ночью, пятого дня, прибыл я в Перчатку и увидал там вашего Развалова, я сразу многое заподозрил! Я его моментально обыскал, но драгоценностей при нём не было, только записочка с предупреждением на моё имя за подписью – N.

Чью-с угрозу он доставил, а?Но мы не трусливого десятка! Извозчик, говорите, его успел обчистить? Ну, что ж, очень возможно: он там уже хотя бы полчаса лежал, когда я наконец примчался. А Максим, наш извозчик, говорит: этого чужого барина таким уж привезли, ничего не знаем-с! Мы, говорит, вас под Versaillais, как и был уговор, укромно ждали – ждали, вы сели – мы поехали. Приезжаем, открываем – а вас-то и нет, только этот поперёк сиденья лежит и трепыхается! Хм-м… Извозчик, значит?

Аникушин уже не выглядит таким ласковым, как в начале беседы. Порывисто шагая, он говорит с Лялей, будто она пребывает в полном курсе дел. Это тревожит Лялю Гавриловну.

– И когда этот миздрюк Кончиковский только успел! Я видел, конечно, как они с Разваловым что-то обтолковывали в Versaillais, но кто мог подумать, что он показал нам фигу! Я к нему, а он, слышу, Развалову говорит: нам, крысам, порознь, мол, нельзя, – и припускает от меня к дверям!

Почему Шершеневская не возвращается, думает Ляля Гавриловна. Уже прошло столько времени, что можно было два самовара накипятить. В эту секунду ей слышится уже знакомый скрип половиц за дверью: так та никуда не уходила! Она, как и Аникушин до неё, просто подслушивает в коридоре. Она не придёт, не отопрёт, не прервёт этот тягостный tête-à-tête, пока Аникушин сам не решит и не подаст ей сигнал…

– Я за ним во двор, трясу его, а он знай врёт: не привёз, говорит, ещё на границе всё отобрали-с… Я достаю ножичек и – только показываю ему: не балуй, мол! Вдруг ни с того ни с сего ваш Развалов как вывалится из ресторана нам на голову! Кончиковский дёргается и – сам себя насаживает на ножик, как рыбёшка, ей-Богу! Как вам нравится, а? Я с ним, стервой, к стеночке, где потемнее. Через минуту выглядываю: никого-с. И зачем, скажите на милость, Развалова угораздило так нахрюкаться, чтобы в чистом поле аукаться?..

Аникушин обращается прямо к Ляле Гавриловне. Он смотрит ей в лицо сверху вниз, ещё больше раскрасневший, вспотевший, утирающий лоб платком.

– И кто, по-вашему, виноват? Уж не я-с. А его кто, Развалова бишь? Он в Перчатку уже приехал дохленьким… У нас его только выволокли да пообыскали. Падаль-с, вы уж извините, чистая падаль-с…

Говоря так, Аникушин нарочно посматривает на Лялю Гавриловну. Он хочет, чтобы я как-то выдала себя, думает она. Господи, если бы мне было что выдавать!

– Испускал последнее дыхание-с, Ляленька, уж простите за горькую правду. Мы и отвезли-то его в заведение Madame Арманды из милосердия, чтобы он там полежал напоследок… – Снова взгляд.

– Просто чудо чудное, диво дивное, как вы о драгоценностях не знаете, а заведение Madame Арманды знаете, да, Ляленька?

Аникушин стоит прямо перед Лялей, их разделяет только кресло.

– И к Развалову ездите, как к себе домой, а?

Ляля хочет сделать шаг назад, но за ней подоконник. Она быстро оглядывается: окно приоткрыто ею же, на улице уже начинает темнеть, внизу метрах в пяти пустая каменная мостовая.

– Куда ещё вы ездите? И откуда у вас было 100 франков наличными, что вы отдали старой жадной дуре Арманде?

На улице процокивают лошадиные подковы. Ляля смотрит себе за плечо: кто-то подъехал к дому. Она вспоминает, что в прошлую встречу на мизинце у Аникушина был бриллиант в перстне. Сейчас его нет.

Тут дверь отпирают и входит Шершеневская: значит, это она приехала на извозчике? Значит, Ляле показалось, будто та слушала под замочной скважиной?

Шершеневская становится на цыпочки и что-то шепчет Аникушину, поглядывая на Лялю.

– Спасибо, Аришенька, пчёлка. Вы, Ляленька, что-то недавно сдавали в ломбард, а? Вот Ариадна к вам на квартирку только что съездила: ничего не нашла, говорит, пустота-с, пустая коробка-с, денег нет, вещиц нет.

– А вы, Г-н Аникушин, ваш перстень уже сдали в ломбард? – спрашивает Ляля Гавриловна отчаянно, со злостью, и тут же жалеет об этом: у Аникушина даже нос багровеет.

– Перстенёк мой, значит, знаешь? Ах ты…

Он делает шаг к Ляля Гавриловне. Она рывком повёртывается, хватается за раму, которая сходит с петель, и прыгает.

Страшный крик на пустой улице (часть 3)

И вслед за первым диким криком – голоса, хлопки окон… Мы вскакиваем, выбегаем из дому, кто в чём есть. Madame Генриетт боится выйти, выглядывает через порог. Стемнело, пустынно. Впереди, в конце квартала, уже сходятся люди. Голоса, голоса.

Илья, может, подождёшь лучше дома? Это Миша. К чёрту, Никитин, я не чахоточный и не инвалид.

Хотя прав я был, когда давеча шутил Никитину, будто бы теперь лёгок, как crème chantilly на ножках: я и правда не чувствую под собой ног. Странное чувство. Никитин, вероятно, замечает это и берёт меня под руку.

На улице уже стоят люди. А улица… Улица блистает, будто звёздный свет пролился на камни. Серый булыжник подменили на кусочки стекла, как в витражах… Осколки стекла – вся мостовая засыпана ими и мелко блестит под фонарём.

Что это? Мы подходим ближе. Кровь, кровь… Прямо на стекле сидит женщина в чёрном. Она стоит на коленках, опустив голову и поджав руки к животу. Будто Мадонна прячет младенца от толпы, побивающей их камнями… Это она так дико кричала? Автомобиль, что ли, на неё наехал? Откуда же всё это стекло?

Все указывают куда-то вверх, на дом, я поднимаю голову: так вот откуда стекло – окно второго этажа выбито, полрамы вылетело, вон она валяется посередь тротуара. Рама, что ли, выпала ей на голову?

Все говорят, Никитин тоже что-то говорит. Упала, упала, убилась… Все прижимают платки ко рту, боятся её крика минуту назад, боятся её молчания сейчас, боятся подмигивающих осколков, боятся капелек крови на них…

Женщина подымает голову и смотрит прямо мне в лицо – да это же Ляля!.. Миша, это наша Ляля! Кровь у ней на лице, на глазах, она так и стоит на коленках, как монашка.

Ляля?.. Я делаю шаг, протягиваю к ней руки – и она отнимает от живота правую руку свою, доселе плотно прижатую к левой, подаёт мне и подымается. Рука мокрая, я гляжу на другую её руку… Рукав чёрный, а кисть красная. Ляля, вы упали?

Она смотрит на меня в упор так же, как смотрела давеча… бог знает какого дня, когда приходила вечером. Её лицо в свете фонаря белое, а кровь такого свежего, такого живого алого цвета, что это красиво, так красиво. Это секунда, но я никогда этого не забуду. Она стоит на звёздах, на лице кровавый маков цвет, а в глазах отражён жёлтый свет фонаря…

Когда женщина встаёт на ноги, все словно приходят в себя, хотя перед тем не смели докоснуться до неё, как до умирающей святой. В глазах этих чудаков я, по-видимому, вошёл в клетку ко львам. Никитин – я слышу его голос у себя за спиной, – Никитин первый орёт, что её надобно в аптеку. Так вон же аптека на углу!.. – мокрая ручка выскальзывает из моей, Никитин и другие подхватывают девицу, волокут в аптеку, кличут дворника и доктора, вызывают извозчика на случай, ежели придётся везти через Сену…

Через минуту я стою под фонарём один. Сердце больно, скверно бухает у меня в груди. Я еле отхожу из-под фонаря к стене, в тень, прислоняюсь затылком – так только хуже. Прислоняюсь виском – закрываю глаза и стою, стою…

Когда открываю – понимаю, что мне только казалось, будто я стою: на самом деле я сижу по-над стенкой, приклонив голову к большой плите облицовки. Я не смогу так запросто встать: мне приходится вставать так же по-над стенкой. Пальцы правой руки у меня липнут один к другому, будто вымазанные вареньем. Я поднимаю руку: это не варенье…

В ту же секунду меня хватают и впихивают обратно в тень, затылок мой пребольно бьётся об стену, на миг в глазах полностью темнеет.

Страшный крик на пустой улице (часть 4)

Я прыгала в окно, не думая. Теперь же я так рассуждаю, что лесные звери по тем же соображениям отгрызают себе лапу, лишь бы выбраться из капкана. Как лучше самому вырвать себе глаз, глядящий куда попало, так лучше и отгрызть… Опять мне лезут в голову всякие глупости. Может, лучше бы мне отгрызть себе голову?

Лететь до земли было несколько порядочных секунд: дольше, чем я ожидала. Падение же будто разбило меня всю. Будто я упала в кипяток или в костёр. Я подумала: во мне всё, всё разбилось, всё потеряно, лучше б я умерла. А потом в горле начало жечься, и я поняла, что кричу не своим голосом. Я просто угадала это, потому что мне даже уши заложило.

Я точно заснула на пару секунд или минут и плескалась в горящей лаве. Когда глаза мои начали видеть, я увидала, что действительно сижу посреди сияющей лавы или костра – вокруг были искры, а голоса сходились вокруг и ахали из темноты. Словно меня жгли, как Жанну Д’Арк. Странно, что такая мысль уже приходила мне в прошлом…

И когда я подняла голову на звук голосов, то – увидала его. Ей-Богу, это было святым чудом и потрясло меня до глубин души. Как объяснить?.. Из всех, кого я могла увидеть, из всех прохожих людей это оказался он, он, который неотступно был в моих мыслях, чьё имя я боготворила, кого я и так непрестанно видела у себя перед внутренним взором.

Да, это нуминозное переживание[90] потрясло меня. Боже, да оно просто исторгло меня из пучин ада к свету небесному, даже не знаю, как описать иначе.

Его чудесное лицо явилось мне из мрака, его чудесные руки простёрлись ко мне… Будто Пресвятая Дева в своей неисчерпаемой благости велела ангелу низринуться в ад и спасти одну, одну единственную душу от мук, и вот ангел выбрал меня. И я взаправду умерла в том падении, а он протянул мне руку и возродил из мёртвых. Вот почему я совершенно серьёзно считаю это чудом и приму в том присягу.

Я коснулась его руки, глядя ему прямо в глаза. Это было пронзительно интимно и волнительно. Да если я сейчас же умру, я ни о чём не жалею.

Sacre dieu, каждый божий день женщины ходят к мужчинам – и к нему, к нему тоже ходят! – и совокупляются с ними, отдаются за рубли и бесплатно, участвуют в мыслимых и немыслимых похабностях, оправдывая оные страстью, но как изощрённейшей похабности сравниться в силе воздействия с тем святым прикосновением его руки к моей окровавленной руке? Аминь.

Затем другие люди оттолкнули его, стали спрашивать моё имя, трогать меня, мне было очень больно. Мой голос так сильно дрожал, что я никак не могла ответить, только жевала слова, как корова, выпавшая из скотобойни. Вокруг меня будто разыгрался шторм, волнами меня отнесло от острова, где мне явилось чудо… Господи, я Одиссей, как смешно… Мне явилась Итака, но буря отнесла меня от её святых берегов. Я смеюсь, а они думают, что плачу. Я хочу возразить, но потом – я же правда плачу… Дайте я отгрызу себе голову, так же больше невозможно… Я же так больше не могу, не могу, не могу…

… В аптеке мне накапали настойки лауданума, и в памяти моей мало что задержалось. На свою руку я даже не смотрела: у меня же была та, другая, которой он касался, верно? Но разбитую руку беспрестанно дёргало, как на дыбе, и жгло. Старенький аптекарь ласково держал меня за неё, как зрячий слепую, чтобы та не потерялась в лесу. Он не знал, что меня можно оставлять в лесу одну: за мною даже на костёр являются ангелы, чего бояться мне в лесу? Это было смешно, а он опять утешал меня: не плачь, не плачь, девочка, не станут же тебе её отрезать, сломалась совсем чуть-чуть, скоро всё поправится…

Страшный крик на пустой улице (часть 5)

На миг в глазах у меня полностью темнеет. Это сопровождается жужжанием в ушах, я как будто вижу сон, но через мгновенье он прерывается, с тем же жужжаньем тьма рассеивается – кто-то бьёт мною об стену и что-то говорит. Анафемское жужжанье!.. Лицо человека передо мной мне незнакомо. Что, что?..

– … знаешь? … меня знаешь?

Нет, не знаю.

– Говори же ты, чёртов обмылок! Знаешь ты меня?

Я прихожу в себя. Трясущего меня я не знаю. Впрочем, вариантов предостаточно: укравшие у покойника Кончиковского пришли украсть у меня; обшельмованные самим Кончиковским пришли отплатить мне за его шельмовство; агенты охранки спустили на меня собак; ну, или анархисты, радикалисты, кондитьеристы, будь они все неладны, подозревают во мне врага.

– Да не знаю я тебя! Поди прочь, чтоб тебя!..

Я его отталкиваю – на его светлом пиджаке остаются тёмные следы от моего варенья.

– Не знаю я тебя, доволен?

Этот русский непомерно высок, он совершенно заслоняет собой фонарь.

– А Кончиковского знал? Хочешь к нему, да?

– Да не знал я Кончиковского, я его видел раз в жизни! Теперь всё узнал, что хотел?

Тот опять хватает меня за плечи, я даже вскрикиваю от боли под его пятипудовыми ручищами.

– Где вещички, Развалов? Где брильянтики?

– Нет и не было у меня, сколько тебе повторя…

– Это твои последние секунды, ты понимаешь, миздрюк? Отдавай!

– Нет и не было, чёрт тебя дери! Нет и не было, что тебе непонятно?

Он рывком отпускает меня и хватается за голову с шипением. Чтоб его разнесло, он или сломал мне ключицу, или вывихнул плечо. Убивать меня в Пасси перед аптекой он, впрочем, не решается.

– Ах ты, миздрюшка сухотная, я же проверю, Развалов, я проверю… Это ты думаешь, что у тебя громкое имя или слава, а для меня ты нуль без палочки! Нуль! Если брильянтики у вас, вам с Ляленькой лучше заранее выпить яду.

– Ты уже лёг, Илья? Девицу ж в конце концов всё-таки увезли из нашей аптеки в настоящий лазарет. Лишь бы не в Сальпетриер[91], хе-хех. Чем это у тебя пахнет? Ты что, снотворные капли пил?.. Хорошо, что ты с нами не пошёл: она, судя по всему, упала себе на руку, сломала, конечно… Порезалась вдобавок… Крови, как на живодёрне… Я сам ушел скорее, как всё устроилось. Наш аптекарь с ней поехал, ещё и руку ей придерживал. Завтра о ней справимся, хорошо? Тоже ж уникум: как она упала, да? Была в Пасси – и к тебе не зашла, да, Илья? Ладно, теперича спать, а то всё какие-то девочки кровавые в глазах… Тем-то после всего до утра свою аптеку отмывать – не переотмывать…

***

О, кого в острожной яме

Побивает чернь камнями?..

Сгорблен, кто стоит,

Пряча на груди младенца?..

Дай же, дай же присмотреться…

А, так это твоё сердце!

Под холмом груди

Ты его похоронила,

И над гробом приклонила

Сетуя, чело.

Где твои стоят колени —

Взвился храм до звёзд из тени,

Но – раздроблен, изувечен,

Вдребезги разбит.

В каждом сколе золочёном

С храмных витражей бездонных

Отразился лик Мадонны.

Явлен на крови,

Лунной бел он чистотою

И очерчен краснотою

Маков рдяных в чистом поле.

О, благослови! —

И ты, видя нас, болящих,

На твой лик из тьмы лятящих,

Ради нас смолчишь.

Только рук твоих коснёмся —

Между нами мрак сомкнётся,

И мы вновь одни.

Post supplicium (лат. после казни)

…Ночь длилась, длилась и не могла закончиться. Когда мне во второй раз дали спиртовых капель, стало легче терпеть нескончаемость ночи. Домой меня отсылать не стали. Говорили: возьмут адрес и отправят кого-нибудь за сменными вещами. Платье моё с обрезанным рукавом, задубившееся кровью, унесли, а меня завернули в рубаху, вроде китайковой, в пол, похожую на саван. В ней я и лежала в темноте.

Не хочу вспоминать, больно ли мне было. Скажу лишь, что проснулась ещё до рассвета от боли. Рассвета какого дня? Обмотанная, толще прежнего в три раза, левая рука лежала в перевязи и зло бесновалась в глубине повязки. Пришла старушка в белом – монахиня – и обещала, что мне привезут сменное платье и нужные мелочи. Я не могла писать много: черкнула строчку-две для Танюши.

Приехала Танюша: было видно, что она плакала. Её участие, её нежность раздражали меня. Каждая её ласка маленькой пчёлкой жалила в мою побеждённость, розовую и воспалённую. Я чувствовала себя уродливой, слабой, изгаженной. Моё тело гужом транспортировали от Сорбонны в Пасси и, разбитое, из Пасси обратно на левый берег. А где я, где я в этом теле? Как отыскать в нём меня? Я не знала. Моя телесная тварность изверглась, как Кракатау, и совершенно сожгла меня. Я теперь не узнавала саму себя в толпе. А потом Танюша сказала:

– Лялечка, ангельчик, про случай в Пасси даже напечатали в газетке, вот, почитай…

И протянула мне газету.

Писали: русская девица-курсистка выпала со второго этажа и осталась жива. А потом: происшествие в русском квартале Пасси – молодая девица сорвалась с окна, и прочее, и прочее… а известному русскому поэту Развалову, едва не погибшему несколько дней назад из-за воровского нападения на русских литераторов, наутро после злосчастной ночи вправляли вывихнутое в суматохе плечо. Виной всему необъяснимый афронт, претерпеваемый русскими в Париже от самой судьбы…

Наконец, ещё в происшествиях: извозчик Максимилиан Жаффе, крестьянин из Туреня, был найден убитым у северных ворот кладбища Пер-Лашез. Неоднократно поражённый ножом в живот и самоё сердце, Максимилиан Жаффе с пребольшой вероятностью пострадал от рук не пожелавшего уплатить за извоз безумца…

Максимилиан Жаффе, Максим… Чёрные строки волнуются, наплывают друг на друга. Я вижу, как Аникушин врывается в Перчатку, грубо обыскивает кучера Максима… Ах, ты!.. Где остальное, прыщ?.. Никакие объяснения ничего не значат – вина доказана серебром. Аникушин требует, требует бриллиантов, как требовал от меня, и – в живот и в самоё сердце…

– Не плачь, не плачь, Ляленька, тебе очень больно?

Танюша не видит, не понимает: я смеюсь, я очень рада, что безумец поразил в живот и в самоё сердце Максимилиана Жаффе. Пусть же безумец поразит ещё десятерых максимилианов, но пусть тот, у кого отняли серебряные часики, будет невредим. Выпьем за это, Танюша! – а она: не плачь, не плачь, тебе накапают капелек… И я выпиваю за это из горькой, очень горькой чаши лауданума.

– Женечка всем сказала, что ты… что ты нарочно из окошка выпрыгнула, чтобы погубить неродившегося младенчика… как же так, Ляленька, как же так… мне ничего не говорят, сестрицы-монахини молчат… Чей же он был, Ляленька? Почему ж ты мне не откры… Я б тебе помо… не надо бы… Это его, Ляленька, его?.. Он прихо… его не пу…

Чёрная река, золочёные берега

…Танюша принесла пирожки. Она побаивается моей бесноватой руки, вспухшего лица, царапин… Мне больно говорить: болят ушибленные грудь, левая ключица. После молчания Танюша с робкой улыбкой – та призвана обозначать, что мне должно быть приятно услышать следующее известие, – говорит:

– Ляленька, ты не знаешь, наверное… твой любимый Илья Ефимыч Развалов на той недельке немножечко пострадал… опять-с… когда ты там-с… ну… В общем, мы везём ему от всех наших гостинчик на выздоровление: я, Женечка и другие… От школы тоже, думаю, повезут. У него вторничек – приёмный день… Соберём корзину вкусненького, потом открытки, знаешь, подарочки, всякую всячину… Женечка и девочки вложат свои карточки из фотоателье – они их подпишут, как почтовые открытки, знаешь… В общем, я могу взять твой сборничек тоже, подписать у него для тебя-с… Может быть, встретим в Пасси ещё кого: этого молоденького поэта, Бунина, он из дворян… или Бальмонта, хотя он же не такой авенантненький, как Развалов....

Как могу я ответить, если я даже не нахожу себя? И снова: я же так больше не могу, не могу, не могу, не могу… Разум мой мал, точно ягодка облепихи: он барахтается в корыте телесного беснования. Я же не могу так, не могу, не могу, не…

Танюша смотрит на меня, как на ядовитого скорпиона в стакане компота, и с грустью уходит. И мне грустно, и мне хочется уйти, Танюша, маленькая подлая Танюша, – но куда мне уйти от себя? от моей ядовитой головы? от тошноты моего ушибленного я?.. Я же так больше не могу, не могу, не могу…

Кажется, я нарочно не считаю дней. Под моей кроватью течёт чёрная река, а по чёрной воде лежит чёрный туман. Кровать плывёт подо мной, и я только: так же больше невозможно, невозможно, невоз…

В следующее своё посещение Танюша притаскивает карточку из фотоателье: плотно-картонную, с названием ателье, отпечатанным золотом. О, маленькая благородная Танюша, она давным-давно простила мои скорпионьи повадки. Она желает накормить меня своим благородством, пока у меня не отвалится голова.

– Ну же, гляди, Ляленька, – она тычет, тычет в меня своей блистающей карточкой, – гляди же, вот мы все, видишь? Ах, какая прелесть! Вот я, видишь? Какая карточка, мне просто не верится…

Групповая фотография сделана перед домом Развалова. Ляля узнаёт его крыльцо и раздутого Никитина. Рядом с ними стоят в ряд не менее десяти девушек. Танюша показывает и называет Ляле Гавриловне каждую на снимке:

– Вот я, я держу наши сборнички. Вот Женечка – Боже, Ляленька, ты только видишь её шляпку? Это она специально для господ поэтов надела, поверь мне… А какую она карточку подарила Илье Ефимычу – мы чуть не умерли! Ляленька, она на ней дриада, ты слышишь? Дриада! Я глазам своим не поверила…

Гляди, как она держит его под руку: это же неприлично, ты не находишь? А он только улыбался. Такой галантный, Боже! Он уже сидел на чемоданах, знаешь, но ради нас задержался, и почитал нам, и спрашивал нас о наших литературных вкусах, и похвалил… как это он сказал?.. И похвалил нашу живость и… и лиризм, что ли. И Женечкину шляпку, конечно! О-о-ох, и она его сразу – хвать под локоток. А та, другая, – вот она – хвать под другой, так нас фотограф и снял-с. Погляди, погляди, какая дама! Она была у них дома, когда мы пришли. Это Несретинская – она танцует на пальцах, как и Родникова… Ляленька, ты будешь смеяться, но она совсем девочка, моложе нас с тобой…

У дамы на фотокарточке белая шея и белые плечи – лебединым облаком они восходят к жемчужинке головы и оттеняются снизу тёмным корсажем. Просто удивительно, насколько может быть эффектна одна лишь форма женщины, её геометрические очертания и композиция членов тела. Если даже они выпустят её бегать по сцене, как петуха без головы, думает Ляля, то всё равно это будет очень, очень красиво…

Ляля Гавриловна почему-то не разглядывает Развалова. Едва удостоверившись, что он здоров и весел, она отстраняет карточку: высокий, в легкомысленном кепи и парусиновом пиджачке, он вот-вот улыбнётся в центре портрета, подпираемый с двух сторон самоуверенно-красивыми женщинами и ещё десятью курсистками в лёгких платьях.

… Уже в начале июня, когда Ляля Гавриловна достаточно поправилась, она узнала, что из-за незачтённой работы и отсутствия по болезни её отчислили с курсов. В письме дяде Борису, написанном из больницы, она ничего не уточняла о своей руке, сказала только, что расшиблась при падении и не может посещать лекции. Дядя Борис выслал ей денег на поезд. Сам он приехать, разумеется, не мог.

На квартирах в её кровати уже кто-то спал. Лялины вещи стояли в углу за постелью Танюши. Ляле даже не пришлось идти в Школу: листок с уведомлением об отчислении спешно передали Танюше.

– Шершеневская так огорчилась, когда ты… Она же всего на минутку вышла за чаем, когда ты облокотилась… и… Она тоже хотела тебя навестить, но тебя нельзя было тревожить. Знаешь, к тебе же вообще никого не пустили, кроме меня: я как бы твоя сестра во Христе, я тебя утешала, мне можно. Кстати, Шершеневская уехала с мужем. Он её вроде бы забрал в Германию. Муж! Никто и не знал. Ну, со мной-то она и не зналась особо… На другой день спрашивали какие-то в коридоре после лекции: кто из вас будет Шершеневская? А её уж и нет-с.

Танюша помогла Ляле Гавриловне собрать остатки вещей.

– Помнишь убийство? Так убийцу нашли, представляешь, Ляленька? Оказывается, это был какой-то кучер. Француз! Выяснилось, что он наших русских поэтов обокрал, убил, избил, а потом его же подельщики с ним самим и расправились. Зарезали его же ножом, которым он людей убивал!

Эпилог

Жили-были царевич и царевна двух соседних государств.

Никогда не виделись они друг с другом, но каждое утро Царевич пел в своей башенке за городскими воротами, и, заслышав его песню, Царевна оборачивалась птицей и так облетала все окрестные земли.

Вечером из башенки снова лилась песня, и к Царевне возвращался её прежний облик.

Так шли годы.

Однажды Царевна пролетала птичкой целый день, но к вечеру пения не раздалось.

Ждала-ждала она, но ждала напрасно.

Другие птицы уже попрятались в гнёзда, и на долины спустился холодный воздух с холмов.

Тогда она полетела к городским воротам соседнего государства, но там только вода рва журчала в тишине.

Тогда она полетела ближе к башенке, где жил Царевич, но и там только ночь бросала тени на блики луны.

Тогда птичка подлетела близко-близко, к самому окну, и там было совсем тихо. Не было слышно ни журчания рва, ни биения крыльев ночи.

Но у окна уже стоял кто-то, чьё присутствие смешало все тени, все блики, так что луна в печали отворотила своё серебряное лицо от царевичева окна и укрылась кружевным платочком туч.

И Царевна увидела, что Царевич умирает, а у окна стоит его Смерть.

Царевич больше не мог петь и вообще не мог разомкнуть губ. Он лежал молча, а Смерть протянула руку, чтобы забрать себе его сердце.

Тогда Царевна-птичка бросилась вперёд и легла на грудь Царевича, раскрыв крылышки над его сердцем.

И Смерть, как ни пыталась, не могла добраться до сердца Царевича.

Но Смерть была хитра, она не знала благородства и не умела проигрывать.

– Оставь грудь Царевича, – предложила она Царевне сделку, – и тогда я превращу тебя в девушку.

Но Царевна не могла согласиться на это, потому что любила его больше себя.

Тогда Смерть предложила ей превратить Царевича в птицу, чтобы вдвоём резвиться по всей округе.

На это Царевна согласилась, и через секунду Царевич встрепенулся, обернулся птицей и вылетел в окно.

Увы, он не узнал Царевну и один улетел далеко-далеко.

Только хотела она броситься за ним вдогонку, как поняла, что больше не может летать: ей вернулся её человеческий облик.

—Ты же оставила грудь Царевича, – сказала Смерть, – так вот тебе обещанная награда.

Так Смерть обманула Царевну и задумала навек разлучить их с Царевичем.

Но Царевна выбежала за городские ворота и пошла в ту сторону, куда улетел Царевич-птица.

Миновала она тридевять земель, и ещё столько же, но всё казалось напрасно, и в каждом государстве она узнавала, что Царевич там уже побывал.

Теперь на нём лежало проклятье, как когда-то на ней: заслышав песню, он на рассвете обращался в человека, а в сумерках снова становился птицей.

Но вот беда: он так и не мог обернуться собой.

Каждый раз слышал он не ту песню, что могла бы обернуть его тем, кем был он на самом деле.

И потому в одних государствах его знали как торговца, в других – как распутника, в третьих – как мастерового.

И везде он был проклят, и везде у него было чужое лицо.

Но Царевна каждый раз знала, что это был он. Она находила его перо то в конторе торговца, то застрявшим в шиньоне распутницы, то в инструментах мастерового.

Но нигде не находила она его самого, а лишь его следы.

Она заглядывала в каждое окно в поисках Царевича: в мутные окошки лачужек, похожие на плошки, и в хрустальные окна больших домов, в которых горели свечи.

Наконец в одном окне она увидела певчую птицу, запертую в клетке.

Царевна хотела вбежать и открыть клетку! – но её не впустили.

Хотела она купить птицу, но ей нечего было предложить взамен.

У неё не было кос до пят, чтобы отстричь и ими расплатиться.

У неё не было перстней на руках, чтобы выменять на них птицу.

А её тело с готовы до ног было в дорожной пыли и колючках сорняков, так что она не могла выменять птицу даже на ночь с собой.

Тогда устроилась Царевна в этом доме работницей.

Она скребла полы, выливала помои, кормила птицу и чистила её серебряную клетку.

Но у неё не было ключа от клетки и она не умела петь, так что, как Царевна ни старалась, жалкие звуки из её горла не могли вернуть Царевичу его человеческий облик.

И другие слуги в доме знай потешались над ней: что она-де, убогая, пыталась петь для птицы, то-то посмешище!

В отчаянье Царевна встала однажды ночью, пробралась тайком к клетке и попыталась сломать замок.

Но тут зажглись свечи, вошли люди и схватили её.

Они увидели сломанный замок и обвинили Царевну, что она пыталась украсть серебряную клетку.

Бросили её у темницу, и наутро ей должны были отрубить левую руку за татьбу, как воровке.

Всю ночь она просидела в подвале, единственное окошко которого было под самыми сводами.

Перед рассветом громко запели птицы, и Царевна думала: нет ли его голоса среди их прекрасных голосов?

На рассвете за ней пришли, вывели на помост и положили её левую руку на плаху.

И когда палач наконец ударил по руке секирой, Царевна так закричала, что от её крика птица в серебряной клетке взвилась и – из клетки вышел на свет пригожий юноша-царевич.

Царевич прошёл через весь город и подошёл к помосту, и они с Царевной впервые посмотрели друг другу в лицо.

И Царевна увидела, что он опять стал собой.

Только лицо его оставалось таким же бледным, как той ночью, когда Смерть приходила за его сердцем.

Их взгляды встретились: его глаза были совсем как её глаза.

Его правая рука была совсем как её правая рука, его уста были совсем как её уста…

Но когда он поднёс к ней свою левую руку, то увидел, что у Царевны левой руки больше нет.

Только люди хотели броситься к ним и схватить, как одной рукой он взял Царевну за её оставшуюся правую, а в другую взял её отрубленную левую, и вдвоём они прошли через отпрянувшую толпу к городским воротам, и никто не посмел остановить их.

***

Неожиданно, как-то неуловимо быстро Ляля Гавриловна жила теперь с мамой и дядей Борисом в доме своего детства. Когда-то дом вместе с имением принадлежал прадеду Ляли Гавриловны, то есть маминому и дяди-Борисиному деду. Теперь за ними оставалась только часть дома, землёй давно владели другие.

Родные не узнавали Лялю Гавриловну. Они были теперь чужими. Мама боялась её: иногда хотела задать вопрос, смотрела на Лялю большими глазами, но потом молча уходила. Даже дядя Борис, которого она так любила, стал чужим: он искал, искал прежней шутливой непринуждённости с Лялей, но что было проку искать – её не было.

Они думали, что это из-за руки. Дядя Борис много осматривал то, что осталось от руки, расспрашивал Лялю, как всё приключилось. Она отвечала сухо, что неловко оперлась на раму и та вылетела.

Однажды вечером слышала Ляля Гавриловна, как мама с дядей Борисом говорили о ней в кабинете: они жалели Лялю, потерявшую руку, красоту, учёбу во Франции, новые связи, друзей, независимость… Для человека, особенно молодого и ещё полного сил, страшна бездеятельность, говорил дядя Борис. Мама плакала, что Ляля теперь не сможет выйти замуж. Дядя Борис возражал, что их Гаврилушка уже давно избрала себе путь науки и труда, что замуж ей и не подходило по характеру. Потом он молча вздыхал, и Ляля Гавриловна ушла, испугавшись, что он тоже заплакал.

Снова начала она бояться отхода ко сну, бесконечно оттягивая его. Снова тосковала и тяготилась собой, проснувшись. Только теперь это навалилось на неё с такой новой, несравненной силою, что Ляля Гавриловна была ею оглушена, смята и брошена куда-то в угол своего мирка. Поначалу она никак не могла привыкнуть к этому новому миру, в котором теперь существовала, и к властности решающих за неё сил.

Если прежде она искала сильных чувств, то теперь бежала их. При одном имени Илья, слышимом от людей, она теперь отпрыгивала в сторону. О, она должна была преодолеть тогда один жалкий метр чуждости между ними, там, в его кабинете, когда он сидел таким усталым в одиноком ореоле света… А позже пойти и навестить его, когда он болел, тогда, сразу по его возвращении в Пасси. Не писать ему глупое письмо со стихами, а навестить! Но она не пошла. Разве не изобличило это её безразличие? Как же горько теперь сожалела она об этом, снова и снова повторяя, что должна была сделать, но не сделала. Теперь Развалов был для неё потерян.

Та последняя встреча была их перигеем, а сейчас она с каждым мигом отлетала от него всё дальше и дальше. Летела прочь, в чёрный космос без воздуха, без бликов и без теней. Полёт этот пугал Лялю Гавриловну до дрожи. Живя дальше, она, как пустой камень, сама себя отдаляла от разваловского солнца.

Каждый новый день был её врагом: он переносил Лялю всё непоправимее дальше в черноту, в которой Развалову не было места. Да и не только ему: учёбе, профессии, признанию, о которых она мечтала с присущим ей тщеславием. Ляля задыхалась. Даже день такой безнадёжности был горше полыни, а ей грозили недели, месяцы, годы. Она так боялась этих месяцев и лет, что не могла есть, пить, спать, говорить, думать, работать, сочинять, как прежде. Днём сидела, делая вид, что читает; ночью лежала с открытыми глазами и плакала.

Как грешник, которому приоткрыли занавес и дали одним глазком увидеть муки ада, вернулся одеревеневшим от ужаса, так и Ляля Гавриловна одеревенела от ужаса перед грядущим одиночеством. Дни и ночи гирями были привешены к её ногам: она еле волокла их.

Сидеть в четырёх стенах было пыткой. Она часами гуляла одна, с мамой или дядей Борисом, однако и снаружи пространство душило её. Горизонт, деревья и облака казались коробкой, в которую была она всунута сложенной вчетверо. Удивительно, как она физически ощущала недостаток воздуха. Ляля пыталась дышать глубже, но тщетно: столь тесно было ей под небесами, что она тосковала и еле сдерживала набегающие слёзы в присутствии родных. Так проходило лето.

Той ночью в Пасси, повторяла она себе, Ляля Эспран умерла. В своих стихах она снова писала в мужском роде, а вместо имени подписывала – Non Nomen (Без Имени) или Essentia Labes (Жизнь и Падение, или Позор).

Буквицы второй подписи образовывали её инициалы – Э.Л., Эспран Ляля. То, что слова essentia и labes[92] первыми слогами повторяли её имя, казалось ей знаком. Она смотрела в глаза фотографическому портрету на фронтисписе и просила: ответь, ответь же, мой бесценный, ведь ты – это я, как же мне быть?

Видеть себя в зеркало стало для неё невыносимо: Ляля Гавриловна не терпела зрелища своих лица и фигуры. Отвращение перед своим телом было столь свежо и резко, что поначалу ошеломило её. Она стала носить платье со свободным лифом, чтобы скрыть очертания груди, не снимала чепца, под которым не чесала и не расплетала коротенькой косы. Она говорила себе: смирись, что в твоём будущем не будет ни его, ни земной славы.

И горестное осознание своей ничтожности заполняло её, точно вода лилась сверху в колодец и всей массой давила на грудь. Только смирясь, можно было без плача и ломания рук встречать новый день. Но она не умела, не умела. Как, как? Ляля не понимала как. Она знала одно: если бы могла, то сама бы вырвала себе глаза, лишь бы не увидеть мрак беззвёздного завтра.

И она томилась, страшась завтрашнего дня, вынуждающего её вновь нести бремя собственной тоски. Она стала бояться, что любая возможность прервать тоску покажется ей сладостью и пересилит весь её эгоизм, всё тщеславие, всю жажду счастья и всю животную привязанность к жизни. Она с замиранием сердца ждала того дня, когда ухватится за любую соломинку, лишь бы не тосковать так горько.

И вот однажды перед рассветом Ляля Гавриловна проснулась со сквернейшим чувством тревоги и тоски. Молча лежала она с открытыми глазами, слушая птиц. Серый свет начал литься в окно. Мысли её были необычайно ясны. Она будто впервые мыслила, впервые сознавала мир и себя. Вдруг она подумала, что вот-вот потеряет себя, что ей не на шутку грозит опасность, грозит смерть. Она должна была спасаться.

***

Мне однажды было страшно —

Мутен лик мой стал и сглажен;

Мне однажды было больно —

И от слез болело горло;

Мне однажды было дико —

Я подергивался ликом.

А потом я был несчастен,

И меня тошнило плачем.

Было горько, горько, горько —

Я достал в кусаньях локти

И в отчаянье безлунном

Сам себе не подал руку.

И в бездействии бессонном

Взгляд мой – словно прыщик гнойный.

А потом мне стало тихо,

И лица не стало видно.

Non Nomen

От автора

Благодарю моих читателей за то, что составили компанию Ляле Гавриловне и Развалову. Ничего не может быть хуже, чем тоска по человеку, и ничего лучше, чем близость друга.

История Царевича-птицы и однорукой Царевны обязательно найдёт продолжение.

Хотя автор пишет о прошлом, вдохновение неизменно приходит из настоящего – ибо, как справедливо отметил доктор Лектер, мы начинаем вожделеть то, что видим ежедневно.

Мы живём в прекраснейшем мире из возможных, господа, раз в нём можно страдать так сладко и любить так горько.

За наш прекраснейший мир!

Бугаёва Надежда Николаевна

https://vk.com/litermort

https://www.youtube.com/channel/UCkLt2hQMfHy7hQBtKB2MKPQ

https://t.me/LiterMort

Примечания

1

Mademoiselle (фр.) – мадемуазель, барышня

2

M-lle (фр.) – сокращение от мадемуазель

3

намёк на журнальную колонку, которую исторически вёл Сементковский в дореволюционном петербургском журнале «Нива»: «Что нового в литературе?»

4

фр. украшения

5

фр. вот прекрасная смерть. Цитата из романа «Война и мир» Льва Толстого

6

имеется в виду издательство А.Ф. Маркса, где издавался журнал Нива, недалеко от набережной Обводного канала в Петербурге

7

аллюзия на перевод стихотворения немецкого поэта Генриха Гейне «Ein Weib» (Жена) (1844) Аполлоном Николаевичем Майковым (1821—1897). Перевод без названия был впервые опубликован в журнале «Библиотека для чтения» в 1857 г. под заголовком «Переводы из Гейне»

8

строка из перевода И.Ф. Анненским стихотворения Ш. Бодлера из сборника «Тихие песни», изданного в 1904 г.

9

M-lle Bonnet – (фр.) мадемуазель Шляпка

10

фр. кокетку

11

фр. моя прекрасная Татьяна, слова из оперы «Евгений Онегин» на музыку П.И.Чайковского

12

искажённая цитата Шопенгауэра из книги «Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа»

13

фильдекос – материал для изготовления дамских чулок

14

фр. малютки

15

фр. цветок зла

16

сарептская вдова – библейский образ крайне благочестивой женщины

17

Медведь — модный ресторан в дореволюционном Петербурге

18

живица, терпентин – смолы, выделяющиеся из разрезов на хвойных деревьях и дающие при перегонке скипидар

19

лат. цветы смерти

20

фр. моя милочка

21

фр. протеже

22

намёк на роль мецената Полякова в основании издательства «Скорпион», которое тот спонсировал, будучи сыном богатого купца

23

Capitis (лат.) – голова

24

Oxygenee – французская марка абсента

25

Стихотворение Эдгара А. По «Ворон»

26

ma chérie (фр.) — моя милая

27

флатус (лат.) — газоиспускание

28

Ассаргадон – герой стихотворения В.Я. Брюсова “Ассаргадон”

29

Tu depasses les bornes, ma chérie (фр.) – ты забываешься, моя милочка

30

petite (фр.) – маленькая

31

Сороки – народно-православный праздник, отмечаемый 22 марта, перед весенним равноденствием, и называемый сороками или жаворонками.

32

от лат. дьявольская кровь

33

фр. Сегодня вечером! Современная французская музыка и модная поэзия, при участии Клода Дебюсси и Ильи Развалова

34

art nouveau (фр.) – ар нуво, стиль модерн, ознаменовавший Серебряный век

35

фр. да?

36

фр. договорились?

37

Первая строка стихотворения Музыка Шарля Бодлера из сборника Цветы зла: Музыка часто поглощает меня, как море…

38

лат. habitus — внешность, наружность

39

фр. помаду для губ

40

фр. прошу прощения!

41

фр. экзотическое

42

College Libre des Sciences Sociales, L’Ecole des Hautes Etudes Sociales I – французские коллежи общественных наук конца XIX-начала XX

43

от лат. debilis – слабый

44

от греч. epigonos – рождённый после – подражательство, деятельность, лишенная творческой оригинальности

45

Цитата из романа в стихах А.С. Пушкина “Евгений Онегин”

46

фр. красная перчатка

47

vir doctus (лат.) — учёный муж

48

фр. до свиданья, уважаемые господа!

49

изменённая строка из шекспировского Сонета 116 в переводе Николая Васильевича Гербеля (1879 г.)

50

фр. Да, девушка?

51

фр. консьержка

52

фр. Добрый вечер, мадам, могу я видеть Г-на Развалова?

53

фр. консьержка

54

фр. пройди, девушка

55

фр. Вам что-то…

56

фр. Благодарю, всё в порядке

57

фр. Боже правый!

58

фр. Версалец

59

цитата из «Слова о полку Игореве», представляющая из себя «тёмное место» и вызывающая массу споров, до сих пор не разрешённых окончательно; возможный перевод: «любимец государя»

60

ma petite – (фр.) моя маленькая

61

фр. хорошо, хорошо

62

фабрить (устар.) – натирать косметической мазью фаброй (аналогом современного геля для укладки волос) усы и бороду для придания им стромкости

63

фр. красная перчатка

64

фр. Чего пожелаете?

65

фр. будьте любезны

66

период французской истории с 1848 по 1852 годы

67

фр. Да, девочка?

68

фр. милочка, как хорошо

69

лат. сзади

70

фр. к вашим услугам

71

фр. девушка, войди

72

фр. Ступай, ступай, милочка

73

игра слов, основанная на английском названии ночного горшка thunder mug, в котором слово thunder по отдельности означает гром

74

аллюзия на библейскую притчу: Евангелие от Иоанна 12:3

75

из текста отчёта, составленного молодым А.С. Пушкиным после рабочей командировки во время службы в министерстве сельского хозяйства

76

фр. Боже правый

77

Эмиль Золя (1840-1902) – выдающийся французский писатель-романист, умершй спустя полгода после разговоря Ляли с комиссаром

78

имеются в виду переводы стихотворения Э.А. По Аннабель-Ли Константином Бальмонтом (1895) и Владимиром Жаботинским (Альталена) (1899-1901)

79

аллюзия на факт поджога Рима императором Нероном, который для отвода от себя подозрений стал обвинять и преследовать ранних христиан

80

фр. большое спасибо, Мсьё

81

фр. пожалуйста

82

Армида – героиня поэмы итальянского поэта Торквато Тассо (1544-1595) Освобождённый Иерусалим, красавица волшебница, удерживающая героя поэмы Ринальдо своими чарами в волшебном саду. Имя стало нарицательным для легкомысленной кокетливой красавицы.

83

фр. до свиданья

84

фр. звезду

85

лат. газоиспусканием

86

лат. ursus – медведь

87

матреска — от фр. maitresse – любовница

88

фр. рандеву, любовном свидании

89

фр. крем Шантийи, сладкие взбитые сливки (иногда с добавлением алкоголя)

90

нуминозное переживание (от лат. numen – божественное волеизъявление, божество) – это переживание пленяющей и одновременно невыразимой тайны, видение потрясающего великого чуда, при соприкосновении с которым страшное и восхитительное сливаются в амбивалентное чувство страха, трепета и священного восторга

91

старинная Парижская больница для душевнобольных женщин

92

labes – провал, обвал (в 1-ом значении); падение (во 2-ом значении); порча, пагуба, гибель (в 3-ем значении); поражение, крушение, крах (в 4-ом значении); недуг (в 5-м значении); пятно, перен. стыд, позор, пятно позора (в 5-м значении). Латинско-русский словарь

Content

Надежда Бугаёва
Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне

О свечах, зажжённых неземным огнём

Не все свечи догорели до подсвечников

Последний день Помпей на Измайловском проспекте

Тогда узнай в аду меня, мой светик

M-lle Bonnet

Фарфоровая девица

Кукла в брючной паре

Чернокнижница

Монетка на дне колодца

Баллада о Прекрасном царевиче и глубоком колодце

На волю из клетки

Заклятье

Заклятье

Как неоспоренное перерастает в неоспоримое?

Глупый маленький третий русский литератор

Что есть звезда в пути для всех плывущих в море?

Баллада о рыбаке и морском чуде

Чудеса так и не были явлены

Вопросы, лакеи и тайны

Маленький сребреник в большой руке

Петля вокруг шеи дня

Сокровище, припрятанное на груди

О разбитом кувшинчике драгоценного мира

С кем пила ты из одного стакана?

Пусть цветут в сиянье Альтаира

Как мне быть, доктор? Приложи к лядащему лядащее, а к саркофагу чистое, сын мой.

Ante supplicium (лат. перед казнью)

Страшный крик на пустой улице (часть 1)

Страшный крик на пустой улице (часть 2)

Страшный крик на пустой улице (часть 3)

Страшный крик на пустой улице (часть 4)

Страшный крик на пустой улице (часть 5)

Post supplicium (лат. после казни)

Чёрная река, золочёные берега

Эпилог

От автора

Примечания