Роберт Льюис Стивенсон, Фанни ван де Грифт Стивенсон

Динамитчик. Самые новые арабские ночи принца Флоризеля

© «Белый город»

* * *

Фанни ван де Грифт Стивенсон

Роберт Льюис Стивенсон

К читателю

Весьма вероятно, что вы держите в руках эту книгу, будучи незнакомы с её предшественницей – первой частью «Новых арабских ночей». Виноваты в этом не только вы, но и я, а точнее сказать, мои издатели. Но если уж вам действительно так не повезло, самое меньшее, что я могу сделать, – это дать вам небольшую подсказку. При упоминании некоего Теофилуса Годолла, владельца табачной лавки на Руперт-стрит, вы должны быть готовы узнать в этом человеке не кого иного, как самого богемского принца Флоризеля, некогда одного из богатейших людей Европы, а ныне лишившегося престола и живущего в изгнании, утратившего всё своё состояние и вынужденного держать табачную торговлю.

Р. Л. С.

Странная история «Динамитчика»

Большая классика у всех на слуху, её несложно найти в магазине, на полках библиотек. А вот малая…

Почему же так не повезло «Динамитчику»?

Создаётся впечатление, что против этой книги существует некий тайный заговор. Роман никогда не переводили на русский язык, отечественные литературоведы о нём практически не пишут, а зарубежные упоминают как-то нехотя, вскользь. В первый же год публикации «Динамитчик» выдержал сразу три издания – апрель, май, июль 1885-го. Успех? Как будто да. А что потом? Потом только после смерти Стивенсона. И с годами всё реже – 1895, 1897, 1899, 1903…

Быть может, всему виной второе имя на обложке? Много ли в этой книге от самого Стивенсона? Или новый Флоризель никому не нужен? Ведь в следующем романе, «Принц Отто», Флоризель лишь упомянут.

Тем не менее роман в новеллах заметили и отметили весьма известные писатели. И не только отметили…

Марсель Пруст в своих письмах называл «Динамитчика» вместе с «Джекилом и Хайдом» в числе наиболее интересных книг, доставляющих истинное удовольствие от чтения.

«Милый ночной кошмар» – так охарактеризовал Честертон «Динамитчика» в 1906 году, а через два года и сам написал роман про анархистов-динамитчиков, «Человек, который был Четвергом», добавив к нему подзаголовок «Ночной кошмар».

Писатель-мистик Артур Мейчен честно признавал, что свой второй, наиболее популярный, роман «Три самозванца» (1895) он писал под непосредственным влиянием «Динамитчика», сознательно имитируя структуру и стиль книги Стивенсона (даже количество глав совпадает – 14).

А ещё раньше, буквально через год после выхода «Динамитчика», тезка Мейчена, двадцатисемилетний доктор Конан Дойл, написал детектив с довольно незатейливым названием – «Запутанный клубок», увидевший свет под более поэтическим названием «Этюд в багровых тонах» (1887). С тех пор мир узнал о Шерлоке Холмсе. Внимательный читатель легко заметит некоторое сюжетное сходство «Этюда» с одной из историй «Динамитчика». Конан Дойл оставил даже имя, которым Стивенсон и Фанни назвали свою героиню (Люси).

Словом, «Динамитчик» сделал своё дело. Его литературный взрыв дал искру, творческий импульс, возродив феникса. А что же принц Флоризель и полковник Джеральдин из первых «Новых арабских ночей»? Можно ли назвать их прообразами персонажей саги о Бейкер-стрит? Прямых указаний на это нет. Но кто знает?..

В. Матющенко

Пролог в курительной

В городе, где возможны самые невероятные перипетии судьбы, в этом западном Багдаде, а точнее сказать, на широком тротуаре в северной части Лестер-сквера, двое молодых людей лет двадцати пяти встретились после долгой разлуки. Один из них, обладавший весьма приятной наружностью и одетый согласно последним веяниям моды, не сразу узнал своего давнего знакомого, явно находившегося в стеснённых обстоятельствах.

– Кого я вижу! – воскликнул он. – Пол Сомерсет!

– Да, я действительно Пол Сомерсет, – ответил другой, – или то, что от него осталось после вполне заслуженного существования в бедности и прозябания на ниве юриспруденции. Но в вас, Чаллонер, я не замечаю ни малейшей перемены, и можно без преувеличения сказать, что время не оставило ни единого следа на вашем ясном челе.

– Не всё то золото, что блестит, – возразил Чаллонер. – Однако здесь не очень-то подходящее место для разговора, и мы мешаем пройти дамам. Давайте, с вашего разрешения, найдём более укромный уголок.

– Если вы позволите, – предложил Сомерсет, – я угощу вас лучшей сигарой в Лондоне.

Взяв своего спутника под руку, он быстрым шагом молча подвёл его к двери небольшого тихого заведения на Руперт-стрит, в районе Сохо. Вход был украшен огромной деревянной фигурой, изображавшей шотландского горца, чем-то напоминавшей античную статую. Вдоль витрины, где демонстрировались трубки, коробки с табаком и сигары, красовалась надпись, выполненная позолоченными буквами: «Богемия. Табачные изделия и курительная. Т. Годолл». Внутри было просторно, но при этом достаточно уютно. Внутреннее убранство радовало глаз богатой отделкой, за прилавком стоял степенный и вежливый мужчина с изысканными манерами. Вскоре двое молодых людей, попыхивая сигарами, расположились на сером плюшевом диване и продолжили обмениваться рассказами о своей жизни.

– В настоящее время я стряпчий, – сказал Сомерсет, – однако Провидение, поверенные и прокуроры пока что не дают мне возможности проявить себя в полном блеске. Вечерами я наслаждался избранным обществом в «Чеширском сыре», дни я по большей части проводил в этой курительной, чему свидетель мистер Годолл. Что же до утренних часов, то я сократил их тем, что вставал не раньше двенадцати. Таким образом, моё небольшое наследство было промотано весьма быстро, славно и мило, о чём я с гордостью вспоминаю. С тех пор один джентльмен, единственное положительное качество которого заключается в том, что он приходится мне дядей по материнской линии, еженедельно снабжает меня скромной суммой в десять шиллингов. И если вы ещё раз увидите меня в вечернем свете фонарей в моём любимом квартале, можете смело полагать, что я разбогател.

– Я бы не стал спешить с подобными выводами, – ответил Чаллонер. – Однако не подлежит сомнению, что я встретил вас, когда вы шли к портному.

– Подобные визиты я стараюсь совершать как можно реже, – улыбнулся Сомерсет. – Моё состояние ограничено определёнными пределами. Оно составляет или, точнее сказать, на сегодняшнее утро составляло сто фунтов.

– Как интересно! – заметил Чаллонер. – И вправду совпадение действительно странное. Я сам располагаю точно такой же суммой.

– Вы! – удивлённо воскликнул Сомерсет. – Однако же и Соломон во всей славе своей…

– Тем не менее это так. Я, дорогой мой, сижу на мели, – произнёс Чаллонер. – Помимо того, что на мне сейчас надето, в моём гардеробе едва ли найдётся пара приличных брюк; и если бы я знал как, я бы сию же секунду занялся каким-нибудь делом или же затеял собственное предприятие. Обладая ста фунтами капитала, человек должен сам прокладывать себе дорогу.

– Весьма возможно, – заметил Сомерсет, – но вот чем заняться мне – ума не приложу. Мистер Годолл, – обратился он к хозяину заведения, – вы знаете жизнь и многое повидали. Скажите, каким образом молодой человек, обладающий сносным образованием, может распорядиться сотней фунтов стерлингов?

– Это зависит от многих факторов, – ответил хозяин, вынув изо рта сигару. – Всевластие денег есть некий догмат, к которому я отношусь с величайшим скепсисом. На сотню фунтов вы сможете с трудом продержаться в течение года, с ещё большим трудом вы сумеете потратить их за ночь; на бирже их можно лишиться за пять минут безо всякого труда. Если вы из тех, кому суждено возвыситься, то каждый пенни станет вам подспорьем. Если же вам выпало потерпеть неудачу, то деньги не принесут вам никакой пользы. Когда я сам неожиданно лишился всего и остался с миром один на один, меня выручило владение неким искусством: я знаю толк в сигарах. А вы, мистер Сомерсет, знаете толк в чём-нибудь?

– Ни в чём, даже в юриспруденции, – отозвался тот.

– Ответ, достойный мудреца, – заметил мистер Годолл. – А вы, сэр, – продолжил он, обращаясь к Чаллонеру, – позволите ли мне задать вам тот же вопрос, поскольку вы являетесь другом мистера Сомерсета?

– Ну как вам сказать, – задумался тот. – Я неплохо играю в вист.

– Сколько в Лондоне людей, – парировал хозяин, – у которых целы все тридцать два зуба? Поверьте, господа, недурно играющих в вист гораздо больше. Вист, сударь мой, огромен, как мир, и умение играть в него есть достоинство, сравнимое с умением дышать. Я некогда знавал молодого человека, заявлявшего, что он учится с целью стать лорд-канцлером. Его помыслы были весьма амбициозны, однако я нахожу их куда менее эксцентричными, нежели надежда на то, что кто-то сможет зарабатывать на жизнь игрой в вист.

– Боже мой! – воскликнул Чаллонер. – Боюсь, что меня ждёт незавидная участь стать рабочим.

– Незавидная участь? – отозвался мистер Годолл. – Вообразите себе лишённого сана пресвитера. Неужели для него унизительно стать майором? А если уволенный со службы капитан сделается членом суда, будет ли это для него изгнанием из рая? Ограниченность представителей так называемого среднего класса прямо-таки поражает меня. Они искренне уверены в том, что мир, находящийся за пределами их круга, пребывает в равной степени невежества и погряз в пороках. Но если взглянуть на мир беспристрастным взором, то мы убедимся, что все слои общества расположены в строгом иерархическом порядке и каждому из этих слоёв свойственны присущие ему знания, достоинства и дарования. Благодаря изъянам вашего образования вы куда менее годитесь в рабочие, нежели в правители империи. Различия, сударь мой, лежат гораздо глубже. Настоящее искусство, достигнутое трудом, прилежанием и познанием, надежно ограждено от конкуренции со стороны воинствующих дилетантов. И именно оно даёт человеку право называться мастером своего дела.

– Какой, однако, высокопарный субъект, – прошептал Чаллонер на ухо своему спутнику.

– Он выдающаяся личность, – ответил Сомерсет.

В эту минуту дверь заведения открылась, и появился третий молодой человек, который довольно робко спросил немного табаку. Он был моложе остальных и красив какой-то неуловимой, чисто английской красотой. После того как хозяин обслужил его, тот раскурил трубку, расположился на диване и напомнил Чаллонеру о своём знакомстве с ним, назвавшись мистером Десборо.

– Десборо, ну конечно же! – воскликнул Чаллонер. – Ну-с, Десборо, а вы чем занимаетесь?

– По правде сказать, ничем, – признался тот.

– Вероятно, живёте на наследство? – поинтересовался Чаллонер.

– Да нет же, – весьма раздражённо ответил Десборо. – Дело в том, что я жду, пока подвернётся что-нибудь стоящее.

– Мы все одного поля ягоды! – вскричал Сомерсет. – И у вас тоже есть всего сто фунтов?

– Увы, – вздохнул Десборо.

– Какое жалкое зрелище, мистер Годолл, – произнёс Сомерсет. – Три никчёмные личности.

– Характерная черта нашего безумного века, – отозвался хозяин.

– Сударь, – возразил Сомерсет, – я категорически не согласен с тем, что наш век безумен. Я признаю один-единственный факт: я никчёмен, он никчёмен, мы трое донельзя никчёмны. В сущности, кто я? Я изучал всё понемногу: юриспруденцию, делопроизводство, географию, математику, я даже обладаю практическими знаниями в области астрологии. И вот я стою здесь, беспомощный, как дитя, буквально в нескольких шагах от гигантского ревущего Лондона. Я глубоко презираю своего дядю по материнской линии, однако глупо отрицать, что без него я бы просто распался на составляющие элементы, как нестабильное химическое соединение. Я начинаю осознавать, что необходимы глубокие познания только в области одного предмета – литературы. И всё же, сударь, отличительной чертой нашего века является светский человек, вращающийся в различных сферах. Он владеет огромным объёмом разнообразных знаний, он везде дома, он видел жизнь во всех её проявлениях, и невозможно представить, чтобы подобный склад мышления и отношение к миру не принесли благодатных плодов. Я считаю себя светским человеком до кончиков ногтей. Так же, как и вы, Чаллонер. А вы что скажете, мистер Десборо?

– О да, – ответил молодой человек.

– Итак, мистер Годолл, вот мы перед вами: три светских человека без определённых занятий, однако находящихся в самом центре вселенной (которым я, с вашего позволения, назову Руперт-стрит), в самой гуще огромной массы людей и в двух шагах от величайшего на планете средоточия богатства. Сударь, что же нам, цивилизованным людям, делать? Я вам сейчас покажу. Вы выписываете газеты?

– Да, – торжественно ответил мистер Годолл. – Я выписываю лучшую газету в мире, «Ивнинг стандард».

– Прекрасно, – продолжил Сомерсет. – Вот я держу её в руке, этот глас мира, это зеркало всех желаний человеческих. Я открываю её, и мой взор падает… нет, не на рекламу новомодных пилюль, но где-то рядом. И там я нахожу то, что искал: крохотную трещину в монолитном панцире общества. Вот вам зов о помощи, мольба и обещание достойной награды: «Вознаграждение в двести фунтов. Вышеозначенное вознаграждение будет выплачено любому предоставившему сведения о личности и местонахождении мужчины, замеченного вчера неподалёку от гостиницы "Грин-парк". Рост чуть более шести футов, непропорционально широкие плечи, короткая стрижка, чёрные усы, одет был в пальто из котикового меха». Вот, господа, первый камень в фундамент нашего благоденствия.

– Так вы предлагаете, дорогой мой, всем нам сделаться сыщиками? – поинтересовался Чаллонер.

– Предлагаю? Нет, сударь мой! – воскликнул Сомерсет. – Здравый смысл, судьба и нынешнее положение вещей диктуют нам это решение. Здесь проявятся все наши положительные качества: хорошие манеры, знание жизни, умение вести беседу, огромный объём разрозненных знаний. Всё, что мы умеем и чем обладаем, и составляет образ настоящего сыщика. Одним словом, это единственное занятие, достойное джентльмена.

– Данное предложение выглядит весьма эксцентричным и экстравагантным, – ответил Чаллонер, – поскольку до сих пор, признаться, я считал и считаю это занятие наиболее грязным, подлым, недостойным и отвратительным из всех.

– Недостойно защищать общество? – вспылил Сомерсет. – Подло рисковать жизнью ради других? Отвратительно искоренять тайное и могущественное зло? Я обращаюсь к мистеру Годоллу. По крайней мере, он, с его философским взглядом на жизнь, презирает подобные мещанские представления. Ему хорошо известно, что полицейский, движимый долгом и постоянно сталкивающийся со смертельной опасностью, будучи хуже вооружён и преследующий куда более благие цели, по форме и по сути гораздо благородней, чем солдат. Неужели вы можете, пусть даже невольно, вводить себя в заблуждение, полагая, что полководец станет требовать или ожидать, что самая дисциплинированная армия в решающем сражении поведёт себя так же, как рядовой констебль на перекрёстке в Пекхэм Рай?

– Вот уж не думал, что нам надо поступить на службу в полицию, – съязвил Чаллонер.

– Этого не потребуется. Они, если можно так выразиться, руки, но мы, мы, сударь мой, – голова! – воскликнул Сомерсет. – Однако довольно, всё решено. Мы выследим этого злодея в котиковом пальто.

– Предположим, мы согласились, – скептически заметил Чаллонер. – Но у вас нет ни плана, ни знания обстановки. Начнём с того, что вы не знаете, где его искать.

– Чаллонер! – воскликнул Сомерсет. – Возможно, вы придерживаетесь доктрины свободной воли? Неужели вы не имеете ни малейшего понятия о философии, если можете разглагольствовать о недостаточности основания? Случай, эта слепая Мадонна язычника, правит земной суетой, и именно на Случай я делаю главную ставку. Случай свёл нас вместе, но, когда мы разделимся и пойдём каждый своим путём, Случай станет постоянно привлекать наши беспечные взоры к тысячам красноречивых улик, причём касающихся не только этого загадочного дела, но и бесчисленных тайн, в окружении которых мы живём. Затем наступит черёд светского человека, прирождённого и умудрённого опытом сыщика. С проворством кошки он ухватится за улику, на которую весь город взирает без малейшего интереса и понимания, потянет за ниточку со всем своим умением и рвением и, сопоставив незначительное, на первый взгляд, стечение обстоятельств, раскроет преступление.

– Пусть так, – сказал Чаллонер. – Я восхищён тем, что вы признаёте в себе подобные достоинства. Между тем, дорогой мой, я, признаться, не готов составить вам компанию. Я не прирождённый и уж тем более не умудрённый опытом сыщик, а всего лишь миролюбивый джентльмен, у которого пересохло в горле. Что до меня, то мне не терпится пропустить стаканчик. Касаемо же улик и приключений, то единственное приключение, которое когда-нибудь со мной произойдёт, – это перепалка с судебным приставом.

– Вот где суть софистики и заблуждения! – воскликнул Сомерсет. – Именно здесь заключена тайна вашей никчёмности в жизни. Мир буквально бурлит приключениями, они осаждают вас, когда вы идёте по улице. Вам машут руками из окон, к вам подходят мошенники, клянущиеся, что познакомились с вами, когда вы были за границей, всякого рода приветливые сомнительные личности жаждут привлечь ваше внимание. Но это всё не для вас. Вы отворачиваетесь, продолжаете ходить по замкнутому кругу, предпочитая путь наименьшего сопротивления. Теперь же я молю вас: ухватитесь обеими руками за первое же приключение и не отпускайте его от себя, какого бы свойства оно ни было – сомнительного или романтического. Я поступлю так же. Это игра с огнём, но, по крайней мере, нам будет весело, и мы по очереди поведаем свои истории здесь, в курительной, моему другу-философу, великому Годоллу, который слушает меня с затаённым восторгом. Ну что, договорились? Обещаете ли вы оба воспользоваться первым же представившимся случаем и зоркими глазами вкупе с ясной, холодной головой изучать и анализировать всё происходящее? Ну же, обещайте! Позвольте мне открыть вам двери в мир разгадки тайн и распутывания интриг.

– Всё это не совсем по мне, – заметил Чаллонер. – Однако коль скоро вы решились на это и были весьма убедительны – аминь.

– Я не прочь пообещать, – сказал Десборо, – но вряд ли со мной что-нибудь произойдёт.

– О маловеры! – вскричал Сомерсет. – Однако я, по крайней мере, заручился вашими обещаниями, а мистер Годолл, я уверен, преисполнен восторга.

– Я обещаю себе, что, по крайней мере, получу огромное наслаждение от ваших рассказов, – ответил хозяин с присущей ему учтивостью.

– А теперь, господа, – закончил Сомерсет, – давайте разделимся. Я спешу предоставить себя воле Фортуны. Слышите, как в этот тихий уголок доносится шум Лондона, похожий на отдалённый грохот битвы. Там сходятся четыре миллиона судеб, и, вооружившись ста фунтами, я собираюсь броситься в эту паутину.

Джон Гримшоу. Осенний холод

Приключения Чаллонера

Дамский угодник

Мистер Эдвард Чаллонер обитал в пригороде Лондона под названием Патни, где он снимал гостиную и спальню и пользовался уважением хозяев. На следующий день он проснулся ранним утром с мыслью о том, что ему придётся выйти из дома и начать свой путь пешком. Чаллонер был молодым человеком, склонным к полноте, не любившим физические упражнения и предпочитавшим омнибус ходьбе. Характер его отличался дружелюбием и добродушием в сочетании с некоторой медлительностью. В лучшие времена он бы нанял кэб, но теперь он не мог позволить себе подобной роскоши и, собрав воедино всю свою волю, вышел из дома и отправился на пешую прогулку.

Лето было в самом разгаре. Стояла тихая безоблачная погода, и, пока он шагал по пустынным улицам вдоль домов с окнами, прикрытыми ставнями, чуть прохладное утро уступило место воссиявшему над городом тёплому и солнечному июльскому дню. Поначалу он шёл, глубоко погружённый в свои мысли, вспоминая своё увлечение вистом и сожалея о впустую потерянном времени, однако, когда он достиг лабиринта улочек юго-восточной окраины города, тишина постепенно начала давить ему на уши. Улицы безразлично взирали на его одинокую фигуру, дома откликались на его шаги несколько жутковатым эхом, магазины и лавки встречали его наглухо закрытыми витринами. А он всё продолжал свой путь, словно одинокий корабль в океане, по пустынному предместью, охваченному сном под лучезарным куполом сияющего летнего дня.

«Именно здесь, – думал он, – и есть то самое место, где я мог бы пуститься на поиски приключений, будь я похож на своих легкомысленных приятелей. Здесь средь бела дня улицы столь же таинственны, как и тёмной зимней ночью. И тут среди четырёх миллионов спящих не встретишь ни одной живой души, как в джунглях Юкатана. Стоит мне крикнуть, как может сбежаться несметная толпа, и всё же могила не столь молчалива, как этот город сна».

Он предавался подобным странным и мрачным рассуждениям, когда оказался на улице с более разнообразным антуражем, нежели был присущ этому кварталу. С одной стороны, скрытые за стенами и зелёными кронами деревьев, стояли маленькие изящные домики, откуда на вас надменно взирала благопристойность. Здесь же во множестве стояли жилища бедняков с кирпичными фасадами, на глаза попадалась то гипсовая корова, обозначавшая молочную лавку, то стиральная доска, служившая эмблемой прачечной. У одного из таких домов, стоявшего чуть поодаль от скрытых за стенами садиков, кошка играла с соломинкой, и Чаллонер на мгновение остановился, глядя на это одинокое грациозное создание, казавшееся воплощением царившего вокруг спокойствия. Когда смолкли отголоски его шагов, воцарилась гробовая тишина: из трубы дома не шёл дым, ставни были закрыты. В доме не ощущалось никаких признаков жизни, и Чаллонеру показалось, что он слышит дыхание спящих.

Через некоторое время он вдруг с удивлением услышал, как внутри здания раздался глухой хлопок. Затем последовало ужасающее шипение и бульканье, словно закипел гигантских размеров чайник, и в то же мгновение изо всех щелей вырвался зловонный пар. Кошка, испуганно мяукнув, исчезла. Внутри дома послышался топот сбегавших по лестнице ног, дверь распахнулась настежь, проём тотчас заволокло клубами дыма. Двое мужчин и изысканно одетая молодая женщина буквально вывалились на улицу и молча ринулись прочь. Шипение прекратилось, дым понемногу рассеивался. Всё это произошло словно во сне, и Чаллонер стоял, не в силах двинуться с места. Наконец в нём снова проснулись рассудок и страх, и он с необычайным проворством пустился наутёк.

Мало-помалу его первый испуг прошёл, он сбавил шаг и, опираясь на свои разрозненные и сбивчивые впечатления, начал восстанавливать картину происшествия. Но все эти странные звуки и зловонные запахи, столь внезапно обрушившиеся на него, а также выскочившие из дома и бросившиеся бежать люди представляли собой тайну, находившуюся вне пределов его понимания. С каким-то непонятным подспудным страхом он вновь и вновь прокручивал в памяти увиденное им, тем временем продолжая свой путь по лабиринту улочек, снова оставшись один в лучах утреннего солнца.

Сначала он просто шёл наугад, затем, повернув на запад, он оказался на ничем не примечательной улице, которая чуть дальше перешла в некое подобие бульвара, в середине которого росли деревья. Слышалось громкое щебетание птиц, и даже в этот час тень несла благодатную прохладу. Воздух был свеж и прозрачен, и Чаллонер двинулся вперёд, глядя себе под ноги и предаваясь своим мыслям, пока его не вывела из задумчивости внезапно преградившая ему путь стена. Эта улица, чьё название я запамятовал, не относилась к самым оживлённым.

Чаллонер был не единственным, кто забрёл туда тем утром, поскольку, когда он неспешно поднял глаза, его взору предстала фигура девушки, в которой он с изумлением узнал ту, что выбежала из дома, где случилось происшествие. Она, очевидно, бежала куда глаза гладят. Стена мешала ей двигаться дальше, и в полном изнеможении девушка опустилась на землю рядом с газонной оградой, испачкав подол своего платья. Они заметили друг друга одновременно, и девушка с ужасом в глазах вскочила на ноги и попыталась скрыться.

Чаллонер вдвойне поразился встрече с героиней недавнего происшествия, а также тому страху, который он увидел в её взоре, когда она ринулась прочь. В его душе боролись страх и тревога, но, несмотря ни на что, он приказал себе следовать за ней. Он делал это осторожно, как будто боясь ещё больше напугать её, однако, как бы осмотрительно он ни ступал, его шаги отдавались гулким эхом на пустой улице. Этот звук, очевидно, каким-то образом повлиял на её поведение, поскольку едва он начал следовать за ней, как она остановилась. Она снова решилась было продолжить свой бег – и опять замерла на месте. Затем она обернулась и робкими, несмелыми шагами двинулась в сторону молодого человека. Он столь же опасливо и боязливо продолжал приближаться к ней. Наконец, когда их разделяло всего несколько шагов, он увидел, как глаза её наполнились слезами и она умоляюще протянула к нему руки.

– Вы английский джентльмен? – вскричала она.

Бедняга Чаллонер испуганно посмотрел на неё. Он получил прекрасное воспитание и сгорел бы от стыда при малейшем проявлении неучтивости к даме. Однако, с другой стороны, он был далеко не чужд любовным приключениям. Он огляделся по сторонам, но дома, наблюдавшие за происходящим, оставались наглухо запертыми. Он взглянул со стороны на себя, освещённого ярким солнцем. Затем он перевёл взгляд на взывавшую к нему девушку. С некоторым раздражением он отметил, что она обладала хорошеньким личиком и стройной фигурой, была изысканно и со вкусом одета. Вне всякого сомнения, настоящая леди, воплощение попавшей в беду наивной девушки, потерявшейся в сонном городе и плачущей от отчаяния.

– Сударыня, – произнёс он, – смею вас заверить, что нет ни малейшей причины принимать моё поведение за навязчивость. Если же мне и случилось идти следом за вами, то виновата в этом улица, которая провела нас обоих.

Лицо девушки выразило искреннее облегчение.

– Как же я сразу не догадалась! – воскликнула она. – О, благодарю вас, тысячу раз благодарю! Но мне так страшно здесь в этот час, среди этой жуткой тишины и глядящих на меня окон, так страшно! Умоляю, дайте мне вашу руку! – попросила она премилым голосом с кокетливыми интонациями. – Я не могу дальше идти одна, мои силы на исходе, я испытала такое, такое!.. Покорнейше прошу вас сопровождать меня.

– Милостивая государыня, – уныло отозвался Чаллонер, – я к вашим услугам.

Она взяла его под руку и на мгновение сжала её, стараясь унять слезы, и миг спустя с лихорадочной поспешностью повела его по направлению к городу. Несмотря на всю загадочность ситуации, ясно было одно: плакала она совершенно искренне. И всё же, пока они шли, она то и дело оглядывалась по сторонам, словно боялась погони; её время от времени одолевала нервная дрожь, и она судорожно сжимала руку Чаллонера. Как ни претил ему её страх, но он поневоле всё больше и больше охватывал и самого Чаллонера, невзирая на все попытки молодого человека подавить его. Чаллонеру хотелось только одного: чтобы всё это поскорее закончилось.

– Сударыня, – наконец произнёс он, – я, разумеется, польщён тем, что имею честь сопровождать вас. Однако должен признаться, что я направлялся совсем в другую сторону, поэтому не соизволите ли объясниться…

– Тише! – всхлипнула она. – Не здесь, не здесь!

Чаллонер похолодел. В иных обстоятельствах он счёл бы её сумасшедшей, однако, явившись свидетелем взрыва, клубов дыма и бегства более чем странной троицы, он безуспешно терялся в догадках. Пока что они продолжали поспешно пробираться сквозь лабиринт улиц, охваченные непередаваемым страхом. Через некоторое время быстрая ходьба несколько успокоила их: девушка перестала боязливо оглядываться, а Чаллонер, заметив невдалеке мерно вышагивавшего констебля, наконец-то вновь обрёл душевное равновесие.

– Мне кажется, – сказал он как бы между прочим, – что я невольно стал свидетелем того, как вы покинули виллу в компании двух джентльменов.

– О, – ответила она, – прошу вас не бояться, что вы уязвите меня правдой. Вы видели моё бегство из ночлежного дома, а мои спутники отнюдь не джентльмены. В данном случае самое хорошее – это быть честной.

– По-моему, – продолжил Чаллонер, в равной степени воодушевлённый и удивлённый прямотой её ответа, – к тому же я ощутил некий… запах. Кроме того, я слышал шум, который не знаю даже с чем сравнить…

– Молчите! – вскрикнула она. – Вы не представляете, какую опасность можете навлечь на себя. Терпение, прошу вас. Как только мы минуем эти улицы и окажемся вдали от любопытных ушей, я всё вам объясню. А пока давайте сменим тему… Что за чудо этот спящий город! – воскликнула она. И с напускным восторгом процитировала сонет Вордсворта: «О, Боже мой! Весь город спит, и в сердце мощном царствует покой[1]».

– Я вижу, сударыня, – заметил Чаллонер, – что вы весьма начитанная особа.

– К сожалению, не только начитанная, – вздохнув, ответила она, – но и слишком много пережившая для своих лет. На мою долю выпало столько испытаний, что просто идти под руку с незнакомцем – истинное счастье для меня.

Тем временем они достигли окрестностей вокзала Виктория. Там, на углу одной из улиц, девушка остановилась, убрала свою руку и в нерешительности потупила взор. Затем она словно преобразилась и с очаровательной улыбкой коснулась руки Чаллонера затянутой в перчатку ладонью.

– Я даже представить себе боюсь, – произнесла она, – что вы обо мне думаете, однако мне нужно продолжить свой путь. Здесь я вас покину, и именно здесь я умоляю вас дождаться моего возвращения. Не пытайтесь идти за мной или преследовать меня. Оставьте на потом свои суждения о девушке столь же чистой, как ваша сестра. И самое главное – не бросайте меня. Пусть вы и незнакомый мне человек, но мне не к кому больше обратиться. Вы видите, как мне тяжело и страшно. Вы настоящий джентльмен, добрый и великодушный, и, когда я прошу вас проявить чуточку терпения, я заранее уверена, что вы мне не откажете.

Чаллонер неохотно пообещал, и девушка, бросив на него полный благодарности взгляд, скрылась за углом. Однако её мольба не достигла должного результата, поскольку у молодого человека не было не только сестёр, но и вообще никаких родственниц, за исключением двоюродной бабки где-то в Уэльсе. Теперь он остался в одиночестве; к тому же чары, во власти которых он дотоле находился, стали понемногу ослабевать. Он презрительно фыркнул, посмотрев на себя со стороны, и, собравшись с духом, пустился по следам девушки.

Читателю, которому хоть изредка приходилось сталкиваться с ночной жизнью больших городов, очевидно, известно, что по соседству с большими вокзалами многие таверны открываются очень рано, а то и вовсе не закрываются на ночь. Пройдя квартал и завернув за угол, Чаллонер заметил, как его очаровательная спутница юркнула в одно из подобных заведений. Было бы неверным сказать, что он удивился, поскольку он давно научился ничему не удивляться. Его охватило отвращение пополам с досадой, и, чертыхаясь про себя, он проклинал банальную капризную дамочку. Не успела она зайти в таверну, как открылись вращающиеся двери и она вышла на улицу в компании сутулого молодого человека весьма вульгарной наружности. Они обменялись несколькими фразами, произнесёнными на повышенных тонах, после чего молодчик вернулся в таверну, а девушка быстрым шагом направилась к Чаллонеру. Он наблюдал, как она шла: грациозно, словно паря над землёй. При быстром шаге из-под подола иногда мелькали точёные лодыжки, движения её воплощали в себе безудержный порыв и задор юности. И хотя Чаллонер в какое-то мгновение почти решил повернуться и уйти прочь, его решимость таяла по мере того, как она приближалась к нему. Он мог устоять перед обычной красотой, но в данном случае именно её несомненный аристократизм лишал его всякой силы воли. Некогда ему без труда удалось отделаться от прожжённой авантюристки, перед той же, кто, несмотря ни на что, являлась настоящей леди, он чувствовал себя безоружным. Он оторопело стоял там же, откуда наблюдал словесную перепалку, когда она буквально подлетела к нему.

– Вот! – вскричала она. – Вот истинная цена вашему благородству!

Подобная напористость и агрессивность вернули «дамскому угоднику» присутствие духа.

– Сударыня, – ответил он с заметной долей твёрдости, – не думаю, что вы вправе упрекнуть меня в отсутствии благородства. Я претерпел значительные неудобства, будучи проведённым чуть ли не через полгорода. И если я теперь же попрошу вас освободить меня от обязанностей провожатого, то находящиеся неподалёку ваши друзья будут рады подобной смене караула.

На какое-то мгновение она лишилась дара речи.

– Прекрасно! – сказала она, совладав с собой. – Идите же! Ступайте, и да поможет мне Бог! Вы видели меня, беззащитную девушку! Избежавшую страшной катастрофы и преследуемую злодеями. В вас нет ни капли чести, жалости, ни даже любопытства, чтобы дождаться моих объяснений или помочь вызволить меня из беды. Ступайте! – повторила она. – Мне больше нечего терять.

В отчаянии взмахнув рукой, она повернулась и пошла прочь.

Чаллонер смотрел ей вслед, чувствуя себя бесконечно виноватым и в то же время отчётливо понимая, что его пытаются обвести вокруг пальца. Не успела она скрыться из виду, как чувство вины взяло верх. Ему казалось, что, даже если он поступил несправедливо по отношению к ней, его собственное поведение представляло собой наглядный образец невоспитанности и равнодушия. Её голос и манера говорить, свидетельствовавшие о её образованности, грациозность её жестов и движений – всё это в пух и прах разбивало стройные логические конструкции. Раздираемый между раскаянием и любопытством, он медленно пошёл вслед за ней. На углу он снова увидел её. Она шла, словно раненая птица, хватаясь руками за воздух, словно ища опору, потом упала и прислонилась к стене. При виде этого Чаллонер отбросил последние сомнения. Он в несколько шагов догнал её и, впервые за всё время сняв шляпу, стал в самых красноречивых выражениях уверять её в своём искреннем расположении и желании помочь. Сначала он говорил словно в пустоту, но постепенно она, похоже, начала понимать смысл его слов. Она шевельнулась, постаралась сесть прямо и, наконец, во внезапном прощающем порыве подняла на молодого человека лицо, одновременно выражавшее упрёк и благодарность.

– Ах, сударыня! – воскликнул Чаллонер. – Располагайте мной, как вам будет угодно!

Он вновь, на сей раз с куда большим почтением, предложил ей руку. Она приняла её со вздохом, который поразил его в самое сердце, и они снова двинулись вперёд по пустынным улицам. Однако теперь её шаг замедлился, словно переживания отняли у неё силы; она всё чаще и тяжелее опиралась на его руку, а он, подобно заботливому родителю, участливо склонялся к своей усталой спутнице. Её физические страдания никак не повлияли на бодрость её духа, и, когда она вскоре завела непринуждённый разговор, Чаллонер не мог не восхититься стойкостью её характера.

– Позвольте мне забыть, – сказала она. – Хотя бы на полчаса позвольте мне забыть обо всём.

И действительно, с каждым следующим произнесённым ей словом казалось, что все её невзгоды канули в небытие. Она останавливалась у каждого дома, придумывая имя его владельцу и давая краткое описание его характера. Вот тут живёт старый генерал, за которого она должна выйти замуж пятого числа следующего месяца. В этом особняке обитает богатая вдова, которая без ума от Чаллонера. И хотя она всё ещё устало опиралась на его руку, её смех звучал в его ушах дивной музыкой.

– Ах, – вздохнула она, – в моей жизни нужно ловить каждое счастливое мгновение.

Когда они неспешно дошли до Гросвенор-Плейс, служители начали открывать ворота парка, и грязную компанию обитателей ночи наконец-то впустили в этот рай клумб и лужаек. Чаллонер и его спутница последовали за ними, молча идя несколько позади этого сборища оборванцев. Но когда те, один за другим, усталые от шатания по ночным тротуарам, попадали на скамейки и разбрелись по боковым дорожкам, парк снова стал выглядеть пустынным, и наша пара продолжила свой путь в одиночестве среди благодатной утренней тишины.

Вскоре они заметили скамейку, стоявшую особняком на небольшом травянистом холме. Девушка оглянулась вокруг и вздохнула с облегчением.

– Вот здесь, – сказала она, – мы наконец-то вдали от любопытных ушей. Здесь вы узнаете и оцените мою историю. Мне очень больно предположить, что мы можем расстаться и вы по-прежнему станете думать, что расточали свою доброту на некое недостойное существо.

После этого они сели на скамейку, и, сделав Чаллонеру знак придвинуться поближе, девушка начала во всех подробностях рассказывать историю своей жизни.

Повесть об ангеле-разрушителе

Отец мой родился в Англии и был сыном младшего представителя некогда древнего и знатного, но впоследствии обедневшего рода. В результате долгой череды неудач и неблагоприятных обстоятельств ему пришлось покинуть родную землю и отказаться от имени своих предков. Он решил попытать счастья в Соединённых Штатах, но, вместо того чтобы осесть в одном из городов-муравейников, он сразу же отправился на Дикий Запад с отрядом пионеров-первопроходцев. Он отличался от своих товарищей, поскольку обладал не только мужественным и решительным характером, но и познаниями во многих науках, а более всего – в ботанике, которую особенно любил. Поэтому очень скоро Фремонт, являвшийся предводителем отряда, начал относиться к нему с уважением и прислушиваться к его мнению.

Они держали свой путь, как я уже сказала, в неизведанные уголки сурового края. Некоторое время они шли по следам караванов мормонов, где в бескрайней угрюмой пустыне ориентирами им служили скелеты людей и животных. Затем повернули севернее и, лишившись даже этих ужасных признаков человеческого присутствия, оказались в безмолвном краю, один лишь вид которого внушал им зловещий страх.

Я часто слушала рассказы отца об этом путешествии. Пионеров окружала каменистая пустыня, иногда перемежавшаяся скалами и поросшими чахлым вереском пустошами, тянувшимися вдоль мелких ручьев и речушек. Лишь изредка им попадались какие-то звери или птицы. На сороковой день пути их припасы настолько оскудели, что было решено объявить большой привал и разослать во все стороны охотников. Развели огромный костёр, который должен был придать им бодрости и уверенности в своих силах, затем мужчины вскочили на коней и поскакали в пустыню в поисках добычи.

Долгие часы мой отец ехал вдоль высокой горной гряды с крутыми утёсами. С другой стороны от него простиралась иссохшая долина, усыпанная огромными валунами, скопления которых чем-то напоминали мёртвые, разрушенные города. Наконец он напал на след какого-то крупного зверя, и, судя по вмятинам от когтей и клочкам шерсти на ветвях кустов, он решил, что там прошёл необычайно крупный медведь. Отец пришпорил лошадь, следуя за зверем, достиг развилки высохшего русла реки. Вдали виднелись валуны, среди которых попадались редкие сосны, что свидетельствовало о близости воды. Здесь он спешился, стреножил лошадь и продолжил путь пешком, полагаясь на своё верное ружьё.

Вскоре царившее вокруг гнетущее безмолвие было нарушено звуками журчания воды, доносившимися откуда-то справа. Направившись туда, отец увидел зрелище, в котором сочетались величественная красота природы и её грозная сила. На дне глубокого, узкого и извилистого разлома текла небольшая река, с обеих сторон обрамлённая отвесными утёсами. Во время дождей река, очевидно, поднималась довольно высоко. Лучи солнца проникали в расселину только в поддень, а ветер неистово завывал в этой узкой воронке. И тем не менее на самом дне расселины, прямо перед взором отца, смотревшего вниз с края утёса, застыли в нелепых позах около сотни мужчин, женщин и детей. Кто-то неподвижно лежал на спине, кто-то ничком. Казавшиеся окаменевшими лица, смотревшие вверх, поражали своей необычайной бледностью и истощённостью, и время от времени сквозь журчание воды отец слышал слабые, беспомощные стоны.

Потом какой-то старик с трудом поднялся на ноги, размотал одеяло, обёрнутое вокруг его тела, и заботливо укрыл им юную девушку, которая сидела, прислонившись к большому камню. Девушка, по-видимому, не заметила этого, а старик, посмотрев на неё с невыразимой жалостью, вернулся на прежнее место и лёг на траву. Но эта сцена не осталась не замеченной одним из обессилевших от голода людей. На самом дальнем краю стоянки мужчина с пышной седой бородой, скорее всего преклонного возраста, встал на колени и на четвереньках пополз к девушке, осторожно огибая спавших. Вообразите возмущение моего отца, увидевшего, как тот трусливый негодяй воровато стянул с неё оба одеяла и вернулся на своё место. Он укрылся своими «трофеями» и притворился спящим. Однако вскоре он приподнялся на локте, озираясь по сторонам, быстро сунул руку за пазуху, а потом поднёс её ко рту. По движениям его челюстей было видно, что он что-то жуёт. В этом царстве голода он сохранил что-то съестное, и, пока к его беспомощным, оцепеневшим спутникам подкрадывалась голодная смерть, он тайком от всех восстанавливал силы.

При виде этого отца охватила такая ярость, что он поднял ружьё. Как он часто потом говаривал, если бы не то, что произошло мгновение спустя, он наверняка бы застрелил негодяя. Тогда, возможно, моя жизнь сложилась бы совершенно иначе! Однако этому не суждено было случиться, поскольку, когда отец уже прицелился, он краем глаза заметил медведя, крадущегося чуть ниже по узкому выступу. И он разрядил ружьё в зверя, а не в человека. Медведь подпрыгнул и рухнул в воду; выстрел отозвался в каньоне громовым раскатом, и в одно мгновение все вскочили на ноги. С криками скорее звериными, нежели человеческими, измученные голодом люди ринулись к туше зверя, спотыкаясь, падая и отталкивая друг друга. Когда мой отец, осторожно спускаясь по уступам, добрался до реки, многие уже рвали зубами куски сырого мяса, в то время как более благоразумные и терпеливые разводили костёр.

Его присутствие некоторое время оставалось незамеченным. Он стоял среди трясущихся, почти потерявших человеческий облик людей с землисто-серыми лицами, вокруг него раздавались их крики, однако всем существом своим они рвались к груде мяса. Даже те, кто едва мог пошевелиться, повернули головы и пожирали медведя глазами. Мой отец, чувствовавший себя невидимкой среди царившей вокруг вакханалии, вдруг ощутил, как слёзы навернулись ему на глаза. Он немного успокоился, когда кто-то коснулся его руки. Обернувшись, он оказался лицом к лицу со стариком, которого едва не застрелил. Присмотревшись, он понял, что перед ним далеко не старик, а, напротив, мужчина в расцвете лет с волевым, умным лицом, на котором лежала печать голода и лишений. Он отвёл отца к краю утёса и, понизив голос до шёпота, стал умолять дать ему бренди. Отец посмотрел на него с нескрываемым презрением.

– Вы напомнили мне, – произнёс он, – о невыполненном долге. Вот моя фляга. В ней, я полагаю, достаточно живительной влаги, чтобы вернуть к жизни ваших женщин. Я начну с той, у кого вы украли одеяла.

С этими словами мой отец повернулся спиной к эгоисту, не обращая внимания на его мольбы и стенания.

Девушка всё так же полулежала, прислонившись к скале. Она пребывала в забытьи, обычно предшествующем смерти, и не имела ни малейшего понятия о творившемся вокруг пандемониуме. Но когда мой отец приподнял её голову, поднёс флягу к её губам и то ли помог, то ли заставил её проглотить несколько капель живительной влаги, она приоткрыла глаза и улыбнулась ему еле заметной улыбкой. Нигде в мире не найти столь же дивной и ласковой улыбки, столь же прекрасных тёмно-синих глаз, являющихся зеркалом кристально чистой души! Я утверждаю это с полной уверенностью, поскольку эти глаза улыбались мне, когда я лежала в колыбели. От той, кому было суждено стать его женой, мой отец, за которым неотступно следовал мужчина с седой бородой, испепелявший его завистливым взглядом, по очереди подошёл ко всем женщинам, а последние капли бренди отдал наиболее ослабевшим от голода мужчинам.

– Неужели ничего не осталось? Ну, хоть капельку! – взмолился бородач.

– Ни единой капли, – ответил отец. – Но если уж вы так исстрадались, рекомендую вам порыться у себя в карманах.

– Ах, вот оно что! – воскликнул бородатый. – Вы неверно обо мне думаете. Вы считаете меня эгоцентристом, любой ценой цепляющимся за жизнь. Позвольте же вам заметить, что, если бы все в этом караване погибли, мир бы немного потерял. Это всё человечьи козявки, плодящиеся, словно майские жуки, в трущобах Европы, которых я вытащил из мерзости и нищеты, из навозных куч и притонов. И вы ещё сравниваете их жизни с моей!

– Так вы, значит, миссионер-мормон? – спросил отец.

– О! – воскликнул бородач со странной улыбкой. – Миссионер-мормон, если вам угодно! Будь я обычным проповедником, я бы умер смиренно и безмолвно. Но поскольку я всю жизнь проработал врачом, мне открылись знания великих тайн и будущего человечества. Именно они за те пять дней, когда мы разминулись с основным караваном, попытались двигаться напрямик и оказались в этом жутком ущелье, в корне изменили мою жизнь и душу, и моя борода из чёрной как смоль сделалась седой.

– Так вы, значит, врач, – задумчиво произнёс отец, – связанный клятвой Гиппократа помогать больным и облегчать их страдания.

– Сударь, – ответил мормон, – меня зовут Грирсон. Вы ещё не раз услышите это имя и поймёте, что долг мой – не перед этим сборищем нищих, а перед всем человечеством.

Отец повернулся к остальным, которые уже достаточно пришли в себя, чтобы слышать и воспринимать его слова. Он сказал, что отбывает в свой отряд за подмогой, и добавил:

– Если вы снова окажетесь в подобном плачевном положении, внимательно посмотрите вокруг, и увидите, что земля не даст умереть с голоду. Вот, например, желтоватый мох, растущий под изломами утёса. Поверьте, он съедобен и прекрасно утоляет голод.

– Ха! – усмехнулся доктор Грирсон. – Так вы знаете ботанику!

– Не только я, – ответил отец, понизив голос. – Взгляните, вот туг мох ободран. Это ваш тайный источник провианта, ведь так?

Вернувшись в свой лагерь, отец обнаружил, что его товарищи вернулись с богатой охотничьей добычей. Поэтому они легко согласились прийти на помощь каравану мормонов, и на следующий день оба отряда двинулись к границам Юты. Само по себе расстояние, которое им предстояло преодолеть, было невелико, однако из-за исключительно неблагоприятного характера местности и трудностей с добыванием пищи их путешествие растянулось на три недели. За это время мой отец сумел поближе познакомиться со спасённой им девушкой и по достоинству оценить её красоту и высокие душевные качества. Я назову свою мать Люси. Фамилию её я упоминать не вправе, поскольку она вам наверняка хорошо известна. Я также умолчу о том, посредством каких неурядиц и бед это цветущее невинное создание, получившее блестящее воспитание и образование, вдруг оказалось в караване мормонов. Достаточно сказать, что, несмотря на все превратности судьбы, она обрела любящее сердце, достойное её самой. Тесные узы, связавшие отца и мать, возможно, отчасти обязаны своей прочностью весьма необычным обстоятельствам их знакомства. Их любовь не знала границ, и мой отец ради неё отказался от своих прежних намерений и отрёкся от своей веры. Не прошло и недели, что они провели в пути, как он оставил свой отрад, принял мормонство и заручился обещанием руки моей матери, как только они прибудут в Солт-Лейк-Сити.

Там они поженились, и вскоре на свет появилась я – единственный ребёнок в семье. Отец мой чрезвычайно преуспевал в делах и оставался верным моей матери, и сколь бы удивительным вам это ни показалось, но мне кажется, что по всему миру найдётся немного столь же счастливых домов, чем тот, где я родилась и выросла. Наиболее набожные и правоверные мормоны чурались нас как еретиков и маловеров, несмотря на все наши богатства. Сам Янг, этот ужасный деспот, с неодобрением взирал на то, как состояние моего отца росло день ото дня. О причинах этого я могу лишь гадать. Я жила в окружавшей меня атмосфере мормонских ценностей, в чистоте и вере. Некоторые из наших друзей имели по несколько жён, но таков был обычай, и почему это должно было удивлять меня больше, чем само замужество? Время от времени кто-то из наших богатых знакомых исчезал, его семья распадалась, его жёны и дома делились между церковными старейшинами, а имя его упоминали, лишь затаив дыхание и сокрушённо покачивая головами. Когда я вела себя очень смирно и о моём присутствии, возможно, вовсе забывали, разговоры на подобные темы возникали среди сидевших у вечернего камина старших. Я видела, как они продвигались друг к другу и опасливо оглядывались по сторонам. Из обрывков произнесённых шёпотом фраз я узнавала, как некто богатый, уважаемый, здоровый, в самом расцвете сил, кто-то из тех, у кого я сидела на коленях всего неделю назад, вдруг в одночасье лишался дома и семьи и бесследно исчезал, словно утренний туман. Это было, конечно же, ужасно, но разве не ужасна смерть – вселенская закономерность? И даже если беседа становилась откровеннее, полной многозначительных пауз и кивков, и в ней шёпотом упоминались какие-то ангелы-разрушители, то как малому ребёнку постичь подобные тайны? Я воображала себе ангела-разрушителя так же, как дети в Англии представляют себе строгого епископа или пресвитера, с каким-то смутным почитанием и уважением и без малейшего любопытства. Везде, в человеческом обществе или в дикой природе, основой жизни является страх. Я видела красивые, ухоженные дороги, цветущие посреди пустыни сады, богобоязненных работящих людей. Я наслаждалась любовью своих родителей и простыми радостями своей беспечной и беззаботной жизни. Так зачем мне было докапываться до ужасных тайн, на которых зиждилось наше процветание и благополучие?

Сначала мы жили в городе, но очень скоро перебрались в прекрасный дом, стоявший в поросшей густой зеленью лощине, окружённой чистыми звенящими ручейками. На двадцать миль вокруг простиралась безжизненная каменистая пустыня. До города было миль тридцать, и оттуда вела одна-единственная дорога, упиравшаяся в наши ворота. Окружали эту дорогу немногочисленные вьючные тропы, совершенно непроходимые зимой, так что мы наслаждались уединением, о котором в Европе можно только мечтать. Соседствовал с нами лишь доктор Грирсон. По молодости лет мне казалось, что после городских старейшин с набриолиненными волосами и ухоженными бородами и их истеричными и экзальтированными жёнами в докторе было что-то очень притягательное: и его обходительность, и прекрасные манеры, и редкие седые волосы в сочетании с густой бородой, и острый, проницательный и пронзительный взгляд. И все же, несмотря на то что нас, кроме него, почти никто не навещал, я так и не смогла до конца избавиться от страха, который испытывала в его присутствии. Причиной этого смутного состояния беспокойства и тревоги являлись, скорее всего, ужасная замкнутость и уединённость его жизни и весьма странный и таинственный характер его занятий. Его дом находился в паре миль от нашего, однако имел странное расположение. Он возвышался над дорогой на вершине крутого откоса, почти вплотную к нависавшим над ним утёсам. Природа, можно сказать, в данном случае подражала творениям рук человеческих, поскольку откос был ровным, словно скат бруствера, а утёсы – одинаковой высоты, как башни на городской стене. Даже весной этот унылый пейзаж ничуть не преображался: окна всё так же взирали на безжизненную равнину, усеянную белыми соляными пятнами, и на холодные синеватые горы, лежавшие на севере. Я припоминаю, что несколько раз проходила мимо этого зловещего и неприступного дома, не подававшего никаких признаков жизни: ставни наглухо закрыты, дым из трубы не идёт, а вокруг – ни души. Я как-то заметила родителям, что этот дом наверняка когда-нибудь ограбят.

– О нет, – ответил отец. – Его никогда не ограбят.

И я услышала в его голосе какую-то странную уверенность, даже убеждённость.

Наконец, незадолго до того, как на нашу семью обрушилась беда, мне довелось увидеть дом доктора в новом свете. Отец заболел, мать ухаживала за ним, неотлучно находясь у его постели, и мне пришлось под присмотром нашего кучера отправиться в находившийся примерно в двадцати милях от нас дом, чтобы забрать предназначенные нам посылки. Лошадь потеряла подкову; ночь застала нас на пол пути домой, и около трёх часов пополуночи мы с кучером в лёгкой повозке добрались до того места, где дом доктора возвышался над дорогой. Сияла полная луна, в её холодном свете горы и утёсы выглядели безжизненными. Однако дом не только светился всеми окнами от фундамента до крыши, словно там проходил какой-то праздник. При этом из главного дымохода в западном крыле поднимался такой огромный и плотный столб дыма, что, казалось, он неподвижно стоял в воздухе в ночном безветрии и отбрасывал тень на блестевшие в лунном свете соляные пятна. По мере того как мы приближались, в безмолвии раздался мерный, пульсирующий рокот. Сперва он показался мне похожим на биение гигантского сердца, затем я подумала, что это дышит некий великан, обитающий в толщах горных пород. Я слышала рассказы о железной дороге, хотя никогда её не видела, и обернулась, чтобы спросить кучера, не напоминает ли ему этот звук шум движущегося поезда. Но выражение его лица, мертвенная бледность то ли от страха, то ли от лунного света заставили меня онеметь. Мы продолжали свой путь в молчании, пока не оказались почти напротив освещённого дома, когда вдруг раздался взрыв такой силы, что содрогнулась земля и грохот гулким эхом разнёсся среди утёсов. Из трубы вырвался столб тёмно-жёлтого дыма и рассыпался мириадами искр. В то же время свет в окнах сделался багровым и через мгновение погас. Кучер машинально придержал лошадь, и эхо всё ещё перекатывалось от утёса к утёсу, когда из тёмного дома раздались крики, то ли мужские, то ли женские. Дверь распахнулась настежь, и в лунном свете на вершине откоса показалась человеческая фигура в белом, которая начала дёргаться и подпрыгивать; затем она упала и затряслась, словно в агонии. Я не смогла сдержать криков ужаса; кучер хлестнул лошадь кнутом, и мы во весь опор помчались по каменистой дороге и не останавливались до тех пор, пока не обогнули гору и не увидели дом отца, зелёную рощу и сады, мирно спавшие в ночной тиши.

Это было самое большое приключение в моей жизни до того, как мой отец достиг вершины материального благополучия и мне исполнилось семнадцать. Я всё ещё оставалась наивной и весёлой, словно дитя, ухаживала за садом или гуляла среди зелёных холмов, не помышляя ни о кокетстве, ни о деньгах. Если же я рассматривала своё отражение в зеркале или в лесном ручье, то единственное, что я в нём искала, – так это сходство с моими родителями. Однако страхам, которые столь долго преследовали остальных, теперь было суждено омрачить мою юность.

Как-то раз душным и пасмурным днём я расположилась на диване. За открытыми окнами виднелась веранда, где мама сидела за вышиванием. Когда отец вернулся из сада, я стала невольным слушателем их разговора, столь странного и ужасного, что я буквально оцепенела.

– Случилась беда, – произнёс отец после долгого молчания.

Я видела, как мама вздрогнула и повернула к нему лицо, но ничего не ответила.

– Да-да, – продолжил отец. – Сегодня я получил опись всего своего имущества. Именно всего. И того, что я негласно одолжил тем, чьи уста запечатаны страхом, и того, что я своими руками закопал на пустынной горе, когда вокруг не было никого, даже птиц в небе. Выходит, даже воздух здесь выдаёт тайны? Или горы тут прозрачные? Или камни, по которым мы ступаем, хранят наши следы, чтобы потом предать нас? Ах, Люси, Люси, зачем мы только приехали в эти края?

– Но всё это, – возразила мама, – отнюдь не ново и не так уж страшно. Тебя обвиняют в некоем сокрытии доходов. Чуть позже ты заплатишь больше налогов и отделаешься штрафом. Конечно, не очень-то приятно узнать о том, что за каждым твоим шагом следят и что о тебе всё известно. Но разве это новость? Не мы ли все эти годы боялись и подозревали всех и вся?

– Да, и шарахались от собственной тени! – воскликнул отец. – Но это всё так, пустяки. Вот письмо, которое было приложено к описи.

Я слышала, как мама переворачивала страницы; она немного помолчала.

– Понятно, – наконец сказала она и продолжила, цитируя: – «От истинно верующего, коего Провидение столь щедро облагодетельствовало земными благами, Церковь ожидает более весомого подтверждения его искренности и благочестия». Вот где загвоздка, верно? Именно этих слов ты боишься?

– Именно их, – кивнул отец. – Люси, ты помнишь Пристли? За два дня до того, как исчезнуть, он вызвал меня на встречу на холме посреди равнины. На десять миль вокруг мы не увидели ни одной живой души. Если в каком-то уголке этой земли мы и могли быть уверены в отсутствии соглядатаев, так это там. Его буквально трясло от ужаса, когда он поведал мне свою историю. Он получил письмо наподобие этого и принёс мне черновик ответа, чтобы посоветоваться. Там говорилось, что он жертвует треть своего имущества. Я умолял его, если ему дорога жизнь, увеличить размер пожертвования, и, прежде чем мы расстались, он написал, что отказывает Церкви две трети. Так вот, через два дня он исчез, исчез на главной улице города в полуденный час и как в воду канул. О Боже! – вскричал отец. – Каким способом они отнимают жизнь у тела? Какую смерть они насылают, что не оставляет следов? Как получается, что плоть и кости, кои веками могут противиться могильному тлену, исчезают в никуда во мгновение ока? Одна мысль об этом внушает больший ужас, нежели сама смерть!

– Но неужели на Грирсона вообще нельзя положиться? – спросила мама.

– Ах, оставь это! – ответил отец. – Теперь он знает всё, что знаю я, и пальцем не пошевелит, чтобы спасти меня. К тому же влияние его невелико, и он подвергается опасности ничуть не меньше моего. Ведь он также живёт на отшибе, пренебрегает своими жёнами и не следит за ними должным образом, его открыто называют безбожником… И если он не купит себе жизнь куда более жуткой ценой… Нет, не верю… Я не испытываю к нему особой приязни, но никогда в это не поверю.

– Не поверишь во что? – спросила мама и продолжила совсем другим тоном: – В конце концов, какое это имеет значение?! – воскликнула она. – Абимелех[2], остаётся только один выход – бежать!

– Бесполезно, – произнёс отец. – Так или иначе, вы окажетесь вовлечёнными в мою судьбу. Бежать отсюда бессмысленно: мы заперты здесь, как люди заперты в своей земной жизни, и нет иного выхода, кроме могилы.

– Тогда мы можем умереть! – воскликнула мама. – По крайней мере, умереть все вместе. Не дай Асенат и мне пережить тебя. Только представь, на какую участь мы будем обречены!

Отец не смог устоять перед её нежным, но в то же время твёрдым натиском, и, хотя я знала, что он не лелеял никаких надежд на успех, он согласился. Он предложил бросить всё, взяв лишь несколько сотен долларов, которыми он располагал на тот момент, и бежать той же ночью, которая обещала быть тёмной и безлунной. Как только слуги заснут, он нагрузит двух мулов снаряжением и провизией, приготовив ещё двух для нас с мамой. Затем мы двинемся в путь через горы по известной лишь ему тропе, чтобы выбраться из этих мест и сохранить свои жизни и свободу. Когда они приняли окончательное решение, я показалась в окне и, признавшись, что слышала весь их разговор, уверила их, что они могут полностью положиться на моё благоразумие и преданность. Я не боялась ничего, кроме как оказаться недостойной своих родителей. И когда отец, всплакнув у меня на плече, возблагодарил небо за ниспослание ему столь достойной и благодарной дочери, я ощутила прилив гордости и воодушевления, заранее готовясь к опасному путешествию, как солдат к решающему сражению.

Мы тронулись в путь незадолго до полуночи. Мы ехали верхом под чёрным, затянутым тучами небом, и вскоре долина, где стоял наш дом, осталась далеко позади. Тропа вела через узкий каньон, по обе стороны которого высились утёсы-великаны, а на дне грохотал бурный поток. Вода с рёвом мчалась по крутым порогам, и нас то и дело обдавало водяной пылью, молочно-белым облаком поднимавшейся снизу. Тропа была очень узкой и опасной, после каньона она вела через голодные степи. Поэтому её давным-давно забросили, проложив более удобные маршруты, так что многие годы там не ступала нога человека. Вообразите себе наши испуг и смятение, когда за очередным поворотом мы внезапно наткнулись на огромный костёр, горевший как бы сам по себе на откосе скалы. На самой же скале красовалось выполненное углем огромное изображение Открытого Ока – символа мормонской веры. Освещённые языками пламени, мы в ужасе переглянулись. Мама разрыдалась, но никто не произнёс ни единого слова. Мы развернули мулов и, оставив огромный глаз охранять безлюдный каньон, повернули назад. Ещё не рассвело, как мы снова были дома, ожидая своей участи.

Мне неизвестно, какой ответ отправил отец, но два дня спустя незадолго до заката я увидела мужчину в простой одежде с внушающим доверие лицом, медленно ехавшего к нашему дому; копыта его лошади вздымали лёгкие облачка пыли. На нём были куртка и брюки из домотканой материи, на голове – широкая соломенная шляпа. Густая окладистая борода делала его похожим на добропорядочного фермера, что внушило мне некоторую надежду на лучшее. Он действительно оказался очень честным человеком и истовым мормоном, выполнявшим своё поручение с явной неохотой и даже отвращением, но ни один из жителей Юты не дерзнул бы ослушаться приказа старейшины. Робея и запинаясь, он представился мистером Аспинуоллом и вошёл в комнату, где собралась наша несчастная семья. Смущённым голосом он попросил меня и маму удалиться. Как только они с отцом остались одни, он положил на стол бумагу с подписью президента Янга и предложил ему на выбор: или отправиться миссионером за полярный круг к диким племенам, или же назавтра вступить в отряд ангелов-разрушителей и вырезать шестьдесят иммигрантов из Германии. Последнее отец, разумеется, с негодованием отверг, а первое расценил как формальный предлог. Ведь даже если бы он согласился оставить свою семью безо всякой защиты и вербовать новых жертв для тирании, под игом которой он сам находился, вернуться назад ему бы никогда не позволили. Он отказался от обоих вариантов, и Аспинуолл, по словам отца, повёл себя по-настоящему искренне, с одной стороны проявив праведный гнев при виде дерзкого ослушания, с другой – выказав жалость и сочувствие к отцу и его семье. Он умолял отца пересмотреть своё решение, но в конце концов, видя, что все его уговоры тщетны, дал отцу время до восхода луны закончить все дела и попрощаться с женой и дочерью.

– Ибо тогда, – закончил он, – настанет крайний срок, когда вы будете обязаны уехать вместе со мной.

Я не нахожу в себе сил описать последовавшие за этим часы, они пролетели, словно в лихорадке. Вскоре из-за горного кряжа на востоке показалась луна, и мой отец вместе с мистером Аспинуоллом отправились в ночное путешествие. Мама хотя и пыталась сохранить присутствие духа, поспешила закрыться в своей комнате, а я, оставшись одна в тёмном доме, обуреваемая тоской и дурными предчувствиями, решила оседлать своего пони, добраться до откоса и в последний раз взглянуть на отца. Они с провожатым отъехали неспешным шагом, так что я могла бы догнать их очень быстро. Вообразите себе моё изумление, когда, достигнув откоса, я не заметила внизу ни малейших признаков какого-либо движения. Луна сияла так, что было светло как днём, но в лунном свете я не увидела там ни хижины, ни возделанной борозды – ни единого следа человеческого присутствия. Но с откоса я заметила зубчатую стену утёсов, скрывавших дом доктора, и то, как на их фоне легкий ночной ветерок разносил в разные стороны клочья чёрного дыма. Что за топливо давало такой густой дым, который не рассеивался в сухом воздухе, и что за топка столь щедро извергала его? Этого я понять не могла, однако я точно знала, что дым валил из трубы в доме доктора. Я воочию убедилась, что мой отец исчез, и, несмотря на все доводы разума, настойчиво связывала потерю своего единственного защитника с ужасной струёй дыма, стелившейся у отрогов гор.

Шли дни, и мы с мамой ждали хоть каких-то известий. Минула неделя, затем другая, но мы так ничего и не узнали о судьбе мужа и отца. Как рассеивается дым, как волны смывают следы на песке, так и за эти десять – двадцать минут, что потребовались мне, чтобы оседлать пони и доехать до откоса, навсегда исчез из жизни сильный и храбрый человек. Надежда, если таковая ещё оставалась, таяла с каждым часом. В отношении отца подтвердились худшие опасения, но его беззащитную семью ожидали куда более жуткие испытания. Без тени страха, со спокойствием обречённых, которым я восхищаюсь, вспоминая те события, вдова и осиротевшая дочь ждали своей участи. В последний день третьей недели, проснувшись поутру, мы обнаружили, что остались в доме совершенно одни. Мы обошли поместье и убедились, что слуги все до единого исчезли. Поскольку мы знали об их безграничной преданности, их бегство навело нас на самые мрачные мысли. День, как ни странно, прошёл спокойно, однако под вечер мы стремглав выбежали на веранду, услышав приближавшийся цокот копыт.

Доктор на своём пони проехал через сад, спешился и поприветствовал нас. Казалось, что он ещё больше сгорбился, борода его сделалась совсем седой, но вёл он себя сдержанно, серьёзно и вполне дружелюбно.

– Сударыня, – начал он, – я прибыл к вам с важным поручением. Покорнейше прошу вас понять, что президент во всей его безграничной доброте соизволил направить к вам посланца в лице вашего единственного соседа и старейшего из друзей вашего мужа.

– Сударь, – сказала мама, – меня заботит одна-единственная мысль. Вам прекрасно известно какая. Говорите же, что с моим мужем?

– Сударыня, – ответил доктор, усаживаясь на стул, – будь вы неразумным ребёнком, я бы оказался в весьма неприятном положении. Однако же вы – женщина, обладающая острым умом и сильным характером. Вам, насколько мне известно, дали три недели для того, чтобы сделать собственные выводы и смириться с неизбежным. Более подробные комментарии с моей стороны, я полагаю, излишни.

Мама побледнела как полотно и затрепетала, словно тростинка на ветру. Я взяла её за руку, и она спрятала мою ладонь в складках своего платья, сжав изо всех сил, чтобы я не закричала.

– В таком случае, сударь, – наконец произнесла она, – все ваши слова напрасны. Если это действительно так, какое мне дело до ваших поручений? Что мне ещё просить у Господа, кроме смерти?

– Ну же, – ответил доктор, – возьмите себя в руки. Я призываю вас оставить всякие мысли о вашем покойном муже и хорошенько подумать о своём будущем и о судьбе этой юной девушки.

– Вы призываете меня оставить… – начала мама. – Выходит, вы всё знаете! – вскричала она.

– Да, знаю, – подтвердил доктор.

– Знаете?! – воскликнула несчастная женщина. – Значит, это всё ваших рук дело! Маски долой, и я с ужасом и отвращением вижу вас настоящего – того, кто преследует беглецов в их кошмарах и заставляет их просыпаться в ледяном поту, – вас, ангела-разрушителя!

– Да, сударыня, и что с того? – возразил доктор. – Разве наши с вами судьбы не похожи? Разве мы оба не в заточении в узилище под названием Юта? Разве вы не пытались бежать и не столкнулись в каньоне с Открытым Оком? Кто может ускользнуть от недремлющего ока Юты? Мне, по крайней мере, это не под силу. Да, действительно, на меня порой возлагаются поручения весьма необычного свойства, и самым жутким было последнее. Однако откажись я выполнить его, спасло бы это вашего мужа? Вы прекрасно знаете, что нет. Я бы умер вместе с ним и не смог бы облегчить его последние минуты и встать сегодня между его семьёй и десницей Бригама Янга.

– Ах, вот как! – вскричала я. – И вы могли купить себе жизнь путём подобных сделок с совестью?!

– Милая барышня, – невозмутимо ответил доктор, – всё это именно так. И вы ещё доживёте до того дня, когда возблагодарите меня за подобную низость. Вы весьма волевая особа, Асенат, и мне отрадно в этом убедиться. Однако время не ждёт. Как вам, безусловно, известно, всё имущество мистера Фонбланка отходит к Церкви. Но часть его передаётся тому, кому предназначено осенить его семью брачными узами. И этот человек, спешу уведомить вас, не кто иной, как стоящий перед вами.

Услышав это гнусное предложение, мы с мамой вскрикнули и схватились друг за друга.

– Так я и думал, – заключил доктор тем же невозмутимым тоном. – Вы отвергаете подобную договорённость. Вы ожидаете, что я стану вас в чём-то убеждать? Вам прекрасно известно, что я никогда не придерживался догмы мормонов касательно полигамных браков. Всецело отдавшись своим научным изысканиям, я предоставил неряшливых дамочек, называемых моими жёнами, самим себе, чтобы они без помех грызлись и ссорились. От меня им не нужно ничего, кроме денег. Это вовсе не те брачные узы, к которым бы я стремился, будь у меня на то желание. Нет, сударыня, – торжественно заявил он, галантно поклонившись, – вам не следует расценивать мои слова как проявление навязчивости. Наоборот, я счастлив, видя вашу стойкость и силу духа, достойных великих римлян. И если мне приходится приказывать вам следовать за мной, то это не по моей прихоти, но во исполнение данных мне указаний. Очень надеюсь на то, что впоследствии выяснится, что у нас весьма много общего.

Затем, велев нам переодеться в дорожное платье, он взял лампу, поскольку к тому времени уже стемнело, и отправился в конюшню, чтобы приготовить лошадей.

– Что всё это значит? Что с нами станется?! – вскричала я.

– По крайней мере, нас ждёт не самая худшая участь, – ответила мама. – Пока что мы можем ему доверять. Мне кажется, в его словах звучит трагическое противоречие: он разрывается между долгом и добрыми чувствами к нам. Асенат, если я вдруг покину тебя или умру, ты не забудешь своих несчастных родителей?

Тут мы начали твердить каждая своё: я умоляла её объяснить, что же она имела в виду; она же перебивала меня, продолжая убеждать меня в том, что у доктора самые искренние и благие помыслы.

– У доктора! – не выдержав, выкрикнула я. – У того, кто убил моего отца!

– Да нет же, – возразила она. – Будем же справедливы. Я искренне верю, что он относится к нам в высшей степени благожелательно. И учти, Асенат, только он сможет защитить тебя в этом «краю смерти».

В это время вернулся доктор, ведя под уздцы двух приготовленных для нас лошадей. Когда мы тронулись в путь, он попросил меня ехать чуть впереди, поскольку хотел обсудить с миссис Фонбланк некоторые вопросы. Они ехали шагом, оживлённо о чём-то перешёптываясь. Вскоре взошла луна, и в её свете я увидела, как они напряжённо смотрели друг на друга. Мама то и дело касалась его руки, а доктор, вопреки своему обыкновению, нарочито яростно вырывался.

У подножия откоса, на вершине которого стоял его дом, доктор пустил лошадь рысью и нагнал меня.

– Здесь мы спешимся, – сказал он. – Поскольку ваша матушка хочет побыть одна, мы с вами пойдём к дому вдвоём.

– Увижу ли я её снова? – спросила я.

– Даю слово, – ответил он и помог мне спешиться. – Лошадей оставим здесь. В этой каменной пустыне нет конокрадов.

Дорога плавно поднималась вверх к дому. Окна снова светились, из трубы валил дым, однако вокруг царила мёртвая тишина. Внизу виднелась фигурка мамы, шедшей следом за нами, и я вдруг осознала, что кроме нас на много миль вокруг нет ни единой живой души. Я посмотрела на доктора, с мрачным видом шагавшего радом со мной, на его сутулую спину и седые волосы, а затем снова на дом, сиявший огнями и извергавший дым, словно завод. Тут я решилась дать волю своему любопытству.

– Бога ради, скажите, – воскликнула я, – чем вы таким занимаетесь в этой жуткой пустыне?!

Он улыбнулся какой-то странной улыбкой и ответил весьма уклончиво:

– Вы отнюдь не впервые видите, как горят мои горны. Однажды ночью я видел, как вы проезжали мимо. У меня провалился очень важный эксперимент, поэтому не судите меня строго за то, что я перепугал вас и вашего кучера.

– Как?! – воскликнула я, с сочувствием посмотрев на его сутулую фигуру. – Неужели это были вы?

– Именно я, – ответил он. – Однако не подумайте, что я сошёл с ума. Я тогда чуть не умер, получив ужасные ожоги.

Мы почти достигли дома, который, в отличие от обычных деревенских строений, был выложен из тёсаного камня и стоял на прочном гранитном фундаменте. Рядом с ним не росло ни единой травинки, в окнах не виднелось ни одного цветка. Единственным своего рода украшением служило расположенное над дверью изображение мормонского Открытого Ока, которое сопровождало меня всю мою жизнь. Однако с той памятной ночи, когда мы предприняли неудачную попытку побега, этот символ обрёл для меня особый смысл, и я невольно содрогнулась. Из трубы валил дым пополам с искрами, а в дальнем конце здания, у самой земли, наружу вырывались белые клубы пара и растворялись в лунном сиянии.

Доктор открыл дверь и остановился на пороге.

– Вы спрашиваете, чем я тут занимаюсь, – проговорил он. – Двумя вещами: жизнью и смертью.

Затем он жестом пригласил меня войти.

– Я подожду маму, – отказалась я.

– Дитя мое, – сокрушённо произнёс он. – Взгляните на меня: я стар и немощен. Кто из нас сильнее – молодая девушка или дряхлый старик?

Я кивнула и, пройдя мимо него, оказалась в прихожей или в кухне, освещённой горящим камином и лампой с абажуром. Из мебели там присутствовали лишь платяной шкаф, грубо сколоченный стол и несколько деревянных скамеек. Доктор жестом пригласил меня сесть на одну из них, после чего открыл ещё одну дверь и исчез в недрах дома, оставив меня одну. Чуть позже я услышала лязганье железа, донёсшееся из дальнего конца здания. Затем раздался тот же пульсирующий гул, который так напугал меня в долине, но на сей раз такой близкий и такой громкий, что затрясся весь дом, и мне показалось, что он вот-вот рухнет. Я едва успела совладать с собой, как вернулся доктор, и в то же мгновение на пороге показалась мама. Какими словами выразить царившее на её лице спокойствие и умиротворение? За время недолгой поездки она, казалось, сбросила не один десяток лет и выглядела моложе и свежее. Глаза её сияли, лицо светилось лучезарной улыбкой. Мне она виделась не женщиной, а скорее ангелом во плоти. Я в каком-то испуге метнулась к ней, однако она отстранилась и приложила палец к губам каким-то игривым и вместе с тем величественным жестом. Напротив, доктору она протянула руку очень приветливо, как другу и помощнику. Всё происходящее казалось настолько странным, что я даже позабыла обидеться.

– Люси, – сказал доктор, – всё приготовлено. Ты пойдёшь одна или же твоя дочь станет сопровождать нас?

– Пусть Асенат присоединится к нам, – ответила она. – Дорогая моя Асенат! В этот час, когда я очистилась от страха и печали и заново переживаю себя и свои чувства, ради твоего, а не моего блага мне необходимо твоё присутствие. Останься она здесь, дорогой друг, боюсь, она вполне могла бы недооценить твою доброту.

– Мама! – крикнула я. – Мама, что происходит?!

Но она лишь лучезарно улыбнулась, сказав: «Тсс!», после чего доктор попросил меня замолчать и не беспокоить её.

– Ты выбрала то, – продолжил он, обращаясь к маме, – что очень часто манило меня. Две крайности: всё или ничего, сейчас или никогда – вот к чему я всегда стремился. Но выбрать нечто среднее, довольствоваться лишь частью, недолго посветить и погаснуть – на это бы я никогда не согласился.

Он пристально посмотрел на маму, в его взгляде смешались восхищение и зависть. Затем, глубоко вздохнув, он повёл нас в дальний зал.

Он был сильно вытянут в длину. От края до края его освещало множество ламп, и по издаваемому ими треску я поняла, что они электрические. В самом дальнем его конце сквозь открытую дверь виднелось нечто вроде односкатного навеса рядом с дымоходом, который, в отличие от зала, озарялся красными всполохами из-за створок горна. Вдоль стен стояли застеклённые шкафы с книгами, на столах громоздились сосуды с химическими препаратами, а из отверстия в огнеупорной стене выходил широкий тяжёлый приводной ремень, тянувшийся по потолку зала на стальных шкивах и издававший скрип и скрежет. В углу я заметила кресло на хрустальных ножках, густо опутанное проводами. Именно к нему поспешила мама.

– Это оно? – спросила она.

Доктор молча наклонил голову.

– Асенат, – обратилась ко мне мама, – в пору печального заката своей жизни я обрела единственного помощника. Взгляни на него: это доктор Грирсон. Так будь же, дочь моя, благодарна этому другу!

Она села в кресло и положила руки на шары, которыми заканчивались подлокотники.

– Всё так? – спросила она и посмотрела на доктора таким счастливым взором, что я засомневалась, в своём ли она уме. Доктор снова кивнул, но на сей раз прижавшись спиной к стене. Очевидно, он нажал на какой-то рычажок. Мама едва заметно вздрогнула, лицо её на мгновение дёрнулось, после чего она вся обмякла, словно очень устала. В это время я сидела у неё в ногах, и тут её руки бессильно обвисли, а голова упала на грудь: её душа отлетела.

Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я подняла заплаканное лицо и посмотрела на доктора. Наши взгляды встретились, и в его глазах было столько участия, жалости и внимания, что я, несмотря на всё своё горе, тут же обратилась в зрение и слух.

– Довольно стенаний, – сказал он. – Баша мать ушла в смерть, словно к брачному алтарю. Она умерла там же, где и её муж. А теперь, Асенат, пришло время подумать о живых. Следуйте за мной.

Я пошла за ним, как во сне. Он усадил меня у камина и дал глоток вина, после чего, расхаживая взад-вперёд по каменному полу, сказал мне следующее:

– Теперь, дитя моё, вы одна во всём мире и под неусыпным взором Бригама Янга. При обычном развитии событий вас ждала бы участь стать пятнадцатой невестой какого-нибудь похотливого старейшины. А если повезёт (в том смысле, в котором везение понимается в этих краях) – снискать благосклонность самого президента. Подобный исход для девушки вроде вас – хуже смерти. Лучше умереть, как ваша матушка, чем с каждым днём всё больше увязать в трясине духовного разложения и вырождения. Но есть ли шансы на успех в случае побега? Отец ваш предпринял такую попытку, и вы сами видели, сколь ревностно надзирали над ним его «опекуны» и как грубый наскальный рисунок оказался сильнее любого войска, преграждающего путь к свободе. Будете ли вы более изобретательны или удачливы в том начинании, где отец ваш потерпел поражение? Или же все ваши усилия окажутся столь же бесплодными?

Я слушала его со смешанными чувствами, но теперь, кажется, мне всё стало ясно.

– Я понимаю вас! – воскликнула я. – Вы всё правильно рассудили. Я должна последовать за родителями. О да, я не просто хочу, я жажду этого!

– Нет, – оборвал меня доктор, – смерть не для вас. Мы можем отсечь больную ветвь, но отнюдь не здоровую. Нет-нет, ваша матушка мечтала совсем о другом, да и я тоже. Я вижу, – воскликнул он, – как девушка взрослеет, как план осуществляется, а результат – да-да – превосходит все ожидания! Я не позволю себе помешать столь блистательному развитию событий. Задумка вашей матушки состояла в том, – добавил он чуть тише, – чтобы я сам женился на вас.

Боюсь, что при этих словах моё лицо выразило такой ужас и отвращение, что он тут же поспешил успокоить меня.

– Возьмите себя в руки, Асенат, и не сомневайтесь, – произнёс он. – Как бы стар я ни был, я помню буйные порывы юности. Дни мои прошли в тиши лабораторий, но во всех своих трудах и стараниях я не забыл «утехи младости безумной». Старость робко просит об избавлении от нестерпимой боли, юность же, схватив Бога за бороду, требует наслаждений по неоспоримому праву. Всё это осталось в моей памяти, и никто не ощущал всё это столь же остро, и никто столь же тщательно это не обдумывал, как я. Я просто отложил их до назначенного им часа. Теперь представьте: вы остались одна-одинешенька, ваш единственный друг, пожилой учёный, достиг зрелости в познаниях, но остался юн в симпатиях. Ответьте мне на один вопрос: свободны ли вы от пут, которые мир называет любовью? Хозяйка ли вы своему сердцу и рассудку? Или же вы в рабстве своих глаз и ушей?

Я ответила довольно сбивчиво. Кажется, я говорила, что моё сердце осталось с моими ушедшими родителями.

– Довольно, – прервал он меня. – Судьба моя такова, что мне часто, порой слишком часто, приходится выполнять «поручения», о которых мы нынче говорили. Никто в Юте не мог справиться с ними лучше меня, и поэтому я обладаю весьма значительным влиянием, которое я хочу использовать для вашего блага, частично в память о моих ушедших друзьях, частично в своих собственных интересах. Я отправлю вас в Англию, в громадный город Лондон, дабы вы ожидали там означенного мною жениха. Это будет кто-то из моих сыновей, молодой человек вашего возраста и привлекательный настолько, чтобы жемчужина вашей красоты обрела достойную оправу. Поскольку сердце ваше свободно, вы вполне можете дать мне единственное обещание в обмен на все мои дорогостоящие и ещё более опасные начинания, а именно: ожидать прибытия жениха с терпеливостью верной и преданной жены.

Некоторое время я сидела словно громом поражённая. Все браки доктора, насколько мне приходилось слышать, были бездетными, и это ещё более усугубило моё отчаяние. Но я осталась одна, как он и сказал, совсем одна в этом жутком краю, и мысль о побеге и о более-менее приемлемом замужестве зажгла во мне крохотную искорку надежды. Сама не знаю как, но я приняла его предложение.

Моё согласие растрогало его куда больше, нежели я ожидала.

– Вы всё увидите сами! – воскликнул он. – И сами во всём убедитесь!

Он ринулся в соседнюю комнату и вскоре вернулся с небольшим портретом, выполненным маслом. Сквозь грубые мазки на меня смотрел молодой человек, одетый по моде примерно сорокалетней давности, лицо которого очень напоминало доктора.

– Вам нравится? – спросил он. – Это я в молодости. Мой… сын будет таким же, но куда более благородной наружности, наделённый богатырским здоровьем, а главное, Асенат, острым и проницательным умом. Подобные люди встречаются очень редко – один на десять тысяч. Такой человек, сочетающий в себе энергию юности с опытом и рассудительностью зрелости, станет воплощением идеала и сможет достигнуть любых вершин в любой области науки, искусства или предпринимательства. Скажите, разве этого вам не достаточно?

И он трясущимися руками поднёс портрет к моим глазам.

Я быстро ответила, что о лучшем и мечтать не смела, поскольку столь бурное проявление отеческих чувств сильно меня поразило. Но даже когда я произносила эти слова, во мне снова проснулся мятежный дух. Я в ужасе переводила взгляд с доктора на его портрет, на портрет его сына, и, если бы я могла выбрать нечто третье кроме смерти или брака с мормоном, я бы сделала это, не медля ни секунды.

– Ну вот и славно, – произнёс он. – Я не ошибся в вашей силе духа. Теперь вам надо поесть, поскольку впереди вас ждёт долгий путь.

С этими словами он поставил передо мной тарелку с мясом, и, пока я пыталась выполнить его наставление, он вышел из комнаты и вскоре вернулся с кипой какой-то домотканой одежды.

– Это вам для маскировки, – сказал он. – Переодевайтесь.

Лохмотья, очевидно, когда-то принадлежали нескладному мальчишке лет пятнадцати. Сидели они на мне очень мешковато и сильно стесняли движения. Я невольно содрогнулась от мысли о том, как они здесь оказались и что сталось с парнишкой, их носившим. Едва я успела переодеться, как вернулся доктор. Он открыл окно, помог мне выбраться на узкую площадку между домом и нависавшими над ним утёсами и указал мне на вделанную в скалу лестницу с железными ступенями.

– Поднимайтесь как можно быстрее, – напутствовал он меня. – Когда достигнете вершины, идите вперёд, стараясь скрываться за дымом. Рано или поздно дым выведет вас к каньону. Спускайтесь по тропе, в конце которой вас будет ждать человек с двумя лошадьми. Безоговорочно выполняйте все его распоряжения. И помните: молчание! Одно лишь неверное слово может обратить против вас весь сложный механизм, который я запустил во имя вашего спасения. Ну, с Богом!

Подъём дался мне легко. Достигнув вершины, я в мертвенно-белом лунном свете увидела широкий пологий склон. Укрыться было негде, к тому же я знала, что всё вокруг здесь буквально кишит соглядатаями, так что я двинулась вперед, стараясь держаться дымного шлейфа. Иногда он взмывал вверх, подхваченный ночным ветром, и мне ничего не оставалось, как прятаться в его тени. Иногда он стелился очень низко, и мне приходилось идти сквозь него, как сквозь горный туман. Но, так или иначе, дым из этого жуткого горнила скрыл моё бегство, и я добралась до каньона никем не замеченной.

Там, как я и предполагала, меня ждал неразговорчивый, мрачного вида мужчина с парой осёдланных лошадей. После этого мы всю ночь плутали по заброшенным и узким горным тропам. Незадолго до рассвета мы сделали привал в сырой и продуваемой всеми ветрами пещере у подножия скалистой горловины. Там мы прятались до вечера и, как только стемнело, снова двинулись в путь. Около полудня мы опять остановились близ какой-то речушки на лужайке, окружённой густыми зарослями кустарника. Мой проводник достал из заплечного мешка свёрток и протянул его мне, велев переодеться. В свёртке оказалась моя одежда и туалетные принадлежности, включая гребень и мыло. Я привела себя в порядок, глядя на своё отражение в крохотном затоне, и, когда я радовалась тому, что вновь стала самой собой, среди гор раздался какой-то леденящий кровь визг пополам с рёвом. Он стремительно приближался, и казалось, что от него нет никакого спасения. Стоит ли говорить, что я рухнула ничком и завизжала? На самом же деле это был обычный поезд, проезжавший неподалёку, мой спасительный чёлн, мой крылатый ангел, что унесёт меня прочь из Юты!

Когда я переоделась, проводник подал мне саквояж, в котором, по его словам, были деньги и документы. Он сказал, что мы находимся на территории штата Вайоминг, и велел мне идти вдоль реки до железнодорожной станции, располагавшейся в полумиле от нас.

– Вот ваш билет до Каунсил-Блафс, – добавил он. – Восточный экспресс отходит через несколько часов.

С этими словами он взял лошадей под уздцы и, не произнеся больше ни единого слова, отправился назад по той дороге, по которой мы приехали.

Три часа спустя я сидела в хвостовом вагоне поезда, мчавшегося на восток мимо ущелий и каньонов и с грохотом проносившегося сквозь горные тоннели. Перемена обстановки, чувство свободы и сидевший в глубине души страх погони – всё это подействовало на меня столь сильно, что мысли мои беспорядочно путались. Двумя днями раньше я пришла в дом доктора, готовая к смерти и даже чему-то худшему, и всё случившееся со мной потом выглядело лёгкой прогулкой по сравнению с тем, чего я ожидала. Чувство невосполнимой утраты и страха перед будущим вернулось ко мне лишь после того, как я всю ночь проспала в комфортабельном вагоне. Находясь в подобном настроении, я изучила содержимое саквояжа. Там оказалась довольно большая сумма денег в золотых монетах, а также билеты и подробные инструкции касательно моего путешествия до Ливерпуля. Плюс ко всему я обнаружила длинное письмо от доктора, в котором он сообщил мне моё вымышленное имя и биографию, а также наставлял меня говорить как можно меньше и терпеливо ждать прибытия его сына. Значит, всё было приготовлено заранее, он априори рассчитывал на моё согласие и, что в тысячу раз хуже, на добровольный уход из жизни моей мамы. Меня охватило всеобъемлющее чувство ненависти к своему единственному «другу» и непередаваемого отвращения к его сыну, моему «суженому». Всё существо моё противилось сложившемуся положению вещей. Я сидела, охваченная горем и отчаянием, когда, к моей радости, весьма приятная дама завязала со мной разговор. Я охотно поддержала его и вскоре довольно велеречиво поведала ей свою историю, изложенную в письме доктора. Я мисс Гулд из Невада-Сити, еду в Англию к дядюшке, денег у меня столько-то, семья у меня такая-то, лет мне столько-то и так далее, пока не рассказала всю свою «легенду». А поскольку дама продолжала засыпать меня вопросами, мне пришлось сочинять что-то прямо на ходу. Вскоре моя неопытность в подобных делах вышла мне боком, и я заметила недоверие в глазах собеседницы, как вдруг появился некий прекрасно одетый господин, спросивший меня безукоризненно вежливым тоном:

– Вы мисс Гудд, я полагаю?

После этого он извинился перед дамой, представившись моим провожатым, и галантно проводил меня в дальний конец вагона.

– Мисс Гулд, – прошептал он мне на ухо, – вероятно, вы полагаете себя в безопасности? Позвольте мне напрочь развеять ваши иллюзии. Ещё одна подобная неосторожность – и вы вновь окажетесь в Юте. Что же касается этой дамы, то, если она снова попытается заговорить с вами, вам надлежит ответить следующим образом: «Сударыня, меня раздражает ваше любопытство, и вы меня премного обяжете, если позволите мне самой выбирать собеседников».

Увы, мне пришлось поступить, как мне велели, и отпустить оскорбительное замечание даме, к которой я испытывала искреннее расположение. Поэтому весь остаток дня я провела в молчании, глядя на проносившиеся за окном однообразные равнины и глотая слёзы. Достаточно одного этого примера: подобным образом проходило всё моё путешествие. Где бы то ни было: в поезде, в гостинице или на борту океанского лайнера – я не перемолвилась ни единым добрым словом со своими попутчиками и находилась в полной уверенности, что любой мой разговор могут в любой момент перебить. Везде и всюду самые разные люди – мужчины и женщины, роскошно и бедно одетые – оберегали меня и следили за каждым моим словом и шагом. Вот таким образом я пересекла Соединённые Штаты, а затем и океан, в то время как Око мормонов наблюдало за каждым моим движением. И когда наконец кэб доставил меня в тот лондонский дом, откуда я нынче утром бежала и чему вы стали свидетелем, я уже перестала бороться и надеяться.

Я ничуть не удивилась тому, что хозяйка ожидала моего приезда. В отведённой мне комнате растопили камин. На столе лежали книги, в ящиках – одежда. Из выходивших в сад окон я с тихой покорностью наблюдала, как менялись времена года и месяц шёл за месяцем. Иногда хозяйка брала меня с собой на прогулку или устраивала мне ознакомительную экскурсию, однако она никогда не позволяла мне оставаться дома одной. Я же, видя, что она также живёт в постоянном страхе перед местью мормонов, жалела её и не смела ей возражать. Для родившегося в краю мормонов, как и для человека, вступающего в некое тайное общество, бегство попросту невозможно. Я твёрдо это знала и была благодарна судьбе даже за эту вынужденную отсрочку. Тем временем я честно пыталась подготовиться к предстоящему замужеству. Приближался день прибытия моего жениха, и благодарность пополам со страхом обязывали меня покориться своей участи. Сын доктора Грирсона, каков бы он ни был, очевидно, молод, и весьма вероятно, что недурён собой. На большее я и рассчитывать не смела, и, готовясь официально объявить о своём согласии, я начала ставить во главу угла его внешние и физические достоинства, отодвигая на второй план его моральные качества и уровень развития интеллекта. Мы обладаем огромной властью над своим духовным миром, и с течением времени я настроила себя на то, чтобы дать положительный ответ, более того, я стала с нетерпением ждать этого часа. Ночью я забывалась сном, а днём сидела у камина, погружённая в свои мысли, представляя себе лицо своего будущего мужа, прикосновение его руки и звук его голоса. В условиях моего затворничества и одиночества всё это являлось для меня единственной отдушиной. В конце концов я настолько уверилась и утвердилась в своём положительном решении, что меня начали одолевать страхи совсем иного свойства. Что произойдёт, если я вдруг не понравлюсь? Что будет, если этот неведомый суженый вдруг отвернётся от меня, тем самым выказав свою неприязнь и недовольство? Поэтому я проводила долгие часы перед зеркалом, тщательно изучая свои внешние достоинства и недостатки и без устали меняя наряды и причёски.

Когда настал назначенный день, я очень долго прихорашивалась, пока в конце концов, обуреваемая одновременно некой смутной надеждой и безысходностью, не призналась самой себе, что больше не в силах играть в эту игру и надо вести себя естественно по принципу «будь что будет». Моё затворничество заканчивалось, и меня охватило почти болезненное нетерпение пополам со страхом. Я прислушивалась к шуму на улице, к каждому скрипу и шороху в казавшемся безмолвным доме. Мне известно, что нельзя каким-то образом «приготовиться» к любви, ничего о ней не зная. И всё же, когда наконец к дому подкатил кэб и я услышала, как мой гость поднимается по лестнице, меня охватил такой прилив надежды, что им могла бы гордиться любовь, очевидно его породившая. Дверь отворилась, и на пороге появился не кто иной, как доктор Грирсон. По-моему, я закричала во весь голос, однако я точно помню, что мгновенно лишилась чувств и упала на пол.

Когда я пришла в себя, то увидела склонившегося надо мной доктора, который считал мой пульс.

– Я перепугал вас, – виновато произнёс он. – Непредвиденное затруднение – невозможность достать один из препаратов в приемлемо чистом виде – заставило меня прибыть в Лондон недостаточно подготовленным. Весьма сожалею о том, что предстал перед вами без тех красот, которые, вероятно, многое для вас значат, но для меня они имеют не большее значение, чем проливной дождь над океаном. Молодость всего лишь состояние организма, и она столь же преходяща, как и обморок, от которого вы только что очнулись, и, если единственная сила заключена в науке, сколь и легко возвратима. Я говорю вам всё это потому, что считаю, что сейчас я должен посвятить вас во все мои помыслы и планы. С самых юных лет я посвятил всего себя этому честолюбивому замыслу, и близок час, когда все мои усилия увенчаются успехом. В тех неизведанных краях, где я столь долго прожил, я собрал необходимые компоненты. Как мог, я оградил себя от возможных ошибок, и теперь прежняя мечта обретает реальные очертания. Когда я предложил вам в женихи своего сына, это была некая фигура речи. Тот сын, тот муж, Асенат, есть я сам, но не такой, каким вы видите меня сейчас, а возрождённый во цвет юношеских лет. Вы считаете меня сумасшедшим? Это типичная реакция невежественных людей. Я не стану это оспаривать, и пусть факты скажут сами за себя. Когда вы увидите меня очистившимся, преобразившимся и полностью обновлённым, когда вы признаете во мне перевоплощённом первое проявление человеческого гения, вот тогда я смогу добродушно посмеяться над вашим естественным, но преходящим недоверием и скептицизмом. Всё, что вы только можете ожидать: славу, богатство, влияние, очарование молодости вкупе с опытом и рассудительностью зрелости – всё это я смогу положить к вашим ногам. Не обманывайте себя. Я уже превосхожу вас во всём, кроме одного, и, когда я восстановлю в себе это недостающее звено, вы признаете во мне своего повелителя.

С этими словами он посмотрел на часы и сказал, что должен отлучиться, после чего, настоятельно посоветовав мне руководствоваться доводами разума, а не пустыми девичьими фантазиями, удалился. Я не смела даже шевельнуться. Наступил вечер, а я всё лежала там, куда он перенёс меня после обморока, закрыв лицо руками. Меня одолевали самые мрачные предчувствия. Поздно вечером он вернулся со свечой в руках и каким-то неприятно дребезжащим голосом велел мне подняться и идти ужинать.

– Неужели я обманулся в вашей стойкости? – спросил он. – Трусиха мне совсем не пара.

Я бросилась перед ним на колени и принялась слёзно умолять освободить меня от данного ему обещания, уверяя его, что я боюсь всего на свете и безнадёжно уступаю ему как в умственном развитии, так и в моральных качествах.

– Ну разумеется, – ответил он. – Я знаю вас лучше, чем вы сама, и я достаточно хорошо изучил человеческую натуру, чтобы понять значение этой сцены. Она адресована мне, причём тому мне, который ещё не прошёл трансформацию. Однако вам не стоит опасаться за своё будущее. Стоит мне достичь своей цели, как не только вы, Асенат, но любая из женщин Земли станет моей покорной рабыней.

После этого он приказал мне встать и пойти поесть. За столом он присоединился ко мне, угощал и развлекал меня, как гостеприимный и радушный хозяин. И лишь около полуночи он с изысканной вежливостью пожелал мне приятных сновидений, вновь оставив меня наедине со своими невесёлыми мыслями.

Во всех этих разговорах об эликсире молодости явственно прослеживались два главных посыла, и я терялась в догадках, какой из них отвергнуть. Если его высказывания и ожидания основывались на неких реальных фактах, если ему каким-то невероятным чудом удастся омолодить себя, то мне оставалось лишь умереть, чтобы избежать этого в высшей степени неестественного и богопротивного союза. Если же, с другой стороны, все эти разглагольствования представляли собой лишь плоды его воспалённого воображения, если же его безумие обострялось и усугублялось с каждым часом, то жалость становилась столь же тяжёлым бременем, сколь и моё противление этому браку. В этих лихорадочных размышлениях минула ночь, и их результатом явилось то, что наутро я в полной мере осознала всю безысходность моего фактически рабского положения. И хотя за завтраком он являлся воплощением любезности, очень скоро доктор заметил, что я чем-то опечалена, и его лицо тоже помрачнело.

– Асенат, – произнёс он, – вы и так мне уже очень многим обязаны. Вы на волосок от смерти, и ножницы – в моих руках. Моя жизнь полна трудов и забот, и я бы предпочёл – в его голосе отчётливо прозвучали металлические нотки, – чтобы вы встречали меня с более доброжелательным видом.

Повторяться ему не пришлось, поскольку впредь в его присутствии я вела себя с напускной весёлостью, за что он вознаграждал меня своим обществом и ещё более подробным посвящением в свои планы. В задней части дома он обустроил лабораторию, где день и ночь работал над своим эликсиром. Он частенько навещал меня в моей гостиной, иногда жалуясь на неудачи, но гораздо чаще взахлёб рассказывая об успехах. Его долгое присутствие становилось практически невыносимым, и столь же безрадостным становилось для меня осознание того, что жизнь уходит из него капля за каплей. Однако, несмотря на это, он беспрестанно распространялся о блестящем будущем и с юношеской самоуверенностью строил планы один грандиознее другого. Как я ему отвечала, я уже не помню, но мне всегда удавалось находить нужные слова и интонации, хотя само его присутствие вызывало у меня отвращение.

Неделю назад доктор явился ко мне с восторженным выражением на лице. Мне сразу бросилось в глаза, что он сильно исхудал.

– Асенат, – торжественно объявил он, – я выделил последний недостающий компонент. Через неделю наступит финальная, наиболее опасная часть эксперимента. Однажды вы уже стали невольным свидетелем провала подобного опыта. Именно эликсир стал причиной ужасного взрыва, когда вы ночью проезжали мимо моего дома, и было бы глупо отрицать, что проведение столь сложной последовательности химических реакций в многомиллионном городе чревато огромной опасностью. С этой точки зрения я очень жалею, что покинул своё жилище посреди пустыни. С другой же стороны, мне удалось выяснить, что кратковременная неустойчивость эликсира в момент проведения опыта была обусловлена скорее недостаточной степенью очистки составных частей, нежели их сочетанием. Теперь же, когда я располагаю максимально чистыми компонентами, я почти не сомневаюсь в успехе. Через неделю, дорогая моя Асенат, наконец-то закончится долгое и томительное ожидание.

С этими словами он улыбнулся мне какой-то странной отеческой улыбкой.

Я улыбнулась в ответ одними губами, в то время как сердце моё сковал ледяной ужас. А вдруг его постигнет неудача? Или, что во сто крат хуже, опыт увенчается успехом? Что за жуткий и отвратительный подмёныш станет требовать моей руки? И была ли, в страхе думала я, какая-то доля истины в его хвастливых тирадах о том, что ему не составит ни малейшего труда сломить меня? Предположим, его опыт удастся. Предположим, он вернётся ко мне в обновлённом обличье, как вампир из легенды. Предположим, что благодаря какому-то дьявольскому очарованию… У меня закружилась голова, все мои прежние страхи исчезли, и я решилась выбрать худшую участь, нежели согласиться на этот безумный компромисс.

Мой ум заработал чётко и ясно. Присутствие доктора в Лондоне оправдывалось деятельностью общества мормонов. Часто в наших разговорах он с затаённым восторгом распространялся об этой организации, которой очень боялся, несмотря на то что имел там немалый вес. Он постоянно напоминал мне, что даже в грохочущем муравейнике Лондона за нами постоянно следит недреманное око из далёкой Юты. Его разношёрстные посетители – от простых миссионеров до ангелов-разрушителей – до того момента вызывали у меня лишь отвращение и страх. Я знала, что если моя тайна станет известна кому-то из старейшин, то судьба моя предрешена. И тем не менее, обуреваемая ужасом и отчаянием, я обратилась за помощью именно к визитёрам доктора. Однажды я перехватила на лестнице одного из миссионеров, человека невысокого звания, но не чуждого сострадания, наболтала ему кучу каких-то небылиц, чтобы как-то оправдать моё к нему обращение, после чего при его посредстве я вступила в переписку с семьёй отца. Они всей душой откликнулись на мои призыв о помощи, и в этот самый день я должна была совершить побег.

Всю прошлую ночь я просидела в своей комнате одетой, ожидая результата эксперимента доктора и приготовившись к худшему. В это время года ночи здесь короткие, и вскоре за окном забрезжил рассвет. Царившее в доме и вокруг него безмолвие нарушалось лишь звуками, доносившимися из лаборатории. Я прислушивалась к ним, постоянно глядя на часы, которые держала в руке, и ожидала условленного часа, снедаемая нетерпением и в то же время любопытством: чем же закончится опыт. Теперь, когда я знала, что могу рассчитывать на чью-то защиту, я начала в какой-то мере сочувствовать доктору и поймала себя на мысли, что даже желаю ему успеха. И когда несколько часов назад из лаборатории донёсся характерный хриплый возглас, я не выдержала, поднялась по лестнице и отворила дверь.

Доктор стоял посреди комнаты, держа в руках большую стеклянную колбу, на две трети заполненную какой-то ярко-жёлтой жидкостью. Его лицо светилось триумфом и восторгом. Увидев меня, он торжественно поднял колбу вверх.

– Победа! – воскликнул он. – Победа, Асенат!

И тут – то ли колба выскользнула из его дрожавших пальцев, то ли произошла спонтанная детонация – нас швырнуло в разные стороны. Меня ударило о дверной косяк, доктора отбросило в угол лаборатории. Мы пострадали от того же взрыва, который, очевидно, напугал вас на улице. Через мгновение от титанического труда, которому доктор посвятил всю жизнь, остались лишь осколки стекла да зловонные испарения, вырвавшиеся наружу сразу после того, как я выбежала из дома.

Дамский угодник

(окончание)

Благодаря живой манере изложения и драматическим сменам интонаций, рассказ девушки вызвал у Чаллонера целую бурю эмоций. Его воображение, при обычных обстоятельствах, возможно, не являвшееся особенно богатым, на сей раз буквально аплодировало как предмету повествования, так и его стилевым особенностям. Однако заложенное в нём рациональное начало не до конца верило этому поразительному рассказу. Это была великолепная история, вероятно правдивая, но именно её правдивость и вызывала у него большие сомнения. Мисс Фонбланк являла собой воплощение благородной дамы, а дама, безусловно, вполне могла исказить истинное развитие событий. Но как джентльмену тактично сказать ей об этом? Его настроение ухудшалось с каждой минутой, и настал момент, когда оно упало до нуля. После того как она умолкла, он ещё долго сидел с озабоченным выражением на лице, глядя прямо перед собой и тщетно пытаясь подобрать слова, чтобы поблагодарить её за рассказ. Он не испытывал ничего, кроме смутного желания как можно быстрее исчезнуть оттуда. Долгое молчание, с каждой секундой становившееся всё более неловким, внезапно было нарушено звонким смехом девушки. В нём взыграло уязвлённое самолюбие, он повернул голову и посмотрел на неё. Их взгляды встретились, и в её глазах он увидел такую неподдельную весёлость, что сразу успокоился.

– Как я понимаю, – начал он, – вы переносите все невзгоды с исключительной стойкостью и твёрдостью духа.

– Ах, неужели! – воскликнула она и разразилась ещё более заразительным смехом. Однако длился он недолго.

– Всё это, конечно же, прекрасно, – продолжила она, вмиг посерьёзнев, – однако я по-прежнему нахожусь в весьма печальных обстоятельствах, совладать с которыми, если вы откажете мне в помощи, мне будет весьма трудно.

При слове «помощь» Чаллонер снова помрачнел.

– Я всей душой на вашей стороне, – ответил он, – и счёл бы за счастье помочь вам. Однако положение наше более чем странно, и обстоятельства, на которые, уверяю вас, я никоим образом не могу повлиять, лишают меня удовольствия помочь вам… Разве что, – добавил он, ощутив некоторое просветление, – я мог бы предложить вам обратиться в полицию?

Она взяла его за руку и посмотрела ему прямо в глаза тяжёлым взглядом. Он с удивлением заметил, что впервые за всё время их краткого знакомства её лицо сделалось белым, словно полотно.

– Если вы поступите именно так, – произнесла она, – то, уж верьте моему слову, вы просто убьёте меня.

– Боже сохрани! – воскликнул Чаллонер.

– Ах, вот оно что! – вскричала она. – Я вижу, что вы не верите рассказанному мной и не придаёте особого значения опасностям, со всех сторон подстерегающим меня. Но кто вы такой, чтобы судить? Моя семья разделяет мои опасения, она тайно помогает мне, и вы сами видели, какого посредника и какое место они выбрали, чтобы снабдить меня средствами, необходимыми мне для бегства. Я признаю, что вы смелый и умный человек, к тому же вы произвели на меня самое благоприятное впечатление. Однако как вы можете ставить своё мнение выше мнения моего дядюшки, бывшего министра с огромным политическим опытом и человека, приближённого к Её Величеству? Если я сумасшедшая, то кто же тогда он? К тому же, мне кажется, у меня есть особые причины просить вас о помощи. Какой бы странной вам ни показалась моя история, вы знаете, что большая её часть – сущая правда. И если вы, слышавший взрыв и видевший мормона на вокзале, не поверите мне и откажете в помощи, к кому ещё мне тогда обращаться?

– Значит, он дал вам деньги? – спросил Чаллонер, которого волновал только этот аспект.

– Ага, выходит, я стала вам интересна! – воскликнула она. – Хотя, откровенно говоря, вы просто обязаны помочь мне. Если бы я хотела попросить вас о какой-то хлопотной, необычной или даже подозрительной услуге, я бы о ней даже не говорила. Но в чём же эта услуга? Совершить приятную поездку (за которую, если вам угодно, я заплачу) и передать от меня другой даме некую сумму денег. Что может быть проще?

– А сумма значительная? – поинтересовался Чаллонер.

Она достала из-за пазухи свёрток и с удивлением обнаружила, что так и не удосужилась пересчитать деньги. Разорвав обёртку, девушка высыпала на колени целый ворох банкнот. На подсчёт ушло некоторое время, поскольку купюры оказались самого разного достоинства. Наконец, приплюсовав к ассигнациям несколько золотых соверенов, девушка насчитала немногим меньше семисот десяти фунтов стерлингов. Вид такого количества денег произвёл мгновенный переворот в сознании Чаллонера.

– Сударыня, и вы намереваетесь доверить подобную сумму совершеннейшему незнакомцу? – поинтересовался он.

– Ах, вот вы о чём! – ответила она с очаровательной улыбкой. – Но я вас больше не считаю незнакомцем.

– Сударыня, – возразил Чаллонер, – я полагаю своим долгом кое в чём вам признаться. Хотя я и происхожу из весьма древнего и достойного рода – по материнской линии я являюсь прямым потомком Тюдоров, – я считаю себя не вправе скрывать от вас, что дела мои находятся в весьма плачевном состоянии. Я весь в долгах, и в карманах у меня практически пусто. Короче говоря, я сейчас нахожусь в таком положении, когда для множества мужчин значительная сумма денег представляет собой искушение, которому невозможно воспротивиться.

– Разве вы не видите, – ответила девушка, – что подобными словами вы развеяли мои последние сомнения. Возьмите их.

И с этими словами она сунула купюры в руки Чаллонеру.

Он долго сидел, держа ворох ассигнаций с таким растерянным видом, что мисс Фонбланк не смогла удержаться от смеха.

– Ну же, – подбодрила она его, – оставьте все сомнения и положите деньги в карман. И чтобы развеять последние следы недоразумения, назовите мне имя моего рыцаря, ибо мне весьма неловко использовать в разговоре с вами одни местоимения.

Если бы речь шла о даче взаймы, то на помощь молодому человеку тотчас пришла бы мудрость предков. Но под каким предлогом отказаться от столь доверительного поручения? Любой из рассмотренных им означал в лучшем случае неучтивость или даже оскорбление; к тому же сияющие глаза и дивная улыбка его спутницы уже пробили брешь в панцире осмотрительности, в который он обычно облачался. Всё это, размышлял он, может оказаться простой мистификацией, возмущаться по поводу которой было бы просто глупо. С другой стороны, взрыв, разговор в таверне и деньги в его руках, безусловно, служили доказательством существования некой серьёзной опасности, и будь всё это так, может ли он бросить её? Существовал двоякий риск: риск проявить чудовищное неуважение к даме и риск ввязаться в некую бесполезную затею. Весь её рассказ казался выдумкой, однако деньги были вполне реальны. Вся эта история отдавала авантюризмом, однако девушка являла собой воплощённое очарование, и её речь и манеры указывали на её принадлежность к высшему обществу. Пока он мысленно метался в поисках решения, он вдруг во всех подробностях вспомнил совсем недавний разговор. Не он ли обещал Сомерсету бросить вызов традициям и ввязаться в первое же приключение? Б него он уже почти ввязался.

Резким движением он засунул деньги в карман.

– Моя фамилия Чаллонер, – представился он.

– Мистер Чаллонер, – обратилась она к нему, – вы великодушно пришли мне на помощь, когда всё обернулось против меня. Хотя сама я персона незначительная, моя семья весьма влиятельна, и я не думаю, что вы пожалеете об оказанной мне услуге.

Чаллонер зарделся от удовольствия.

– Полагаю, что, возможно, пост консула, – добавила она, глядя на него с искренним восхищением, – консула в крупном городе, столице или где-то ещё… Однако мы теряем время, давайте же приступим к делу.

Она доверительно взяла его под руку, чем ещё больше расположила к себе, и, пока они шли по парку, она развлекала его шутками. Около Марбл-Арч они сели в кэб, который быстро довёз их до вокзала на Юстон-сквер. Зайдя в ближайшую гостиницу, они заказали великолепный завтрак. Первым делом юная дама попросила принести ей письменные принадлежности и торопливо набросала несколько строк, примостившись на углу стола, при этом не переставая одаривать своего спутника нежными улыбками.

– Вот вам рекомендательное письмо к моей кузине, – сказала она, сворачивая листок. – Хоть я её никогда и не видела, она слывёт весьма очаровательной дамой и признанной красавицей. Об этом мне доподлинно ничего не известно, но, по крайней мере, она очень добра ко мне, как и её отец-лорд и как вы – добрейший из всех, кто мне известен.

Она произнесла эти слова с необычайным жаром, одновременно заклеивая конверт.

– Ах! – вдруг спохватилась она. – Я уже запечатала письмо! Это не совсем вежливо, и всё же, сказать по-дружески, так даже лучше. В конце концов, я посвящаю вас в семейные тайны, и, хоть мы с вами уже старые товарищи, вы всё ещё незнакомы с моим дядюшкой. Поезжайте в Глазго по этому адресу на Ричард-стрит и, как только прибудете туда, передайте это письмо лично в руки мисс Фонбланк, поскольку именно этим именем она предпочитает называться. Когда мы встретимся вновь, вы мне расскажете, что вы о ней думаете, – добавила она лукавым тоном.

– Ах, – почти нежно отозвался Чаллонер, – она наверняка не вызовет у меня никакого интереса.

– Не делайте поспешных выводов, – вздохнула юная дама. – Кстати, я совсем забыла… Это очень по-детски, и мне весьма неловко об этом говорить… Когда вы встретитесь с мисс Фонбланк, вам надо выглядеть несколько нелепым, что на самом деле к вам нисколько не относится. Мы договорились с ней о пароле. Вам надо будет обратиться к дочери лорда со словами «Негритёнок влез на вяз», однако убедитесь в том, – рассмеялась она, – что аристократка назовёт вам отзыв. Ну-с, повторите заклинание.

– Негритёнок влез на вяз, – с явной неохотой пробубнил Чаллонер.

Мисс Фонбланк расхохоталась.

– Прекрасно! – воскликнула она. – Воображаю себе эту сценку!

– И какой же я услышу отзыв? – сухо поинтересовался Чаллонер.

– Я открою его вам в самый последний момент, поскольку начинаю замечать в вас диктаторские замашки, – звонко рассмеялась она.

Когда они закончили завтракать, она проводила молодого человека на платформу и купила ему пару иллюстрированных журналов и разрезной нож для бумаги. Она стояла на ступеньке вагона и о чём-то переговаривалась с Чаллонером, пока не прозвучал свисток. Девушка тут же шагнула в купе.

– Хоть ты чёрный, – белый глаз![3] – заговорщически прошептала она и тотчас спрыгнула на перрон, смеясь во весь голос.

Когда поезд, пыхтя и фырча, проходил под огромной стеклянной аркой вокзала, этот её смех продолжал звенеть у него в ушах.

Положение Чаллонера было слишком необычным, чтобы казаться завидным. Ему предстояло пересечь всю Англию с юга на север с поручением весьма двусмысленного и даже нелепого свойства. И всё же, поскольку он дал слово, ему пришлось его выполнять. Теперь, мысленно оглядываясь назад, каким же лёгким выходом ему казался следующий: наотрез отказаться от предложения, вернуть деньги и отправиться по своим делам свободным, беззаботным и счастливым человеком! Но сейчас это было невозможно: чаровница, околдовавшая его своими взглядами, исчезла, взяв с него слово чести, и, поскольку она не оставила ему никаких своих координат, она отрезала ему все пути отступления на случай, если он передумает и решится вернуть деньги. Он не прикасался ни к разрезному ножу, ни к журналам, поскольку это ещё больше усугубило бы его и без того подавленное состояние. Поскольку в купе он был единственным пассажиром, то целый день тоскливо смотрел на проносившиеся за окном пейзажи и достиг высшей степени самоуничижения задолго до того, как сошёл на станции «Св. Енох».

Он сильно проголодался и, следуя своим привычкам, предпочёл бы поужинать и немного отдохнуть, сбросив усталость, однако слова юной дамы и его собственное нетерпение лишь подхлёстывали его. Поэтому он быстрыми шагами продолжил свой путь в летних сумерках, расцвеченных редкими фонарями.

Место, куда он направлялся, когда-то представляло собой череду загородных вилл, расположенных на небольшом взгорье. Но город разрастался, и этот некогда пасторальный уголок оказался в окружении лабиринтов улиц. С вершины холма тесно прижатые друг к другу дома, населённые беднотой, с бельевыми верёвками, натянутыми вдоль каждого второго окна, словно прибрежные утёсы, нависали над виллами с их крохотными садиками. И всё же, несмотря на городской шум и чад, эти домики, украшенные оконными жалюзи и псевдоклассическими портиками, хранили какое-то неуловимое очарование и ностальгически напоминали о прошлом.

Нужная Чаллонеру улица оказалась абсолютно пустынной. Откуда-то издалека доносился шум города, но сама Ричард-стрит казалась вымершей. Её вид произвёл на молодого человека удручающее впечатление, и снова, как на улицах Лондона, он поразился размерам городской пустыни. Когда же он подошёл к нужному дому и после недолгих раздумий позвонил, ему стало не по себе.

Звонок оказался столь же старым, как и сам дом. Его тонкие, переливчатые трели долго оглашали здание, пока не смолкли где-то в задних комнатах. После этого медленно отворилась внутренняя дверь, и в коридоре послышались мягкие осторожные шаги. Чаллонер, рассчитывая, что его сразу же впустят внутрь, достал письмо и изобразил на лице вымученную приветливую улыбку. Каково же было его удивление, когда шаги смолкли и после небольшой паузы снова направились в глубь дома. Молодой человек вновь яростно дернул ручку звонка, и снова до его чуткого слуха изнутри донеслось шарканье ног, и опять трусливый страж подошёл к двери и удалился. Чаша терпения гостя начала переполняться, и, проклиная всё семейство Фонбланков до десятого колена, Чаллонер развернулся и начал спускаться по ступеням. Возможно, за ним наблюдали из окна, и обитатель дома наконец набрался смелости, видя, что Чаллонер оставил свои тщетные попытки, и разум возобладал над страхами обладателя осторожных шагов. Как бы то ни было, не успел Чаллонер достичь тротуара, как замер, услышав звук отодвигаемой щеколды. Затем заскрипел открываемый засов, в замке загремел ключ, и дверь отворилась. На пороге появился крепко сбитый мужчина в рубашке с короткими рукавами. Он не отличался ни красотой, ни внешней изысканностью – иными словами, на улице мимо такого пройдёшь и не заметишь. Однако когда он показался в дверном проёме, лицо его выражало такой неподдельный ужас, что Чаллонер похолодел. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, затем обитатель дома разлепил пепельно-бледные губы и сдавленным голосом осведомился о цели визита незваного гостя. Чаллонер ответил, изо всех сил пытаясь скрыть своё волнение, что прибыл с письмом к некой мисс Фонбланк. При звуках этого имени мужчина словно преобразился и торопливо пригласил Чаллонера войти. Не успел наш искатель приключений переступить порог, как дверь за ним затворилась, отрезая ему всякий путь к отступлению.

Уже давно минуло восемь вечера, и, хотя на улице сумерки ещё хранили отсветы заката, в коридоре царила тьма. Мужчина провёл Чаллонера прямиком в гостиную, выходившую окнами на задний двор, где был разбит небольшой сад. Мужчина, очевидно, здесь ужинал, поскольку в свете коптилки Чаллонер заметил на столе салфетку, початую кварту эля и сырные корки. С другой стороны, меблировка комнаты хранила следы былой роскоши, а вдоль стен стояли застеклённые книжные шкафы с дорогими академическими и антикварными изданиями. Дом, очевидно, сняли или купили вместе с обстановкой, поскольку увядающее великолепие никак не сочеталось с неприметным мужчиной и его скудным ужином. Что же до дочери лорда, то и она, и сам лорд, и призрачная перспектива консульской должности за границей уже давно не занимали Чаллонера. Подобно доктору Грирсону и мормонским ангелам-разрушителям, они представлялись ему плодами чьего-то горячечного воображения. У «рыцаря» не осталось ни иллюзий, ни надежд. Единственное, чего он хотел, – как можно скорее покончить с этим сомнительным предприятием и забыть о нём.

Обитатель дома продолжал смотреть на незваного гостя с нескрываемой тревогой и снова принялся настойчиво расспрашивать его о цели визита.

– Я прибыл сюда только для того, – ответил Чаллонер, – чтобы осуществить посредничество между двумя дамами. Поэтому я прошу вас незамедлительно позвать мисс Фонбланк, в чьи собственные руки мне поручено вручить имеющееся у меня письмо.

К беспокойству на лице мужчины прибавилось неподдельное удивление.

– Я и есть мисс Фонбланк, – ответил он и, видя эффект, произведённый его словами, воскликнул: – Господи Боже, да что ж вы так уставились! Говорю вам, я и есть мисс Фонбланк.

Видя, что новоявленная «мисс Фонбланк» носила довольно длинную бороду-эспаньолку, а остальная часть «её» лица была выбрита до синевы, Чаллонер решил, что стал предметом банальнейшего розыгрыша. Все остатки чар юной дамы мгновенно улетучились, а уж с мужчинами, тем более стоявшими ниже его по положению, он всегда мог проявить завидную твёрдость.

– Сударь, – довольно резко произнёс он, – мне пришлось претерпеть массу неудобств из-за малознакомых мне особ, и всё это дело начинает мне порядком надоедать. Или вы немедленно позовёте мисс Фонбланк, или я ухожу и обращаюсь в полицию.

– Какой кошмар! – вскричал мужчина. – Видит Бог, что я и есть та самая особа, но как же мне вас в этом убедить?! Полагаю, что это, очевидно, проделки Клары, давшей вам это поручение. Она явно не в себе, поскольку зачастую её розыгрыши – самая настоящая игра с огнём. В данном случае мы, похоже, не договоримся, и одному богу ведомо, что может повлечь за собой малейшая задержка!

В его голосе слышались растерянность и даже испуг, и тут Чаллонер вспомнил смешное двустишие, призванное служить паролем.

– Возможно, вам поможет вот это, – произнёс он и смущённо добавил: – «Негритёнок влез на вяз».

Лицо человека с эспаньолкой выразило искреннее облегчение.

– «Хоть ты чёрный, – белый глаз!» Давайте сюда письмо, – прохрипел он.

– Ну что ж, – ответил Чаллонер с известной долей недоверия в голосе, – я полагаю, что должен считать вас законным адресатом, и хотя я вправе быть недовольным оказанным мне обращением, тем не менее я рад, что со всей ответственностью выполнил данное мне поручение. Вот, возьмите, – добавил он, доставая конверт.

Дрожащей от нетерпения рукой мужчина буквально выхватил послание у него из рук, торопливо надорвал конверт и развернул бумагу. По мере того как он читал письмо, его лицо на глазах искажалось гримасой ужаса. Одной рукой он ударил себя по лбу, а второй, словно бессознательно, скомкал бумагу в небольшой шарик.

– Силы небесные! – воскликнул он, после чего бросился к открытому окну, выходившему в сад, и принялся с громким и протяжным завыванием бить себя по голове и по плечам, после чего издал долгий пронзительный свист. Чаллонер отступил в угол и, взяв на изготовку свою трость, приготовился к худшему, но человек с эспаньолкой и не помышлял о том, чтобы сделать ему что-то плохое. Обернувшись и снова увидев визитёра, о котором он, кажется, совсем забыл, мужчина буквально задрожал от возбуждения.

– Но это же невозможно! – вскричал он. – Совершенно невозможно! О Боже, я схожу с ума!

Затем, снова хлопнув себя рукой по лбу, он воскликнул:

– Деньги! Давайте сюда деньги!

– Любезнейший, – ответил Чаллонер, – ваше поведение в высшей степени странно. Поэтому, пока вы не возьмёте себя в руки, я отказываюсь иметь с вами дело.

– Вы совершенно правы, – согласился мужчина. – Я очень нервный от природы, к тому же хроническая лихорадка серьёзно подорвала моё здоровье. Но я знаю, что деньги при вас, и они ещё могут спасти меня. Во имя всего святого, будьте же великодушны и скорее давайте их сюда!

Чаллонер, несмотря на своё незавидное положение, с трудом удержался от смеха. Однако ему не терпелось поскорее исчезнуть отсюда, и он достал из кармана деньги.

– Я полагаю, что сумма полностью сойдётся, – сухо заметил он. – К тому же позвольте попросить у вас расписку.

Но мужчина не обратил на его слова ни малейшего внимания. Он схватил деньги и, не замечая рассыпавшихся по полу соверенов, засунул смятый ворох банкнот в карман.

– Расписку, – повторил Чаллонер с металлом в голосе. – Я требую расписку.

– Расписку? – повторил мужчина, гладя на него несколько диковатым взором. – Расписку? Сию же минуту! Ждите меня здесь.

Чаллонер, в свою очередь, попросил мужчину не терять ни секунды, поскольку хотел успеть на последний поезд.

– Ах да, и мне тоже на него надо! – воскликнул человек с эспаньолкой. С этими словами он выскочил из комнаты и помчался вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступеней.

«Да уж, хорошенькое дельце, – подумал Чаллонер. – И далеко не из самых приятных. Надо честно признаться самому себе, что я связался или с сумасшедшими, или с какими-то злоумышленниками. Я должен возблагодарить судьбу, что я практически выпутался из него, при этом не уронив своей чести».

Размышляя подобным образом и, возможно, вспомнив о странном свисте, он приблизился к открытому окну. В саду было довольно пустынно. Он смог разглядеть лесенки и террасы, которыми прежние владельцы украшали своё гнёздышко, чёрные кусты и мёртвые засохшие деревья, в листве которых некогда щебетали птицы. За ними он увидел крепкую стену высотой футов в тридцать, служившую оградой сада, а за ней – ряды домов с обшарпанными фасадами и чахлыми палисадниками. Его внимание привлёк лежавший на газоне странный предмет, представлявший собой длинную приставную лестницу или несколько лестничных блоков, соединённых вместе. Он всё ещё размышлял, зачем такой громоздкий инструмент в крохотном садике, когда громкий топот сбегавших по лестнице ног вернул его к действительности. С грохотом захлопнулась входная дверь, и послышались быстрые шаги человека, удалявшегося в сторону улицы.

Чаллонер выскочил в коридор. Он по очереди обежал все комнаты на первом и втором этажах и обнаружил, что остался один в этом грязном заброшенном доме. Только в одном из помещений, выходящем окнами на улицу, он обнаружил следы исчезнувшего обитателя: разворошенную постель, комод с беспорядочно выдвинутыми ящиками и лежавший на полу скомканный клочок бумаги. Он поднял его и развернул. На втором этаже было светлее, чем внизу в гостиной, так что он смог разглядеть эмблему гостиницы на Юстон-сквер. Поднеся бумагу ближе к глазам, он прочёл строчки, написанные изящным и аккуратным женским почерком:

«Дорогой Макгуайр! Стало совершенно ясно, что твоя тайная явка провалена. Нас постигла ещё одна неудача: часовой механизм сработал на тридцать часов раньше с обычным плачевным результатом. Зеро просто в бешенстве. Мы все рассеялись, и я не смогла найти никого, кроме этого совершеннейшего осла, кто смог бы доставить тебе депешу и деньги. Буду безумно рада снова тебя увидеть.

Всегда твоя, Белый Глаз».

Чаллонер застыл, уязвлённый до глубины души. Он осознал, каким дьявольским образом, тонко играя на его боязни оказаться смешным, эта интриганка заманила его в свои сети. Гнев его в равной степени распространялся и на себя самого, и на эту женщину, и на Сомерсета, чьи досужие словоизлияния побудили его ввязаться в эту авантюру. В то же время его охватило какое-то странное, почти болезненное любопытство пополам со страхом. Поведение человека с эспаньолкой, содержание письма и прогремевший ранним утром взрыв складывались воедино, словно кусочки какой-то таинственной и зловещей мозаики. Затевалось что-то злодейское. Злодейство, тайна, террор и обман являлись смыслом жизни людей, среди которых он оказался, действуя, как слепая марионетка. А марионетка, как подсказывал ему жизненный опыт, в большинстве случаев становилась самой первой жертвой.

Громкое дребезжание звонка вывело его из оцепенения, в которое он впал, прочтя письмо. Он выглянул в окно, и вообразите себе его ужас и изумление, когда он увидел нескольких полицейских, стоявших на тротуаре, на газоне и на ступенях крыльца. К Чаллонеру мгновенно вернулись самообладание и твёрдость духа. Бежать, бежать любой ценой! Быстро и как можно тише он спустился по скрипящим ступеням. Оказавшись в коридоре, он услышал, как опустевший дом вновь огласился повелительными звуками звонка. Он пробрался в гостиную, кинулся к окну, вскочил на подоконник и начал спускаться вниз. Звонок надрывался, не умолкая ни на миг. Полами своего сюртука Чаллонер зацепился за цветочный ящик и на какое-то мгновение словно повис в воздухе. Затем раздался треск рвущейся материи, и Чаллонер рухнул на землю в сопровождении пары цветочных горшков. Звонок продолжал дребезжать на весь дом. Чаллонер затравленно огляделся по сторонам. Его взгляд упал на приставную лестницу; он ринулся к ней и, собрав все силы, попытался поднять её, но тщетно. Вдруг лестница, казавшаяся совершенно неподъёмной, словно ожила и приподнялась над землёй. Громко вскрикнув, Чаллонер в ужасе отскочил в сторону и увидел, как вся эта громадина сама по себе медленно сдвинулась с места и через несколько секунд прислонилась к задней стене сада. В то же мгновение из-за неё показались две смутно различимые головы, и Чаллонер услышал призывный свист, очень напоминавший резкие трели, которые издавал мужчина с эспаньолкой.

Неужели ему посчастливилось воспользоваться средством отхода, заранее приготовленным теми самыми злоумышленниками, в чьих руках он сделался ничего не подозревавшей марионеткой? Был ли это на самом деле единственный путь к спасению или только первый шаг к тому, чтобы ещё глубже увязнуть в их злодейских махинациях? Времени на раздумья у него не оставалось. Едва лестница коснулась края стены, как он проворно вскарабкался по ней до самого верха. Чьи-то сильные руки подхватили его, помогли перелезть через стену, и вскоре он снова стоял на земле. Всё ещё обуреваемый страхом, он обнаружил, что оказался в компании двух молодчиков довольно устрашающего вида на задворках одного из высоких домов, стоявших на вершине холма. Тем временем в доме дребезжание звонка сменилось гулкими настойчивыми ударами в дверь.

– Там никого не осталось? – спросил один из незнакомцев, и, как только Чаллонер пробормотал нечто утвердительное, молодчик обрезал верёвку, и лестница с грохотом рухнула на землю по ту сторону стены. Всё это сопровождалось многочисленными громкими вскриками, поскольку обитатели Ричард-стрит и думать забыли о сне, сгрудившись у окон или приникнув к садовым оградам. Тот молодчик, что задал ему вопрос, схватил Чаллонера за руку и потащил его вдоль нижней части дома на противоположную сторону улицы. Не успел незадачливый искатель приключений понять, что же происходит, как распахнулась дверь и его втолкнули в тёмную комнатёнку с низким потолком.

– Извините, что так получилось, – виновато произнёс мужчина. – Успел Макгуайр уйти или это вы свистели?

– Макгуайр исчез, – ответил Чаллонер.

Его провожатый чиркнул спичкой.

– Э, нет, – заметил он, – так не пойдёт. Вам нельзя появляться на улице в таком виде. Ждите здесь, пока я принесу вам что-нибудь поприличнее.

С этими словами он ушёл, а Чаллонер тем временем начал изучать ущерб, нанесённый его одежде. Шляпа исчезла, брюки представляли собой лохмотья, а добрая половина его некогда элегантного сюртука осталась висеть на элементах лиственного орнамента, украшавшего цветочный ящик. Не успел он оценить масштабы постигшей его катастрофы, как вернулся его провожатый и принялся облачать стройного Чаллонера в свободное длиннополое пальто из дешёвой ткани в такую жуткую клетку, что ему стало не по себе. Это шутовское одеяние венчала фетровая тирольская шляпа такого маленького размера, что сидела у молодого человека на самой макушке. В других обстоятельствах Чаллонер просто отказался бы выйти на улицу в подобном облачении, но ему хотелось во что бы то ни стало поскорее исчезнуть из Глазго. С отвращением взглянув на заляпанные грязью полы пальто, он поинтересовался, сколько ему нужно заплатить за сей «фешенебельный» наряд. Провожатый заверил его, что никаких денег не надо, и умоляющим тоном попросил молодого человека не терять времени и как можно быстрее покинуть город.

Чаллонер по достоинству оценил это благое пожелание. С присущей ему вежливостью он поблагодарил провожатого, сделав ему комплимент по поводу его изысканного вкуса в выборе мужской верхней одежды, после чего выбежал на ярко освещённую улицу, оставив провожатого в немом изумлении, вызванном его ремарками. Когда Чаллонер, изрядно поплутав по городу, наконец-то добрался до вокзала, то обнаружил, что последний лондонский поезд давным-давно ушёл. В таком виде и речи быть не могло, чтобы появиться в более-менее приличной гостинице. На постоялом дворе для публики попроще, как он справедливо рассудил, его персона привлечёт внимание, сделает его в лучшем случае всеобщим посмешищем, а в худшем – вызовет подозрение. Поэтому ему пришлось всю ночь бродить по улицам Глазго. Ему безумно хотелось есть, над ним хохотали редкие прохожие. С неослабной тревогой он ждал рассвета как манны небесной, проклиная себя за собственное недомыслие и безрассудное поведение. Эти проклятия в равной степени относились к воспоминаниям о прекрасной «сказочнице» на парковой скамейке; её смех, звучавший на перроне Юстонского вокзала, всю ночь издевательски и цинично звенел у него в ушах. Когда же он возвращался к первопричине всех своих злоключений, ярость его обращалась на Сомерсета и его аргументы в пользу карьеры сыщика-любителя. Вскоре после восхода солнца он обнаружил ничем не примечательную молочную лавку, где, наконец, смог утолить голод. До отправления Южного экспресса оставалось ещё много времени, которое он провёл, блуждая по закоулкам большого города, изо всех сил борясь с неописуемой усталостью. Наконец он проскользнул на перрон и вскоре занял место в самом тёмном углу вагона третьего класса. Здесь он целый день протрясся на дощатой скамье, изнывая от жары и то и дело забываясь тревожным сном. Лежавший у него в бумажнике обратный билет давал ему право с комфортом устроиться на мягких сиденьях в первом классе, но из-за своего жуткого облачения он не рискнул там показаться, и это пустячное, на первый взгляд, неудобство уязвило его до глубины души.

Добравшись наконец поздним вечером до своей квартирки в Патни, он оценил материальный и моральный ущерб от своего приключения. При взгляде на то, что осталось от его последних брюк и единственного приличного сюртука, а паче того – на тирольскую шляпу и жуткую хламиду под названием «пальто», его сердце переполнялось горечью. И только взглянув на вещи философски, он немного успокоился, поняв, что ему удалось достойно и с честью выпутаться из почти безнадёжной ситуации, не уронив при этом своего доброго имени и репутации.

Джон Гримшоу. Золотая осень

Приключения Сомерсета

Огромный особняк

Мистер Пол Сомерсет был молодым джентльменом, обладавшим живым и резвым воображением, сочетавшимся с очень небольшими способностями к активным действиям. Он принадлежал к тому типу людей, что живут мечтами о будущем, являясь порождением своих фантазий и героями своих вымышленных романтических историй. Выйдя из курительной, он продолжил бродить по улицам, всё ещё разгорячённый собственным красноречием, то и дело глядя по сторонам в поисках заманчивого приключения. В нескончаемом людском потоке, в зарешёченных фасадах домов, в афишах на круглых тумбах, в каждом движении и биении огромного города – везде он выискивал таинственные и манящие знаки. Однако, несмотря на то что приключения буквально текли рядом с ним, словно воды Темзы, он тщетно пытался привлечь внимание прохожих, глядя на них то умоляющим, то самонадеянным и даже дерзким взором. Все его попытки испытать судьбу оказывались безуспешными, даже если он шёл на прямое столкновение с людьми, обладавшими, на его взгляд, подходящей для этого манерой поведения. Хранители тайн, ищущие сочувствия, нуждающиеся в помощи или совете, – все те, которых он ежеминутно надеялся повстречать, по странному капризу Фортуны проходили мимо, не обращая ни малейшего внимания на молодого джентльмена. Они шли своей дорогой в поисках, как казалось Сомерсету, наперсника, друга или советчика. Он обращал свой пытливый взор на тысячи лиц, и никто из них не удостоил его своим вниманием.

Он прервал свои изыскания на лёгкий ужин, во время которого молодой человек по-прежнему предавался пылким мечтаниям. Когда он возобновил поиски, уже стемнело и в свете фонарей по тротуарам потекли толпы ищущих развлечений. У дверей весьма известного ресторана, чьё название наверняка встречалось знатоку нашего Вавилона, собралась большая толпа, протиснуться через которую стоило большого труда. Наш герой, стоявший у края водостока, с всё более угасающей надеждой всматривался в лица окружавших его людей. Внезапно он вздрогнул оттого, что кто-то легко коснулся его плеча. Резко обернувшись, он увидел элегантный экипаж без украшений, запряжённый парой крепких лошадей, на козлах которого восседал кучер в скромной ливрее. На дверях отсутствовал герб, окно было открыто, но внутри ничего нельзя было разглядеть. Кучер зевнул, деликатно прикрыв рот рукой, и молодой человек совсем было уверился, что его резвое воображение сыграло с ним злую шутку, когда в окне показалась маленькая, почти детская рука, затянутая в тонкую белую перчатку, и жестом поманила его к себе. Он подошёл к экипажу и заглянул внутрь. Там он увидел небольших размеров человеческую фигурку, с ног до головы закутанную в белые кружева. Низкий голос произнёс, чётко выговаривая слова:

– Откройте дверь и садитесь.

«Наконец-то! – подумал молодой человек, задрожав от возбуждения. – Это, очевидно, герцогиня!»

И всё же, хоть долгожданный момент и наступил, Сомерсет колебался. Он опасливо открыл дверь, опёрся на подножку и сел рядом с дамой в кружевах. Потянула ли она за шнур или дала кучеру какой-то другой сигнал, только не успел молодой человек закрыть дверь, как экипаж плавно тронулся вперёд, мягко качнувшись на подвеске, и покатил на запад.

Сомерсет, как уже говорилось, пребывал в полной готовности к любому повороту событий. Ему доставляло огромное удовольствие разыгрывать своё поведение в самых разных ситуациях, перечень которых включал также и похищение аристократкой. Как это ни странно, он не мог найти нужных слов; дама же, со своей стороны, не выказывала ровным счётом никаких знаков, так что они в полном молчании продолжали свой путь по вечерним улицам. Изредка мелькали проносившиеся мимо фонари, в остальном же экипаж оставался погружённым во тьму. Молодой человек терялся в догадках: ведь ему не удалось узнать ничего, кроме того, что повозка покачивалась на мягкой подвеске, а сидевшая рядом с ним хрупкая женская фигурка оставалась задрапированной в кружева, за исключением руки в белой перчатке. Напряжённое ожидание начала развития каких-либо событий становилось невыносимым. Сомерсет дважды откашливался, готовясь что-то сказать, но оба раза слова застревали у него в горле. В подобных ситуациях, когда он разыгрывал их перед самим собой, он всегда обладал непоколебимым присутствием духа и непревзойдённым красноречием. Осознав глубину пропасти между реальностью и вымыслом, он оказался во власти самых мрачных предчувствий. Вдруг он позорно провалится в самом начале захватывающего приключения, вдруг через десять, двадцать или шестьдесят секунд тягостного молчания дама подаст условный знак, и его, растерянного и недоумевающего, высадят где-нибудь на незнакомой улице? Подобный финал, как ему казалось, был куда более уместен для тысяч других людей с более низким уровнем развития. Сможет ли он в эту самую минуту сделать решительный шаг, дабы убедить даму в правильности сделанного ею выбора, и положить конец этому гробовому молчанию?

В этот миг его взгляд упал на руку дамы. Он счёл за лучшее совершить безрассудство, нежели оставаться в тягостном неведении. Робким движением он обхватил стянутые перчаткой пальцы и потянул к себе. Ему казалось, что одно дерзкое движение развеет пелену неизвестности, однако его действия возымели обратный эффект: он по-прежнему не мог выговорить ни слова и продолжал беспомощно сидеть, держа руку дамы в своей ладони. Однако его ожидало нечто худшее. Его спутница задрожала, её рука внезапно затряслась, словно в лихорадке, и тотчас же в темноте раздался её мелодичный смех, сдержанный и в то же время пронизанный торжествующими нотками. Молодой человек выпустил свою «добычу». Будь он в открытой повозке, то давно бы вывалился на мостовую. Между тем дама откинулась на подушки и разразилась поистине гомерическим хохотом.

– Не обижайтесь, прошу вас, – наконец произнесла она, пытаясь справиться с душившим её смехом. – Если вы переоценили степень своего внимания, то вина за это лежит исключительно на мне. Причиной тому не ваше самомнение, а моя весьма нетривиальная манера знакомиться с людьми. Поверьте, я никогда бы не подумала плохо о молодом человеке, выказывающем свои чувства подобным образом. Что же касается нынешнего вечера, я намереваюсь пригласить вас перекусить, и, если ваши манеры окажутся столь же изящными, как ваша внешность, я, возможно, сделаю вам выгодное предложение.

Сомерсет попытался что-то ответить, но тщетно, поскольку он всё ещё пребывал в полном замешательстве.

– Ну же, – продолжала дама, – не надо так дуться. Во всём виновата я одна. Полагаю, что вскоре мы прибудем на место. Поэтому я попрошу вас выйти и предложить мне руку.

И действительно, в эту самую минуту экипаж подъехал к величественному особняку, стоявшему на большой пустынной площади. Сомерсет, вновь обретший присутствие духа, галантно помог даме спуститься по приставным ступенькам экипажа. Дверь им открыла пожилая женщина с мрачным выражением лица. Она проводила их в столовую, где всё уже было накрыто к ужину. Света там явно недоставало, зато в избытке присутствовали ухоженные породистые кошки. Как только приехавшие остались одни, дама освободилась от покрывала из кружев, буквально опутывавшего её. Сомерсет с облегчением обнаружил, что, несмотря на следы былой красоты и задорный блеск глаз, серебристо-седые волосы и глубокие морщины красноречиво говорили о возрасте его спутницы.

– Итак, мой храбрый рыцарь, – сказала дама, кокетливо кивнув, – как видите, я совсем не первой молодости. Вы ещё убедитесь в том, что сей факт делает моё общество ещё более изысканным.

В это время вошла служанка и подала лёгкий, но вкусный ужин. Они сели за стол, и кошки тут же окружили кресло пожилой дамы, устремив на неё просящие взгляды. Изысканная еда и непринуждённая болтовня хозяйки помогли Сомерсету обрести душевное равновесие. Под конец трапезы пожилая дама откинулась на спинку кресла, взяла на руки кошку и посмотрела на гостя долгим испытывающим взглядом. В её глазах вспыхивали весёлые огоньки.

– Боюсь, сударыня, – смутился Сомерсет, – что моим манерам далеко до ваших аристократических высот.

– Мой милый юноша, – ответила она, – вы ошибаетесь, как никогда. Вы просто очаровательны и, по всей вероятности, от души порадовали бы вашу таинственную волшебницу. Я не из тех, кто поминутно меняет свое мнение, и у меня нет серьезных недостатков. Однажды снискавшие моё расположение продолжают им пользоваться. Однако я быстро принимаю решения и с первого взгляда вижу человека насквозь. Всю свою жизнь я полагаюсь на первое впечатление, и оно ни разу меня не обманывало. Вы, по всей видимости, произвели благоприятное впечатление, и, если, как я полагаю, вы ведёте несколько рассеянный образ жизни, это обстоятельство не может помешать нам заключить взаимовыгодную сделку.

– Ах, сударыня, – ответил Сомерсет, – вы попали в самую точку. Я человек благородного происхождения и прекрасного воспитания, в высшей степени светский, по крайней мере считаю себя таковым, но по злому капризу судьбы оказавшийся лишённым средств и какой-либо профессии. Нынешним вечером я действительно искал некоторых обстоятельств, могущих иметь своим результатом некое интересное предложение, вознаграждение или приятное времяпрепровождение. Так что ваше не совсем обычное поведение, причину которого я всё ещё пытаюсь понять, вполне соответствовало моим намерениям. Назовите это дерзостью, коль скоро вам это угодно. Однако я сижу перед вами, готовый выслушать любое предложение, которое вы соблаговолите высказать, и полный решимости принять его.

– Вы прекрасно выразили свою мысль, – заметила пожилая дама, – и вы, безусловно, забавный и интересный молодой человек. Я не стану уверять себя в вашей вменяемости, ибо не встречала полностью вменяемых личностей, кроме себя самой. По крайней мере, природа вашего сумасшествия забавляет меня, и в качестве вознаграждения я предлагаю вам своё жизнеописание.

С этими словами пожилая дама, поглаживая сидевшую у неё на коленях кошку, перешла к изложению истории своей жизни.

Рассказ деятельной пожилой дамы

Я была старшей дочерью преподобного Бернарда Феншоу, долгое время служившего в епархиях Бата и Уэльса. Семья наша, некогда очень большая, всегда славилась весёлым и задорным нравом, и одним из передаваемых из поколения в поколение достоинств являлась красота. Но, к несчастью, наш род оказался обделённым христианскими добродетелями. С самых юных лет я воочию видела и осуждала скверные черты характера тех моих родственников, чей возраст и положение в обществе должны были вызывать у меня благоговение и уважение. Когда я была совсем ребёнком, мой отец женился во второй раз, и в моей мачехе, как это ни странно, все недостатки и пороки семейства Феншоу проявились в самой гротескной форме. Что бы ни говорили лично обо мне, нельзя отрицать, что я росла образцовой дочерью, однако всё моё послушание оказалось тщетным, поскольку я терпеливо и покорно исполняла все прихоти своей мачехи. С той самой минуты, когда она переступила порог нашего дома, я не видела от неё ничего, кроме незаслуженных придирок и чёрной неблагодарности.

Между тем не одна я обладала добрым и необидчивым нравом, поскольку ещё один представитель нашего семейства являлся по природе своей человеком светлым и жизнерадостным. Незадолго до моего шестнадцатилетия мой кузен по имени Джон воспылал ко мне искренним, но безмолвным чувством. И хотя у бедняжки не хватало духу даже намёком выразить свою симпатию, я очень скоро обо всём догадалась, и эта симпатия сделалась взаимной. В течение нескольких дней я старалась разобраться в странной ситуации, причиной которой явилась робость моего поклонника. В конце концов, поняв, что в своей нерешительности он начал скорее избегать моего общества, нежели искать его, я решила взять бразды правления в свои руки. Найдя его предающимся меланхолии в отдалённом уголке сада, я сказала ему, что открыла его сердечную тайну и что мне известно, с каким порицанием все вокруг отнесутся к нашему союзу. Я также добавила, что, учитывая все обстоятельства, я готова бежать с ним в тот же час. От охватившей его радости бедняга Джон буквально окаменел. Чувства захлестнули его настолько, что он не смог найти слов, чтобы поблагодарить меня. Видя его полную беспомощность, я решила сама до мельчайших деталей разработать план нашего совместного бегства и тайного венчания, которым оно должно было закончиться. В то время Джон намеревался съездить в Лондон. Я уговорила его не откладывать поездку и обещала встретиться с ним на следующий день в гостинице «Тависток».

Неукоснительно следуя нашему плану, в условленный день я встала пораньше, показалась слугам, собрала в саквояж всё самое необходимое, взяла с собой свои скромные сбережения и навсегда распрощалась с обиталищем священника и его приходом. В великолепном расположении духа я прошла около тридцати миль до ближайшего городка, откуда на следующее утро отправилась в славный город Лондон. Идя от вокзала в сторону гостиницы, я не могла нарадоваться произошедшим со мной переменам, с искренним и неподдельным восхищением глазея на оживлённые улицы и красочно расписывая в своём воображении предстоящую встречу с Джоном. Но увы! Когда я справилась о мистере Феншоу, портье заверил меня, что сей джентльмен не значится среди постояльцев. Каким образом наша тайна стала известна посторонним и какими мерами слабохарактерного Джона заставили отказаться от своих намерений – этого я так никогда и не узнала. Достаточно того, что моё семейство одержало победу, в то время как я оказалась в Лондоне одна-одинёшенька, при наихудших обстоятельствах, которые только можно себе представить, а элементарная гордость и чувство собственного достоинства не позволяли мне вернуться в отчий дом.

Я собрала в кулак всю свою волю, чтобы выстоять под ударами судьбы, и нашла пансион неподалёку от Юстон-Роуд, где впервые в жизни ощутила все прелести независимости. Три дня спустя я увидела объявление в «Таймс» и отправилась в контору стряпчего, которого я знала как доверенное лицо отца. Там мне пообещали весьма и весьма скромное содержание, а также деликатно дали понять, что о возвращении домой не может быть и речи. Я с негодованием восприняла известие о том, что от меня отреклись, и сказала стряпчему, что столь же не желаю подобной встречи, сколь и они. Он лишь улыбнулся моим воинственным речам и выдал мне четверть причитавшегося «пособия» вместе с моими личными вещами, которые мне выслали, благодаря его стараниям, в двух довольно громоздких ящиках. Со всем этим я гордо вернулась в пансион куда более уверенная в своём положении, нежели неделю назад, и твёрдо убеждённая в том, что всё к лучшему в этом лучшем из миров.

Несколько месяцев всё шло хорошо, и лишь я была виновата в том, что это дивное уединение скоро закончилось. Должна признаться, что один из моих недостатков состоит в том, что я излишне потакаю представителям низших классов и либеральничаю с ними. Моя хозяйка, к которой я относилась с излишней добротой, весьма дерзко обвинила меня в каком-то пустяковом проступке. В ответ я, раздражённая её слишком вольным обращением, велела ей удалиться. Несколько мгновений она остолбенело смотрела на меня, а затем собралась с духом и сказала:

– Ваш счёт вам принесут нынче вечером, а завтра, сударыня, извольте покинуть моё заведение. Будьте любезны, – добавила она, – выплатить мне всё, что вы должны, поскольку, если я недосчитаюсь хотя бы фартинга, ваши ящики останутся здесь и не сдвинутся с места.

Я была потрясена её дерзостью, но, поскольку мне следовало содержание за три месяца, я пропустила её угрозу мимо ушей. В тот же день, когда я выходила от стряпчего, держа в руках бумажный пакет со всеми своими денежными средствами, со мной произошёл один из тех случаев, которые иногда принято называть судьбоносными. Контора стряпчего располагалась на улице, начинавшейся у Стрэнда и заканчивавшейся у решётчатого парапета над Темзой. Выйдя на улицу, я заметила, как мне навстречу шла мачеха, несомненно направлявшаяся в ту же самую контору, откуда я только что вышла. Её сопровождала служанка, чьё лицо было мне незнакомо, однако физиономию мачехи я помнила слишком хорошо, и один её вид вызывал у меня искреннее возмущение и негодование. Бежать было некуда. Мне не оставалось ничего другого, как отступить к парапету, притворившись, что я любуюсь плывущими по реке судами или строениями на другом берегу Темзы.

Так я стояла, стараясь справиться с переполнявшими меня чувствами, когда позади меня раздался чей-то голос. Это оказалась служанка моей мачехи, которую её хозяйка оставила ждать на улице, пока она обсуждала дела со стряпчим. Девушка не знала, кто я, и мне нельзя было упускать столь блестящую возможность, так что вскоре я услышала все свежие новости и сплетни о своём доме и приходе отца. Меня нисколько не удивило, что эта особа боялась и ненавидела своих хозяев, и всё же мне было неприятно слышать, в каких выражениях она о них отзывалась, и я с трудом сдерживалась, чтобы не одернуть её. Однако я выслушала всё сказанное ею, молчаливо кивая, поскольку умею владеть собой, и на том бы мы и расстались, если бы она вдруг не разразилась бранью в адрес сбежавшей дочери священника и не пересказала бы донельзя извращённую историю её бегства. По складу характера я не из тех, кто стерпит хулу в свой адрес. Если мне не изменяет память, я резко взмахнула рукой, чтобы выразить своё негодование, и в результате пакет выскользнул из моих пальцев, на мгновение мелькнул между прутьями решётки и упал в реку. На какой-то миг я окаменела, а затем, осознав иронию судьбы, громко расхохоталась. Я всё ещё смеялась, когда моя мачеха вышла из конторы стряпчего, и служанка, явно сочтя меня сумасшедшей, ринулась к ней. Я же не осознала всей серьёзности своего положения, пока снова не явилась к стряпчему и не попросила выплатить следующую долю содержания авансом. Его ответ окончательно отрезвил меня, поскольку являл собой твёрдый отказ. Мне пришлось умолять его со слезами на глазах, и тогда он согласился ссудить мне десять фунтов из собственного кармана.

– Я человек небогатый, – подчеркнул он, – и вам не следует ждать благодеяний с моей стороны.

Хозяйка поджидала меня у дверей моей комнаты.

– Вот счёт, сударыня, – сказала она, сделав нарочито низкий книксен. – Угодно ли вам оплатить его сейчас?

– Вам заплатят, сударыня, – ответила я. – Утром, как и положено.

И взяла у неё бумагу, сделав рукой величественный жест, хотя внутри я вся дрожала.

Едва взглянув на счёт, я поняла, что пропала. Я была стеснена в средствах и позволила своему долгу накапливаться. Теперь он достиг суммы, которую я никогда не забуду: двенадцать фунтов, тринадцать шиллингов и четыре с половиной пенса. Весь вечер я просидела у камина, обдумывая создавшееся положение. Счёт оплатить я не могла, хозяйка не позволит мне вынести коробки; и как же мне искать новое пристанище без вещей и без денег? Если я не найду хоть какого-то выхода, то мне придётся как-то прожить три месяца без крыши над головой и без гроша в кармане. Неудивительно, что я решила немедленно бежать. Но даже тут я столкнулась с непреодолимой трудностью, поскольку, сложив вещи в ящики, я обнаружила, что не могу сдвинуть их с места, не говоря уже о том, чтобы куда-то их нести.

Ни секунды не колеблясь, я приняла решение. Надев шаль и шляпку, я закрыла лицо густой вуалью и тайком выскользнула на улицы большого города, где каждого из нас может подстерегать опасность или же поджидать нечаянная удача. Был уже поздний вечер, погода стояла дождливая и ветреная, так что кроме полицейских мне навстречу попадались лишь редкие прохожие. Полисменов, в силу моего тогдашнего положения, я старалась избегать, и, завидя их движущиеся фонари, я тотчас же переходила на другую сторону улицы, ища обходные пути. Изредка мне попадались прогуливавшиеся по тротуарам падшие женщины или подвыпившие молодые люди, в тёмных закоулках шныряли бандиты и налётчики, подстерегая очередную жертву. Я уже начала отчаиваться, поскольку не видела никого, к кому я могла бы обратиться за помощью в своём бедственном положении.

И вот наконец на перекрёстке я буквально налетела на человека, который сразу показался мне джентльменом. Всё в нём дышало атмосферой богатства и благополучия – от изящного пальто с меховым подбоем до ароматной сигары во рту. Несмотря на то что моё лицо почти утратило красоту, я всё же сохранила (или пытаюсь уверить себя в этом) лёгкость и изящество фигуры, присущие молодости. Даже несмотря на густую вуаль, я заметила, что мой внешний вид произвёл на джентльмена сильнейшее впечатление, и это лишь придало мне сил.

– Сударь, – произнесла я, запыхавшись, – может ли вам довериться благородная дама?

– Что ж, милочка, – ответил он, вынув сигару изо рта, – это зависит от обстоятельств. Если вы соблаговолите приподнять вуаль…

– Сударь, – перебила я его, – будем же откровенны. Я прошу вас о помощи как джентльмена, но не могу предложить ничего взамен.

– Весьма откровенно, – согласился он, – но едва ли заманчиво. А о какого рода помощи идёт речь, позвольте узнать?

Однако я отдавала себе отчёт в том, что не в моих интересах рассказать ему всё в короткой беседе.

– Если вам будет угодно проводить меня к дому неподалёку отсюда, вы сами всё увидите, – ответила я.

Он посмотрел на меня испытывающим взглядом, а затем выбросил сигару, не выкуренную даже на четверть.

– Ну что ж, идёмте, – согласился он и галантно предложил мне руку.

У меня хватило ума опереться на неё и растянуть наш путь до пансиона как можно дольше, чтобы по дороге завязать разговор, который со всей очевидностью убедил бы его в том, что я принадлежу к благородному сословию. К тому моменту, когда мы дошли до дверей пансиона, я была уверена в том, что сумела доказать ему искренность своих намерений. Прежде чем повернуть в замке запасной ключ, я попросила его понизить голос и ступать как можно тише. Он согласно кивнул, после чего я провела его в коридор, а затем в свою комнату, которая, по счастью, располагалась рядом с входной дверью.

– Ну-с, – произнёс он, когда я дрожащими пальцами зажигала свечу, – и что это всё значит?

– Я бы хотела, чтобы вы, – ответила я, с трудом выговаривая слова, – помогли мне вынести эти ящики и чтобы об этом никто не знал.

Он взял у меня свечу.

– А я бы хотел увидеть ваше лицо, – сказал он.

Ни слова не говоря, я откинула вуаль и посмотрела со всей решительностью, на которую только была способна. Несколько мгновений он разглядывал моё лицо, держа в руке свечу.

– Ну хорошо, – сказал он наконец. – И куда вы хотите их отвезти?

Я поняла, что добилась своего, и с лёгкой дрожью в голосе ответила:

– Я думала, мы сможем донести их до угла Юстон-Роуд, где даже в столь поздний час нам удастся найти кэб.

– Очень хорошо, – кивнул он и тотчас же взвалил самый тяжёлый сундук на плечо. Взявшись за ручку второго ящика, он жестом попросил меня взяться с другого конца.

В такой «сцепке» мы выбрались из пансиона и без приключений дошли почти до угла Юстон-Роуд. Остановившись у дома, в окнах которого ещё горел свет, мой спутник сказал:

– Давайте поставим здесь сундуки, а сами пойдём на перекрёсток и поищем кэб. Таким образом, мы сможем следить, чтобы их не украли, и не представлять собой весьма подозрительную сцену – молодой человек, юная дама и груда вещей, выброшенных посреди ночи на лондонскую улицу.

Так мы и сделали, и дальнейший ход событий подтвердил его правоту. Задолго до того, как появился кэб, словно из-под земли возник полисмен, осветил нас фонарём и занял выжидательную позицию на пороге дома.

– Что-то кэбов не видно, констебль, – произнёс мой рыцарь с напускной весёлостью.

Однако ответ блюстителя порядка не отличался учтивостью. Что же до сигары, весьма неосмотрительно предложенной моим спутником, то констебль наотрез отказался от неё, даже не поблагодарив. Молодой человек посмотрел на меня встревоженным взглядом, и мы остались стоять на кромке тротуара под проливным дождём, в то время как полисмен продолжал молча наблюдать за нами.

Наконец после долгого, почти бесконечного ожидания вдали показалась извозчичья карета, и мой спутник тотчас же замахал руками.

– Сюда, сюда! – прокричал он. – У нас там ещё багаж!

И тут наши мытарства достигли апогея, поскольку, когда констебль увидел мои стоявшие под дождём сундуки, его подозрения переросли в уверенность, что имеет место преступное деяние. Свет в доме не горел, вся улица была погружена во тьму, и совершенно нечем было объяснить наличие двух оставленных без присмотра сундуков. Едва ли двое ни в чём не повинных людей оказывались в столь щекотливой ситуации.

– Откуда взялись эти вещи? – спросил полисмен, осветив фонарём лицо моего спутника.

– Ну, разумеется, из того дома, – ответил молодой джентльмен, торопливо взваливая на плечо один из сундуков.

Констебль присвистнул и посмотрел на тёмные окна. Затем он направился к двери с явным намерением постучаться, что могло бы нас окончательно подбить. Однако, заметив, что мы торопливо идём по улице с тяжёлой ношей, он, очевидно, передумал и последовал за нами.

– Бога ради, – хрипло прошептал мой спутник, – скажите, куда нам ехать.

– Куда-нибудь, – тоскливо ответила я. – Понятия не имею. Куда угодно.

И вот тогда, когда сундуки погрузили, а я уже сидела в кэбе, мой спаситель отчётливо произнёс адрес дома, где мы сейчас находимся. Я заметила, как лицо констебля выразило глубочайшее изумление. Он совсем не ожидал услышать название этого тихого аристократического района. Тем не менее он записал номер кэба и прошептал на ухо кучеру несколько слов.

– Что он мог ему сказать? – выдохнула я, как только повозка тронулась.

– Вполне могу себе представить, – ответил мой рыцарь. – Уверяю вас, что теперь нам придётся ехать по названному мной адресу, поскольку если мы попытаемся изменить маршрут, то кучер повезёт нас прямиком в полицейский участок. Позвольте выразить восхищение вашей выдержкой и хладнокровием, – добавил он. – Я, признаться, перепугался до смерти.

Однако мои выдержка и хладнокровие, которые он, безусловно, переоценил, были практически на исходе, и каждое слово давалось мне с трудом. Поэтому почти весь путь мы молчали. По прибытии на место молодой джентльмен вышел из кэба, с хозяйским видом открыл дверь особняка, велел кучеру внести сундуки в прихожую, после чего отпустил его, вручив щедрые чаевые. Затем он проводил меня в столовую, которая выглядела почти так же, как теперь, но несла на себе некий неуловимый отпечаток холостяцкого быта, и поспешил налить мне бокал вина с настоятельной просьбой выпить его. Как только я вновь обрела дар речи, я вскрикнула:

– Боже праведный, где я?

Он ответил, что я у него дома, чему он несказанно рад, и мне прежде всего необходимо хорошенько отдохнуть и прийти в себя. С этими словами он предложил мне ещё один бокал вина, который оказался очень кстати, потому что силы мои были на исходе и я находилась на грани истерики. Затем он расположился у камина, раскурил сигару и некоторое время с любопытством разглядывал меня, не произнося при этом ни слова.

– Ну-с, – произнёс он наконец, – теперь, когда вы немного пришли в себя, будьте столь любезны поведать мне, соучастником какого преступления я стал? Вы убийца, контрабандистка, воровка или всего лишь безобидная и домашняя ночная бабочка?

Я уже успела испытать довольно сильное потрясение от того, что он закурил, не спросив разрешения, поскольку не забыла, как он выбросил сигару, когда мы только встретились. Теперь же, услышав прямые оскорбления в свой адрес, я решила во что бы то ни стало изменить его мнение о себе. Начав на несколько пафосной ноте, но вскоре сменив её на свой привычный весёлый и жизнерадостный тон, я вкратце рассказала ему историю своей жизни, а также обстоятельства своего бегства и последовавших за ним несчастий. Он слушал меня не перебивая, мрачно покуривая сигару.

– Мисс Феншоу, – произнёс он, когда я закончила, – вы очень забавное и в высшей степени очаровательное создание. Мне не остаётся ничего другого, как завтра утром отправиться в пансион и выполнить требования вашей хозяйки.

– Вы весьма странно трактуете моё доверительное отношение к вам, – вспыхнула я. – Ведь если у вас сложилось хоть какое-то суждение касательно моего характера, вы должны понимать, что я ни в коем случае не возьму у вас ни гроша.

– Не сомневаюсь, что ваша хозяйка окажется куда менее щепетильной, – ответил он. – К тому же я нисколько не стану утруждать себя пылкими уговорами в ваш адрес. Мне бы хотелось, чтобы вы отнеслись к моим словам критично и вместе с тем снисходительно. Меня зовут Генри Лаксмор, я средний сын лорда Саутварка. Мой доход составляет девять тысяч фунтов в год, в дополнение к нему я владею особняком, в котором мы находимся, а также семью виллами в лучших районах города. Полагаю, что внешне я не совсем отвратителен, что же до моего характера, то вы уже видели меня в «деле». Я считаю вас самым дивным созданием на земле, и не мне говорить вам, что вы потрясающе красивы. Мне больше нечего добавить, кроме того, что, как бы глупо это ни звучало, я по уши в вас влюбился.

– Сударь, – сказала я, – превратные оценки отнюдь не новость для меня. Однако смею надеяться, что именно сей факт оградит меня от оскорблений, в то время как я пользуюсь вашим гостеприимством.

– Прошу прощения, – произнёс он. – Позвольте сказать прямо: я предлагаю вам руку и сердце.

С этими словами он откинулся на спинку кресла и затянулся сигарой.

Признаюсь, подобное предложение привело меня в замешательство не только своей неожиданностью, но и предельной лаконичностью. Однако этот господин прекрасно знал, как добиваться своего, поскольку он не только был хорош собой – его спокойствие и хладнокровие придавали ему неповторимое очарование. Всё кончилось тем, что через две недели я стала женой достопочтенного Генри Лаксмора.

Почти двадцать лет я жила тихой и спокойной жизнью. У Генри имелись свои слабости; пару раз он довёл меня до того, что мне пришлось сбежать от него, но ненадолго. Хотя его характер и отличался некоторой импульсивностью, в целом он оставался благодушным и покладистым человеком, и я искренне любила его таким, каков он был, – со всеми изъянами и недостатками. И вот наконец он оставил меня. Сколь же велика сила самообмана и сколь непредсказуемы капризы умирающих, что на смертном одре он объявил, что прощает мне все мои дикие причуды!

Истинным залогом нашего супружества стала дочь Клара. В ней, разумеется, нашли отражение некоторые недостатки её отца, однако в целом, если меня не обманывает мой пристрастный взор, она унаследовала мой характер, и её можно назвать моим отражением. Со своей стороны, что бы обо мне ни говорили, я была образцовой матерью. Таким образом, её будущее виделось весьма многообещающим, и в отношениях с дочерью я искренне надеялась на уравновешенность и взаимопонимание. Но не тут-то было. Вы не поверите, если я скажу вам, что она сбежала из дома, но именно это и произошло. Её обуяли какие-то идеи освобождения угнетённых народов – ирландцев, поляков и прочих. Если вам повстречается юная дама (должна сказать, необычайной красоты) по фамилии Лаксмор, Лейк или Фонбланк (эти три псевдонима мне доподлинно известны), передайте ей от меня, что я прощаю ей её жестокосердие. Хотя я и не желаю её видеть, я в любой момент готова назначить ей достойное содержание.

После смерти мистера Лаксмора я пыталась отвлечься, целиком погрузившись в ведение его дел. По-моему, я упомянула семь особняков, которые, помимо этого, являлись частью состояния моего покойного мужа. Для меня они стали бесполезной и разорительной обузой. Жадность арендаторов, жульничество стряпчих и полная некомпетентность судей привели к тому, что эти владения стали для меня сущим проклятием. Не успела я как следует разобраться в делах и вникнуть в тонкости, как столкнулась со столь многочисленными подлогами и столь неприкрытой грубостью, что мне пришлось ввязаться в долгую череду судебных тяжб. Некоторые из них остаются неразрешёнными и по сей день. Вы, наверное, уже вспомнили моё имя. Да, я та самая миссис Лаксмор из судебной хроники. Странная, однако, судьба выпала мне; ведь я всегда жаждала покоя. Но я в то же время отношусь к тому типу людей, кто, начав какое-то дело, непременно доводит его до конца, чего бы это ни стоило. С чем мне только не пришлось столкнуться: с высокомерием и неблагодарностью своих адвокатов, с упрямством и неуступчивостью оппонентов. Что же до судов, то там царили любезность и учтивость. Однако же в храмах Фемиды и слыхом не слыхивали о беспристрастности, знании законов и стремлении к справедливости, которых мы вправе ожидать от судей, представителей самого уважаемого сословия. И всё же, несмотря ни на что, я не оставляла попыток добиться правды.

После проигрыша одной из бесчисленных тяжб, о которой я не стану распространяться, мне пришло в голову совершить некое «паломничество» по моим владениям. В то время четыре особняка пустовали и своими закрытыми дверьми и ставнями являли немой укор падению нравов и полному презрению добродетелей. Три дома населяли жильцы, которые довели меня до последней крайности своими мелочными придирками и судебным крючкотворством и которых я всеми возможными способами старалась выставить на улицу. Мне было невыносимо видеть то нарочитое высокомерие, с которым они распоряжались в этих особняках, словно они принадлежали им, а не мне.

Мне оставалось посетить последний дом, в котором мы сейчас находимся. Я сдавала его (в то время я жила в гостинице, что наиболее соответствовало моим вкусам) некоему полковнику Джеральдину – человеку, близкому к Флоризелю, принцу Богемскому, о котором вы наверняка слышали. Принимая во внимание чин и положение этого арендатора, я полагала, что здесь, наконец, встречу благожелательное обхождение. Представьте себе моё удивление, когда я обнаружила, что окна наглухо закрыты ставнями и дом, очевидно, пустует! Не скрою, что я почувствовала себя уязвлённой, поскольку всегда считала, что за домом, как и за судном, нужен присмотр. Я тотчас решила обсудить этот вопрос со своим адвокатом на следующее утро. Тем временем мысли мои сами собой обратились к прошлому, и, предавшись воспоминаниям, я присела на садовую ограду напротив входной двери. Стоял жаркий августовский день, но ограда находится в тени пышной кроны каштана. На площади не было ни души, откуда-то издалека доносилась музыка, и я ощутила какое-то благодатное умиротворение, похожее на тихую грусть.

Из этого блаженного состояния меня вывел грохот колёс огромного фургона, запряжённого ухоженными лошадьми, который подъезжал к дому. Внутри его, на козлах и на запятках сидели несколько мужчин весьма благопристойной наружности, а на дверях красовалась не чья-то торговая марка, а герб, который я не смогла рассмотреть. Фургон остановился у входной двери, и из него сразу же вышел мужчина. Его товарищи – я насчитала семерых – тут же начали разгружать фургон и быстро заносить в дом корзины со снедью и бутылками, а также коробки, в которых обычно перевозят столовые принадлежности. Окна в столовой распахнули настежь, чтобы проветрить её, и я заметила, как один из мужчин занялся сервировкой стола. Разумеется, решила я, они готовят дом к возвращению жильца, и, хотя не в моих правилах совать нос в чужие дела, я с удовольствием отметила расторопность и опрятность слуг, а также ненавязчивое указание на то, что жилец очень состоятельный человек. Моя умиротворённость сменилась несказанным удивлением, когда окна и ставни столовой снова закрылись, а слуги начали выходить из дома и усаживаться в фургон. Последний из них запер входную дверь, вскочил на козлы, и фургон уехал. Дом снова опустел, глядя на площадь затворенными ставнями, и мне показалось, что всё произошедшее мне приснилось.

Однако это был не сон. Когда я поднялась на ноги и мои глаза оказались на уровне дверной фрамуги, я заметила, что в прихожей горит свет, хотя до вечера было далеко. Значит, ждали гостей, и ждали ближе к ночи. Для кого, недоумённо подумала я, совершаются подобные тайные приготовления? Я вовсе не ханжа, однако придерживаюсь строгих взглядов касательно морали и нравов. Если особняк, куда в своё время меня привёз муж, станет служить домом свиданий, то мне придётся, хочу я этого или нет, ввязаться в очередную судебную тяжбу. Исполненная решимости вернуться и узнать самое плохое, я поспешила к себе в гостиницу, чтобы наскоро поужинать.

На свой «наблюдательный пункт» я вернулась к десяти часам. Стоял тихий и ясный вечер. Луна успела подняться довольно высоко и светила почти так же ярко, как уличные фонари. В тени каштана царила непроглядная тьма. Я устроилась на низкой садовой ограде, прислонившись спиной к решётке, непосредственно напротив ярко освещённого луной входа в мой дом, и предалась воспоминаниям о былых днях. Время шло своим чередом, где-то вдалеке часы пробили одиннадцать. Вскоре я заметила приближавшегося к дому размеренной походкой джентльмена. Он курил на ходу, под распахнутой накидкой виднелся фрак и ослепительная манишка. Держался он с достоинством и сразу же привлёк моё внимание. Подойдя к двери особняка, он вынул из кармана ключ, вошёл внутрь и оказался в освещённой лампами прихожей.

Не успел он затворить за собой дверь, как я заметила ещё одного мужчину, гораздо моложе первого, который торопливо шёл с противоположной стороны площади. Для тёплой августовской ночи он был закутан явно не по погоде и, несмотря на свою спешку, постоянно нервно оглядывался. Дойдя до двери, он остановился и поставил ногу на ступеньку, как будто намереваясь войти. Затем, словно передумав, он резко повернулся и быстро зашагал прочь. Вот он снова остановился, как бы мучительно о чём-то размышляя, и наконец, взмахнув рукой, развернулся, решительно направился к двери и несколько раз постучал дверным кольцом. Его почти сразу же впустил внутрь первый визитёр.

Меня охватило жгучее любопытство. Сжавшись в комок и стараясь слиться с тенью, я с нетерпением ждала, что же будет дальше. Ждать пришлось недолго. С другой стороны площади появился ещё один молодой человек, шедший медленной и неуверенной походкой и закутанный до самых глаз, как и тот, что пересёк площадь незадолго до него. Подойдя к дому, он быстро огляделся вокруг и, убедившись, что площадь пуста, перегнулся через решётчатую ограду и прислушался к звукам, доносившимся из дома. В столовой хлопнула пробка от шампанского, а затем раздался громкий взрыв хохота. Молодой человек собрался с духом, достал ключ и открыл калитку. Войдя, он бесшумно затворил её и спустился на ступеньку вниз. Когда его голова оказалась на уровне тротуара, он повернулся вполоборота и ещё раз внимательно осмотрел площадь. Прикрывавшая его лицо повязка сползла вниз, и в ярком лунном свете я увидела его лихорадочно блестевшие глаза.

Бездействовать было нельзя. Убеждённая в том, что вот-вот случится нечто ужасное, я пересекла неширокий проулок и подошла к ограде. Внизу никого не было; молодой человек, очевидно, уже зашёл в дом. Мысль о цели его визита повергала меня в трепет. Я всегда отличалась смелым и решительным нравом, поэтому, увидев незапертую калитку, я тихонько отворила её и спустилась по ступенькам. Дверь в кухню, как и калитка, оказалась притворённой, но незапертой. И тут меня осенило, что преступник заранее приготовил себе путь отхода. Эта мысль, подтвердившая мои худшие опасения, придала мне уверенности. Я вошла в дом и, словно перейдя некий Рубикон, закрыла за собой дверь и заперла её.

Из столовой наверху доносились голоса, ведущие непринуждённую беседу. На первом этаже царила не только гробовая тишина, но и непроглядная тьма. Я некоторое время стояла, не в силах сдвинуться с места или что-либо изменить. Не стану отрицать, что меня уже начал охватывать страх, когда вдруг в дальнем конце коридора появилась едва различимая полоска света. Ступая на ощупь, я осторожно начала двигаться в её сторону. Наконец, дойдя до угла, я увидела, что дверь буфетной приоткрыта и свет идет именно оттуда. Подкравшись поближе, я осторожно заглянула в щёлку между дверью и косяком. Внутри сидел мужчина, напряжённо прислушивавшийся ко всему, что происходило вокруг. На столе перед ним лежали часы, пара револьверов и фонарь. Мысли одна страшнее другой вихрем проносились у меня в голове. В конце концов я с силой захлопнула дверь и повернула ключ в замке, наглухо заперев злоумышленника. Поражённая собственной решительностью, я тяжело дышала, прислонившись к стене. Из буфетной не доносилось ни звука. Неизвестный, казалось, покорился судьбе и, парализованный страхом, приготовился к худшему. Я решила не обманывать его ожиданий и, чтобы поскорее выполнить свою миссию, направилась к лестнице, ведшей наверх.

Осторожно поднимаясь по ступенькам, я вдруг поняла весь мрачный комизм положения, в котором я оказалась. Будучи владелицей дома, я тайком, словно вор, пробралась в него, а в столовой два неизвестных мне джентльмена беспечно предавались тихому ужину, и лишь моё своевременное вмешательство предотвратило неожиданное или трагическое окончание сей трапезы. Как странно, что даже в подобной ситуации я искала то, что могло бы меня позабавить.

Сразу за столовой находилась небольшая комната, предназначенная под библиотеку. Именно туда я и прокралась, и вы убедитесь, насколько мне повезло. Как я уже говорила, ночь стояла очень душная, и, чтобы проветрить столовую, при этом сохраняя видимость фасада нежилого дома, окна в библиотеке распахнули настежь, а дверь оставили открытой. Я осторожно заглянула за её косяк.

Тонкие свечи, помещённые в серебряные канделябры, бросали тусклые отблески на камчатую скатерть и тарелки с остатками деликатесов. Два джентльмена, уже закончившие ужинать, курили сигары и потягивали ликёр. На серебряной спиртовке варился кофе по-турецки, наполняя комнату дивным ароматом. Старший из мужчин, прибывший первым, располагался прямо напротив меня, второй сидел по левую руку от него. Оба, как и неизвестный в буфетной, напряжённо к чему-то прислушивались. На лице того, что помоложе, явственно читался страх. Как ни странно, они поменялись ролями, как только начали говорить.

– Уверяю вас, – сказал старший, – что я слышал не только стук закрываемой двери, но и осторожные шаги на лестнице.

– Ваше высочество изволит ошибаться, – ответил второй. – У меня очень острый слух, однако я не услышал ни малейшего шороха.

Но его бледность и нервное подергивание мышц лица никак не соответствовали его благодушному тону.

Его высочество, в ком я, конечно же, сразу узнала принца Флоризеля, бросил на своего спутника мимолётный взгляд, и, хотя выражение его нисколько не изменилось, я заметила, что он ничуть не поверил своему собеседнику.

– Ну хорошо, – произнёс он, – оставим это. Теперь, сударь, когда я со всей искренностью изложил вам мотивы, которые мною движут, позвольте попросить вас выполнить своё обещание и отплатить мне той же откровенностью.

– Я выслушал вас с огромным интересом, – ответил молодой человек.

– И с необычайным терпением, – учтиво добавил принц.

– Ах, ваше высочество, и с никак не чаянным мной сочувствием! – воскликнул юноша. – Невозможно выразить словами, насколько я переменился за столь короткое время. Вы обладаете неким обаянием, перед которым, полагаю, бессильны даже ваши враги.

Он посмотрел на стоявшие на камине часы и побелел как полотно.

– Господи! – вскричал он. – Ваше высочество, видит бог, что я говорю вам это от чистого сердца: пока ещё не поздно, покиньте этот дом!

Принц снова взглянул на своего собеседника и нарочито медленно стряхнул пепел с сигары.

– Как странно всё это слышать, – заметил он. – Кстати сказать, я никогда не курю сигару после того, как с неё упадёт пепел. Исчезает всё очарование, аромат улетучивается, и остаются лишь мёртвые табачные листья. Я взял себе за правило выбрасывать окурок и брать свежую сигару.

И он тотчас же подтвердил свои слова делом.

– Не пренебрегайте моей просьбой! – взмолился молодой человек. – Она стоила мне чести и может стоить жизни. Бегите, бегите сию же минуту! И если в вас есть хоть капля жалости к бесчестно и подло обманутому юноше, скорее идите и не оглядывайтесь!

– Сударь мой, – ответил принц, – я прибыл сюда под ваше честное слово. Даю вам своё слово, что продолжу полагаться на эту гарантию. Кофе готов. Боюсь, мне придётся вновь вас побеспокоить.

Изящным жестом он предложил своему собеседнику разлить ароматный напиток.

Несчастный юноша вскочил на ноги.

– Умоляю вас! – вскричал он. – Ради всего святого, сжальтесь надо мной, коли не над собой, и бегите, пока не поздно!

– Сударь мой, – хладнокровно произнёс принц, – меня не так-то легко напугать, и если у меня есть какой-либо недостаток, из-за которого я могу пострадать, так это моё любопытство. Вы выбрали плохой способ заставить меня покинуть этот дом, где я играю роль хозяина. К тому же позвольте прибавить, молодой человек, что если нам и угрожает опасность, то исходит она с вашей стороны, а не с моей.

– Увы, вы не знаете, на что вы меня обрекаете! – воскликнул юноша. – Но хоть к этому-то я буду непричастен!

С этими словами он сунул руку в карман, вынул оттуда какой-то пузырёк и торопливо проглотил его содержимое. После этого он дёрнулся и рухнул на пол, зацепившись рукой за кресло. Принц обошёл стол и наклонился над телом, сотрясаемым предсмертными конвульсиями.

– Бедный мотылёк! – прошептал он. – Бедняга! Стоит ли снова вопрошать, что более губительно – слабость или злодейство? И может ли сочувствие идеям, по сути своей не лишённым благородства, привести человека к столь бесславному концу?

В это время я распахнула дверь и вошла в комнату.

– Ваше высочество, – сказала я, – сейчас не время философствовать. Если поспешить, мы ещё можем спасти бедняге жизнь. Что же до его сообщника, то вам не следует тревожиться: он под замком.

Принц резко повернулся в мою сторону и посмотрел на меня не с тревогой, а с таким нескрываемым изумлением, что я на мгновение растерялась.

– Сударыня, кто вы такая, чёрт подери?! – воскликнул он наконец.

Я не ответила и наклонилась над умиравшим юношей. Я, разумеется, понятия не имела, чем он попытался отравиться, и мне пришлось воспользоваться всеми подручными противоядиями. Там были оливковое масло и уксус, поскольку принц оказал молодому человеку честь, сделав для него один из своих знаменитых салатов. Я по очереди испробовала примерно по полпинты каждого, но безрезультатно. Потом я пыталась влить в него горячий кофе, которого оказалось чуть больше кварты.

– У вас есть молоко? – спросила я.

– Боюсь, сударыня, что молока нет, – ответил принц.

– Тогда соль, – решила я. – Соль тоже отвлекающее. Давайте соль.

– Быть может, ещё и горчицу? – спросил его высочество, подавая мне небольшой поднос с приправами.

– Прекрасная мысль! – воскликнула я. – Разведите мне с пол пинты горчицы, да пожиже.

То ли из-за соли, то ли из-за горчицы, то ли из-за сочетания всех отвлекающих веществ, но после принудительного их вливания беднягу наконец-то вырвало.

– Вот так! – торжествующе воскликнула я. – Мне удалось спасти кому-то жизнь!

– И всё же, сударыня, – засомневался принц, – ваше милосердие может оказаться хорошо скрываемой жестокостью. Когда, возможно, утеряна честь, излишне продлевать жизнь.

– Ваше высочество, если бы ваша жизнь была столь же переменчива, сколь моя, – возразила я, – вы бы придерживались иного мнения. Я же считаю, что, каким бы ударам судьбы мы ни подвергались, всегда надо надеяться на лучшее завтра.

– Это слова истинной леди, сударыня, – кивнул принц, – ибо вы говорите сущую правду. Однако к мужчинам всё это применимо в гораздо меньшей степени, и достойное поведение с их стороны воспринимается настолько естественно, что малейшее отклонение от неких канонов ставит их на грань бесчестия. Однако позвольте мне повторить свой вопрос, даже если я покажусь вам невежливым, и вновь спросить вас: кто вы и чем я обязан вашему присутствию здесь?

– Я владелица дома, где мы находимся, – ответила я.

– И всё же я озадачен вашим присутствием, – признался принц.

Но в этот самый момент часы на камине начали бить двенадцать, и молодой человек, до этого лежавший неподвижно, вдруг приподнялся на локте. Лицо его исказилось такой гримасой ужаса и отчаяния, какой я ни разу в жизни не видела. Он жалобно вскричал:

– Уже полночь! О Боже милосердный!

Мы стояли словно громом поражённые, пока часы отбивали удары, и остались недвижимы, когда им стали вторить часы на лондонских башнях. Не успел до нас донестись второй гулкий раскат Биг Бена, как в доме раздался громкий хлопок. Принц было метнулся к двери, но я успела остановить его.

– У вас есть оружие? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Спасибо, кстати, что напомнили. Возьму кочергу.

– У того, что внизу, два револьвера, – сказала я. – Вы справитесь с ним при таком раскладе сил?

Он остановился, словно засомневавшись.

– И тем не менее, сударыня, – возразил он. – Мы должны знать, что же всё-таки произошло.

– Нет! – вскричала я. – Что я такое слышу? Мне это не менее интересно, чем вам, однако не лучше ли вызвать полицию? Или если ваше высочество боится скандала, то кого-то из ваших слуг.

– О нет, сударыня, – ответил он с улыбкой. – Я удивлён, несмотря на всё ваше мужество. Неужели я пошлю кого-то туда, куда сам боюсь сунуться?

– Вы совершенно правы, – согласилась я. – Признаю свою ошибку. Идёмте же, а я возьму свечу.

Вдвоём мы спустились на первый этаж. В руках он держал кочергу, а я освещала нам путь. Мы добрались до буфетной и открыли дверь. В какой-то мере я приготовилась к тому, что может предстать перед нашими глазами. Я надеялась увидеть мёртвого злоумышленника, но такого жуткого и страшного самоубийства я и вообразить себе не могла. Принц, сумевший сохранить хладнокровие, с присущей ему учтивостью проводил меня обратно в столовую.

Там мы увидели нашего беднягу, хоть и смертельно бледного, но почти пришедшего в себя и устроившегося на стуле. Он протянул к нам руки, словно умоляя об ответе.

– Он мёртв, – произнёс принц.

– Увы! – вскричал молодой человек. – А ведь умереть должен был я! Что делать мне, покрытому бесчестием, когда мой верный товарищ, воплощённая преданность, хотя его и можно во многом обвинить, по собственной воле заплатил жизнью за невольную ошибку? Ах, сударь, и вы, сударыня, без вашей незваной помощи я бы давно избавился от угрызений совести! Теперь же перед вами жертва своих ошибок и добродетелей. С младых ногтей я ненавидел всякую несправедливость. Я не мог спокойно взирать на страдания голодных и обездоленных, и кусок всякий раз застревал у меня в горле, когда я думал об их горькой участи. Что было в том дурного и низкого? Взгляните, до чего меня довели исполненные благородства мысли! Год за годом пламенное желание облегчить участь бедняков одолевало меня всё больше. Стоило ли верить в монархов? Стоило ли надеяться на толстосумов, купающихся в роскоши? Я изучал историю и видел её поступь. Я убедился в том, что наш правитель порочен, труслив и непроходимо туп. Я воочию видел, как он раболепно пресмыкается перед высшими и нагло попирает низших. Я уверился в том, что его тупость станет причиной его падения, что дни его сочтены. Но как я мог спокойно ждать, как я мог позволить, чтобы бедняки по-прежнему прозябали в нищете? Увы, ваше высочество, снедаемый благородным нетерпением, я оказался среди врагов несправедливого и обречённого общества. Движимый вполне гуманными мотивами, я связал себя священной клятвой.

Эта клятва перевернула всю мою жизнь. Ради грядущего освобождения человечества я пожертвовал собственной свободой. Я подчинялся суровой дисциплине, и вскоре мои частые и долгие отлучки вызвали гнев моего отца, который выгнал меня из дома. Мне пришлось разорвать помолвку с чудной девушкой, поскольку ей надоели мои отговорки, а я не мог посвятить во все свои тайны это чистое и невинное создание. И вот я оказался среди заговорщиков. Увы, с течением лет я расстался с иллюзиями. Окружённый неистовыми фанатиками, слепо верившими в революцию, я день ото дня наблюдал, как растёт их непоколебимая и отчаянная решимость. С другой стороны, я видел, как с завидным постоянством рушится моя вера в былые идеалы. Я пожертвовал всем ради дела, в которое искренне верил, и с каждым днём меня всё больше мучили сомнения, достигнем ли мы поставленной цели. Общество, которому мы себя противопоставили, было ужасным, но в своей борьбе с ним мы использовали не менее страшные методы.

Я не стану подробно распространяться о своих злоключениях. Вам совсем неинтересно знать, как моё сердце наполнялось горечью и упрекало меня за ложную гордыню и тщеславие, когда я видел свободных и счастливых молодых людей, окружённых жёнами и детишками, погружённых в работу и довольствовавшихся скромными радостями жизни. Вам совсем нет дела до того, что моё здоровье подорвано бедностью, скитаниями, недоеданием и душевными муками; и в долгие дождливые ночи, когда я слонялся по улицам без крыши над головой, страдания тела лишь усугубляли страдания души. Всё, о чём я рассказал, относится не только ко мне, это испытывают все мои несчастные собратья. Клятву, которую так легко дать, столь же тяжело и нарушить. В клятве, данной в благородном юношеском порыве, потом горько раскаиваешься долгие годы. Клятва, в которой ты некогда видел почти что мудрость Божию, оказывается лишь шелухой, тем не менее связывающей тебя рабскими оковами. Вот бремя, которое с радостью взваливают на себя восторженные юноши, но его непомерная тяжесть обрекает их на страдания, что хуже смерти.

Нельзя сказать, чтобы я всё это терпел. Я буквально умолял, чтобы меня освободили от клятвы, но я слишком много знал, поэтому меня не хотели отпускать. Я попробовал бежать, и мне это удалось. Я добрался до Парижа и снял комнатку на Рю Сен-Жак, почти напротив Валь-де-Грас. Моё жилище было скромным и тесным, но под вечер туда заглядывало солнце, из окна виднелся крохотный зелёный садик, а щебетание птицы в клетке у соседа придавало каждому утру неповторимое очарование. Я, почти обессиленный, мог лежать на кровати и предаваться отдыху. Я, восставший против принципов, которым некогда фанатично служил, теперь был вне власти тех, кто отдавал мне страшные и безумные приказы. О, как же я наслаждался покоем! Мне до сих пор снятся трели соседской певчей птички.

Однако деньги у меня кончались, и пришлось искать какую-то работу. На третий день поисков я обнаружил, что за мной следят. Мне удалось разглядеть следившего, который оказался мне незнаком, после чего я зашёл в маленькое кафе. Там я просидел примерно час, делая вид, что перебираю газеты, а на самом деле затравленно оглядываясь по сторонам и трясясь от страха. Когда я снова вышел на улицу, она оказалась пуста, и я вздохнул с облегчением. Но, увы, не успел я пройти трёх кварталов, как снова заметил своего провожатого. Нельзя было терять ни минуты; время работало на меня, если я хотел сохранить свою жизнь. Поэтому я поспешил на парижскую конспиративную квартиру нашего общества.

В тот раз меня простили. Я снова взвалил на плечи ненавистное бремя и вновь стал выполнять распоряжения тех, кого я презирал и ненавидел. Однако вместе с тем я в какой-то мере завидовал им и даже восхищался ими. Они, по крайней мере, искренне верили в то, что делают, но я, в ком эта вера безвозвратно угасла, теперь просто работал, как какой-нибудь наймит, чтобы обеспечить себе жалкое существование.

Моим последним заданием стала та операция, которая столь трагически закончилась нынче ночью. Мне предписывалось сказать, кто я есть на самом деле, и от имени нашего общества добиться личной встречи с вами, во время которой вас должны были убить. Если у меня осталось хоть что-то от моих прежних убеждений – так это ненависть к монархам, и, когда мне предложили это задание, я с радостью согласился. Однако, сударь, вы взяли надо мной верх. Пока мы ужинали, вы покорили моё сердце. Я осознал, что ваш характер, ваши таланты, ваши старания на благо страны и ваших несчастных подданных – всё извращалось, насколько возможно. Я начал забывать, что вы принц, и стал проникаться чувством, что вы прежде всего человек. По мере того как приближался назначенный час, я испытывал невыносимые страдания. И когда наконец мы услышали, как хлопнула дверь, возвещая о приходе моего сообщника, вы окончательно переиграли меня в тот момент, когда я умолял вас бежать. Вы остались, и что мне было делать? Убить вас я не мог, моя душа противилась этому, и я не смог бы поднять на вас руку. Однако я не мог позволить вам остаться. Когда в условленный час появился мой сообщник, чтобы довести план до конца, я не мог допустить ни вашей гибели, ни его ареста. Из такого положения единственным выходом для меня была смерть, и нет в том моей вины, что я до сих пор жив.

– Вы же, сударыня, – продолжил он, поворачиваясь ко мне, – вне всякого сомнения, ниспосланы свыше, чтобы спасти принца и расстроить наш план. Вы продлили мне жизнь, а заперев моего сообщника, вы сделали меня причиной его смерти. Он слышал бой часов и не мог мне помочь. Сочтя, что он не выполнил свой долг, оставив меня один на один в неравной схватке с принцем и тем самым обрекая меня на гибель, он застрелился.

– Вы правы, – произнёс принц. – Вы не в добрый час взвалили на себя это непосильное бремя. Когда я вижу, сколь благородно вы каетесь и сколь суровое наказание понесли, я чувствую себя виноватым. Не кажется ли вам странным, сударыня, что мы с вами, наделённые общепризнанными добродетелями и не менее банальными грехами, можем оставаться с чистыми руками и незапятнанной совестью, в то время как этот бедный юноша должен оказаться в самом безнадёжном положении?

– Сударь, – продолжил он, обращаясь к молодому человеку, – я никак не могу помочь вам. Моя помощь лишь обрежет нить дамоклова меча, нависшего над вами. Единственное, что я могу сделать, – отпустить вас.

– И, сударь, – добавила я, – поскольку этот дом принадлежит мне, я бы покорнейше просила вас убрать тело. Это было бы любезно со стороны вас и ваших заговорщиков.

– Будет исполнено, – мрачно ответил молодой человек.

– А вам, сударыня, – спросил принц, – как я могу выразить свою благодарность вам, кому я обязан жизнью?

– Ваше высочество, – ответила я, – если говорить прямо, то это мой любимый дом. Он дорог мне не только как владение, но и потому, что с ним связаны дивные воспоминания. Я пережила бесконечные дрязги с нанимателями из простолюдинов и возблагодарила судьбу, узнав, что его занимает ваш шталмейстер. Теперь я начинаю сомневаться в этом: высоких особ сопровождают опасности, и мне бы не хотелось, чтобы мой дом подвергался им. Обещайте мне аннулировать аренду, и я буду у вас в долгу.

– Должен сказать вам, – заметил принц, – что полковник Джеральдин всего лишь исполняет мои приказания. Поэтому мне искренне жаль считать себя столь беспокойным жильцом.

– Ваше высочество, – ответила я, – я искренне восторгаюсь вами. Однако когда речь идёт о собственности, чувства отступают на второй план. Я докажу вам, что моя просьба не содержит ничего личного, и торжественно обещаю, что этот дом никогда не станет сдаваться внаём.

– Сударыня, – поклонился принц, – вы столь очаровательно излагаете свою просьбу, что я не в силах отказать.

После этого мы расстались. Молодой человек, всё ещё пошатываясь, отправился за помощью к своим собратьям-заговорщикам. Принц учтиво проводил меня до гостиницы. На следующий день аренду аннулировали, и с тех пор, хотя я иногда и жалею о данном мной обещании, этот особняк никогда не сдавался внаём.

Огромный особняк

(продолжение)

Как только пожилая дама окончила свой рассказ, Сомерсет поспешил высказать ей своё восхищение.

– Сударыня, – произнёс он, – ваша история не только увлекательна, но и поучительна, и рассказали вы её необычайно живо. Окончание вашего повествования произвело на меня весьма глубокое впечатление, поскольку я в своё время придерживался очень либеральных взглядов. И, разумеется, я вступил бы в некое тайное общество, если бы смог найти таковое. Я принял ваш рассказ очень близко к сердцу и проникся вашими переживаниями, потому как сам обладаю весьма порывистым характером.

– Не совсем понимаю вас, – несколько раздражённо ответила миссис Лаксмор. – Вы, очевидно, превратно поняли то, что я вам рассказала. Признаться, я удивлена.

Сомерсет, встревоженный переменой в её обращении, тут же постарался исправить положение.

– Многоуважаемая миссис Лаксмор, – начал он извиняющимся тоном, – вы, скорее всего, неправильно меня поняли. Поскольку я сам несколько вспыльчив, я испытывал постоянные угрызения совести, когда слышал, что вам пришлось испытать от людей с непредсказуемым нравом.

– Да уж, – согласилась она, – мне от них досталось. К сожалению, избежать этого было нельзя.

– Это даёт мне повод полагать, – заключил молодой человек, – что описанное вами происшествие никоим образом не соотносится со мной и теперешним положением вещей.

– Я как раз собираюсь коснуться этого, – ответила она. – Как вам уже известно, обещание, данное мной принцу Флоризелю, является одной из причин сегодняшнего происшествия. Я из тех, кто не привык сидеть на одном месте, и, когда мне не надо участвовать в судебных тяжбах, я отправляюсь на европейские курорты. Не то чтобы я больна, просто я уже не молода, и мне доставляет удовольствие вращаться в обществе. Одним словом, сейчас я намереваюсь уехать в Эвиан, а этот жуткий дом, который я оставляю без присмотра и не могу сдать внаём, висит на мне тяжким бременем. Я предлагаю избавить себя от этого бремени и сделать вам очень выгодное предложение, а именно: дать вам этот дом как бы взаймы, со всей его обстановкой. Эта мысль пришла мне внезапно и показалась весьма занятной. К тому же я уверена, что сей поступок вызовет у моих родственников, если они о нём узнают, сильнейшее недовольство и досаду. Итак, вот вам ключ, и, когда вы вернётесь сюда завтра в два часа пополудни, вы не найдёте в своём новом владении ни меня, ни моих кошек.

С этими словами дама встала, давая понять, что больше не задерживает своего гостя, а тот, глядя на ключ растерянным взором, начал протестовать.

– Многоуважаемая миссис Лаксмор, – неуверенно начал он, – это в высшей степени необычное предложение. Вы меня совсем не знаете, за исключением того, что я вёл себя как дерзко, так и робко. Я могу оказаться отпетым негодяем, я могу распродать всю мебель…

– Вы можете хоть взорвать дом – мне нет до этого никакого дела! – воскликнула миссис Лаксмор. – Доводы разума здесь неуместны. Характер мой таков, что, если я что-то решу, ничто на свете не может поколебать моей решимости. Это забавляет меня, и этого довольно. Со своей же стороны делайте всё, что вам заблагорассудится: сдавайте комнаты или организуйте пансион. Я же обещаю за месяц уведомить вас о своём возвращении, а своему слову я никогда не изменяю.

Молодой человек снова начал было возражать, когда он заметил, что дама как-то странно изменилась в лице.

– Если бы я только подумала, что вы способны на низость! – воскликнула она.

– Сударыня, – произнёс Сомерсет благоговейным тоном, – я принимаю ваше предложение. Прошу заметить, что принимаю его с радостью и благодарностью.

– Ну хорошо, – смягчилась миссис Лаксмор. – Если я ошибаюсь, то будь что будет. А теперь, поскольку всё решено, позвольте пожелать вам всего наилучшего.

Затем, словно боясь оставить Сомерсету путь к отступлению, она почти бегом проводила его до двери, оставив стоять на тротуаре с ключом в руке.

На следующий день примерно к означенному часу молодой человек добрался до площади, которую мы назовём Голден-сквер, хотя она носит совсем другое название. Он не знал, чего ожидать, поскольку человек может жить мечтами, но оказаться совершенно неготовым к тому, что одна из них сбудется. С известной долей изумления он разглядывал особняк, представший перед ним средь бела дня, и убедился, что это не призрачное видение. Ключ, полученный им накануне, действительно подошёл к входной двери. Он вступил в огромный дом, чувствуя себя добропорядочным взломщиком, и, сопровождаемый эхом запустения, быстро осмотрел комнаты. Кошки, служанка, пожилая дама, любые признаки жизни – всё исчезло, словно кто-то стёр мел с доски. Он обошёл все этажи и понял, что дом действительно огромен. Кухня и кладовые оказались удобными, вместительными и хорошо оборудованными, в доме было много просторных комнат, но больше всего Сомерсета порадовала гостиная, поражавшая своими размерами и роскошным убранством. Хотя на улице стояла тёплая и солнечная погода, внутри дома ощущался холодок и какое-то застывшее безвременье. Взору его предстала пыль и сменявшие друг друга тени, а гнетущую тишину, как бы он к ней ни прислушивался, нарушало лишь эхо его собственных шагов и шелест ветерка за окном.

Находившаяся за столовой библиотека, упомянутая в рассказе миссис Лаксмор, выходила окнами на плоские крыши кладовых и кухонь соседних зданий и порадовала Сомерсета чистотой и уютом. Он подумал, что вполне сможет сэкономить на постое. Библиотека станет служить ему спальней, если перетащить туда железную кровать, которую он приметил в одной из верхних комнат, а в большой, просторной и светлой столовой, выходящей окнами на площадь и небольшой палисадник, он будет обитать днём, готовить себе еду и изучать начала живописи, которой он подумывал всерьёз заняться. Ему не составило особого труда произвести перестановки. Вскоре он вернулся в особняк со своими скромными пожитками, а кучер, который был рад за небольшое вознаграждение помочь обходительному молодому человеку, помог Сомерсету перетащить и установить кровать. В шесть вечера, когда Сомерсет отправился поужинать, он оглянулся на дом с гордым чувством собственника. Особняк поражал своей монументальностью, внушительным фасадом, с обеих сторон украшенным барельефами с фамильными гербами. Его глаза с удовольствием обозревали дом, но в глубине души ему казалось, что владение этой каменной громадой не более чем призрачный сон.

Через несколько дней благородные обитатели соседних зданий заметили, что у их нового соседа появились свои привычки. Около четырёх часов дня молодой джентльмен появлялся на балконе гостиной с трубкой в зубах. Также не остались незамеченными его периодические визиты в тихую таверну, расположенную неподалёку. Его возвращение всякий раз сопровождалось донельзя непристойным отхлёбыванием из пивной кружки, которую он держал в руке. Всё это вызывало сплетни, пересуды и праведный гнев среди тамошних слуг. Неодобрение некоторых представителей «ливрейного сословия» выразилось в прямых оскорблениях, однако Сомерсет знал, как ладить с людьми, и после дружеских перебранок и нескольких пропущенных стаканчиков к его поведению стали относиться с изрядной долей снисходительности.

Молодой человек избрал живописное ремесло Рафаэля отчасти из-за кажущейся простоты, отчасти из-за врождённого отвращения к конторской работе. Он терпеть не мог регулярных занятий и начал с того, что превратил половину столовой в студию для написания натюрмортов. Там он собрал множество предметов, которые наугад притащил из кухни, гостиной и сада, и с усердием принялся за работу. В то же самое время огромный пустой дом давил на его воображение. Обладать таким сокровищем и ничего не делать означало сидеть на сундуке с золотом, ленясь открыть его. В конце концов он решил сделать то, на что намекнула миссис Лаксмор, а именно – приклеить на окно столовой небольшое объявление о сдаче внаём меблированных комнат. Погожим июльским утром в половине седьмого он прикрепил объявление и вышел на площадь, чтобы полюбоваться результатом. Он остался доволен незатейливым плакатом и вернулся на балкон гостиной, чтобы выкурить трубку и поразмышлять о деле, которое он задумал.

После этого он несколько охладел к живописному искусству. Он почти все дни проводил на балконе, словно рыбак, следящий за поплавком, и, чтобы хоть как-то развеять скуку, то и дело курил трубку. Прохожие иногда замечали объявление и разглядывали его. Время от времени прямо к порогу подъезжали кареты с изысканно одетыми джентльменами и дамами, однако казалось, что вид дома производил на них неприятное впечатление. В лучшем случае они бросали торопливый взгляд вверх, после чего продолжали свой путь. Сомерсет с подавленным видом рассматривал кандидатов в квартиранты, и, хотя он поспешно вынимал трубку изо рта и натянуто улыбался, словно приглашая к разговору, никто не удостоил его даже слова. «Быть может, я, – подумал он, – вызываю у них отвращение?» Но после тщательного осмотра в зеркале его опасения исчезли. Однако чего-то всё-таки не хватало. Его долгие и тщательные расчёты, основывавшиеся на рекламных вставках в книгах и журналах, оказались пустой тратой времени. Из рекламных объявлений он пытался вывести сумму еженедельного дохода от дома, начиная от скромных двадцати пяти шиллингов и заканчивая капиталом в сто фунтов. Но, несмотря на все свои скрупулёзные расчёты, он не заработал решительно ничего.

Подобное несоответствие произвело на него самое тягостное впечатление и занимало все его мысли, в то время как он предавался сибаритству, сидя на балконе. Наконец ему показалось, что он обнаружил изъян в своём методе. «Мы живём, – размышлял он, – в век яркой и броской рекламы, в век ходячих объявлений и огромных плакатов. Реклама может быть элегантной, вездесущей, банальной, оригинальной и вызывающе вульгарной. Но она должна быть большой и бросаться в глаза. И вот я, человек с претензиями на знание мира, довольствовался листком писчей бумаги с несколькими сухими словами, не оставляющими места воображению! Стоит ли мне оставаться скромным, что сделает честь аристократу, или же последовать правде жизни с упором на деловитость и вместе с тем поэтику?»

С этими мыслями он достал несколько листов бумаги самого большого формата и со всем старанием начал рисовать плакат, который бы бросался в глаза и в то же время взывал к воображению увидевшего его. Тщательно подобранные цвета, со вкусом составленный текст и реалистичное оформление должны были нарисовать будущему обитателю картину жизни, которая ждёт его в этом храме наслаждений. Именно эти элементы, по мнению Сомерсета, должны присутствовать в объявлении. С одной стороны, он мог изобразить домашний уют в виде камина, белокурых купидонов и чайного сервиза. С другой же стороны, вполне возможным представлялось (и именно к этому тяготела его муза) расширить рамки домоседства и нарисовать картину магометанского рая. Пока художник колебался между двумя «концепциями», он в конечном счёте воплотил в красках оба варианта. После долгих терзаний он понял, что не может пожертвовать одним из творений в пользу другого. Поэтому он решил вывешивать их в разные дни. «В таком случае, – подумал он, – я обращусь сразу ко всем слоям общества».

Бросив монетку, он решил последний вопрос, и судьба благоволила более красочному холсту, который и появился в окне особняка. Картина представляла собой буйство фантазии в сочетании с изысканным текстом и манящей гаммой красок. Всё несовершенство техники письма вполне можно было объявить авторским стилем. После того как он взглянул на своё творение с любимой точки обзора у садовой ограды, художник испытал прилив вдохновения.

– Я упустил один важный момент! – воскликнул он. – Когда я внесу его в композицию, этот холст станет моим первым выставочным экземпляром!

Судьба не оценила по достоинству ни одну из этих работ. Разумеется, время от времени у ограды собирались группки людей, чтобы поглазеть на эти творения. Те же, кто хотел узнать больше, подвергались осмеянию. Более красочный плакат демонстрировал отнюдь не общепринятые добродетели, и, хотя он стал пользоваться в округе скандальной известностью, своей изначальной задачи он никоим образом не выполнил.

Однако в один из дней, когда сей «разнузданный шедевр» висел в окне особняка, перед Сомерсетом предстал человек, движимый отнюдь не праздным любопытством.

Это был импозантный господин, непринуждённо улыбавшийся и старавшийся говорить как можно серьёзнее.

– Прошу прощения, – сказал он, – но что означает ваше экстравагантное объявление?

– Прошу меня извинить, – довольно резко ответил Сомерсет, – но оно значит ровно то, что значит.

Уже наученный горьким опытом, он, опасаясь очередной порции насмешек, уже было собрался закрыть дверь, как джентльмен просунул трость в образовавшуюся щель.

– Не торопитесь, умоляю вас, – произнёс он. – Если вы действительно сдаёте комнаты, то перед вами потенциальный наниматель. Вы меня премного обяжете, если позволите взглянуть на апартаменты и узнать ваши условия.

С бьющимся от радости сердцем Сомерсет впустил визитёра, показал ему комнаты и с внезапно вернувшимся красноречием описал их достоинства. Джентльмену особенно приглянулась гостиная.

– Ну что ж, – произнёс визитёр, – это меня вполне устраивает. Могу я узнать, сколько вы хотите в неделю за этот этаж и тот, что над ним?

– Я рассчитывал, – ответил Сомерсет, – на сто фунтов.

– Вы шутите! – воскликнул визитёр.

– Ну, тогда пятьдесят, – предложил Сомерсет.

Лицо импозантного джентльмена выразило удивление.

– Вы как-то странно уступчивы в своих требованиях, – заметил он. – Что, если я продолжу вашу прогрессию деления и предложу двадцать пять?

– Договорились! – вскричал Сомерсет и несколько смущённо добавил: – Только без пансиона.

– Вот как? – спросил незнакомец, глядя на него со всё более растущим удивлением. – Значит, без доплат?

– Н-нуда, – выдавил из себя домовладелец.

– Но с обслугой? – не унимался визитёр.

– С обслугой?! – вскричал Сомерсет. – Вы хотите сказать, что я должен выносить за вами ночную вазу?

Визитёр посмотрел на него с неподдельным интересом и в то же время с сочувствием.

– Дорогой мой, – произнёс он, – послушайте доброго совета и закрывайте своё предприятие.

С этими словами он надел шляпу и удалился.

Столь неожиданное разочарование подействовало на «гения живописи», словно ледяной душ, и он с величайшими мучениями начал расставаться с радужными иллюзиями. Одно за другим его творения исчезли с всеобщего обозрения и сделались элементами убранства столовой. На смену им пришла копия первого скромного объявления, куда он добавил написанное крупными буквами словосочетание «Без обслуги». Одновременно с этим он впал в некое уныние, граничащее с меланхолией, вызванное провалом его предприятия, неудачно закончившимися переговорами с визитёром, а также полной слепотой и невежеством местной публики касательно его живописных опытов.

Примерно неделю спустя он вновь с удивлением услышал настойчивый стук в дверь. Джентльмен, похожий на иностранца, с военной выправкой, чисто выбритый и в мягкой шляпе на голове, в самых учтивых выражениях испросил разрешения посмотреть комнаты. По его словам, его друг, джентльмен, обладавший слабым здоровьем, хотел бы поселиться в тихом и уединённом уголке, где не было бы шума и суеты обычного доходного дома.

– Именно этим, – закончил он, – ваше объявление и заинтересовало меня. Я сразу решил, что мистеру Джонсу здесь понравится. А вы, сударь, чем занимаетесь? – спросил визитёр, впившись в Сомерсета острым взглядом.

– Я художник, – непринуждённо ответил молодой человек.

– А это, – заключил гость, заглянув в приоткрытую дверь столовой, – ваши работы. Весьма, весьма интересно.

И он снова посмотрел на молодого человека испытывающим взглядом.

Сомерсет, смущённо покраснев, поспешно предложил посетителю подняться наверх и осмотреть остальные комнаты.

– Прекрасно! – воскликнул незнакомец, выглянув из окна на втором этаже. – Там что-то вроде конюшен, да? Замечательно! Ну-с, сударь, вот мои условия. Мой друг займёт этаж с гостиной, спать он будет в дальней гостиной. За ним будет ухаживать его сиделка, вдова-ирландка, которая обоснуется в мансарде. Он будет платить вам ровно десять долларов в неделю, а вы, в свою очередь, не станете селить других жильцов. Мне кажется, это по-божески.

Сомерсет едва нашёл слова, чтобы выразить свою радость и благодарность.

– Ну вот и договорились, – улыбнулся визитёр. – Чтобы избавить вас от лишних хлопот, с моим другом приедут несколько человек, чтобы сделать необходимые перестановки. Ваш будущий квартирант любит уединение, сударь. Гости к нему приходят нечасто, а сам он редко выходит из дома, разве что поздно вечером.

– За всё время пребывания в этом доме, – согласился Сомерсет, – я сам редко выходил на улицу. Разве что за пивом и иногда по вечерам. Ведь у мужчины, – добавил он, – должны быть какие-то развлечения.

После того как они условились о времени прибытия нового жильца, визитёр откланялся. Сомерсет же принялся переводить сумму в долларах в британские деньги. Результат вычислений вызвал у него изумление и отвращение. Но было уже слишком поздно, и ему оставалось только смириться со свершившимся фактом. Он ожидал прибытия своего квартиранта, стараясь различными математическими ухищрениями получить более выгодное соотношение доллара к фунту. С наступлением сумерек его растущее нетерпение заставило Сомерсета выйти на балкон. Наступил вечер, тёплый и безветренный, зажглись фонари, и сквозь пышные кроны деревьев тут и там светились тёплые окна на другой стороне площади, навевая мысли о крахмальных скатертях, коллекционных винах и радушном гостеприимстве. В небе уже засияли звёзды, когда молодой человек заметил три огромных фургона, поворачивавших вдоль садовой ограды и направлявшихся к особняку. Они были доверху нагружены громоздкими сундуками и двигались столь медленно, что Сомерсета стали обуревать самые мрачные мысли касательно недугов будущего квартиранта.

Когда он открыл дверь, фургоны уже стояли на краю тротуара, а из первых двух вышли мужчины с военной выправкой в сопровождении двух крепко сбитых привратников. Они тотчас проследовали в дом и принялись там хозяйничать. Отказавшись от помощи Сомерсета, они затащили внутрь множество ящиков и сундуков, после чего извлекли из фургона и перенесли в дальнюю гостиную кровать нового постояльца. Лишь когда прекратились шум и суета и все приготовления были закончены, из третьей повозки вышел высокий, грузный и широкоплечий джентльмен, опиравшийся о плечо женщины в трауре. На нём была широкая накидка, перехваченная сверху цветастым шарфом.

Сомерсет едва успел разглядеть его, как тот скрылся в дальней гостиной. Разгружавшие фургоны мужчины уехали, и в доме воцарилась тишина. Если бы около половины одиннадцатого не появилась сиделка и не спросила с сильным ирландским акцентом, есть ли здесь поблизости приличный паб, Сомерсет вполне бы мог подумать, что он по-прежнему находится один в этом огромном особняке.

Шли дни, но молодой человек не слышал и не видел своего таинственного квартиранта. Двери гостиной никогда не открывались, и, хотя Сомерсет слышал наверху шум шагов, высокий джентльмен не выходил из своих апартаментов. Гости к нему действительно приезжали – иногда в сумерках, иногда в полночный или предрассветный час. Все они казались Сомерсету не внушавшими доверия. Их объединяла атмосфера некоего страха и таинственности, все они отличались излишней словоохотливостью и явно чувствовали себя не в своей тарелке. Даже тот джентльмен с военной выправкой при ближайшем рассмотрении оказался вовсе не джентльменом. Что же касается врача, навещавшего больного, то его манеры красноречиво свидетельствовали о том, что к университету он даже не приближался. Сиделка также не относилась к идеальному типу соседки. После её появления в доме объём виски в бутылке Сомерсета уменьшался с завидным постоянством, и, хотя эта женщина не отличалась общительностью, временами она становилась несносно фамильярной. Когда Сомерсет справился о здоровье её подопечного, она скорбно покачала головой и объявила, что бедняга совсем плох.

И всё же Сомерсет с каждым днём всё больше утверждался во мнении, что его недовольство вызвано куда более вескими причинами, нежели простой дискомфорт. Непрезентабельного вида гости, странный шум, доносившийся из гостиной посреди ночи, неряшливое обращение и несносное поведение сиделки, полное отсутствие какой-либо переписки, абсолютное затворничество самого мистера Джонса, которого Сомерсет не смог бы опознать даже под присягой в суде, – все это вызывало у молодого человека серьезные опасения. Его постоянно преследовало предчувствие чего-то зловещего, тайного и непонятного. И это неясное чувство ещё больше укрепилось в нём, когда ему довелось увидеть лицо своего квартиранта. Случилось это так. Молодой домовладелец проснулся около четырёх утра от шума в коридоре. Вскочив на ноги, он открыл дверь библиотеки и увидел высокого мужчину со свечой в руке, который угрожающим тоном что-то выговаривал джентльмену, снявшему комнаты. Лица обоих были ярко освещены, и на физиономии своего квартиранта Сомерсет не заметил ни малейших признаков болезненности. Наоборот, его лицо дышало здоровьем, энергией и решительностью. Пока он смотрел, гость неслышно удалился, а инвалид, тщательно заперев входную дверь, без малейших признаков немочи резво взбежал вверх по ступенькам.

После того как он вернулся к себе, Сомерсета вновь охватила «детективная лихорадка». На следующее утро он попробовал писать, но мазки выходили какими-то небрежными, потому что он постоянно отвлекался. День сулил много сюрпризов, и Сомерсет совсем недолго просидел за мольбертом, а первый из них уже ожидал его. У входной двери остановился нагруженный багажом кэб, из него вышла миссис Лаксмор собственной персоной, быстро и легко поднялась по ступенькам и забарабанила в дверь. Сомерсет ринулся открывать.

– Мой дорогой друг! – с неподдельной весёлостью воскликнула она. – А вот и я! Свалилась как снег на голову! Рада видеть, что вы держите своё слово, и не сомневаюсь, что вы обрадуетесь тому, что я освобождаю вас от обещания и отпускаю на свободу.

Сомерсет на мгновение лишился дара речи. Он не знал, то ли возмущаться, то ли радушно приветствовать хозяйку. Тем временем энергичная старуха быстро вошла в дом и остановилась на пороге столовой. Открывшееся её глазам зрелище по меньшей мере изумило её. На каминной решётке громоздились кастрюли и пустые бутылки, в самом камине жарились котлеты, пол был буквально усеян книгами, предметами одежды, тростями, кистями, обрывками холста, палитрами, банками с красками и прочими атрибутами художественного творчества. Но все прочие «чудеса» меркли перед уголком, приспособленным для демонстрации натюрмортов. Он представлял собой нечто вроде альпинария, где, согласно законам композиции, кочан капусты соседствовал с медным чайником, оттеняемый панцирем вареного омара.

– Боже милосердный! – вскричала владелица особняка, бросив разъярённый взгляд на молодого человека. – До чего вы докатились! Я то думала, что вы джентльмен, однако вижу перед собой неопровержимые доказательства того, что вы какой-то жалкий бакалейщик или зеленщик. Покорнейше прошу вас собрать всё это и убраться с глаз моих долой.

– Сударыня, – с трудом выдавил из себя Сомерсет, – вы обещали предупредить меня за месяц.

– Я заблуждалась в вашей порядочности, – ответила старуха. – И сейчас велю вам немедля покинуть этот дом.

– Сударыня, – собрался с духом молодой человек, – весьма сожалею. Если бы это касалось меня лично, то я бы не медлил ни секунды. Но как же мой квартирант?

– Ваш квартирант? – недоуменно повторила миссис Лаксмор.

– Нуда, квартирант. Зачем же это отрицать? – удивился Сомерсет. – Он только неделю как въехал.

Старуха в полном изумлении опустилась на стул.

– У вас квартирант? У вас?! – воскликнула она. – Скажите на милость, как вам удалось его заполучить?

– По объявлению, – ответил молодой человек. – Ах, сударыня, я подошёл к делу очень обстоятельно. Я использовал… – он невольно перевёл взгляд на плакаты, – использовал все возможности.

Она посмотрела туда же, куда и он. Впервые за всё время общения с ней Сомерсет увидел, как она достала лорнет. Когда она во всех подробностях рассмотрела его «шедевры», она разразилась звонким и пронзительным смехом.

– Ах, вы просто душка! – воскликнула она. – Уверена, что вы выставляли их в окне. Макферсон! – крикнула она служанке, которая всё это время тихонько ждала в коридоре. – Я остаюсь обедать с мистером Сомерсетом. Возьмите ключ от погреба и принесите вина.

Весёлое расположение духа не покидало её на протяжении всего обеда. Она подарила Сомерсету две дюжины бутылок вина, которые служанка принесла из погреба.

– Это гонорар, – сказала она, едва сдерживая гомерический хохот, – за ваши дивные творения, которые вы должны оставить мне, когда уедете.

Наконец, заявив, что она не смеет более мешать безумию в самом безумном из лондонских домов, миссис Лаксмор отправилась, как она туманно выразилась, «куда-нибудь в Европу».

Не успел отъехать её кэб, как Сомерсет встретил в коридоре сиделку-ирландку – по виду трезвую, но явно чем-то взволнованную. Как выяснилось с её слов, сразу после визита миссис Лаксмор с мистером Джонсом случился приступ, и страдания больного может облегчить лишь подробное объяснение того, что же всё-таки произошло. Сомерсет, тараща глаза от изумления, рассказал всё, как было.

– Это всё?! – вскричала женщина. – Как перед Богом, это всё?!

– Послушайте, любезная, – произнёс молодой человек, – я понятия не имею, к чему вы клоните. Предположим, что эта дама – жена моего друга, или моя крёстная, или королева Португалии. Какое до этого дело вам или мистеру Джонсу?

– Пресвятая Богородица! – вскричала сиделка. – Как бы он был рад услышать это!

Затем она стремительно взбежала вверх по лестнице.

Сомерсет же вернулся в столовую и, обуреваемый самыми мрачными мыслями, медленно допил стоявшую на столе бутылку. В ней был портвейн, благороднейший из напитков, который никак нельзя пить помимо трубки. Потягивая вино и окутываясь табачным дымом, он размышлял, выдвигая одно подозрение за другим и тут же рассеивая их. По натуре своей он был скептиком и не принимал ничего на веру. Его не охватывал ужас при мысли о преступлении или пороке, однако он видел и воспринимал мир со всеми его достоинствами и изъянами со здоровым скепсисом молодости. В то же время он был убеждён, что оказался под одной крышей с какими-то заговорщиками или злоумышленниками, и неукротимый охотничий инстинкт подталкивал его к действию. Бутылка опустела, солнце скрылось за горизонтом, и сгустившиеся сумерки вкупе с голодным урчанием в животе прервали ход его мыслей.

Он вышел из дома и отправился поужинать. Ужин затянулся, поскольку Сомерсет продолжил дегустацию вин. Так или иначе, но домой он вернулся далеко за полночь. У входной двери стоял кэб, и, войдя в переднюю, Сомерсет лицом к лицу столкнулся с одним из самых частых гостей своего постояльца. Это был мужчина могучего телосложения, с грубыми чертами лица, с бородой-эспаньолкой, подстриженной по американской моде. На плече он нёс чёрную складную дорожную сумку, по виду весьма тяжёлую. Вид человека с громоздкой поклажей посреди ночи вызвал у Сомерсета самые жуткие мысли. Он вспомнил истории о жильцах, которые съезжали без ведома хозяев, забрав не только свои пожитки, но кое-что из мебели и убранства их временного пристанища. Пребывая в довольно весёлом расположении духа и вместе с тем снедаемый подозрениями, Сомерсет притворился пьяным и весьма грубо толкнул человека с эспаньолкой, отчего тяжёлая сумка свалилась на пол. Внезапно побледнев, человек с бородкой выругался и мешком осел на коврик у лестницы. В тот же миг из-за перил на втором этаже показались головы больного постояльца и сиделки-ирландки. На их бледных лицах отчётливо читался испуг.

Никак не ожидавший подобной реакции, Сомерсет замер, в то время как человек с эспаньолкой ухватился за перила и, то и дело поминая Святое семейство, поднялся на ноги.

– Господи, что с вами? – ахнул молодой человек, когда вновь обрёл дар речи.

– У вас не найдётся коньяку? – спросил человек с бородкой. – Мне плохо.

Сомерсет плеснул в рюмку немного живительной жидкости и подал человеку с эспаньолкой. Тот, окончательно придя в себя, принялся рассыпаться в извинениях. Причиной всего, по его словам, была хроническая лихорадка. После этого он взмокшими и трясущимися руками осторожно взвалил на плечо свою ношу и вышел на улицу.

Сомерсет отправился спать, но сон не шёл. Ему не давала покоя навязчивая мысль: что же там, в дорожной сумке? Краденые вещи? Мёртвое тело? Или – он рывком сел на постели – адская машина? Он твёрдо решил узнать ответы на свои вопросы и с рассветом устроился у окна столовой, внимательно присматриваясь и прислушиваясь ко всему происходившему вокруг.

Томительно тянулись часы. Внутри дома ничего особенного не происходило. Снаружи отмечались лишь частые «челночные» походы сиделки за угол и обратно, и ближе к полудню у неё начали заплетаться и язык, и ноги. Однако в самом начале седьмого вечера из-за угла появилась хорошенькая и элегантно одетая молодая дама, которая остановилась в отдалении и некоторое время разглядывала фасад особняка, часто при этом вздыхая. Она не в первый раз проделывала сей странный ритуал, и молодому человеку неоднократно предоставлялась возможность оценить её изящную фигуру и дивные глаза. Он обрадовался её появлению и придвинулся к окну, чтобы получше рассмотреть её. Каково же было его удивление, когда она, словно сделав над собой какое-то усилие, направилась к дому, взбежала по ступенькам и осторожно постучала в дверь! Сомерсет бросился вниз, надеясь опередить сиделку, которая, скорее всего, задремала, чтобы иметь удовольствие лично встретить прекрасную незнакомку.

Она спросила мистера Джонса, а затем без какого-либо перехода справилась у молодого человека, является ли он владельцем дома, после чего продолжила, как ему показалось, с улыбкой:

– Поскольку если это так, я хотела бы посмотреть другие комнаты.

Сомерсет ответил, что он обязался больше не брать квартирантов, однако она уверила его, что в данном случае это не имеет значения, поскольку она наводит справки от имени друзей мистера Джонса.

– Поэтому, – продолжила она, внезапно направившись к двери столовой, – начнём отсюда.

Сомерсет не успел преградить ей путь, хотя, возможно, у него не хватило на это духу.

– Ах! – воскликнула она. – Как здесь всё изменилось!

– Сударыня, – обратился к ней молодой человек, – после того как вы сюда вошли, я имею полное право заявить то же самое.

Она отреагировала на сей весьма сомнительный комплимент, скромно потупив взор, и, изящно приподняв подол платья, осмотрела обе комнаты, то улыбаясь, то вздыхая. Когда она пристально рассматривала оба рекламных «шедевра», глаза её вспыхнули, на щеках выступил румянец, и она выразила своё восхищение ими несколько взволнованным тоном. Ей очень понравился альпинарий, а в спальне, куда молодой человек всеми силами старался её не пустить, она чуть не захлопала в ладоши.

– Как всё просто и по-мужски! – воскликнула она. – Ни следа изнеженности и прилизанности, не свойственных настоящим мужчинам!

Не успел он ответить, как она заявила ему, что прекрасно знает, куда идти дальше, и не станет более его утруждать. Одарив его лучезарной улыбкой, она поднялась по лестнице на второй этаж.

У мистера Джонса молодая особа пробыла больше часа, и, когда уже совсем стемнело, они вдвоём вышли из дома. Впервые с того дня, как в особняке поселился квартирант, в огромном здании не оказалось никого, кроме Сомерсета и вдовы-ирландки. Выждав некоторое время, он поднялся по ступенькам и позвал её. Она тотчас же вышла, всё время виновато улыбаясь и кивая головой. Когда же молодой человек учтиво пригласил её посмотреть его живописные работы, она тут же ответила, что с превеликим её удовольствием, поскольку она хоть и никогда не переступала порог хозяйской половины, однако часто любовалась картинами сквозь приоткрытую дверь. Когда она вошла в столовую, вид бутылки и двух бокалов вдохновил её на самые восторженные отзывы, и, как только она посмотрела и расхвалила все картины, она легко дала себя уговорить пропустить стаканчик с их гениальным автором.

– Премного вам благодарна, – сказала она. – Ведь так приятно в этом жутком доме встретить джентльмена вроде вас, благородного и обходительного, к тому же художника.

Перерыв между первым и вторым стаканчиком оказался совсем коротким, третий же избавил Сомерсета от формальной необходимости составить ей компанию, а что касается четвёртого, то она его попросила сама.

– Ибо говорю как на духу, – возвестила она, – на сухую жизнь не в жизнь среди всех этих часов и вонючих стекляшек. Да вы сами видели, что даже Макгуайр попросил промочить горло. И даже «сам», когда его доведут до ручки, уж на что кроток, как дитя, а и то попросит стаканчик. Покорнейше благодарю, что поднесли, а то совсем невмоготу.

После этого она предалась слезливым воспоминаниям о своём покойном муже, не оставившем ей ни гроша. Чуть позже она заявила, что её зовёт «сам», встала, сделала один нетвёрдый шаг, после чего осела на пол рядом с альпинарием и громко захрапела, прислонившись щекой к панцирю омара.

Сомерсет тотчас взбежал на второй этаж и открыл двери в гостиную, ярко освещённую несколькими лампами. Это была очень просторная комната, выходящая на площадь тремя высокими окнами и соединявшаяся с соседним помещением широкими раздвижными дверями. Стены её украшали аквамариновые обои, а мягкая мебель была выдержана в пастельно-голубых тонах. Почти всю стену занимал камин, отделанный разноцветным мрамором. Такой гостиную Сомерсет запомнил при своём первом посещении, теперь же там изменилось почти всё. Мебель накрыли ситцем с пасторальным рисунком, обои сменили свой цвет на ревеневый, к ним добавились семь бутафорских окон с портьерами. Сомерсету показалось, что он попал в соседний дом, не выходя на улицу. Обозрев эти разительные перемены в обстановке, молодой человек вскоре обратил внимание на множество разнообразных предметов, буквально усеивавших пол. Там валялись детали разобранных пистолетов, часы и часовые механизмы в различных стадиях сборки (некоторые из них деловито тикали), великое множество оплетённых бутылей, пузырьков и колб. Отдельно стояли верстак и лабораторный стол.

Дальняя гостиная, куда проследовал Сомерсет, также претерпела изменения. Там произвели перестановки с той целью, чтобы она выглядела в точности, как спальня в меблированных комнатах. В углу стояла кровать за зелёной ширмой, а окно загораживал огромный стол с массивным зеркалом. Внимание молодого человека сразу привлекла приоткрытая дверца платяного шкафа. Чиркнув спичкой, он открыл её и заглянул внутрь. На полках лежали парики и накладные бороды, на вешалках красовались разномастные костюмы, пальто и плащи. Среди них Сомерсету сразу бросилось в глаза дорогое пальто из котикового меха. Он тут же вспомнил объявление в «Ивнинг стандард». Высокий рост постояльца, его непропорционально широкие плечи, опять же это пальто – всё сходилось…

Спичка погасла, и Сомерсет, перекинув пальто через руку, вернулся в освещённую гостиную. Там он снова с восхищением отметил изящную компоновку и благородство отделки. При виде огромного зеркала ему в голову пришла интересная мысль. Он надел пальто и, воображая себя русским князем, небрежно сунул руки в карманы. В одном из них его пальцы нащупали сложенную газету. Он вытащил её, и титульный лист словно ударил его по глазам – «Ивнинг стандард», и его взгляд тут же упал на объявление, сулившее вознаграждение в двести фунтов. Теперь всё встало на свои места. Его квартирант, уже не представлявший собой никакой загадки, повесил пальто в шкаф в тот же день, когда в газете появилось объявление.

Так он и стоял, одетый в пальто-улику и держа в руке газету, когда открылась дверь и вошёл высокий квартирант с волевым, хотя и немного бледным лицом. Чуть помедлив, он закрыл за собой дверь. Некоторое время они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Затем мистер Джонс шагнул к столу, сел и, не сводя с Сомерсета испытывающего взгляда, обратился к молодому человеку:

– Вы правы. Это за мою голову объявлена награда. И что же вы собираетесь делать?

Этот вопрос буквально поверг Сомерсета в ступор. Застигнутый врасплох, одетый в чужое пальто и окружённый целым арсеналом взрывчатки, «хозяин пансиона» онемел.

– Да, – продолжил вошедший, – это именно я. Я тот, по чьему следу в бессильной ярости и ужасе идут от дома к дому, от одного обличья к другому. Да, мой уважаемый домовладелец, теперь всё в вашей власти. Будь вы бедны, вы могли бы в одночасье обогатиться; будь вы безвестны, вы могли бы в одночасье прославиться. Вы подпоили простодушную вдову, и вот я вижу вас в своих комнатах, за которые я плачу вам звонкой монетой, где вы роетесь в моих вещах и в буквальном смысле шарите по карманам. Вы можете завершить все свои постыдные деяния одним-единственным поступком – простейшим, безопаснейшим и выгоднейшим.

Он сделал паузу, словно подчёркивая свои слова, а затем заговорил снова, на сей раз несколько другим тоном:

– И всё же, сударь, глядя на ваше лицо, я уверен в своей правоте. Я прав в том смысле, что, как бы то ни было, я имею честь и удовольствие говорить с джентльменом. Снимите пальто, сударь, оно вас стесняет. Избавьтесь от смущения, которое, слава богу, не обременяет вашу совесть. Нас всех когда-то посещали неправедные мысли, и, если вам пришло в голову выдать меня с потрохами, – это лишь мимолётная игра ума, сударь мой, которую вы не смогли бы воплотить в игру реальную, если, конечно, я не ошибаюсь в вашей высокой порядочности.

И с этими словами он улыбнулся открытой, доброжелательной улыбкой, словно любящий отец, и протянул Сомерсету руку.

По характеру своему молодой человек благосклонно принимал великодушие и не чурался чьей-либо искренности, поэтому он сразу и почти не раздумывая пожал протянутую руку.

– И вот теперь, – продолжил квартирант, – когда я жму вашу верную руку, я отбрасываю опасения и подозрения. Более того, усилием воли я изгоняю память о прошлом. Мне безразлично, как вы сюда попали. Достаточно того, что вы здесь и вы – мой гость. Присядьте же, и давайте, с вашего разрешения, отметим наше знакомство стаканчиком доброго виски.

С этими словами он достал бокалы и бутылку; они молча выпили.

– Признайтесь, – с улыбкой заметил хозяин, – что вид комнаты привёл вас в изумление.

– И верно, – согласился Сомерсет. – Однако я представить себе не могу, зачем все эти перемены.

– Это один из способов, помогающих мне выжить, – ответил заговорщик. – Вообразите меня на скамье подсудимых в вашем неправедном суде. Вообразите, как один за другим появляются свидетели, и какие разные показания они дают! Один видел меня в прежней гостиной, другой – в той, как она выглядит сейчас. Завтра или послезавтра здесь всё может измениться до неузнаваемости. Если вы любите романтические истории (как все художники), то жизнь сидящего перед вами странного человека настолько полна романтики, что соперничать с ним в этом смогут лишь немногие. Человека странного, но всё же известного. Слава моя анонимна и зловеща. С помощью неправедных средств я иду к своей праведной цели. Я стремлюсь к воцарению свободы и мира в безжалостно угнетаемой нищей стране, а пока что живу жизнью травимого зверя, используя все доступные мне средства и поистине дьявольские уловки.

Сомерсет, держа в руке бокал, рассматривал сидевшего перед ним фанатика и с неописуемым изумлением слушал его страстный монолог. Он внимательно вгляделся в лицо своего визави и отметил в нём некоторое благородство, что повергло его в ещё большее удивление.

– Сударь, – начал он, – не знаю, могу ли я называть вас мистером Джонсом…

– Джонс, Брайтман, Хиггинботам, Памперникель, Дэвиот, Хендерланд – называйте меня как угодно, – ответил заговорщик, – поскольку я в разное время носил эти имена. Но из всех мне нравится одно, которого больше всех боятся, которое больше всех ненавидят и которое заставляет беспрекословно подчиняться. Это имя вы не найдёте в справочниках и в розыскных листках, висящих на дверях почтовых и банковских контор. Подобно славному клану Макгрегоров, я с полным основанием могу заявить, что днём я безымянен. Однако, – продолжил он, вставая, – ночью мои верные соратники называют меня Зеро.

Сомерсету это имя ничего не говорило, но он учтиво изобразил на лице удивление и улыбку типа «рад познакомиться».

– Верно ли я понял, – осведомился он, – что под этим псевдонимом скрывается человек, называемый динамитчиком?

Заговорщик снова сел и наполнил бокалы.

– Именно так, – кивнул он. – В эти чёрные времена для угнетённых взошла звезда надежды, звезда динамитная. И среди тех, кто использует это вещество, несмотря на все невероятные опасности и трудности, мало столь же удачливых и успешных, как я.

Он умолк, и его лицо выразило некоторую растерянность.

– Смею предположить, – заметил Сомерсет, – что, кроме ожидаемых печальных последствий, подобное занятие не лишено своеобразного интереса. Помимо прочего, присутствует азарт игры в прятки. Но, как кажется мне, дилетанту, нет ничего проще и безопаснее, чем заложить адскую машину и уехать подальше, чтобы там ждать известий о трагических последствиях.

– Вы и вправду рассуждаете как дилетант, – ответил заговорщик несколько поучительным тоном. – Выходит, вы даже не представляете опасности, в какой мы находимся в эту самую минуту? Вы и впрямь считаете, что можно спокойно жить в доме, начинённом взрывчаткой и в любую секунду готовом взлететь на воздух?

– Боже праведный! – вырвалось у Сомерсета.

– Когда же вы говорите о простоте в наш век научных изысканий, – продолжил Зеро, – вы меня просто удивляете. Известно ли вам, что химические реактивы капризны, как женщины, а часовые механизмы ненадёжны, как сам сатана? Вы видите морщины на моём лице? Видите седину в моих волосах? Они суть порождение часовых механизмов и химических смесей! Нет, мистер Сомерсет, не стоит думать, что жизнь динамитчика легка и беззаботна. Наоборот, вам не дано вообразить напряжённейшее ожидание и ощущение сокрушительного фиаско. Я трудился (скажем так) от зари до зари. И вот саквояж готов, механизм запущен, бесстрашный юноша спешит к означенному месту, чтобы заложить орудие разрушения. Мы ждём падения Англии, тысячи жертв, всеобщего страха и паники, взрыва возмущения и ярости! И что же в результате? Щелчок, похожий на выстрел из игрушечного пистолета, кратковременное зловоние – и все труды и старания насмарку! Если бы мы смогли вернуть утерянные заряды, я бы без особого труда исправил несработавшие механизмы. Однако ценой неимоверных усилий нашим французским друзьям почти удалось выделить необходимый компонент. Вместо взрывов они предлагают проникнуть в канализационные системы больших городов и заразить всё их население смертоносной тифозной бациллой. Весьма привлекательный с научной точки зрения проект. Метод весьма варварский и неизбирательный, но притягательный своей простотой. Я признаю его определённое изящество, однако, сударь, во мне есть что-то от поэта и, возможно, от трибуна. Поэтому, со своей стороны, я стану придерживаться более убедительного, более разрушительного и, если вам угодно, более «популярного» метода – адской машины. Да, я продолжу! И я всем сердцем верю, что мне будет сопутствовать удача!

– Я хотел бы отметить два момента, – прервал его Сомерсет. – Первый приводит меня в некоторое недоумение. Судя по вашему красноречивому рассказу, удача вам так ни разу и не сопутствовала, верно?

– Нет, неверно, – возразил Зеро. – Однажды мне повезло. Перед вами вдохновитель и автор взрыва на Ред-Лайон-Корт.

– Однако, если мне не изменяет память, – заметил Сомерсет, – там всё кончилось полным провалом. Единственными жертвами стали мусорный ящик и несколько экземпляров бульварной газеты.

– Вы снова ошибаетесь, – упрямо стоял на своём Зеро. – Там был ранен ребёнок.

– И это логично подводит меня ко второму моменту, – продолжил Сомерсет. – Я заметил, что вы употребили слово «неизбирательный». В таком случае мусорный ящик и ребёнок, если он там вообще был, безусловно, представляют собой квинтэссенцию неизбирательного и, прошу прощения, неэффективного возмездия.

– Я действительно употребил это слово? – удивился Зеро. – Что ж, не стану настаивать. Что же до эффективности, то вы затронули весьма серьёзные понятия, и, прежде чем мы перейдём к их обсуждению, позвольте мне снова наполнить бокалы. От дискуссий всегда сохнет в горле, – добавил он с улыбкой.

Они снова отхлебнули крепкого и бодрящего напитка, после чего Зеро с несколько самодовольным видом откинулся на спинку кресла и начал подробно излагать свои взгляды.

– Неизбирательный, вы говорите? – начал он. – Сударь мой, война неизбирательна. Она не щадит никого: ни детей, ни мусорных ящиков. Я тоже, – широко улыбнулся он. – Всё, что может вызвать страх, привести в замешательство или парализовать жизнь неугодного народа, будь то мусорный ящик, ребёнок, парламент или прогулочный пароходик, – всё это соответствует моим простым планам. Надеюсь, – спросил он с каким-то сочувственным интересом, – вы человек неверующий?

– Сударь, я ни во что не верю, – ответил Сомерсет.

– Тогда, – кивнул Зеро, – вы поймёте мои доводы. Мы считаем высшей целью гуманизм, его славный триумф. Преследуя эту цель и противостоя сплочённой коалиции монархов, парламентов, церковников, армии и полиции, я не придаю значения – мы не придаем значения, сударь мой, – выбору «приличных» средств. Вы, возможно, решите, что мы затеем покушения на королеву, на премьера Гладстона, на министров Дерби или Гранвилля. Но в этом-то и заключается ваша главная ошибка. Наша цель – воззвать, так сказать, к «плоти от плоти народной». Именно на этих людей мы и рассчитываем. Сударь, вы знаете, что представляет собой типичная английская служанка?

– Думаю, что да, – ответил Сомерсет.

– Нисколько в этом не сомневался, поскольку вы человек со вкусом и служитель муз, – учтиво заметил заговорщик. – Колоритный и очаровательный типаж, в высшей степени соответствующий нашим целям. Аккуратный чепец, чистенькое платье, благопристойное поведение, доброжелательный характер. Примите во внимание её положение между классами: родители с одной стороны, хозяева – с другой, а также вероятность того, что у неё есть по меньшей мере один возлюбленный. Вот к чьим чувствам мы станем взывать. Да, я испытываю расположение, если угодно, слабость к служанкам. Но это отнюдь не означает, что я презираю нянек. Ибо ребёнок является интереснейшей особенностью. Я давно выделил детей как особо чувствительную болевую точку общества.

Он покачал головой и улыбнулся задумчивой и грустной улыбкой.

– Сударь, говоря о детях и об опасностях выбранной мной стези, позвольте рассказать вам об одном случае с адской машиной, который несколько недель назад произошёл на моих глазах. Дело было так…

И Зеро, откинувшись на спинку кресла, поведал следующую историю.

Рассказ Зеро об адской машине

Я назначил встречу одному из наших самых надёжных людей в Сент-Джеймском парке. Мы ужинали в отдельном кабинете одного из тамошних ресторанчиков, чтобы избежать посторонних глаз и ушей. Вы видели этого человека, Макгуайра, – бесстрашнейшего революционера, но не самого большого специалиста по взрывным устройствам. Отсюда и необходимость подобной встречи, поскольку нет нужды напоминать вам, сколь многое зависит от чёткой отладки механизма. Я поставил взрыватель на полчаса, поскольку место акции находилось неподалёку. К тому же, чтобы избежать осечки, я снабдил заряд устройством, мною же изобретённым, которое при любой попытке открыть саквояж автоматически приводило в действие детонатор. Макгуайр изумился подобному новшеству и с безупречной логикой заявил мне, что в случае его ареста, скорее всего, погибнут не только наши враги, но и он сам. Но я не поддался на его уговоры, взывая к его патриотизму и самоотверженности, налил ему для храбрости стакан виски и отправил его на рискованное задание.

Местом акции наметили статую Шекспира на Лестер-сквер[4], примечательную не только фигурой драматурга, весьма глупо почитаемого англичанами как гения, несмотря на его отвратительные политические взгляды, но ещё и тем, что на скамейках в окружающем монумент сквере всегда полно детей, мальчишек-посыльных, мечтательных барышень и немощных стариков – словом, тех, кто вызывает у общества наибольшую жалость и сочувствие, а потому в полной мере соответствующих нашим целям. По мере того как Макгуайр приближался к цели, его всё больше охватывало победное чувство. Он никогда не видел в сквере столько людей. Тут и там сновали кричащие играющие дети. Какой-то старик-инвалид с медалью на груди сидел на скамейке у самого памятника. Трость лежала у него на коленях. Злодейка-Англия будет поражена в самое уязвимое место, время было выбрано на редкость удачно, и Макгуайр, окрылённый своей высокой миссией, подходил всё ближе. Внезапно его взгляд упал на грузную фигуру полисмена, стоящего неподалёку от памятника и надзиравшего за порядком. Мой храбрый соратник сбавил шаг и внимательно огляделся. В сквере повсюду стояли, неспешно фланировали или с притворной усталостью сидели на скамейках подозрительные люди. Они делали вид, что любуются цветами или поглощены оживлённой беседой. Макгуайр отнюдь не новичок в подобных делах, и он сразу разгадал замысел полицейских ищеек.

Главная трудность, с которой нам приходится сталкиваться, – определённая нервозность и нерешительность в рядовых подразделениях нашей организации: с приближением времени акции некоторые мягкотелые заговорщики проявляют нетвёрдость и даже трусость. Они часто сообщают властям не полный план операции, а какие-то незначительные детали, причём делают это анонимно. Если бы не эти малодушные колебания, от Англии давно бы осталось одно воспоминание. Получив подобное известие, правительство тщательно готовит ловушку и окружает вероятное место акции своими наймитами. У меня иногда просто кровь закипает в жилах от ненависти к тем, кто в подобных случаях предаёт наше правое дело за деньги. Разумеется, благодаря щедрости наших сторонников и тех, кто сочувствует нашему делу, мы, патриоты, располагаем довольно значительными средствами. Я, например, получаю такое содержание, что бесконечно далёк от каких-либо шкурных или корыстных помыслов. Макгуайр же, пока не вступил в наши ряды, попросту голодал, теперь же, слава богу, ведёт вполне сносное существование. Вот так и должно быть: патриот не должен отвлекаться от своей высокой миссии на поиски пропитания, и разница между нашим положением и тем, в котором находится полиция, настолько очевидна, что не стоит даже упоминания.

Итак, план нашей акции на Лестер-сквер оказался раскрыт. Правительство искусно «нашпиговало» сквер своими приспешниками, и даже старик-инвалид был, скорее всего, переодетым наймитом. Таким образом, наш герой, вооружённый лишь простым устройством в саквояже, оказался один на один с грубой имперской силой, железной рукой многие века угнетавшей подневольные народы. Попытайся он подложить адскую машину, его бы наверняка засекли и схватили, поднялся бы шум, и весьма вероятно, что у полиции не хватило бы сил, чтобы защитить его от разъярённой толпы. Операцию необходимо было отложить. Он стоял с саквояжем в руке, делая вид, что любуется памятником, когда вдруг ему пришла мысль, которая ужаснула бы самых храбрых. Часовой механизм запущен, в назначенный момент адская машина должна взорваться. Как в оставшееся время избавиться от неё?

Прошу вас, поставьте себя на место этого патриота. Вот так он стоял, беспомощный, один-одинёшенек. Ему ещё жить да жить в свои сорок лет, а тут ему сунедено в одну секунду погибнуть в огненном смерче взрыва! Как он потом рассказывал, площадь завертелась вокруг него, словно гигантский калейдоскоп, памятник взмыл ввысь, словно огромный воздушный шар. Наш герой зашатался и прислонился к ограде. Возможно, он лишился чувств.

Когда он пришёл в себя, констебль держал его за РУКУ-

– Боже мой! – вскричал Макгуайр.

– Вам, кажется, стало плохо, – ответил наймит.

– Мне уже лучше, – прохрипел бедняга Макгуайр.

Площадь качалась и плыла у него перед глазами, и он нетвёрдым шагом поспешил подальше оттуда. Поспешил? Куда же ему было спешить? Разве он не нёс в руках то, что «спешило» вместе с ним? На орлиных ли крыльях, на морском ли ветре мог он скрыться от смерти, что нёс с собой? Мы все слышали о живых людях, прикованных к мертвецам, но это всё сентиментальные побасёнки по сравнению с тем, что испытал Макгуайр, будучи буквально привязанным к адской машине.

На Грин-стрит у него в голове молнией мелькнула мысль: а вдруг время уже истекло? Он остановился как вкопанный и вытащил часы. В ушах у него шумело, перед глазами плыли мутные круги. Он попытался совладать с собой, но руки у него тряслись так сильно, что он не мог разглядеть ни стрелок, ни цифр на циферблате. На несколько секунд он прикрыл глаза рукой, и ему показалось, что за эти несколько мгновений он постарел на пол века. Вновь открыв глаза, он отчётливо разглядел циферблат: у него оставалось двадцать минут. Двадцать минут и никакого плана!

Грин-стрит была пустынна. Наконец он заметил, как к нему приближается девочка лет шести, пиная перед собой какую-то деревяшку. Она что-то напевала, и песенка её напомнила ему о прошлом. Его голова вмиг прояснилась.

– Милочка, ты не хочешь получить в подарок этот дивный саквояж? – спросил он.

Девчушка вскрикнула от радости и протянула ручонки к саквояжу. Она сперва посмотрела на него, как и все дети, но, к глубочайшему сожалению, прежде чем она получила смертоносный подарок, её взгляд упал на Макгуайра. Увидев лицо бедняги, она завизжала и отпрыгнула назад, словно увидела самого дьявола. Не прошло и секунды, как на пороге ближайшей лавки показалась женщина и прикрикнула на ребёнка:

– Иди-ка сюда, дорогуша! И не смей приставать к бедному старому джентльмену!

С этими словами она вернулась в дом, а за ней, плача навзрыд, поплелась девочка.

Упустив эту возможность, Макгуайр совсем было потерял голову. Немного придя в себя, он обнаружил, что стоит перед церковью Сент-Мартин-ин-де-Филдз. Его шатало, словно пьяного, прохожие смотрели на него взглядами, в которых он читал ужас и страх, одолевавшие его самого.

– Сдаётся мне, сударь, что вы больны, – заметила какая-то женщина, остановившись и пристально глядя на Макгуайра. – Может, вам помочь?

– Болен? – произнёс он. – Ах, господи!

Затем, немного совладав с собой, он виновато выдавил из себя:

– Это приступ хронической лихорадки, сударыня. Но коль скоро вы столь милосердны, выполните поручение, на которое у меня не осталось сил, – прохрипел он, – отнесите этот саквояж на Портман-сквер. О сострадательная женщина, во имя своего спасения, прошу вас, как мать, во имя ваших детей, что ждут вас дома, отнесите этот саквояж на Портман-сквер! У меня ведь тоже есть мать, – добавил он надломленным голосом. – Дом 19, Портман-сквер.

Мне думается, что он говорил так надрывно, что женщина просто испугалась.

– Бедняга! – сочувственно произнесла она. – На вашем месте я бы пошла домой.

Она ушла, оставив его в полном недоумении, что же делать дальше.

«Домой, – горестно усмехнулся про себя Макгуайр. – Что за глупые шутки!» Какой дом может быть у него, жертвы благотворительности? Он подумал о своей старухе матери, о своей счастливой юности, о жутком грохоте взрыва, о том, что он, возможно, и не погибнет, но останется калекой, обречённым на невыносимые страдания, скорее всего слепым и наверняка – глухим. О, вы с такой лёгкостью говорили о полной опасностей жизни динамитчика! Но даже если ему удастся избежать гибели, представляли ли вы себе, что значит для цветущего сорокалетнего мужчины вдруг внезапно оглохнуть и никогда больше не услышать ни музыки жизни, ни голосов друзей, ни нежного шёпота любимой? Мы так легко относимся к страданиям других! Даже ваше жестокое правительство, воплощение зла, которое без колебаний охотится за патриотами, заполняет суды продажными присяжными, подкармливает наёмных палачей и сотнями ставит виселицы, не решится на такую жуткую казнь. Нет, не из-за добродетели или человеколюбия, а из-за страха того, что его деяния вызовут презрение и отвращение у добропорядочных обывателей.

Однако я отвлёкся. От воспоминаний о прошлом и горестных раздумий о будущем мысли Макгуайра вернулись к насущным проблемам настоящего. Как он попал туда? И самое главное: как долго он слонялся по улицам? Он достал часы и обнаружил, что прошло всего три минуты. Это казалось слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он взглянул на часы на церковной башне и убедился, что те спешат на четыре минуты по сравнению с его часами.

Из всех перенесённых им мук самыми тяжёлыми оказались душевные страдания. До самого недавнего времени у него был верный друг и советчик, которому он безгранично верил. Именно по его наказу он отмерил оставшиеся ему минуты жизни, по его напутственному слову он точно знал, когда идти на задание, когда избавиться от саквояжа и скрыться. К кому он мог обратиться теперь? Его часы отставали, но сильно ли они испортились? На сколько они могли отстать за полчаса? На пять минут, десять, пятнадцать? Он точно не знал; ему казалось, что минули годы с того часа, как он отправился на задание из Сент-Джеймского парка, так что взрыва можно было ждать в любую секунду.

В ожидании неминуемой катастрофы все его чувства словно замерли и на него навалилась такая усталость, словно он жил многие сотни лет. Здания и прохожие вдруг сделались крошечными, далёкими и яркими. Голоса большого города звучали в его ушах приглушённо, словно шорохи, и грохот промчавшегося кэба, который чуть не сбил его, показался ему шёпотом. Он как бы отдалился от самого себя и одновременно слышал свои шаги и шарканье ног согбенного дряхлого старика, которого ему было искренне жаль.

Пока он в таком состоянии шёл мимо Национальной галереи, Макгуайр вспомнил про поворот на Уитком-стрит, где ему, возможно, удалось бы незаметно избавиться от своего смертоносного груза. Туда он и отправился скорым шагом, словно паря над тротуаром, когда на углу заметил господина в сюртуке, с мрачным видом жевавшего соломинку. Макгуайр прошёл мимо и дважды пытался зайти за угол, но человек в сюртуке не отводил от него любопытного взгляда.

Ещё одна утраченная надежда на спасение. Макгуайр вышел из-за угла, сопровождаемый удивлённым взглядом господина в сюртуке. Он снова посмотрел на часы: у него оставалось четырнадцать минут. Его вдруг бросило в жар, и на пару секунд мир вокруг сделался кроваво-красным. После этого, безо всякого перехода, он снова полностью овладел собой, ощутив бодрость и душевный подъём, отчего ему захотелось петь и смеяться. Но всё это веселье было чисто внешним, внутри он чувствовал пустоту и ледяной холод.

– Мне всё равно, что станется с другими, и всем другим нет дела до меня, – промурлыкал он и рассмеялся, гладя на саквояж, чем вызвал удивлённые взгляды прохожих.

По телу вдруг разлилось какое-то тепло и благодушие. Что наша жизнь? Что есть он сам? Что есть Ирландия, наш изумрудный остров? Всё казалось таким мелким и ничтожным, когда он смотрел на саквояж. Он отдал бы несколько лет жизни, если бы они у него были, за стаканчик чего-нибудь крепкого, но время неумолимо летело, и ему пришлось отказать себе в этом последнем удовольствии.

На углу улицы Хеймаркет он довольно развязно кликнул кэб и велел кучеру отвезти его на одну из набережных. Как только экипаж тронулся, он спрятал саквояж под сиденье и снова достал часы. Он ехал пять бесконечных минут, и на каждом ухабе его душа уходила в пятки, однако он боялся выдать себя неожиданной сменой маршрута, что могло вызвать у кучера подозрения. Вместе с тем он хотел выиграть время, чтобы избавиться от саквояжа.

Наконец у лестницы, ведущей к набережной, он велел кучеру остановиться. И вылез из кэба – с лёгким сердцем! Макгуайр сунул руку в карман. Всё закончилось, он был спасён. Но кроме этого, он задумал эффектную акцию, ибо что может быть зрелищнее, чем взрыв кэба, несущегося по лондонской улице. Он пошарил в одном кармане, затем в другом. Его охватило неописуемое отчаяние; онемев, он уставился на кучера. В карманах не было ни гроша.

– Кажется, вы не в себе, – сказал кучер.

– Деньги потерял, – еле слышно ответил Макгуайр.

Кучер заглянул под сиденье.

– Похоже, вы чемоданчик забыли, – произнёс он.

Макгуайр в каком-то полузабытьи вытащил саквояж. Держа его в вытянутой руке, он внутренне съёжился и побледнел.

– Это не мой, – промямлил он. – Его, наверное, оставил предыдущий пассажир. Вам лучше отвезти его в участок.

– Слушайте, вы, – обозлился кучер, – кто здесь не в себе? Я? Или вы?

– Ну хорошо, хорошо! – вскричал Макгуайр. – Возьмите его как плату!

– Хорошенькое дело! – удивился кучер. – Ещё чего! А что у вас там? Откройте-ка, и давайте глянем.

– Нет-нет! – запротестовал Макгуайр. – Только не это! Это сюрприз, настоящий сюрприз для лучшего из кучеров.

– Ну вот что, – прорычал кучер, спрыгнув вниз и вплотную приблизившись к несчастному патриоту, – или вы платите, или садитесь и поедем в участок.

В этот критический момент Макгуайр заметил плотную фигуру мистера Годолла, табачника с Руперт-стрит, шедшего по набережной. Он был немного знаком с ним – покупал у него всякую мелочь. К тому же Макгуайр был наслышан о его либеральных взглядах. И в минуту смертельной опасности он ухватился за последний шанс, как утопающий за соломинку.

– Слава богу! – воскликнул он. – Вон идёт мой приятель. Я займу у него.

Он ринулся навстречу торговцу.

– Сударь! – обратился он к нему. – Мистер Годолл! Я бывал в вашем заведении, и вы, безусловно, помните меня. Я оказался в весьма затруднительном положении. Сударь, прошу вас ради всего святого, во имя человеколюбия – одолжите мне два шиллинга шесть пенсов!

– Я не припоминаю вас самого, – ответил мистер Годолл. – Однако я запомнил вашу бородку, которая мне, к несчастью, не нравится. Вот вам соверен, сударь. Я охотно ссужу вам его при условии, что вы побреетесь.

Макгуайр молча схватил монету, бросил её кучеру, прокричав, что сдачи не надо. Затем он ринулся вниз по ступенькам, замахнулся, чтобы бросить саквояж подальше в реку, и рухнул в воду вслед за ним. Из пучины его вызволил, как я полагаю, мистер Годолл. В то время как он, промокший до нитки, стоял на берегу, неподалёку от набережной раздался глухой хлопок, а над водой взметнулся вверх небольшой фонтанчик и тотчас же исчез.

Огромный особняк

(продолжение)

Напрасно Сомерсет пытался найти в словах Зеро какой-либо глубинный смысл. Всё это время он усердно прикладывался к графину, в глазах у него двоилось, и иногда казалось, что заговорщик увеличивается в размерах и парит в воздухе. Сбросив с себя это наваждение, молодой человек нетвёрдо поднялся на ноги и, отказавшись от третьего тоста, заявил, что уже поздно и ему решительно пора спать.

– Дорогой мой, – заметил Зеро, – я, со своей стороны, нахожу вас человеком довольно умеренным. Однако не буду настаивать. Достаточно того, что мы успели подружиться, и теперь, дорогой хозяин, я желаю вам приятных сновидений!

С этими словами заговорщик снова пожал Сомерсету руку и самым учтивейшим образом проводил смущённого молодого джентльмена до лестницы.

Как именно он добрался до постели, было для Сомерсета полнейшей загадкой. Однако когда он проснулся на следующее утро, на него обрушилось смешанное чувство ужаса и удивления. То, что он мог позволить себе сблизиться с таким человеком, как его квартирант, теперь, при ярком свете дня, оставалось неразрешимой тайной человеческой души. Ситуация, в которой он оказался, могла бы бросить вызов изворотливости и уверенности Талейрана. Можно было сколь угодно заниматься самооправданием, но его поведение никоим образом не заслуживало прощения. Не было прощения за то, что он целиком и полностью поступился своими принципами и позволил себе любезничать и даже фамильярничать с преступником. Не существовало иного выхода, как тотчас же положить конец всяким отношениям.

Наскоро одевшись, он поспешил наверх, настроенный весьма решительно. Зеро приветствовал его с радушием старого друга.

– Заходите, милейший мистер Сомерсет! – воскликнул он. – Проходите, садитесь и безо всяких околичностей разделите со мной утреннюю трапезу.

– Сударь, – начал Сомерсет, – позвольте мне отклонить ваше приглашение. Прошлым вечером я отчасти от неожиданности и отчасти по недомыслию выразил вам своё участие. Теперь же позвольте заявить вам, что вы и ваши коварные козни вызывают у меня неописуемый ужас и отвращение, и я не остановлюсь ни перед чем, чтобы воспрепятствовать вашему подлому заговору.

– Дорогой мой, – ответил Зеро несколько самоуверенным тоном, – я давно привык к подобным проявлениям человеческой слабости. Отвращение, вы говорите? Я сам его испытывал, однако оно быстро притупляется. И тем не менее вы ещё больше выросли в моих глазах благодаря вашей искренности. И всё же, что вы думаете предпринять? Вы оказались, если я верно понимаю, в ситуации, очень похожей на ту, когда Карл Второй (возможно, наиболее достойный из ваших британских правителей) невольно стал наперсником вора. О том, чтобы выдать меня полиции, и речи быть не может, а что ещё вам остаётся? Нет, милейший мистер Сомерсет, руки ваши связаны, и из-за того, чтобы не выглядеть подлецом, вам придётся оставаться тем же очаровательным и остроумным собеседником, с кем я имел удовольствие скоротать вчерашний вечер.

– В конце концов, я могу приказать и действительно приказываю вам убраться из этого дома! – вскричал Сомерсет.

– Ах, дорогой мой! – воскликнул заговорщик. – Вот здесь я решительно отказываюсь вас понимать. Вы можете, коль вам угодно, выступить в роли Иуды, однако, я полагаю, вы не позволите себе пасть так низко. Я же, со своей стороны, не настолько глуп, чтобы съехать из этих апартаментов, которые пришлись мне по душе и откуда вы не можете меня выставить. Нет-нет, дорогой мой, мне здесь нравится, и я намерен здесь оставаться.

– Повторяю вам! – вскричал Сомерсет в бессильной злобе. – Повторяю, что я вас уведомил. Я хозяин дома и официально уведомляю вас о выселении!

– За неделю? – невозмутимо поинтересовался заговорщик. – Прекрасно, вот через неделю и поговорим об этом. Итак, решено. А тем временем мой завтрак остывает. Милейший мистер Сомерсет, коль скоро вам придётся по крайней мере неделю мириться с обществом весьма любопытного субъекта, окажите мне любезность, достойную истинного художника, которого отличает неподдельный интерес в том числе и к неприглядным сторонам жизни. Повесьте меня завтра, коль вам угодно, но сегодня отбросьте мещанские предрассудки, присядьте и разделите со мной трапезу.

– Послушайте! – вскричал Сомерсет. – Вы что, не понимаете моего к вам отношения?

– Разумеется, – ответил Зеро. – Я понимаю и уважаю ваши чувства. Кто может превзойти вас в искренности? Разве вы один остались бы равнодушны? И разве в наш просвещённый век два образованных джентльмена не могут остаться каждый при своём мнении касательно вопросов политики? Ах, дорогой мой, ваши страстные тирады вызывают у меня улыбку. Так посудите, кто же из нас философ?

Сомерсет отличался очень терпимым характером и по природе своей был весьма склонен к софистике. Он в отчаянии всплеснул руками и сел в кресло, на которое ему указал заговорщик. Завтрак оказался превосходным, а «хозяин» – не только обаятельным человеком, но и в высшей степени интересным собеседником. Казалось, что он сильно истосковался по общению, и рассказал множество потрясающих фактов. Слушать его было одно удовольствие, к тому же по ходу его рассказов раскрывался его характер, и Сомерсет с течением времени не только избавился от дискомфорта своего щекотливого положения, но и начал относиться к заговорщику с каким-то странным расположением пополам с презрением. В любом случае он не мог заставить себя покинуть общество этого человека. Оказавшись в его компании, пусть даже сомнительной, он почувствовал себя птицей, попавшей в силки. Время шло час за часом, и он без труда позволил уговорить себя снова сесть за стол, не предпринимая ни малейшей попытки уйти, пока с наступлением вечера Зеро, после многочисленных извинений, отпустил своего гостя. Его сообщники, как без тени смущения объяснил динамитчик, не на шутку встревожатся, увидев незнакомое лицо, поскольку им неведомы высокие душевные качества молодого человека и его благородные принципы.

Как только Сомерсет остался един, к нему тотчас вернулось тревожное утреннее настроение. Он проклинал себя за мягкотелость, он мерил шагами столовую, обдумывая твёрдые и жёсткие высказывания и репетируя их. Он колотил себя по руке, осквернённой рукопожатием убийцы, и во всей этой буре ощущений, охватившей его, всё чаще появлялась леденящая душу навязчивая мысль о том, что дом был буквально нашпигован всевозможными адскими химикатами. По сравнению с особняком пороховой погреб казался уютной курительной.

Сомерсет искал утешения в бегстве от реальности, в движении, в круговерти веселья. Пока были открыты питейные заведения, он методично обходил их в поисках света, покоя и приветливых лиц. Когда все они позакрывались, он было завёл дружбу с припозднившимся продавцом печёной картошки. В конечном счёте после долгого шатания по улицам он решил побрататься с полицейскими. О, как искренне он изливал свою вину стражам порядка, как страстно он рыдал на плече у одного из них! Страшная тайна всё время вертелась у него на языке, но он так и не позволил ей вырваться наружу. Наконец усталость начала брать верх над угрызениями совести, и, когда на улицах появились первые молочники, он вернулся к парадной двери особняка. Сомерсет смотрел на неё в ожидании чего-то ужасного, как будто дом вот-вот взорвётся. Он достал ключ, поставил ногу на ступеньку и совсем было собрался войти, как вновь пал духом и в поисках забвения ринулся к дверям заштатной кофейни.

Проснулся он около полудня. Осторожно пошарив в карманах, он обнаружил, что у него осталось всего полкроны. Заплатив за место на кушетке, он понял, что надо возвращаться в особняк. Он проскользнул в переднюю и на цыпочках прокрался к буфету, где хранил деньги. Ещё полминуты, и он на несколько дней забудет о своём жутком квартиранте, в то время как сможет спокойно обдумать планы на будущее. Однако судьба распорядилась иначе: раздался стук в дверь, и вошёл Зеро.

– Не помешал? – спросил он, широко улыбаясь. – Я уже начал беспокоиться, дорогой мой.

На его суровом лице появилось выражение искренней симпатии.

– Я так соскучился по настоящей дружбе, – продолжил он, – что боюсь показаться назойливым.

С этими словами он крепко пожал руку хозяину дома. Сомерсет не нашёл в себе сил не ответить на рукопожатие. Он не мог себя заставить поступить иначе. То, что он не мог ответить радушием на радушие, повергало его в неописуемое смятение. Подобный эмоциональный конфликт, вызывающий у благородных натур чувство вины, давил на него непосильным бременем, и Сомерсет что-то соврал в ответ, невнятно бормоча и отводя глаза.

– Ну вот и славно! – воскликнул Зеро. – Так и должно быть – и ни слова больше! Я начал беспокоиться и было подумал, что вы избегаете меня. Однако теперь я понимаю, что все мои опасения оказались напрасны, и приношу вам свои извинения. Идёмте же, обед давно ждёт. Составьте мне компанию и расскажите о своих ночных приключениях.

Природная доброта и мягкость характера словно запечатали уста молодого человека, и он снова позволил усадить себя за стол со своим зловещим и в то же время простодушным собеседником. Заговорщик вновь обратился к потрясающим разоблачениям: он то рассказывал о ком-то из членов тайного общества, то как бы невзначай называл адреса явочных квартир, и каждое его слово действовало на молодого человека, словно медленное закручивание «испанского сапога». Наконец, Зеро в своём казавшемся бесконечным монологе упомянул молодую даму, приходившую два дня назад. Ту самую, с которой Сомерсет общался всего несколько минут, но которая поразила его своим очарованием, дивными глазами и грациозностью движений.

– Так вы видели её? – спросил Зеро. – Красавица, не правда ли? Она тоже одна из наших. Настоящий товарищ. Правда, немного нервничает, когда видит всякие химикаты и реактивы, но по части хитроумных планов ей нет равных. Лейк, Фонбланк, Демарли, Вальдевия – вот некоторые из её псевдонимов. Настоящее же её имя… Нет, здесь, пожалуй, я захожу слишком далеко. Достаточно того, что именно ей я обязан тем, что поселился здесь, и, дорогой мой Сомерсет, счастьем познакомиться с вами. Похоже на то, что этот особняк ей знаком. Вот видите, дорогой мой, я ничего от вас не скрываю и открыто говорю всё, что вам угодно услышать.

– Бога ради, придержите же язык! – вскричал бедняга Сомерсет. – Вы и представить себе не можете, какая это для меня пытка!

Открытое лицо Зеро вдруг сделалось тревожным.

– Иногда, – ответил он, – мне начинает казаться, что вы испытываете ко мне неприязнь. Откуда, дорогой Сомерсет, откуда такое недоверие? Я подавлен, близится решающий час моей жизни. И если, – мрачно добавил он, – мои грандиозные планы потерпят крах, то мне не останется ничего, кроме презрения. Меня одолевают мрачные мысли, поэтому вы понимаете, сколь я нуждаюсь в вашем обществе. Наивный болтун, вы снимаете камень с моей души. И всё же, всё же… – Он отодвинул тарелку и встал из-за стола. – Идёмте, идёмте же. Сейчас самое время. Мне нужно подышать свежим воздухом и взглянуть на поле боя.

С этими словами он повёл Сомерсета на чердак, откуда, взобравшись по лестнице и открыв люк, они выбрались на крышу и оказались на платформе, обитой листовым свинцом. С одной стороны от неё находились дымоходы, а по бокам не было ни перил, ни ограждения, которые отделяли бы её от шиферной кровли дома. Оттуда открывался бескрайний вид на городские крыши и на видневшиеся вдали остроконечные башенки церквей.

– Вот! – вскричал Зеро. – Перед вами город богатый, кишащий людьми и повелевающий целыми континентами! Но скоро, очень скоро он падёт! Когда-нибудь вы услышите отсюда глас судного орудия – не трескучий, как разрыв шрапнели, но гулкий и мощный. Тотчас же вашему взору предстанет пламя. Да! – воскликнул он. – Да, тогда настанет час расплаты! И тогда бледный от ужаса блюститель закона побежит прочь радом с пойманным им вором. Пылай же, пылай, презренный город! Рухни, надменная монархия, рухни, словно Содом и Гоморра!

С этими словами он поскользнулся на свинцовой обшивке, и если бы не быстрая реакция Сомерсета, то непременно покатился бы вниз по крыше. Молодой человек оттянул его, бледного как полотно и вмиг обмякшего, от края платформы. Затем он помог Зеро спуститься по лестнице, а точнее сказать, стащил его на чердачный пол. Там заговорщик начал приходить в себя, вытер лоб и, обхватив ладонь Сомерсета обеими руками, начал бормотать извинения.

– Свершилось! – наконец воскликнул он. – Мы теперь связаны воедино до самой смерти! Вы спасли меня от неминуемой гибели, и если прежде вы были мне симпатичны, то теперь я восхищаюсь вами, и моя признательность и благодарность вам поистине безграничны! Однако мне кажется, что я не совсем оправился от потрясения. Прошу вас, дайте мне руку и проводите меня в мои комнаты.

Пара глотков виски вернули заговорщику его прежнее самообладание, и, когда он, стоя с бокалом в руке, окончательно приходил в себя, его взору предстал впавший в глубокое уныние несчастный молодой человек.

– Боже мой, Сомерсет! – вскричал он. – Что с вами стряслось? Позвольте налить вам глоток виски.

Но живительный напиток вряд ли смог бы взбодрить и успокоить Сомерсета.

– Оставьте меня, – глухо произнёс он. – Я погиб. Вы поймали меня в искусно расставленную западню. Совсем недавно я жил беззаботною жизнью и поступал, как мне заблагорассудится, ничуть не думая о последствиях. А теперь – в кого я превратился? Неужели вы настолько слепы и бездушны, что не видите, какое отвращение вызываете во мне? Неужели вы способны думать, что я спокойно стану с этим жить? Подумать только! – вскричал он. – Молодой человек, которого можно обвинить лишь в излишнем благодушии, вдруг оказывается вовлечённым в дьявольские интриги!

С этими словами он закрыл лицо руками и рухнул на диван.

– Боже мой! – удивился Зеро. – Что я такое слышу? Я, исполненный к вам самого искреннего расположения. Неужели вы, дорогой Сомерсет, всё ещё находитесь во власти замшелой щепетильности? Или судите о патриоте с точки зрения морали или религиозных догм? Я полагал, что вы убеждённый агностик.

– Мистер Джонс, – ответил Сомерсет, – спорить бессмысленно. Я полагаю себя не верящим ни во что, не только в каноны религии, но и в факты, методы, а также во все этические постулаты. Ну и что с того? Что значит вся эта словесная шелуха? Я считаю вас змеёй, которую я жажду раздавить с превеликим удовольствием. Вы хотите кого-то взорвать? Так уясните же себе: я хочу, каким бы позором и бесчестием это для меня ни обернулось, взорвать вас!

– Сомерсет, Сомерсет! – воскликнул Зеро, внезапно побледнев. – Это всё не так, это неправда. Я уязвлён, Сомерсет, я ранен в самое сердце.

– Спички мне! – взревел молодой человек. – Дайте мне сжечь это жуткое чудовище! Пусть я погибну вместе с ним!

– Бога ради, возьмите себя в руки! – ответил Зеро, схватив молодого человека за плечи и хорошенько встряхнув его. – Мы стоим на самом краю, кругом смерть… И человек – чужак в этой чужой стране – тот, кого вы называли своим другом…

– Молчите! – закричал Сомерсет. – Никакой вы мне не друг! Я смотрю на вас с отвращением, как на жабу, и содрогаюсь от одного вашего вида!

Из глаз заговорщика вдруг брызнули слёзы.

– Увы, – всхлипнул он, – оборвалась последняя нить, связывавшая меня с людьми. Мой друг отрекается от меня… оскорбляет… Я действительно отмечен печатью проклятия.

Несколько мгновений Сомерсет стоял, ошеломлённый подобным поворотом событий. Затем, обречённо взмахнув рукой, он ринулся прочь из комнаты, сбежал вниз по лестнице и выскочил на улицу. Повинуясь мимолётному порыву, он буквально пробежал полпути к ближайшему полицейскому участку. Однако вскоре его задор начал иссякать, и, прежде чем он достиг обиталища блюстителей закона, его вновь начали одолевать сомнения. Агностик ли он? Есть ли у него право на решительные действия? Прочь эту чепуху и пусть Зеро погибнет! И тут вдруг снова: а разве он не обещал, разве не жал ему руку и не преломлял с ним хлеб? И всё это в ясном уме? Как он мог что-то предпринять, не уронив при этом своей чести? А честь, что такое честь? Химера, которую он должен отбросить, чтобы положить конец преступлениям. Да, но что есть преступление? Такая же химера, которую отвергла его вольнодумная натура. Целый день он гулял по паркам, а ночью бродил по улицам. Лишь только забрезжил рассвет, как он устало рухнул на скамейку и разрыдался. Его божества оказались поверженными. Он, выбравший широкую, светлую и необременённую никакими идеалами стезю вселенского скепсиса, оказался невольником чести. Он, привыкший взирать на жизнь с высоты птичьего полёта, признававший моральное право на войну, конкуренцию и преступление, готовый помочь гонимому убийце или вору, вдруг обнаружил, вопреки всей своей прежней логике, что ему претит использование динамита и адских машин. Над спящими домиками и пробуждавшимся вдали городом занималась заря, а несчастный скептик всё ещё оплакивал крушение своих принципов.

Наконец он поднялся на ноги и призвал в свидетели восходящее солнце.

– Не подлежит сомнению, – произнёс он, чётко выговаривая слова, – что добро и зло суть химеры и всего лишь вербальные формы. Однако как бы то ни было, существуют действия, которые я не могу совершить, и деяния, которым я не могу позволить совершиться.

После этой тирады он решил вернуться в особняк, чтобы в последний раз попытаться убедить Зеро прекратить свою преступную деятельность. Если же все его увещевания окажутся тщетными, то отбросить все предрассудки, дать заговорщику час форы, а затем выдать его полиции. Окрылённый своим решением, он быстро зашагал к дому. Солнце успело подняться довольно высоко, когда он подошёл к особняку. На ступеньках стояла молодая дама, обладательница множества псевдонимов, и Сомерсет удивился, заметив на её лице выражение злобы и беспокойства.

– Сударыня… – начал он, поддавшись сиюминутному порыву и совершенно не представляя, что скажет дальше.

Однако при звуках его голоса она вздрогнула, словно от ужаса, резко повернулась, тотчас же опустила вуаль и, не оглядываясь, буквально ринулась прочь от особняка.

Здесь мы ненадолго прервём наше повествование о приключениях Сомерсета и расскажем вам загадочную и романтическую историю о коричневом сундуке.

Джон Гримшоу. Улица в лунном свете

Приключения Десборо

Коричневый сундук

Мистер Гарри Десборо проживал в очаровательном старинном районе Блумсбери, со всех сторон окружённом бурными городскими потоками, но сохранившем внутри себя романтическое очарование и почти пасторальную тишину. Молодой человек поселился на площади Квин-сквер, рядом с детской больницей, которая располагалась по левую руку, если идти на север. Квин-сквер являлась неким оплотом человеколюбия и гуманитарных наук. Там стояли красивые дома и школы для бедняков, над которыми кружились стайки воробьёв. У больницы день-деньской толпились малыши в надежде увидеть в окне больного собрата и перекинуться с ним парой слов.

Комната Десборо помещалась на втором этаже и окнами выходила на площадь. Однако больше всего ему нравилось сидеть и курить на террасе, расположенной на заднем дворике, откуда открывался вид на аккуратные ухоженные садики и куда смотрели окна пустой комнаты в соседнем доме.

Однажды погожим тёплым днём Десборо слонялся по террасе, пребывая в довольно меланхолическом настроении, поскольку уже несколько недель прошло безо всяких приключений. Он готовился посидеть и покурить в тишине и покое. Он подумал, что хотя бы здесь он будет наедине с собой, поскольку, как большинство молодых людей, не обладавших ни богатством, ни успешностью, ни положением в обществе, он скорее избегал людей, нежели искал общения с ними. Размышляя подобным образом, он случайно взглянул на окна соседнего дома, выходившие на террасу, и с удивлением и раздражением заметил, что на одном из них появились шёлковые занавески. «Вот уж не везёт так не везёт, – горестно подумал он. – Даже здесь покоя не будет». Теперь он уже не мог предаваться размышлениям и вздыхать в полном одиночестве, дать выход своему разочарованию или успокаивать себя, насвистывая какую-нибудь сентиментальную песенку. Он раздражённо начал выбивать трубку о перила, но не рассчитал своих усилий. Его досада достигла своего апогея, когда он увидел, как его старая любимая вересковая трубка раскололась пополам и одна из половинок, на мгновение повиснув в воздухе, упала куда-то в густые кусты сирени.

Десборо в сердцах рухнул на садовый стул и достал газету, которую он намеревался почитать. Оторвав кусок от последней страницы с объявлениями, он принялся свёртывать самодельную сигарету. Этим искусством он совершенно не владел, поэтому вновь и вновь бумага разворачивалась у него в пальцах, а табак высыпался на землю. Он уже начал терять терпение, когда дверь возле окна приоткрылась, шёлковая занавеска отодвинулась и на террасу вышла молодая дама в несколько странном одеянии.

– Сеньор, – произнесла она низким грудным голосом, – мне кажется, что вы в затруднительном положении. Позвольте мне помочь вам.

С этими словами она взяла у него бумагу и табак, после чего с ловкостью, показавшейся Десборо совершенно невообразимой, свернула сигарету и протянула ему. Он молча принял её, всё ещё оставаясь сидеть, недоумённо пытаясь понять происходящее, а более всего – появление незнакомки. У неё было смуглое, вытянутое лицо с тонким подбородком, невинно-лукавое и неотразимо притягательное; такие лица – редкость в наших северных краях. Её большие глаза искрились, и в них то и дело вспыхивали огоньки. Голову её покрывала кружевная мантилья, руки же, обнажённые до плеч, ослепительно сияли в ярком солнечном свете. Фигура её отличалась безукоризненными пропорциями и изяществом, словно её сотворил один из великих античных скульпторов.

– Вам не нравится моя сигарета, сеньор? – спросила она. – И всё же она лучше, чем ваша.

Тут она рассмеялась, и её смех прозвучал в ушах молодого человека дивной музыкой, однако через мгновение её лицо погрустнело.

– Да, понимаю, – продолжила она. – Вас отпугивает моё поведение. Я слишком сдержанная и скованная. Я вовсе не обычная английская девушка, какой кажусь.

– Ах, вот как, – пробормотал Гарри, охваченный противоречивыми мыслями.

– На моей далёкой родине, – говорила она, – всё совсем по-другому. Там, нужно признать, любая девушка связана многочисленными условностями и ограничениями. Ей позволено весьма немного, она учится быть отстранённой и неприступной. Но здесь, в свободной Англии, о дивная свобода! – воскликнула она, грациозно взмахнув руками. – Здесь нет оков, здесь женщина может полностью быть собой и в своём праве наравне с доблестными мужчинами. Ведь так написано на вашем гербе: «Бог и моё право[5]»? Ах, мне так трудно учиться быть собой! Не судите меня слишком строго. Я поборю в себе скованность и стану настоящей англичанкой. Хорошо ли я говорю на вашем языке?

– Прекрасно, просто прекрасно! – воскликнул Гарри с восхищением, достойным куда более серьёзного предмета.

– Тогда, – сказала она, – я очень скоро всему научусь. В жилах моего отца текла английская кровь, и мне посчастливилось выучить ваш прекрасный язык. Если я уже говорю без акцента и похожа на истинную англичанку, то мне остаётся изменить только манеру поведения.

– Ну что вы! – ответил Десборо. – Совсем нет! Я… сударыня…

– Меня зовут, – прервала его юная дама, – сеньорита Тереза Вальдевия. Однако солнце садится, и становится прохладно. Всего наилучшего, сеньор.

Не успел Гарри открыть рот, как она исчезла в своей комнате.

Он стоял, словно пронзённый стрелой, держа в руке незажжённую сигарету, о которой совсем забыл. Его мысли были всецело заняты новой знакомой. В его ушах продолжал звучать её голос, а глаза, цвет которых он не запомнил, заполонили его душу. С её появлением рассеялись тучи и мир предстал перед ним в совершенно новом свете. Он понятия не имел, кто она такая, но уже обожал её. Что же до её возраста, то он опасливо терялся в догадках, боясь, что она окажется старше его. Касательно ее характера, то ее красота придавала ему какое-то неповторимое очарование. Так бедняга Десборо до самой темноты слонялся по террасе, то и дело осторожно поглядывая на зашторенное окно, обращая вздохи к ветвям ракитника и погрузившись в сладкие грёзы. Когда он наконец вошёл в дом и сел поужинать холодной бараниной и пинтой эля, ему показалось, что он вкушает пищу богов.

На следующий день, когда он вышел на террасу, её окно было приоткрыто, и он наслаждался видом плеча дамы, которая что-то усердно вышивала и не замечала его присутствия. Ещё через день, не успел он там появиться, как дверь открылась и оттуда появилась сеньорита, залитая ярким утренним солнцем, донельзя изящная и вместе с тем какая-то далёкая, экзотическая и загадочная. В руке она держала свёрток.

– Не желаете ли попробовать, – спросила она, – табак моего отца с далёкой Кубы? Там, как вы, надеюсь, знаете, курят все: и мужчины, и женщины. Так что не бойтесь показаться неучтивым. Его аромат напомнит мне о доме. Мой дом, сеньор, стоял на берегу моря.

Услышав эти слова, Десборо явственно представил себе этот романтический пейзаж.

– Во сне или наяву, я всегда вижу его – милый дом, милую Кубу!

– Но ведь когда-нибудь, – произнёс Десборо с болью в сердце, – вы всё-таки вернётесь туда?

– Ах, никогда! – вскричала она. – Увы, никогда!

– Значит, вы навсегда останетесь в Англии? – спросил он, ощутив странный душевный подъём.

– Вы задаёте слишком много вопросов, ибо хотите знать больше, чем я сама, – грустно ответила она и тут же добавила, вновь повеселев: – Однако вы ещё не попробовали мой кубинский табак.

– Сеньорита, – начал он, несколько смущённый её кокетливым тоном, – что бы вы… мне… ни… То есть, – закончил он, густо покраснев, – я не сомневаюсь, что табак великолепен.

– Ах, сеньор, – произнесла она несколько разочарованно, – вы казались мне таким добродушным и простым, а уже стараетесь делать мне комплименты. К тому же, – добавила она, одарив его улыбкой, – вы это делаете так неуклюже! Английские джентльмены, как я слышала, могут быть верными друзьями, тактичными и честными. Они могут быть товарищами, советчиками, а при необходимости и защитниками. Однако они никогда не переходят границ дозволенного. Не пытайтесь снискать моё расположение, копируя манеры моих соотечественников. Будьте самим собой – откровенным, добрым и честным английским джентльменом, из тех, о которых я слышала с детства и с которыми мечтала познакомиться.

Донельзя смущённый Гарри пролепетал, что и не думал подражать манерам кубинских кабальеро и с жаром отверг всякие намёки на плагиат.

– Проявление вашей национальной черты – стремление к сохранению собственного достоинства – делает вам честь, сеньор, – ответила дама. – Бот глядите! – продолжила она, проведя линию своей изящной ножкой. – До этой черты лежит общая территория, а у моего подоконника начинается граница. Если вам угодно, вы можете вытеснить меня в мои владения, однако, если мы станем настоящими английскими друзьями, я, возможно, выйду к вам, если мне будет не очень грустно. Или же, когда я буду находиться в благосклонном расположении духа, вы сможете придвинуть стул к окну и рассказывать мне об обычаях вашей страны, пока я работаю. Вы увидите, что я способная ученица, поскольку я всем сердцем стремлюсь постичь эту науку. – Она положила руку Гарри на плечо и посмотрела ему в глаза: – Известно ли вам, что я начинаю верить, что уже переняла некую толику вашей английской импозантности? Вы не заметили, что я изменилась, сеньор? Хоть чуть-чуть, но всё же? Что моё поведение стало более раскованным и непринуждённым, более похожим на британскую мисс, чем в нашу первую встречу?

Она снова одарила его лучезарной улыбкой, убрала руку с его плеча и, прежде чем молодой человек смог выразить словами своё восхищение, скрылась за занавеской, сказав на прощание:

– До свидания, сеньор, спокойной ночи, мой английский друг.

Назавтра Гарри выкурил целую унцию табака на нейтральной территории террасы, но напрасно: он ничего не увидел и не услышал. На следующий день шёл дождь, однако ни погода, ни всё остальное не могли отвратить молодого человека от служения даме сердца. Закутавшись в длинный плащ и подняв воротник, он заступил на свой пост у перил, ожидая подарка судьбы. Его страстный пыл не могли остудить ни надоедливый моросящий дождик, ни порывы ветра. Через некоторое время окно приоткрылось и появилась прекрасная креолка с ослепительной улыбкой на лице.

– Подойдите сюда, – сказала она. – Сюда, к окну. На веранде можно укрыться от дождя.

С этими словами она подала ему складной стул. Когда он сел, обуреваемый робостью и блаженством, оттопырившийся карман напомнил ему, что он приготовил небольшой сюрприз.

– Я взял на себя смелость, – начал он, – и принёс вам вот эту книгу. Я подумал о вас, когда увидел её на полке, поскольку она на испанском. Продавец заверил меня, что это весьма достойное произведение одного из лучших авторов.

С этими словами он вложил небольшой томик в её руку. Она опустила глаза и стала листать страницы. На её щеках вспыхнул и тут же погас мимолётный румянец.

– Вы сердитесь! – в отчаянии воскликнул он. – Я так и знал!

– Нет, сеньор, дело не в этом, – ответила дама. – Я… – Лицо её вновь залилось краской. – Мне очень стыдно, потому что я обманула вас. Испанский… – Тут она вновь умолкла. – Испанский, разумеется, мой родной язык, и это придало бы вашему подарку особую ценность. Но, увы, сударь, какая мне от него польза? И как мне было сказать вам правду, страшную правду, что я не умею читать?

Когда Гарри посмотрел на неё с нескрываемым изумлением, она словно съёжилась под его взглядом.

– Не умеете читать? – повторил он. – Вы?

Плавным и величественным движением руки она распахнула окно.

– Заходите, сеньор, – сказала она. – Настал час, которого я ждала не без опаски. Теперь мне придётся или утратить вашу ко мне дружбу, или без утайки поведать вам историю моей жизни.

С каким-то молитвенным благоговением Гарри вошёл внутрь. Он оказался в комнате, где царили творческий беспорядок и почти варварское пиршество красок. Там было множество изящных вещиц, мехов, пледов и шарфов самых ярких расцветок. Камин украшали элегантные веера ручной раскраски, на стене висела старинная лампа, а на столе красовалась чаша на серебряной подставке из кокосового ореха, полная неоправленных драгоценных камней. Прекрасная креолка, являвшая собой ярчайшую жемчужину, жестом пригласила Гарри сесть, сама опустилась в кресло напротив и начала свой рассказ.

Повесть о прекрасной кубинке

Я не такая, какой кажусь. Отец мой вёл свою родословную по мужской линии от испанских грандов, а по материнской – от Роберта Брюса, первого короля Шотландии. Моя мать также была царских кровей, но цари эти были властителями африканских племён. Кожа у неё была светлой, почти как у меня. Она отличалась благородством, царственной осанкой и благородными манерами. В моих глазах она всегда стояла выше своих соплеменников, и, окружённая заботой и лаской, я выросла в атмосфере обожания моей матери. Когда настал печальный час, я приняла её последний вздох, не ведая о том, что она была рабыней и, увы, наложницей моего отца. Её смерть, пришедшаяся на год моего шестнадцатилетия, стала первым серьёзным ударом в моей жизни. С её уходом наш дом потерял прежний уют и очарование, моя юность омрачилась горечью её кончины, а отец мой навсегда изменился после этой трагической утраты.

Проходили месяц за месяцем, свойственный юности оптимизм взял верх, и со временем ко мне отчасти вернулась прежняя весёлость и жизнерадостность. Поля радовали нас новым урожаем, а негры на плантациях уже забыли мою мать и стали проявлять своё добродушное послушание по отношению ко мне, однако тёмная туча продолжала омрачать чело сеньора Вальдевии. Даже в прежние времена он надолго уезжал из дома, поскольку совершал сделки по драгоценным камням в Гаване, теперь же его отсутствие сделалось почти непрерывным, и если он возвращался в имение, то только переночевать. При этом он выглядел как человек, которого преследуют неудачи.

Я родилась и провела детство и юность на острове в Карибском море, расположенном в получасе пути на гребной лодке от берегов Кубы. Его окружали крутые скалы, и, за исключением плантаций отца, остров покрывали почти непроходимые, безлюдные тропические заросли. Хозяйский дом – низкое строение, окружённое просторными верандами, стоял на холме и фасадом смотрел на Кубу. Его щедро обдували морские ветры, овевая нас своими опахалами, когда мы раскачивались в гамаках под пышными кустами магнолии. Позади дома по левую руку располагались жилища негров, за которыми простирались плантации, занимавшие примерно восьмую часть острова. Справа, у самого края сада, лежало обширное непроходимое болото, густо заросшее сельвой, покрытое коварными кочками, дышащее ядовитыми испарениями и кишащее ядовитыми моллюсками, гигантскими раками-людоедами, змеями, крокодилами и хищными рыбами. В эту жуткую топь путь был заказан всем, в ком не текла африканская кровь, европейца на каждом шагу подстерегала гибель там, где сам воздух пропитался смертью.

Однажды утром, от которого я и веду отсчёт всех своих невзгод, я вышла из своих комнат сразу после восхода солнца, поскольку в тропиках все встают рано, и не нашла никого из слуг. Я обошла весь дом, призывая хоть кого-нибудь, и моё удивление быстро сменилось тревогой, когда я вышла во двор, покрытый лёгкой крышей, и увидела там толпу негров. Даже когда я оказалась среди них, ни один не повернулся и не обратил на моё появление ни малейшего внимания. Их глаза и уши были обращены к женщине, богато и со вкусом одетой, обладавшей изящной осанкой и мелодичным голосом. Лицо её состарили не годы, а праздность и постоянное потакание своим прихотям. Оно несло на себе печать самых необузданных страстей, а глаза её горели зловещим и алчным огнём. Не столько её внешность, сколько пагубный жар, исходивший из глубин её души, заставил меня в ужасе отшатнуться. Словно ядовитый цветок или зачаровывающая взглядом змея, эта женщина напугала меня и привела в смятение. Но я была не робкого десятка: подавив в себе минутную слабость и пробравшись сквозь столпившихся рабов, смущённо склонившихся передо мной, я спросила повелительным тоном:

– Кто это такая?

Молодая негритянка, к которой я неплохо относилась, шёпотом посоветовала мне быть осторожнее, поскольку передо мной стояла сама госпожа Мендизабаль; однако это имя было мне совершенно незнакомо.

Тем временем женщина, поднеся к глазам лорнет, рассматривала меня с бесстыдным любопытством.

– Девушка, – наконец произнесла она, – у меня огромный опыт по части обуздания строптивых слуг, чем я весьма горжусь. Вы очень мне приглянулись, и, не будь у меня куда более важных дел, я бы, несомненно, выкупила вас у вашего отца.

– Сударыня… – начала я, но слова застряли у меня в горле.

– Неужели вы не знаете своего положения? – спросила она с язвительной усмешкой. – Как забавно! Я положительно должна купить её. Надеюсь, она многому обучена? – продолжила она, обращаясь к слугам.

Раздалось несколько голосов, заверивших её, что молодую госпожу воспитали, как благородную даму. Так им казалось по их недомыслию.

– Она прекрасно подойдёт для моей лавки в Гаване, – заключила сеньора Мендизабаль, снова пристально разглядывая меня в лорнет. – И я с превеликим удовольствием, – подчеркнула она, глядя мне прямо в глаза, – познакомлю вас с кнутом.

С этими словами она улыбнулась мне зловещей улыбкой.

Тут моё терпение лопнуло. Назвав нескольких слуг по имени, я приказала им выпроводить эту женщину за порог, довести её до лодки и отправить на большую землю. Но они в один голос воспротивились моим приказаниям и, подходя всё ближе, стали просить и умолять меня проявить благоразумие. Когда же я повысила голос, высказавшись об этой нахалке в выражениях, которых она заслуживала, они отшатнулись от меня, словно от богохульствующей. Эту чужачку окружало какое-то суеверное подобострастие и покорность, проявившееся в их внезапно изменившемся поведении, в бледности, возобладавшей над цветом их кожи, и страхе, обращённом на меня. Я снова взглянула на госпожу Мендизабаль. Она стояла, преисполненная достоинства, и смотрела на меня в лорнет с ехидной улыбкой на губах. Весь её вид говорил о том, что ей нипочём все мои угрозы. С моих губ сорвался крик ярости, ужаса и отчаяния, и я опрометью ринулась прочь с веранды и из дома.

Я побежала к берегу, не разбирая дороги. От такого внезапного поворота событий и обрушившихся на меня оскорблений голова у меня шла кругом. Кто она такая? Кикою властью она подчинила себе моих покорных негров? Почему она обращалась ко мне, как к рабыне? Почему говорила о том, чтобы выкупить меня у отца? Я не могла найти ответов на эти жуткие вопросы, и в охватившем меня смятении чувств весь мир заслоняло дышавшее злобой лицо этой женщины.

Я всё ещё бежала, охваченная гневом и ужасом, когда заметила отца, шедшего от пристани навстречу мне. С жалобным криком я бросилась в его объятия и разрыдалась у него на плече. Он уговорил меня присесть под росшей неподалёку карликовой пальмой, успокоил меня, но как-то рассеянно и, как только я немного пришла в себя, довольно резко спросил меня, отчего вся эта истерика. Его тон удивил меня и придал мне твёрдости. Спокойным голосом, хотя и всхлипывая, я рассказала ему, что на острове появилась чужачка (при этом мне показалось, что он вздрогнул и побледнел), что слуги меня не слушаются, что чужачку зовут госпожа Мендизабаль. Мне показалось, что при звуках этого имени он одновременно испытал тревогу и облегчение. Я продолжила, что она оскорбляла меня, обращалась со мной, как с рабыней (при этих словах отец нахмурился), угрожала выкупить меня и расспрашивала моих слуг в моём присутствии. Наконец, будучи не в силах сносить подобные оскорбления, я в ужасе, изумлении и негодовании ринулась прочь из дома.

– Тереза, – мрачно начал отец, – сегодня я должен воззвать к твоему мужеству. Я должен многое тебе рассказать, и ты должна многое сделать, чтобы помочь мне, ибо дочь моя обязана проявить всю свою силу духа. Касательно же Мендизабаль – что мне о ней сказать? И как мне сказать тебе, кто она такая? Двадцать лет назад она была красивейшей из рабынь. Теперь же она та, какой ты её видела: рано постаревшая, отмеченная печатью всех мыслимых пороков и всевозможных гнусных деяний, но свободная, богатая, замужем, говорят, за весьма достойным человеком, да поможет ему бог! К тому же обладающая на своих соплеменников, кубинских рабов, влиянием столь же безграничным, сколь же загадочна и непостижима его природа и причина. Ходят слухи, что она утверждает и поддерживает свою власть с помощью жутких обрядов, ритуалов культа худу. Как бы то ни было, я прошу тебя выбросить из головы всякую мысль об этой непревзойдённой ведьме. Угроза исходит отнюдь не от неё, и я твёрдо обещаю, что ты никогда не попадёшь в её лапы.

– Отец! – вскричала я. – Что ты такое говоришь? Выходит, она говорила правду? Неужели я… О отец, расскажи мне всё, я не вынесу этой пытки неизвестностью!

– Я расскажу тебе, – ответил он со всей возможной прямотой, словно сжалившись надо мной. – Твоя мать была рабыней, и замысел мой состоял в том, чтобы, как только я накоплю достаточно средств, уплыть в свободную Британию, где закон позволил бы мне жениться на ней. Однако он потерпел фиаско, поскольку в самый последний момент вмешалась смерть. Теперь ты понимаешь, каким тяжким бременем давят на меня воспоминания о твоей матери.

Я громко вскрикнула, полная жалости и сочувствия к своим родителям.

– Слезами горю не поможешь, – продолжал отец. – Теперь уже ничего не поправить, и мне суждено нести бремя раскаяния. Но, Тереза, чтобы избежать ошибок прошлого, я задался целью сделать то, что ещё возможно, – сделать тебя свободной.

Я начала было выражать ему свою безграничную благодарность, но он довольно резко прервал меня.

– Болезнь твоей матери, – произнёс он, – вынудила меня уделять ей много времени. Мои дела в городе слишком долго находились в руках корыстных и невежественных негодяев. Мой ум, мой вкус, мои непревзойдённые знания драгоценных камней, моё умение даже в темноте отличить сапфир от рубина и с первого взгляда определить, в каком уголке земного шара добыт любой камень, – всё это слишком долго не применялось при ведении дел. Тереза, я разорён.

– Ну и что?! – вскричала я. – Что значит бедность, если мы по-прежнему вместе, сохранив любовь и священную память о маме?

– Ты всё ещё не понимаешь, – мрачно ответил он. – Ты ведь рабыня – юная, почти ребёнок, воспитанная, необычайно красивая и невинная, словно ангел! Всё то, что способно усмирить диких волков и крокодилов, в глазах тех, кому я остаюсь должен, всего лишь товар. Ты – движимое имущество, некий актив, который – Боже, прости мне эти слова! – стоит денег. Теперь ты понимаешь? Если я тебя освобожу, то совершу мошенничество по отношению к кредиторам. Твою вольную грамоту, разумеется, объявят недействительной, ты так и останешься рабыней, а я сделаюсь преступником.

Я схватила его руку, поцеловала её и заплакала от жалости к себе и к отцу.

– Как же я старался, – продолжал он, – как же я прилагал все силы к тому, чтобы возместить все убытки. Но Господь не соизволил благоволить моим предприятиям, однако я тешу себя мыслью о том, что благословение Его снизойдёт на мою дочь. В конечном счёте все надежды оказались напрасны, я окончательно разорился и оказался в долгах, срок платежей по которым истекает завтра, но мне нечем их оплатить. Меня объявят банкротом, и всё моё имущество, моя земля, столь любимые мной драгоценные камни, мои рабы, которым так хорошо и вольготно жилось, и, что хуже всего, ты, моя возлюбленная дочь, – всё пойдёт с молотка и попадёт в лапы бездушных и алчных торговцев. Слишком долго я потворствовал преступному рабовладению и наживался на нём, но неужели моя дочь, моё невинное и непорочное дитя, должна за это расплачиваться? Я сказал «нет» и, покаявшись в искушении своём, взял шкатулку и бежал. Преследователи идут за мной по пятам, нынче вечером или завтра утром они высадятся на нашем острове, где живёт священная память о твоей матери, чтобы заключить твоего отца в позорное узилище, а тебя подвергнуть рабству и бесчестию. У нас совсем немного времени. По счастливому стечению обстоятельств, у северной оконечности нашего острова несколько дней стоит на рейде британская яхта. Она принадлежит сэру Джорджу Гревиллю, которого я немного знаю и которому я время от времени оказывал услуги весьма необычного свойства. Он не откажет нам в помощи при побеге отсюда. Если же он поступит наоборот и окажется неблагодарным, у меня есть средство силой заставить его сделать это. Ибо с какой стати, дитя моё, этот англичанин, который годами кружит у берегов Кубы, всякий раз возвращается с новыми дорогими драгоценными камнями?

– Он мог найти залежь, – предположила я.

– Именно так он всем и говорит, – ответил отец. – Однако мой странный природный дар не оставляет камня на камне от его россказней. Он приносил мне только алмазы, которые я сперва покупал, не особенно приглядываясь. Но, внимательно рассмотрев их, я пришёл в изумление, поскольку эти камни, дитя моё, были добыты то в Африке, то в Бразилии. По игре, чистоте воды и грубой огранке я определил, что некоторые из них взяты из древних храмов. Почуяв неладное, я начал осторожно наводить справки. О да, он хитёр, но я оказался хитрее. Я выяснил, что он побывал во всех ювелирных лавках Гаваны. В одну он приходил с рубинами, в другую – с изумрудами, в третью – с бериллами и везде рассказывал ту же историю про залежь, прииск или копи. Но в какой залежи, скажите мне на милость, сошлись вместе рубины Испахана, жемчуга Короманделя и алмазы Голконды? Нет, дитя моё, этот человек, со всеми его яхтами и титулами, должен бояться и слушаться меня. Поэтому нынче, как только стемнеет, мы должны пробраться через болото по тропе, которую я вскоре тебе покажу. Затем мы пересечём гористую часть острова, где есть старая дорога, которая выведет нас к северной бухте; неподалёку оттуда и стоит на рейде яхта. Если мои преследователи появятся здесь раньше, чем я их жду, они всё равно опоздают. На берегу находится надёжный человек. Как только они объявятся, мы увидим пламя костра, если это произойдёт ночью, или дым, если днём. У нас будет время пройти сквозь болото, которое станет для них непреодолимой преградой. Пока что я спрячу шкатулку, поскольку мне нужно, чтобы все видели, что я приехал налегке, ведь любой болтливый раб может выдать нас с головой. Вот смотри!

С этими словами он открыл шкатулку и насыпал мне в ладонь пригоршню неогранённых камней всевозможных размеров и цветов, яркими брызгами отражавших солнечный свет.

Я не могла сдержать возгласа радости и восхищения.

– Даже твоему несведущему взору, – сказал отец, – они внушают уважение. Однако они суть всего лишь камни, холодные, как смерть. Вот посмотри! Каждый из них являет собой результат кропотливого труда природы, за миллионы лет выросший из крохотной пылинки. И каждый знаменует собой для нас с тобой целый год свободной жизни рядом друг с другом. Именно поэтому я их так ценю! Но отчего же я медлю спрятать их от посторонних глаз? Тереза, следуй за мной.

Он поднялся и повёл меня к краю леса, где сквозь густую ядовитую листву виднелся наш дом, стоявший на холме. Некоторое время он внимательно всматривался в лесную чащу. Затем, словно увидев какой-то знак, поскольку лицо его прояснилось, он повернулся ко мне.

– Вот здесь начинается тайная тропа, о которой я тебе говорил. Тут ты и станешь ждать меня. Сейчас я зайду на сотню ярдов в глубь болота, чтобы спрятать сокровище. Я вернусь, как только буду уверен, что оно в безопасности.

Напрасно я разубеждала его не подвергать себя опасности и молила взять меня с собой, поскольку в моих жилах текла африканская кровь. Он будто бы не слышал меня и, раздвинув пышные кусты, исчез в грозном безмолвии болота.

Прошёл почти час, прежде чем кусты вновь зашелестели и из чащи вышел мой отец. Он остановился и чуть не упал, ослеплённый ярким солнечным светом. Его лицо сделалось пунцовым, и, несмотря на удушающе жаркий тропический полдень, на нём не было заметно ни капельки пота.

– Ты устал, – сказала я, бросаясь к нему. – Тебе плохо.

– Да, устал, – ответил он. – В джунглях очень трудно дышать, к тому же мои глаза привыкли к сумраку, а на солнце их колет, словно иголками. Минуту, Тереза, дай мне передохнуть всего минуту. Всё будет хорошо. Я закопал шкатулку под кипарисом, сразу за ручьём по левую руку от тропы. Прекрасные каменья теперь покрыты илом и тиной. Ты найдёшь их там, если понадобится. Однако пойдём-ка к дому. Надо хорошенько подкрепиться перед ночным путешествием. Подкрепиться и поспать, моя бедная Тереза, и поспать.

И он посмотрел на меня покрасневшими глазами, горестно качая головой.

Мы шли очень быстро, поскольку он всё время бормотал, что слишком долго отсутствовал и что слуги могут что-то заподозрить. Мы миновали просторную веранду и наконец оказались в полумраке и прохладе дома. Стол был уже накрыт. Дворовые, узнавшие от кормчего о возвращении хозяина, стояли по своим местам и в ужасе, как я увидела, ждали встречи со мной. Отец с каким-то лихорадочным упорством продолжал бормотать что-то о том, что надо спешить, а я сразу же заняла своё место за столом. Не успела я отпустить его руку, как он замер и вытянул руки вперёд, словно пытался что-то нащупать.

– Что это?! – вдруг резко вскрикнул он. – Неужели я ослеп?!

Я бросилась к нему и попыталась усадить его за стол, но он сопротивлялся и оставался стоять на том же месте, открывая и закрывая рот, словно кто-то мешал ему дышать. Затем он вдруг сжал руками виски.

– Голова, моя голова! – взревел он и рухнул оземь, привалившись к стене.

Я слишком хорошо знала, что могло с ним случиться. Я повернулась и попросила слуг помочь ему. Однако они, словно сговорившись, качали головами. Хозяин заходил в болото, твердили они, хозяин должен умереть. Ждать от них помощи было бессмысленно. Как я могла смириться с его страданиями? Кое-как я перенесла его на постель и села рядом. Он лежал не шевелясь, время от времени скрипя зубами и бормоча что-то невнятное. Я смогла разобрать лишь одно слово – «быстрее», которое говорило мне, что даже во время схватки со смертью его не оставляла мысль об опасности, грозившей его дочери. Солнце закатилось, наступила ночь, когда я поняла, что осталась одна на всём белом свете. Что было думать о бегстве, о спасении и о подстерегавшей меня опасности? Рядом с телом последнего близкого мне человека я забыла обо всём, кроме нестерпимой горечи утраты.

Солнце уже часа четыре как взошло, когда появление девушки-рабыни, о которой я уже упоминала, вернуло меня к действительности. Бедняжка была искренне привязана ко мне и со слезами на глазах рассказала о случившемся. С первым лучом зари к нашей пристани причалила лодка, откуда на берег сошли какие-то военные с ордером на арест моего отца, а также какой-то мужчина могучего телосложения, бесцеремонно объявивший остров, плантацию и всех рабов своей собственностью.

– Мне кажется, – закончила свой рассказ девушка, – что это какой-то политик или очень могущественный колдун, поскольку госпожа Мендизабаль опрометью побежала к лесу, едва завидев его.

– Дурочка, – ответила я, – она испугалась именно военных. В любом случае, как она смеет оскорблять наш дивный остров своим присутствием? О Кора! – воскликнула я, вспомнив о своём горе. – Какое дело до этого всего бедной сироте?

– Госпожа, – начала она боязливым шёпотом, – должна напомнить вам о двух вещах. Никогда не говорите так о госпоже Мендизабаль, особенно с цветными, потому что она самая могущественная женщина на земле и её настоящее имя, если кто-то посмеет произнести его, обладает силой воскрешать мёртвых. Что бы вы ни делали, не говорите о ней с бедной Корой. Очень возможно, что она действительно боится полиции, потому и прячется. Я знаю, что вы мне не поверите и станете смеяться, но это чистейшая правда, что она слышит каждое слово, где бы люди его ни произнесли, и ваша несчастная Кора уже давно в её чёрных списках. Госпожа, она смотрит на меня так, что у меня в жилах стынет кровь. Это первое. Второе же заключается вот в чём. Бога ради, запомните, что вы больше не дочь бедного сеньора. Наш добрый хозяин покинул нас, и теперь вы такая же рабыня, как и я. Человек, которому вы принадлежите, зовёт вас; умоляю вас, идите сейчас же! Своей юностью и красотой вы сможете обеспечить себе вольготную жизнь, если будете послушной и обходительной.

Можете себе представить, с каким негодованием я посмотрела на неё. Впрочем, я быстро успокоилась: она ведь говорила так, как надлежит рабыне.

– Ступай, – сказала я ей, – ступай, Кора. Спасибо тебе за добрые слова. Дай мне ещё немного побыть с моим покойным отцом и скажи этому человеку, что я скоро приду.

Она ушла. Я же, повернувшись к смертному одру, обратилась к лежавшему на нём со своим последним посланием.

– Отец! Твоим последним желанием даже в мучительной агонии было то, чтобы твоя дочь избежала бесчестия. Здесь, рядом с тобой, я клянусь, что выполню твою последнюю волю. Как – пока что мне неведомо. Если придётся пойти на преступление, я совершу его. Молю Бога простить нас с тобой и наших обидчиков и прошу у Господа дать мне силы!

Эти слова придали мне решительности: я подошла к зеркалу, быстро поправила волосы, вытерла заплаканные глаза, прочла поминальную молитву по отцу и, изобразив на лице улыбку, вышла из комнаты, чтобы увидеть своего хозяина.

Он пребывал в сильном радостном возбуждении, осматривая дом, когда-то наш, а теперь перешедший к нему. Это был дородный, пышущий здоровьем мужчина средних лет, громогласный, весёлый и весьма бесцеремонный. Если я не ошибалась, то по природе своей он являлся человеком, не чуждым сострадания и добродушия. Но то, с каким блеском в глазах он посмотрел на меня, подсказало мне, что надо держать ухо востро и быть готовой к худшему.

– Это ваша бывшая госпожа? – спросил он рабов.

Услышав утвердительный ответ, он взмахом руки велел им выйти вон.

– Так вот, дорогуша, – продолжил он, – я человек простой, не то что ваши проклятые испанцы. Я настоящий, работящий, честный англичанин. Моя фамилия Коулдер.

– Благодарю вас, сэр, – ответила я, ловко сделав книксен, подсмотренный в своё время у слуг.

– Ну вот, – довольным тоном продолжил он, – это даже лучше, чем я ожидал. Если ты окажешься послушной, то узнаешь, что я очень добрый старикан. Ты мне нравишься, – добавил он, назвав меня по имени, которое он переврал. – У тебя настоящие волосы? – вдруг довольно резко спросил он.

Подойдя ко мне вплотную, он запустил свою пятерню в мою причёску, словно в гриву породистой кобылы, и грубо дёрнул, тем самым развеяв свои сомнения. Я вспыхнула с головы до пят, но сдержала праведный гнев и промолчала.

– Вот так-то лучше, – произнёс он, добродушно ущипнув меня за подбородок. – Тебе не придётся жалеть, что ты досталась старине Коулдеру. Однако шутки в сторону, и перейдём к делу. Штука в том, что твой покойный хозяин оказался бессовестным мошенником и где-то спрятал значительные ценности, которые по праву принадлежат мне. Так вот, учитывая твоё с ним родство, я уверен, что тебе лучше всех известно, что же сталось с этими ценностями. Прежде чем ты ответишь, предупреждаю, что всё моё будущее к тебе расположение зависит от твоей честности. Сам я человек честный и жду того же от своих слуг.

– Так это вы о драгоценностях? – спросила я, понизив голос до шёпота.

– Именно о них, – кивнул он и усмехнулся.

– Тише! – прошептала я.

– Почему это тише? – не понял он. – Я у себя дома, если ты забыла, а вокруг меня – верные слуги.

– Военные уехали? – спросила я и замерла в ожидании ответа, от которого зависела моя жизнь.

– Уехали, – недоумённо ответил он. – А почему ты спрашиваешь?

– Очень жаль, что вы их отпустили, – мрачно сказала я, хотя от радости у меня сердце готово было выпрыгнуть из груди. – Хозяин, мне не должно скрывать от вас правду. Слуги и рабы ненадежны, и здесь давно уже зреет бунт.

– Вот ещё, – вскричал он. – Я никогда в жизни не видел таких добродушных негров.

И всё же он немного побледнел.

– Разве вам не говорили, – продолжала я, – что на острове находится госпожа Мендизабаль? Что с её появлением здесь они не подчиняются никому, кроме неё? Что если нынче утром они встретили вас с должным почтением, то это по её приказу, отданному с умыслом, о котором вы можете только гадать?

– Госпожа Иезавель? – переспросил он. – Ну да, она чертовски опасная особа, её разыскивает полиция, между прочим, за целую череду убийств. И что с того? Известно, что она может помыкать цветными. Но чего ради ей появляться здесь?

– Ради драгоценностей, – ответила я. – Ах, сэр, если бы вы видели эти сокровища: сапфиры, изумруды, опалы, золотистые топазы, малиновые, словно закат, рубины! Поистине бесценные и поражающие взор! Если бы вы видели их, как я и как, увы, она, вы бы поняли грозящую вам опасность и трепетали бы от страха.

– Она их видела! – вскричал он, и по выражению его лица я поняла, что мой дерзкий ход удался.

Я схватила его за руку.

– Мой милостивый хозяин, – начала я, – я всецело принадлежу вам. Мой долг и моя радость в том, чтобы защищать вас и ваши интересы. Послушайте моего совета. Я умоляю вас положиться на мою осмотрительность. Следуйте за мной, но очень осторожно; никто не должен видеть, куда мы направляемся. Я отведу вас к месту, где зарыты сокровища. Когда мы их заберём, нужно немедля двигаться к пристани, плыть на большую землю и не возвращаться на этот опасный остров без роты солдат.

Может ли свободный человек в свободной стране поверить в столь внезапное проявление безграничной верности? Но этот рабовладелец, в течение долгих лет исповедовавший ложные идеалы и потерявший всякое подобие совести, убедил себя в том, что рабство – естественное состояние общества. Поэтому он, словно дитя, попался в расставленную мной ловушку. Он похвалил и поблагодарил меня, сказав, что я обладаю всеми качествами, которые он ценит в слугах. Когда же он начал подробно расспрашивать меня о размерах сокровища, я снова искусно распалила его жадность, и мне без труда удалось уговорить его осуществить мой план без малейшего промедления.

Из небольшого сарая в саду я взяла кирку и лопату, после чего по вившейся среди магнолий тропинке привела хозяина на край болота. Я шла впереди, неся инструменты и время от времени оглядываясь, не видел ли нас кто-нибудь и не шёл ли кто-то за нами. Когда мы подошли ко второй заповедной тропе, я вдруг вспомнила, что забыла мясо, и, оставив мистера Коулдера в тени развесистой пальмы, я вернулась в дом и собрала корзинку с провизией. Предназначалась ли она для него? Мой внутренний голос ответил, что нет. Находясь с ним лицом к лицу, я видела в нём человека, которому принадлежу, словно вещь, и благородная ярость придавала мне сил. Но, оказавшись одна, я почувствовала угрызения совести, терзавшие меня касательно моего плана. Мне хотелось броситься к его ногам, повиниться в своём коварном замысле и увести его от жуткого болота, куда я его заманивала на верную смерть. Но обет, данный над телом покойного отца, возобладал над этой минутной слабостью, и, хотя я побледнела, что могло выдать мои намерения, я твёрдой поступью зашагала к краю болота и с улыбкой на лице попросила Коулдера встать и следовать за мной.

Тропа, на которую мы ступили, была прорублена сквозь непроходимые джунгли, словно туннель. По обеим сторонам от неё и над нашими головами смыкалась густая листва, через которую едва проникали тоненькие лучики света. Стоячий воздух, раскалённый, словно пар, жёг лёгкие и туманил голову обильными испарениями. Толстый слой мха гасил наши шаги, не оставлявшие на нём никаких следов. По обе стороны тропы мимозы высотой в человеческий рост шуршали и шелестели в такт движению моих юбок; в остальном же это гиблое место оставалось неподвижным и безмолвным.

Мы прошли совсем немного, как мистера Коулдера вдруг начало тошнить и он бессильно опустился прямо на тропу. При виде его у меня сжалось сердце, и я вполне искренне стала умолять его вернуться. Что такое горсть алмазов по сравнению с человеческой жизнью? Но он замотал головой и решительно отказался, твердя, что эта ведьма госпожа Иезавель найдёт сокровище, что он честный человек и не позволит себя обманывать. Говоря это и много чего ещё, он тяжело дышал, хватая ртом воздух. Вскоре он поднялся на ноги, заявив, что справился с собой, но, когда мы продолжили свой путь, я увидела, что лицо его изменилось, и заметила первые признаки быстро надвигавшейся погибели.

– Хозяин, – взывала я к нему, – вы бледны как смерть, мне больно это видеть. У вас покраснели глаза, а сам вы весь пунцовый, словно рубины, за которыми мы идём.

– Ну ты, женщина! – гневно проревел он. – Лучше смотри вперёд да себе под ноги! Клянусь Богом, если ты ещё раз выведешь меня из себя своим оглядыванием, я тебе напомню, что моя милость переменчива.

Чуть позже я заметила на земле червяка и прошептала, что от прикосновения к нему можно умереть. Потом я увидела, как большая ярко-зелёная змея быстро переползла через тропу. Я остановилась и с ужасом посмотрела на своего спутника.

– Это могильная змея, – прошептала я. – Она настигает свою жертву, словно гончий пёс.

Но он оставался непреклонен.

– Я исходил много дорог, – заявил он. – Джунгли тут, конечно, страшные, но скоро всё кончится.

– Как? – удивилась я, глядя на него с какой-то странной улыбкой. – Что значит «всё кончится»?

Тут он расхохотался, но как-то неестественно. Мы заметили, что тропа расширяется и идёт вверх.

– Вот! – вскричал он. – Ну, что я тебе говорил? Самое плохое уже позади.

И в самом деле, мы вышли к ручью, который в том месте сужался. Поперёк него лежало поваленное дерево. Однако по обе стороны от нас он тёк по широкому руслу под куполом деревьев и вьющихся лиан. Его грязно-рыжая вода источала зловонные испарения, то и дело на поверхности показывались приплюснутые головы крокодилов, а берега ручья буквально кишели ярко-красными крабами.

– Если мы упадём с этого шаткого мостика, – предупредила я, – то нас мигом сожрут кайманы! Если мы хоть чуть-чуть отклонимся от тропы, то угодим в трясину, где нас подстерегают мириады ползучих гадов и насекомых! Они только и ждут, чтобы наброситься на увязшую в болоте добычу! Куда уж человеку справиться с тысячей облепивших его тварей! И какая жуткая смерть – быть заживо разорванным на куски!

– Ты с ума сошла, девчонка?! – заорал он. – Заткнись и ступай вперёд!

Я снова посмотрела на него, на сей раз покорным взглядом. Он вскинул трость, которую держал в руке, и ударил меня по лицу.

– Вперёд! – заревел он. – Я не намерен целый день ждать смерти в этой грязище из-за какой-то негодной тявкающей рабыни!

Я снесла это оскорбление молча и с улыбкой, но кровь буквально вскипела в моих жилах. Я слышала, как с глухим всплеском что-то упало в воду. И я сказала себе, что это были остатки моей жалости.

На противоположном берегу ручья, куда мы кое-как перебрались, деревья стояли не так плотно, а лианы не сплетались в сплошную стену. Тут и там сквозь густую листву виднелись кусочки неба, а могучие стволы деревьев не так сильно кишели насекомыми. По левую руку от нас стоявший на краю крохотной поляны кипарис сразу бросался в глаза, а тропа расширялась; на самой же поляне громоздились муравейники. Я положила инструменты и корзину у подножия кипариса, где их сразу же облепили муравьи, и снова посмотрела на свою ничего не подозревавшую жертву, лицо которой скрывала густая пелена висевших в воздухе москитов.

– Вот тут то самое место, – сказала я. – Я не научена копать и ради вашего блага умоляю вас отрыть сокровища как можно быстрее.

Он снова устало осел на землю, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Я увидела, что его лицо начинает багроветь так же, как днём раньше у моего отца.

– Мне плохо, – прохрипел он, – очень плохо. Болото как будто хоровод водит вокруг меня, а мошкара прямо ревёт в ушах. У тебя есть вино?

Я налила ему стакан вина, и он жадно осушил его.

– Вам решать, – глухо проговорила я, – стоит ли упорствовать дальше. Это болото проклято.

– Дай мне кирку, – ответил он. – Где зарыты драгоценности?

Я сбивчиво рассказала ему, и он яростно замахал киркой. Стояла нестерпимая жара, вокруг царил полумрак, поскольку солнце едва-едва пробивалось сквозь густую листву, но ему всё было нипочём. Он сразу же взмок, и его лоснящееся от пота лицо облепили насекомые.

– Как это опасно, хозяин, вспотеть в таком месте, – предостерегла я его. – Через открытые поры в вас вольётся лихорадка.

– Это ещё что такое?! – взревел он, на мгновение оставив кирку. – Ты что, хочешь свести меня с ума?! Неужели ты думаешь, что я не знаю, какой опасности подвергаюсь?!

– Я хочу лишь одного, – ответила я, – чтобы вы работали быстрее.

После этого, мысленно перенесясь к смертному одру отца, я начала еле слышно настойчиво повторять одно и то же слово:

– Быстрее, быстрее, быстрее.

К моему удивлению, искатель сокровищ вскоре подхватил мое заклинание, и с каждым всё более слабеющим и неверным ударом кирки он повторял, словно какой-то припев: «Быстрее, быстрее, быстрее». Потом: «Время нам терять нельзя, а болото это проклято, проклято, проклято». Его слова напоминали бред больного лихорадкой. Он перестал потеть, а лицо у него сделалось красно-кирпичного цвета. Показалась крышка шкатулки с сокровищами, но он, казалось, не заметил этого и упорно продолжал долбить землю.

– Хозяин, – сказала я, – вот же они, сокровища.

От этих слов он как будто проснулся.

– Где?! – вскричал он. Увидев шкатулку своими глазами, он добавил: – Неужели это правда? Наверное, у меня кружится голова. Девчонка! – вдруг взревел он таким голосом, интонации которого я уже слышала. – Что происходит? Неужели это болото и впрямь проклято?

– Это могила, – ответила я. – Вы отсюда живым не выйдете. Что же до меня, то я вверяю свою жизнь деснице Господней.

Он рухнул на землю как подкошенный то ли от моих слов, то ли от приступа смертельного недуга. Однако вскоре он поднял голову.

– Ты завела меня сюда, чтобы прикончить, – прохрипел он. – Рискуя собственной жизнью, ты обрекла меня на гибель. Зачем?

– Чтобы спасти свою честь, – ответила я. – Ведь я же вас предупредила. Не я ваш погубитель, а алчное стремление к пригоршне камней.

Он вынул револьвер и протянул его мне.

– Слушай, – начал он, – я мог бы пристрелить тебя прямо здесь. Но я умираю; ничто не спасёт меня, а за мной так много грехов. Боже мой, боже мой, – пробормотал он и посмотрел на меня молящим и жалким взглядом. – Если в ином мире есть суд, то за мной так много грехов.

Услышав эти слова, я бурно разрыдалась, упала перед ним на колени и стала целовать ему руки, моля о прощении, после чего вложила ему в руку пистолет и попросила отомстить за свою смерть. Ведь если бы ценой своей жизни я могла спасти его, то ни секунды бы не колебалась. Однако бедняга твёрдо решил, чтобы я ещё горше раскаивалась в содеянном мной.

– Мне некого и нечего прощать, – произнёс он. – Боже мой, надо же на старости лет сделаться таким дураком! Мне и в самом деле показалось, что я тебе понравился.

Тут его охватила дурнота, глаза его закатились, он прижался ко мне, словно ребёнок, повторяя имя какой-то женщины. Вскоре приступ прошёл, и к нему снова вернулся рассудок.

– Мне нужно написать завещание, – встрепенулся он. – Дай-ка мне мой блокнот.

Я протянула ему небольшую книжечку, и он начал что-то торопливо писать карандашом.

– Сделай так, чтобы мой сын не узнал, – бормотал он. – Мой сын Филипп просто какой-то лютый пёс; сделай всё, чтобы он не узнал, что ты со мной расплатилась. – Вдруг он вскричал, закрыв глаза руками: – Боже, я ослеп! – После чего он хрипло прошептал: – Не оставляй меня крабам!

Я поклялась, что останусь с ним, пока бьётся его сердце, и выполнила своё обещание. Я сидела рядом с ним, как совсем недавно с отцом, но какие страшные мысли одолевали меня! Весь долгий день он медленно угасал. Я же боролась с полчищами муравьёв и тучами москитов, ополчившихся на нас. Настала ночь, гул и треск насекомых и прочих тварей многократно усилился, а во мне ещё не было полной уверенности, что он отошёл в мир иной. Наконец его рука, которую я держала в своей, похолодела, и я поняла, что отныне я свободна.

Я взяла у него блокнот и револьвер, твёрдо решив, что лучше погибну, чем сдамся, подхватила корзину и шкатулку с драгоценностями и пошла в северном направлении. Болото буквально звенело от звуков, издаваемых насекомыми и прочими тварями; даже ночью там бурлила жизнь. Я шла на ощупь сквозь этот оглушительный ночной концерт. Ноги скользили, земля уходила из-под ступней. Прикасаясь к краю стены, образованной пышной листвой, я шла вперёд, словно в лабиринте, каждую секунду боясь наткнуться на змею. Окружавшая меня кромешная тьма мешала мне дышать, словно кляп во рту. Никогда в жизни я не испытывала такого страха, как в ту ночь, и никогда мне не было так легко, когда я почувствовала, что тропа идёт вверх, земля под ногами становится твёрже, а впереди забрезжил серебристый свет луны.

Вскоре я вышла из непролазных джунглей, и меня окружили высокие стройные деревья, камни, чистые ото мха и грязи, и ароматы горных цветов, выпаренные солнечным жаром. Моя негритянская кровь позволила мне выйти невредимой из зловонной и гиблой трясины, и теперь передо мной стояла куда более лёгкая задача – пересечь остров, добраться до бухты и сделать всё, чтобы меня приняли на британской яхте. Ночью не было никакой возможности идти по тропе, про которую мне рассказывал отец. Я искала хоть какие-то знакомые ориентиры и тщетно всматривалась в сиявшие надо мной звёзды, когда откуда-то спереди до меня донёсся далёкий хор голосов, певших какую-то песню.

Сама не знаю почему, я пошла в сторону этих звуков и примерно через четверть часа оказалась на краю большой поляны. Её освещали полная луна и пламя костра. Посреди прогалины стояло низенькое строение, увенчанное крестом. Это оказалась часовня, которую, как я слышала, давным-давно осквернили и использовали как капище для обрядов худу. Прямо у входа шевелилась какая-то тёмная масса. Приглядевшись, я увидела сваленных в живую кучу петухов, кроликов и прочую живность, пытавшихся освободиться от стягивавших их пут. Костёр и часовню плотным кольцом окружали стоявшие на коленях африканцы, мужчины и женщины. Они то воздевали руки к небу, словно прося чего-то, то склонялись в глубоких поклонах. Руки и головы вздымались и опадали, как океанские волны, и всё это сопровождалось монотонным пением. Я стояла, словно зачарованная, зная, что жизнь моя висит на волоске, поскольку я стала свидетелем ритуала худу.

Вскоре дверь часовни отворилась, и оттуда вышел высокий, полностью обнажённый негр, неся в руке нож для совершения жертвоприношений. За ним следовала куда более странная и жуткая фигура – госпожа Мендизабаль, тоже нагая, нёсшая в обеих поднятых на уровень лица руках корзину из ивовых прутьев, полную извивавшихся змей. Она остановилась, а выползшие из корзины змеи обвили её руки. При виде этого толпа пришла в движение, пение сделалось громким и ещё более нестройным. Высокий негр улыбнулся и взмахнул рукой. Пение смолкло, и началась вторая часть кровавого обряда. Со всех сторон к часовне ринулись люди; по взмаху руки они остановились и пали ниц перед жрицей и её змеями, после чего начали выкрикивать свои самые непристойные желания. Чаще всего упоминались смерть и болезни, которые накликались на врагов. Некоторые призывали напасти на своих близких, а один из просящих, которому я не сделала ничего плохого, взывал, чтобы беды обрушились на меня. При каждой мольбе высокий негр с улыбкой брал из шевелившейся кучи птицу или зверька, рассекал его ножом, а останки бросал оземь. Наконец, как мне показалось, настала очередь верховной жрицы. Она поставила корзину на ступеньку, вышла в центр круга, пала ниц перед змеями и начала свою речь таким исступлённым голосом, что у меня кровь застыла в жилах.

– О грозная сила, – начала она, – чьё имя мы не произносим, сила, что несть ни добро, ни зло, но ниже их. Ты, что сильнее добра и могущественнее зла, – тебе я всю жизнь поклонялась и служила. Кто обагрял кровью твои алтари? Кто возносил тебе хвалы? Кто танцевал в твою честь? Кто умертвил своё единородное дитя? Я! – вскричала она. – Я, Метамнбогу! Я называю себя именем своим. Я срываю покров. Я совершу обряд или погибну. Услышь меня, болотная муть, грозовая чернь, змеиный яд, услышь иль погуби! Я получу два дара, о бестелесный, о ужас пустоты, два дара или погибну! Кровь моего бледнолицего мужа. Дай мне её, он враг худу, дай мне кровь его! И ещё один дар, о гонитель слепых ветров, о прародитель мёртвых, о корень растленной жизни! Я старею, я дурнею, моё имя на устах, я гонима отовсюду. Позволь слуге своей расстаться с изнурённым телом, позволь своей верховной жрице вновь обрести красу и стать юной девой, желаемой всеми мужами, как и прежде! О властитель и повелитель, поелику прошу я чуда, не явленного с тех пор, как изгнали нас из родной земли, я приготовила жертву, коей ты возрадуешься, – невинное дитя!

Не успела она закончить, как в толпе раздались громкие одобрительные возгласы. Они становились всё громче, пока не переросли в рёв, когда высокий негр, скрывшийся в часовне, не вышел оттуда, неся тело молодой рабыни Коры. На несколько мгновений меня объяла чёрная пелена. Когда я пришла в себя, Кора лежала на ступенях радом со змеями. Над ней возвышалась исполинская фигура негра. Он занёс свой нож, и в эту секунду я закричала что было сил, умоляя их остановиться во имя Господа.

Толпа людоедов в изумлении замерла. Ещё миг – и они сбросили бы оцепенение, вот тогда бы меня ждала неминуемая гибель. Но Господу было угодно спасти меня. Не успели эти изуверы прийти в себя, как в ночи раздался грохот и налетел сильнейший ветер. Во тьме ослепительно сверкнула молния, и в тот же миг на остров обрушилась гроза, а затем торнадо. Я услышала оглушительный треск, и всё вокруг погрузилось в непроглядную мглу.

Когда я очнулась, уже стоял ясный день. На мне не было ни единой царапины, а с деревьев не упало ни веточки. Сперва я подумала, что торнадо мне приснился. Но я ошибалась: оглядевшись вокруг, я поняла, что чудом избежала гибели. Торнадо пронёсся по лесу, не разбирая дороги. Поодаль по обе стороны стояли целые и невредимые деревья. Однако там, где прошёл торнадо, всё было изломано и искорёжено. Стихия не пощадила ничего и никого: ни деревьев, ни животных, ни людей, ни осквернённой часовни, ни почитателей худу.

Идти по следу торнадо было трудно, почти невозможно, поскольку поваленные деревья представляли собой непреодолимую преграду. Однако мне удалось «форсировать» её, хотя это дорого мне стоило, потому как к концу пути я совсем обессилела. Когда я села передохнуть и перекусить (хвала господу, что я взяла с собой корзину с провизией!), мой взгляд, скользивший по высившейся передо мной стене тропического леса, упал на обгорелый ствол дерева. Да, указующий перст Провидения вновь вывел меня на верную дорогу! Приободрившись, я снова отправилась в путь, не чувствуя под собой ног от охватившей меня радости.

Где-то к полудню я, донельзя устав, оказалась на вершине крутого откоса и взглянула на открывшееся передо мной море. Вдоль всего берега бушевал прибой, поднятый ночным торнадо, а на кромках волн пенились белоснежные барашки. Прямо под собой я увидела бухту, окаймлённую поросшими пальмами утёсами. Невдалеке от берега на волнах качалось судно, сверкавшее свежей краской, такое изящное и элегантное, что моё сердце наполнилось радостью. На мачте развевался британский флаг, и с высоты я видела ослепительно белую обшивку и сверкавшие в солнечных лучах медные части такелажа. Вот, значит, каков был мой спасительный чёлн, и мне оставалось преодолеть последнее препятствие – попасть на борт.

Спустя полчаса я наконец-то выбралась из чащи и вышла к бухте, о чей берег с грохотом разбивались лазурные волны. Яхту от меня скрывал поросший густым лесом мыс, и я довольно долго шла по пустынному берегу, пока не увидела мерно покачивавшуюся на волнах пустую шлюпку, стоявшую в тихой заводи. Я огляделась в поисках её возможного экипажа и у самой кромки деревьев заметила костёр, вокруг которого дремали моряки. Я приблизилась к ним и обнаружила, что большинство из них – негры, хотя среди них было несколько белых. По форменной фуражке и блестящим пуговицам в одном из белых я узнала офицера. Я тронула его за плечо, он тут же вскочил на ноги, а звон его амуниции разбудил остальных. Все они удивлённо уставились на меня.

– Что вам нужно? – спросил офицер.

– Попасть на борт, – ответила я.

Мои слова привели их в полнейшее замешательство, и офицер довольно резким тоном спросил, кто я такая. Я решила скрыть своё настоящее имя до тех пор, пока не увижу сэра Джорджа, и первое, что мне пришло на ум, – назваться сеньорой Мендизабаль. Услышав два этих слова, моряки заволновались. Негры воззрились на меня с неописуемым подобострастием, а белые – с настороженным удивлением и некоторым испугом. Увидев их реакцию, я добавила несколько озорным тоном:

– Если это имя вам ничего не говорит, называйте меня Метамнбогу.

Никогда прежде я не видела в людях столь разительной перемены. Негры взметнули руки кверху точно так же, как минувшей ночью у ритуального костра. Ко мне подбежал один из них, затем второй, оба они рухнули на колени и стали целовать края моего изорванного платья. Когда белый офицер разразился ругательствами и заорал, что они все спятили, цветные подхватили его под руки и оттащили далеко в сторону. Слов я не слышала, зато видела широко раскрытые рты негров и их оживлённую жестикуляцию. Офицер пытался как-то разубедить их: я заметила, что он хохотал и энергично рубил ладонью воздух. Но в конце концов, то ли вняв голосу разума, то ли устав от пустых увещеваний, он сдался. Он подошёл ко мне и учтиво приложил ладонь к козырьку. При этом в его взгляде читалась плохо скрываемая презрительная насмешка.

– Сударыня, – произнёс он, – если вы действительно та, за кого себя выдаёте, то шлюпка готова.

На борту «Неморозы» (так называлась яхта) меня приняли с такими же смешанными чувствами. Не успели мы приблизиться к тому месту, где она изящно вспенивала лазурные волны, как на палубу высыпала вся корабельная команда, состоявшая из негров, белых и желтокожих. Они и находившиеся в шлюпке начали перекликаться на каком-то понятном только им языке. Все смотрели на пассажирку, и я снова увидела, как негры воздевают руки к небу в каком-то страстном восторге и упоении.

Возле трапа меня встретил другой офицер весьма благородной наружности. Лицо его украшали пышные бакенбарды. Я обратилась к нему с просьбой видеть сэра Джорджа.

– Но это не… – начал было он, но осёкся.

– Я знаю, – ответил офицер, доставивший меня на борт. – Но, чёрт возьми, что мы можем поделать? Вы только полюбуйтесь на этих негров!

Я взглянула на палубу, и всякий раз, когда мой взгляд останавливался на темнокожем моряке, он раболепно кланялся и воздевал руки к небу, словно при виде полубогини. Офицер с бакенбардами, очевидно, решил согласиться с мнением своего подчинённого, поскольку стал обращаться ко мне чрезвычайно учтиво.

– Сэр Джордж находится на одном из близлежащих островов, – сказал он, – куда, с разрешения вашей милости, я тотчас отдам приказ отплыть. Ваша каюта готова. Стюард, проводите леди Гревилль вниз.

Итак, у меня появилось новое имя, от чего я пришла в такое изумление, что почти лишилась дара речи. Меня привели в большую и светлую каюту, вдоль стен которой стояли оттоманки и кушетки, а сами стены были увешаны старинным оружием. Стюард осведомился, не последует ли каких-либо распоряжений, но я настолько устала, что смогла лишь жестом приказать ему удалиться, а сама рухнула на пышные подушки. Вскоре я почувствовала, что яхта движется и мы плывём к цели. Мысли мои начали путаться, перед глазами побежали разноцветные круги, и в конце концов я забылась крепким сном.

Когда я проснулась, минули день и ночь и снова настало утро. Окружавший меня мир каким-то странным образом качался вверх-вниз, тревожно звякали драгоценные камни в стоявшей рядом шкатулке, маятник часов описывал причудливые кривые, а сверху доносилось пение матросов и стук канатов о палубу. Я не сразу поняла, что нахожусь на борту яхты, и стала вспоминать трагическую череду событий, в результате которых я оказалась здесь.

Окончательно придя в себя, я спрятала камни, которых, к моему удивлению, никто не тронул, у себя за пазухой. Увидев на столе серебряный колокольчик, я взяла его и позвонила. Тотчас появился стюард, которого я попросила принести что-нибудь поесть. Он принялся накрывать на стол, бросая на меня тревожные взгляды. Чтобы как-то избавиться от неловкости, я спросила его как можно более непринуждённым тоном, всегда ли на яхтах присутствует такой многочисленный экипаж.

– Сударыня, – ответил он, – я не знаю, кто вы. Мне неизвестно, какой безумный каприз заставил вас принять имя и обличье, которые вам не принадлежат. Однако хочу искренне предупредить вас. Не успели мы подплыть к острову…

Его речь была прервана появлением офицера с бакенбардами, который незаметно вошёл в каюту и положил руку ему на плечо. Стюард мгновенно побледнел, лицо его исказилось ужасом, словно заканчивая прерванную фразу.

– Паркер! – рявкнул офицер, указав на дверь.

– Слушаюсь, мистер Кентиш, – поклонился стюард. – Ради всего святого, мистер Кентиш!

С этими словами он пулей вылетел из каюты.

Офицер пригласил меня за стол и принялся играть роль радушного хозяина.

– Позвольте мне наполнить бокал вашей милости, – сказал он и налил мне неразбавленного рома.

– Сударь! – негодующе вскричала я. – Неужели вы думаете, что я стану это пить?

Он расхохотался.

– Ваша милость так изменились, – ответил он, – что я уже ничему не удивлюсь.

В этот момент в каюту вошёл белый матрос, отдал честь мистеру Кентишу и мне, после чего доложил, что замечен парус, который пройдёт очень близко, и что мистер Харленд сомневается, какой флаг поднимать.

– Что, так близко этот парус от острова? – спросил мистер Кентиш.

– Так сказал мистер Харленд, сэр, – отрапортовал матрос, щёлкнув каблуками.

– Всё правильно, – заключил мистер Кентиш. – Передай мистеру Харленду мои поздравления. Если это быстроходный корабль, то пусть поднимет звёздно-полосатый флаг. Если же нет и мы сможем от него оторваться, тогда голландский. Несоблюдение морских обычаев выражается иным способом; вот тогда мы можем не отвечать на приветствие или на сигнал бедствия.

Как только матрос отправился обратно на палубу, я удивлённо повернулась к офицеру и спросила:

– Мистер Кентиш, если это, конечно, ваше настоящее имя, неужели вы стыдитесь своего собственного флага?

– Ваша милость изволит говорить о Весёлом Роджере? – осведомился он совершенно серьёзным тоном и тотчас же расхохотался. – Прошу меня простить, – извинился он, – однако я должен признать, что у вашей милости весьма импульсивный характер.

В нашем дальнейшем разговоре, как бы я ни старалась, мне так и не удалось добиться от него вразумительного объяснения случившемуся, поскольку он искусно уклонялся от ответа.

Пока мы беседовали, «Немороза» шла всё медленнее и медленнее, пока наконец не остановилась. Раздался громкий всплеск – это бросили якорь. Кентиш тотчас же поднялся, предложил мне руку и проводил меня на палубу. Оттуда я увидела, что мы встали на рейде среди множества крохотных каменистых островков, над которыми парили бесчисленные птичьи стаи. Мы стояли у большого, покрытого густым лесом острова; почти у самой пристани притулились несколько низких домиков. Чуть ближе к берегу бросило якорь судно немного меньше нашего.

Не успела я должным образом осмотреться, как на воду спустили шлюпку. Мне помогли сойти в неё, Кентиш сел рядом со мной, и вскоре мы оказались на пристани. За нашей высадкой наблюдала толпа вооружённых субъектов самого зловещего вида, состоявшая из негров и белых. И вновь чернокожие встречали меня с раболепным подобострастием и с воздетыми к небу руками. Появление этой толпы и сам островок, затерянный в морских просторах, начали меня пугать. Сжав руку мистера Кентиша, я попросила его объяснить, что всё это значило.

– Что за вопросы, сударыня? – ответил он. – Вы и сами прекрасно всё знаете.

Быстро проведя меня через толпу, которая следовала за нами на почтительном расстоянии и на которую он то и дело боязливо оглядывался, мистер Кентиш привёл меня к низкому строению, стоявшему посреди захламлённого двора, открыл дверь и попросил войти.

– Но зачем же? – удивилась я. – Я желаю видеть сэра Джорджа.

– Сударыня, – ответил мистер Кентиш зловещим голосом, – довольно околичностей. Я не знаю, кто вы и что вы, однако мне доподлинно известно, что вы не та, под чьим именем выступаете. Но кто бы вы ни были – шпионка, призрак, дьявол или безумная комедиантка, если вы сейчас же не войдёте в дом, я вас прикончу.

С этими словами он опасливо оглянулся на следовавшую за нами толпу негров.

Я поняла, что особого приглашения дожидаться не стоит, и с тяжёлым сердцем повиновалась. Не успела я войти внутрь, как дверь заперли снаружи, вытащив при этом ключ. Вдоль длинных голых стен в беспорядке стояли бочки из-под сахарного тростника и смолы, на полу валялись связки измочаленного каната и прочий мусор. Единственное мутное окошко было крепко зарешечено толстыми железными прутьями.

К этому моменту страх и чувство неизвестности овладели мной настолько, что я отдала бы несколько лет жизни, чтобы снова стать рабыней мистера Коулдера. Так я и стояла, ломая руки, то глядя на захламлённую комнату, то возводя глаза к небесам, когда за оконной решёткой вдруг появилось лицо негра, тёмное как ночь. Он делал мне энергичные знаки, чтобы я приблизилась. Когда я подошла к окну, он разразился страстной тирадой на каком-то варварском наречии.

– Клянусь, что не понимаю ни единого слова! – вскричала я, поднеся руку ко лбу.

– Неужели? – спросил он по-испански. – Велика, велика сила худу! Её разум и тот изменился! Но как же, о верховная жрица, ты позволила запереть себя в эту клетку? Почему ты не призвала рабов на свою защиту? Разве ты не видела, что они готовятся убить тебя? Ведь достаточно одной искры, чтобы этот домик вспыхнул ярким пламенем. О горе! Кто же тогда станет верховной жрицей? Кто же станет творить чудеса?

– Боже мой! – воскликнула я. – Могу я, наконец, увидеть сэра Джорджа? Я должна, должна поговорить с ним! Отведите же меня к сэру Джорджу!

Охваченная ужасом, я упала на колени и стала истово молиться всем святым.

– Вот так дела! – вскричал негр. – Они идут, идут!

И с этими словами его голова исчезла.

– Никогда в жизни не слышал подобной чепухи! – воскликнул чей-то голос.

– Но это же все говорят, сэр Джордж, – ответил голос мистера Кентиша. – Поставьте себя на наше место. Негров было вдвое больше нас. И даю вам слово, сэр, что, учитывая всю блажь, что они вбили себе в головы, я считаю произошедшую ошибку крупным везением.

– Речь идёт не о везении, сударь мой, – возразил сэр Джордж. – Речь об исполнении моих приказов. Можете не сомневаться, Кентиш, что Харленд, вы или Паркер – да нет, все трое! – отправитесь за это на виселицу. Вот моё мнение. А теперь давайте ключ и убирайтесь.

Сразу после этого в замке повернулся ключ, и на пороге возник джентльмен сорока – пятидесяти лет от роду с очень открытым лицом и плотной представительной фигурой.

– Милочка! – обратился он ко мне. – Кто, чёрт возьми, вы такая?

Я сбивчиво и торопливо рассказала ему свою историю. Сперва он слушал меня с неописуемым изумлением, но, когда я дошла до смерти сеньоры Мендизабаль во время торнадо, он чуть было не подпрыгнул до потолка.

– Дитя моё! – вскричал он, заключая меня в свои объятия. – Простите старика, который годится вам в отцы! Давно я не слышал таких добрых вестей, поскольку эта ведьма-мулатка была ни много ни мало моей женой.

Он присел на бочку из-под смолы, словно обессилев от счастья.

– Боже мой! – воскликнул он. – Честное слово, поневоле начнёшь верить в Провидение! Чем я могу служить вам? – осведомился он.

– Сэр Джордж, – ответила я, – я уже богата. Всё, что я прошу, – это вашего покровительства.

– Поймите одно, – с жаром произнёс он, – я никогда больше не женюсь.

– У меня и в мыслях не было говорить об этом! – воскликнула я, не в силах скрыть свою радость. – Мне нужно всего лишь попасть в Англию, прибежище всех угнетённых.

– Ну что ж, – задумчиво произнёс сэр Джордж. – Честно говоря, я перед вами в долгу за это чудесное известие; к тому же отец ваш сделал мне немало хорошего. Теперь, когда я достиг значительного успеха в делах – алмазные прииски, мореходная компания плюс ещё кое-что, я подумываю о том, чтобы выйти из дела и отправиться доживать свой век в Девоншире обеспеченным холостяком. Что ж, услуга за услугу: если вы обещаете держать язык за зубами касательно этого острова, ритуалов у костра и обстоятельств моей несчастливой женитьбы, я доставлю вас в Британию на борту «Неморозы».

Я с радостью согласилась на его условия.

– И вот что ещё, – добавил он. – Моя покойная жена слыла среди негров кем-то вроде колдуньи. Они все уверовали в то, что она воскресла в вашем прекрасном облике. Я попросил бы вас сохранять в них эту уверенность и повелеть им, во имя худу или кого-то там ещё, что я тоже являюсь священной и неприкосновенной особой.

– Клянусь вам, – ответила я, – памятью отца, что я никогда не нарушу этого обещания.

– У меня есть более весомые основания держать вас в узде, чем любая клятва, – ухмыльнувшись, заметил сэр Джордж, – поскольку вы теперь не только беглая рабыня, но и, по вашим собственным словам, обладательница весьма ценного краденого имущества.

Я замерла, словно громом поражённая. Со всей ясностью я представила себе истинное положение вещей. Драгоценности мне больше не принадлежали, однако я твёрдо решила их вернуть, даже если бы это стоило мне свободы, которую я снова обрела. Забыв обо всём остальном и не обращая внимания на глядевшего на меня с самодовольной улыбкой сэра Джорджа, я достала блокнот мистера Коулдера и открыла его на той странице, где умирающий писал своё завещание. Невозможно описать, с каким триумфом и наслаждением я его читала! Ведь моя жертва не только дала мне вольную, но и завещала мне шкатулку с драгоценностями.

Моя история близится к концу. Сэр Джордж и я в образе его воскресшей супруги прошли под ручку сквозь толпу негров, приветствовавших нас радостными криками, и направились к пристани. Там сэр Джордж обратился с речью к своим старым приятелям, в которой он поблагодарил их и попрощался с ними в весьма крепких выражениях, часть из которых я помню до сих пор.

– Если вы, господа хорошие, лишитесь своих денег, – заявил он, – то потрудитесь не обращаться ко мне. Ибо я сделаю всё возможное, чтобы вас прикончить. Если мне это не удастся, я передам вас в руки закона. И не вздумайте меня шантажировать. Я скорее поставлю на карту всё, чем позволю растащить себя по кускам. Я лучше пойду на виселицу, чем отдам хоть пенни таким отпетым негодяям, как вы.

В тот же вечер мы снялись с якоря и взяли курс на Новый Орлеан. Там я упаковала блокнот мистера Коулдера, как священную реликвию, для отправки его сыну и выслала его сыну мистера Коулдера. В течение недели команда получила полный расчёт и сошла на берег, после чего набрали новых матросов, и «Немороза» отплыла на восток, в сторону доброй старой Англии.

Более приятное путешествие трудно себе представить. Сэр Джордж, разумеется, не отличался особой добродетельностью, однако ему нельзя было отказать в жизнерадостности и широте характера, чем он сразу завоёвывал симпатии молодёжи. Он необычайно интересно рассказывал о своих планах на будущее, когда он снова выставит свою кандидатуру на выборы в парламент и обратит свой опыт в области коммерческого мореходства на благо империи. Я спросила, не лишена ли оригинальности его идея о пиратстве на частной яхте. Однако он ответил отрицательно.

– Яхта, мисс Вальдевия, – заметил он, – это плавучая заноза. Кто занимается контрабандой, незаконным ловом рыбы и мелким грабежом на побережье? Экипажи и владельцы яхт. Я лишь немного расширил «сферу деятельности» и честно вам скажу, не только я один.

В конечном счёте мы подружились, как отец и дочь, и, хотя я продолжала держаться на некотором расстоянии, это нисколько не умаляло моего к нему уважения.

Нам оставалось несколько дней пути до Англии, когда сэру Джорджу удалось раздобыть на встречном корабле целую пачку газет. И в тот роковой час мои невзгоды возобновились. Вечером он сидел в каюте, читая вслух новости и отпуская нелестные комментарии по поводу упадка империи и плачевного состояния флота, когда я заметила, что он внезапно переменился в лице.

– Вот это да! – воскликнул он. – Вот уж плохо так плохо, мисс Вальдевия. Вы не вняли здравому смыслу, вы таки отправили тот блокнот сыну этого Коулдера.

– Сэр Джордж, – возразила я, – это был мой долг.

– Ну вот вы и поплатились за свою щепетильность, – заметил он. – И, как это ни прискорбно, я вынужден разорвать с вами все отношения. Этот Коулдер требует вашей выдачи.

– Однако раб, – сказала я, – становится в Англии свободным человеком.

– Да, чёрт возьми! – ответил баронет. – Однако он требует выдать не раба, мисс Вальдевия, а воровку. Он тайком уничтожил завещание и теперь обвиняет вас в том, что вы украли из подлежащего секвестру имения своего отца драгоценностей на сто тысяч фунтов.

Меня охватило такое искреннее негодование и такая горькая печаль, что добродушный баронет поспешил успокоить меня.

– Не отчаивайтесь, – начал он. – Я, разумеется, сразу умою руки. Человек моего положения – баронет, старинный род и всё такое – просто обязан быть разборчивым в своих знакомствах. Однако не забывайте, что я – великодушный старикан, когда меня не злят, и я сделаю всё возможное, чтобы помочь вам выпутаться из неприятностей. Я одолжу вам немного наличных, дам адрес одного из лучших лондонских адвокатов и найду способ незаметно вывести вас на берег.

Он сдержал все свои обещания. Четыре дня спустя «Немороза» под покровом ночи зашла в неприметную бухту на побережье Англии. Шлюпка с гребцами высадила меня на берег в двух шагах от железнодорожной станции. Следуя указаниям сэра Джорджа, я направилась туда. Увидев на платформе скамейку, я уселась поудобнее, закутавшись в мужское пальто на меху, и стала ждать рассвета. Было ещё темно, когда в одном из окон стоявшего напротив здания зажёгся свет, отворилась дверь, из неё вышел привратник с фонарём в руках и подошёл к несчастной Терезе. Он огляделся по сторонам: в предрассветных сумерках он увидел пустую бухту, откуда исчезла причалившая несколько часов назад яхта.

– Кто вы? – спросил он.

– Путешественница, – ответила я.

– И куда вы держите путь?

– В Лондон первым же поездом.

Вот так, словно призрак или возродившийся из пепла феникс, Тереза с полной драгоценных камней шкатулкой оказалась на берегах Альбиона и безмолвно, без биографии и без имени, смешалась с миллионами жителей Британии.

С тех пор я живу на содержание, отпускаемое моим адвокатом, скрываясь в неприметных пансионах, преследуемая агентами с Кубы и не знающая часа, когда утрачу свою свободу и честь.

Коричневый сундук

(окончание)

Её рассказ произвёл на Гарри Десборо мгновенное и всепобеждающее воздействие, поскольку показался ему в высшей степени убедительным. Прекрасная креолка уже являлась для него самым дивным созданием в мире, теперь же она сделалась в его глазах самой романтичной, самой нежной и самой несчастной во всём мире. Он не мог найти слов, чтобы высказать всё, что чувствовал: свою жалость, восхищение и чисто юношескую зависть к человеку, на долю которого выпали такие яркие и опасные приключения.

– О сударыня! – начал он и, после тщетных попыток подобрать нужные выразительные средства для этого обращения, схватил её за руку, сжал в своих ладонях и продолжил с плохо скрываемым жаром: – Располагайте мной, как вам угодно.

В каком-то тумане покинув чертог дивной чаровницы, он странным образом оказался на улице, глядя на серые дома, удивлённо взирая на серых прохожих и чувствуя себя падшим ангелом. Когда он уходил, она ему улыбнулась такой многозначительной и такой прекрасной улыбкой! Она поразила его в самое сердце, и, когда он зашёл в ресторан, где играла музыка, ему показалось, что он вкушал свою трапезу под звуки райских флейт. Мелодию прощальной улыбки подхватили струнные инструменты, они обыгрывали её именно так, как ему хотелось, и впервые за всю свою ничем не примечательную и даже унылую жизнь он вдруг понял, что ему очень нравится музыка.

Два последующих дня прошли в каких-то восхитительных мечтаниях. Он то видел её и удостаивался благосклонного кивка, то не видел вовсе, то снова видел, но на него не обращали внимания. Звук её шагов повергал его в восторг. Он разыскивал и читал книги о Кубе, которая, так или иначе, связывалась с прекрасной креолкой. В гостиной своей хозяйки он обнаружил книгу, в которой описывался точно такой же ураган, что в мельчайших деталях подтверждало, если таковое подтверждение требовалось, правдивость рассказчицы. Вскоре он начал испытывать прелестное чувство первой любви, сопровождаемое сладостными укорами влюблённого в своей самонадеянности. Как мог он, обыкновенный, скучный человек, к тому же без определённых занятий, рассчитывать на расположение создания, сотканного из эфира и пламени, чья жизнь была отмечена такими яркими приключениями? Что ему сделать, чтобы стать достойным её? Как ему доказать свою преданность, чтобы она обратила свой благосклонный взор на ничем не примечательного представителя рода человеческого?

В своей светлой грусти он искал прибежища в пасторальной неторопливости жизни, которой жила близлежащая площадь. Будучи человеком доброго и отзывчивого нрава, он вскоре свёл знакомство с её робкими «завсегдатаями»: окрестными кошками и юными посетителями, что толпились у фасада детской больницы. Там он гулял, размышляя о своих изъянах и величайших достоинствах предмета своего обожания. Время от времени он наклонялся, чтобы ободрить или сказать доброе слово братику или сестрёнке больного ребёнка, со вздохом вспоминая свою королеву, весь свет своей жизни.

Как же ему поступить? Тереза, как он заметил, обычно уходила из дома после полудня. Она, весьма вероятно, могла подвергаться опасности со стороны «посланцев» с Кубы, в то время как присутствие друга способно обратить соотношение сил в её пользу. Тогда каким образом последовать за ней? Если предложить составить ей компанию, она расценит это как навязчивость, открыто следить за ней – значит выказать крайнюю дерзость и нахальство. Он решил действовать более скрытно. Хотя это в какой-то мере претило ему, он был уверен, что справится с этой задачей не хуже бывалого сыщика.

На следующий день он приступил к практическому воплощению своего плана. Однако на углу улицы Тоттнем-Корт-Роуд сеньорита внезапно обернулась и, оказавшись с ним лицом к лицу, воскликнула с радостью и некоторым удивлением:

– Ах, сеньор, а мне, оказывается, иногда везёт! Я как раз искала посыльного.

И, одарив его прелестнейшей из улыбок, она отправила его в Ист-Энд по адресу, который он так и не смог разыскать. Это явилось для странствующего рыцаря горькой пилюлей, однако вечером, когда он вернулся домой совершенно без сил, обескураженный своим фиаско, дама встретила его с дружеской любезностью, уверяя его в том, что это даже к лучшему, поскольку она передумала и пожалела о том, что вообще затеяла подобное дело.

На следующий день, исполненный мужества и решительности, он возобновил свою детективную деятельность, стремясь защищать Терезу даже ценой собственной жизни. Однако его ждало жгучее разочарование. На узкой и тихой Хенвей-стрит она внезапно обернулась и, гневно сверкая глазами, обратилась к нему с такими словами, от которых молодой человек готов был сквозь землю провалиться.

– Как я понимаю, сеньор, вы следите за мной? – негодующе воскликнула она. – И это манеры британского джентльмена?!

Гарри начал рассыпаться в извинениях и оправданиях, клятвенно обещая не докучать ей более своим присутствием, после чего был отпущен, донельзя обескураженный и подавленный. Его детективная карьера оборвалась, так и не начавшись, и он снова начал слоняться по площади или по террасе, снедаемый угрызениями совести и любовным томлением, очаровательным, наивным и вызывающим зависть у старшего поколения. В эти долгие часы, когда он выжидал случая хоть мельком увидеть любимую, ему в голову вдруг пришла мысль, что он вполне может соблюсти приличия, наблюдая за домом. Юную даму иногда навещал лишь один человек – весьма представительный мужчина с бросавшейся в глаза бородой-эспаньолкой. Он как-то подсознательно раздражал Гарри; с течением дней эта антипатия усилилась, и в конце концов он набрался смелости спросить прекрасную креолку, кто это такой. Её ответ поверг его в ещё большее смятение духа.

– Этот джентльмен, – ответила она с вымученной улыбкой, – не стану от вас скрывать, добивается моей руки и ухаживает за мной столь настойчиво, сколь это позволяют приличия. Ну что здесь скажешь? Что делать мне, несчастной и одинокой Терезе! Противостоять или поддаться подобному натиску?

Гарри боялся вымолвить слово. Его охватил острый приступ ревности, и он с трудом совладал с собой, когда откланивался. В тиши своего обиталища он дал волю своему неописуемому отчаянию. Он боготворил сеньориту, однако его до глубины души уязвляла не только мысль о том, что она может связать свою судьбу с другим, но и непоколебимая уверенность в том, что претендент на её руку был её недостоин. С горечью за себя и с радостью за неё он отступил бы, коль скоро она предпочла бы его герцогу, епископу, увенчанному лаврами побед генералу или иному столь же достойному человеку. Он видел себя следующим за свадебным кортежем на значительном удалении. Он видел себя возвращающимся в пустой дом, лишившийся своей жемчужины. И хотя он мог оплакивать свою неразделённую любовь, он знал, что сделает это с достоинством. Однако в данном случае дело повернулось совсем иначе. Этот субъект решительно не был джентльменом. У него была какая-то неуверенная крадущаяся походка, грязные ногти и бегающий взгляд. Его любовь, возможно, служила ему лишь предлогом, а сам он, скорее всего, являлся глубоко законспирированным кубинским агентом!

Гарри поклялся, что развеет эти сомнения, и следующим вечером, примерно во время обычного визита «ухажёра», занял позицию у окна, откуда прекрасно просматривалась вся площадь.

Вскоре к двери подъехал кэб, оттуда вышел человек с бородкой, расплатился с кучером, и Гарри увидел, как он вошёл в дом с коричневой дорожной сумкой на плече. Спустя полчаса он вышел из дома, на сей раз без сумки, и быстрым шагом направился в восточном направлении. Десборо, с той же сноровкой и осторожностью, с какими он следовал за Терезой, пошёл по пятам за её обожателем. Тот начал путать следы, с напускным интересом изучая витрины табачников и торговцев фруктами и разной снедью; дважды он поворачивал вспять, словно что-то забыл, после чего решительным и быстрым шагом пошёл к дверям юридической школы «Линкольне Инн». Наконец в пустынном переулке он развернулся и, подойдя к Гарри с бледным и каким-то постаревшим лицом, в довольно резком тоне осведомился, не имел ли он удовольствия видеть этого джентльмена прежде.

– Имели, сударь, – ответил Гарри довольно смущённым, но достаточно твёрдым голосом. – И не стану отрицать, что я совершенно намеренно иду за вами. Бесспорно, – добавил он, полагая, что оба они думают о Терезе, – вам известны причины этого.

Услышав эти слова, человек с эспаньолкой задрожал, словно паралитик. Казалось, что он от страха лишился дара речи. Он резко повернулся на каблуках и пустился наутёк.

Его поведение так ошеломило Гарри, что он поначалу не мог двинуться с места. Когда же он пришёл в себя и бросился в погоню, он лишь успел заметить, как человек с эспаньолкой вскочил в кэб, который тут же исчез в оживлённом потоке улицы Холборн-стрит.

Озадаченный и обеспокоенный столь необычным происшествием, Гарри вернулся домой на Квин-сквер и впервые за всё время сам постучал в двери к прекрасной креолке. Услышав возглас «Войдите!», он проник внутрь и увидел, что Тереза с довольно печальным видом склонилась над коричневым деревянным сундуком.

– Сеньорита, – начал он, – я сомневаюсь в том, что известный нам обоим человек действительно тот, за которого он вам себя выдаёт. Когда он обнаружил и когда я признал, что следил за ним, он вёл себя совсем не так, как должно честному человеку.

– Ах! – воскликнула она, в отчаянии всплеснув руками. – Дон Кихот, Дон Кихот, вы опять сражались с ветряными мельницами? – Затем она рассмеялась и добавила: – Бедняга! Как вы, наверное, его напугали! Ибо знайте, что кубинские эмиссары уже здесь и вашу бедную Терезу скоро выследят. Даже скромный клерк из конторы моего адвоката может в любой момент оказаться в лапах вооружённых шпионов.

– Скромный клерк! – вскричал Гарри. – Как же так?! Вы же сами мне сказали, что он хочет жениться на вас!

– Мне казалось, что вы, англичане, любите розыгрыши, – спокойно ответила она. – На самом деле он клерк из конторы моего поверенного, и сегодня он принёс мне ужасную новость. Я в безвыходном положении, сеньор Гарри. Вы поможете мне?

При этих сладостных словах сердце молодого человека было готово выскочить из груди. Окрылённый надеждой и готовый к любым испытаниям, он даже забыл возмутиться по поводу розыгрыша со стороны дамы.

– Одно ваше слово! – вскричал он. – Чем я могу служить? Умоляю, скажите мне!

Искренне опечаленная, прекрасная креолка положила руку на сундук.

– Вот здесь, – сказала она, – мои драгоценности, бумаги и туалеты – словом, всё, что связывает меня с Кубой и моим ужасным прошлым. Их нужно тайно вывезти из Англии, или я погибла, как считает мой адвокат. Завтра надёжный человек будет готов принять этот сундук на борт ирландского пакетбота. Проблема в том, что нужно найти кого-то, кто доставит его в порт Холихед, проследит за его погрузкой на корабль и сразу же вернётся в Лондон. Вы возьмётесь за это? Сможете ли вы завтра выехать первым поездом, в точности исполнить все указания, имея при этом в виду, что вокруг вас кишат кубинские агенты, и как можно более непринуждённо, не выдавая своего волнения, оставить сундук в нужном месте и тотчас сойти на берег? Вы возьмётесь за это, чтобы спасти вашего друга?

– Я не совсем понимаю… – начал Гарри.

– Я тоже, – прервала его креолка. – Нам и не надо особенно вникать, коль скоро мы выполняем указания адвоката.

– Сеньорита, – произнёс Гарри серьёзным тоном, – полагаю, что это лишь малая толика того, что я могу сделать для вас, и я с радостью всё выполню. Однако позвольте мне сказать несколько слов. Если в Лондоне вашим ценностям грозит опасность, то скоро в опасности окажетесь и вы сами. И если я верно понимаю план вашего адвоката, то боюсь, что по своём возвращении могу вас здесь не застать. Меня не считают проницательным, и посему я честно выскажу, что у меня на сердце: я люблю вас и не смогу пережить вашего исчезновения. Я не надеюсь на большее, чем стать вашим слугой, и прошу об одном – получить от вас весточку. О, обещайте мне хоть это!

– Получите, – произнесла она, чуть помедлив. – Получите, обещаю вам.

Из-за того, что она говорила совершенно серьёзно, на её лице отразилось смущение и боровшиеся в ней противоречивые чувства.

– Хочу сказать вам, – продолжил Десборо, – что если что-то случится…

– Случится?! – вскричала она. – Зачем вы так говорите?

– Сам не знаю, – ответил он. – Вы можете исчезнуть до моего возвращения, и мы можем долго не увидеться. Я хочу, чтобы вы знали: с того самого дня, когда вы дали мне сигарету, я каждую секунду думаю о вас. Если это пойдёт во благо вам, вы можете смять меня, как клочок бумаги, и бросить в огонь. Я умру за вас с любовью.

– Ступайте! – воскликнула она. – Ступайте сейчас же. У меня мысли путаются. Я едва понимаю, о чём мы говорим. Ступайте, доброй вам ночи, и возвращайтесь целым и невредимым.

Когда он вернулся к себе, молодого человека охватила какая-то боязливая радость. Однако при воспоминании о том, как она внезапно побледнела и стала говорить что-то невнятное, он ощутил предчувствие чего-то недоброго. Любовь повернулась к нему своей трагической стороной, однако какое это имело значение, если она так печалилась их расставанию? Он лёг спать, раздираемый противоречивыми чувствами, и всю ночь ему снилось бледное лицо Терезы, на котором читались её невысказанные мысли. Лишь только занялась заря, как Десборо в ужасе сел на постели. Пора было вставать. Он оделся, наскоро позавтракал холодными остатками вчерашнего ужина и отправился к двери своей повелительницы за сундуком. Дверь была открыта, а внутри царил странный беспорядок: всю мебель сдвинули, оставив в центре комнаты свободное пространство, словно кто-то ходил взад-вперёд, обуреваемый тяжкими раздумьями. Там стоял сундук, на крышке которого лежала записка со словами: «Гарри, надеюсь вернуться до вашего ухода. Тереза».

Он опустился на стул, положил перед собой часы и стал ждать. Она назвала его Гарри. Этого достаточно, подумал он, чтобы наполнить весь день солнечным светом. И всё же беспорядок в комнате смутно тревожил его. Дверь в спальню была распахнута настежь, и, хотя он старался туда не заглядывать, Десборо не мог не заметить, что кровать стояла аккуратно убранной и на ней не спали. Он всё ещё размышлял над тем, что бы это значило, когда стрелки его часов возвестили ему, что пора в путь. Он был человеком слова, поэтому он немедля выбежал на Саутгемптон-Роуд, кликнул кэб и, устроив сундук на переднем сиденье, велел кучеру ехать на вокзал.

Улицы только-только начали просыпаться и являли собой довольно унылое зрелище, так что молодой человек обратил всё своё внимание на молчаливого спутника. К стенке сундука была прибита карточка с надписью: «Мисс Дулан. Багаж в Дублин. Стекло. Не кантовать». Он с грустью подумал, что повелительнице его сердца, возможно, пришлось скрываться под именем мисс Дулан. Глядя на карточку, он почувствовал, как его охватывает чёрная, беспросветная тоска. Спорить с судьбой было бессмысленно; напрасно он пытался отвлечься или насвистывать какую-то песенку, поскольку его не отпускало предчувствие беды. Он выглянул в окно: кэб ехал по пустынным улицам, и его никто не преследовал. Он прислушался: сквозь дребезжание колёс по мостовой, как ему показалось, из сундука доносился тихий ритмичный звук. Он приложил ухо к крышке, и в какой-то момент он уверился, что слышит едва различимое тиканье, однако потом он не смог его уловить, несмотря на все старания. Он посмеялся над собой, но чувство тревоги не отпускало его. Когда кэб наконец остановился, он испытал огромное облегчение и буквально выпрыгнул из него у входа в вокзал.

Вероятно, Тереза не без умысла назначила ему время на полчаса раньше, чем нужно. После того как Гарри вверил сундук носильщику, сидевшему на повозке, он принялся ходить взад-вперёд по платформе. Вскоре открылся киоск, и молодой человек разглядывал книги, когда его схватили за руку. Он резко обернулся, и, хотя лицо дамы было закрыто плотной вуалью, он тотчас узнал в ней прекрасную креолку.

– Где он? – спросила она тоном, который поверг его в изумление.

– Он? – переспросил Десборо. – Кто это – он?

– Сундук. Немедля грузите его в кэб. Я страшно спешу.

Он спешно повиновался, озадаченный этой внезапной переменой, но не смея тревожить её вопросами. Когда подъехал кэб и сундук поместили на переднее сиденье, она задержалась на краю тротуара и поманила его к себе.

– Итак, – быстро прошептала она, – вы должны отправиться в Холихед один. Там вы подниметесь на борт и, если увидите человека в клетчатых брюках и с розовым шарфом на шее, скажите ему, что всё отменяется. Если же вы его не увидите, – тихонько всхлипнула она, – то тогда всё неважно. Итак, прощайте.

– Тереза, – возразил Гарри, – садитесь в кэб, и я поеду с вами. Что-то случилось, – возможно, вы в опасности. Пока я не узнаю всё, даже вы не сможете заставить меня покинуть вас.

– Вы меня не оставите? – спросила она. – О Гарри, сделайте наоборот!

– Не оставлю, – твёрдо заявил он.

Несколько мгновений она смотрела на него сквозь вуаль, затем взяла его за руку и подвела к кэбу.

– Куда поедем? – поинтересовался Гарри.

– Домой, и побыстрее, – ответила она. – Двойной тариф! – крикнула она кучеру.

Не успели они усесться, как кэб буквально вылетел с привокзальной площади.

Тереза устроилась в углу. Всю дорогу Гарри наблюдал, как из-под вуали по её щекам текут слёзы, однако он не смел просить её объясниться. У двери дома на Квин-сквер они вышли. Кучер начал сгружать сундук, который Гарри, радуясь возможности продемонстрировать свою силу, с готовностью принял на плечи.

– Пусть он его увезёт, – прошептала она, – пусть увезёт.

– Я никоим образом этого не допущу, – весело отозвался Гарри.

Расплатившись с кучером, он вслед за Терезой вошёл в дверь, которую она открыла своим ключом. Хозяйка и служанка ушли по своим делам, дом стоял пустым и безмолвным. Когда кэб с грохотом выехал на Глостер-стрит, Гарри начал подниматься по ступеням со своей ношей на плече и услышал то же самое негромкое, приглушённое тиканье. Тереза, шедшая впереди, открыла свою комнату и помогла ему осторожно опустить сундук в углу возле окна.

– Итак, – начал Гарри, – что же случилось?

– Вы не уедете? – внезапно спросила она надломленным голосом и нетерпеливо сжала ладони. – Ах, Гарри, Гарри, уходите! Уходите же и предоставьте меня той участи, которой я заслуживаю!

– Участи? – не понял Гарри. – Вы это о чём?

– Ни о чём, – ответила она. – Сама не знаю, что говорю. Но я хочу побыть одна. Вы можете вернуться нынче вечером, Гарри, вернуться, когда вам угодно, но сейчас оставьте меня, оставьте!

Она вдруг встрепенулась.

– Мне нужно идти, по делу! Вы не можете мне помешать!

– Нет, – возразил Гарри. – Нет у вас никакого дела. Вы чем-то расстроены или находитесь в опасности. Поднимите вуаль и расскажите, в чём дело.

– Ну что ж, – заявила она, сразу взяв себя в руки, – вы не оставляете мне иного выхода.

Когда она подняла вуаль, его взору предстало смертельно бледное лицо с опухшими от слёз глазами, выражавшее решительность, которая победила страх.

– Гарри, – начала она, – я не такая, какой кажусь.

– Вы это уже мне говорили, – ответил он. – Причём несколько раз.

– Ах, Гарри, Гарри! – воскликнула она. – Вы слишком хорошо обо мне думаете! Но вот вам горькая правда. Меня зовут Клара Лаксмор. Я никогда не выезжала в сторону Кубы дальше, чем до курорта Пензанс в графстве Корнуолл. Я всё время обманывала вас и играла вами. Кто я на самом деле, я даже не смею сказать словами. И до самого последнего момента, до нынешней бессонной ночи я не осознавала степень и глубину своей вины.

Молодой человек ошеломлённо уставился на неё. Затем он словно сбросил наваждение.

– Всё сходится, – произнёс он. – Если вы та, кем являетесь по своим собственным словам, то я вам нужен ещё больше.

– Неужели весь мой план пошёл прахом?! – вскричала она. – И ничто не отвратит вас от этого дома смерти?

– Дома смерти? – отозвался он.

– Да, смерти, смерти! В том сундуке, что вы возили по всему Лондону и тащили на своих беззащитных плечах, до поры до времени дремлет страшная сила динамита.

– Боже праведный! – воскликнул Гарри.

– Ага! – взорвалась она. – Ну теперь-то вы сбежите? В любой момент может раздаться щелчок, после которого дом взлетит на воздух. Я была уверена, что Макгуайр ошибся, и нынче утром поспешила к Зеро, который подтвердил мои опасения. Я ясно видела вас, мой любимый Гарри, павшего жертвой моего хитроумного плана. Тогда я поняла, что люблю вас. Гарри, теперь-то вы уйдёте? Избавите меня хоть от одной невинной жертвы?

Гарри промолчал, не отрывая взгляда от сундука. Наконец он повернулся к ней.

– Это адская машина? – прохрипел он.

Её губы шевельнулись в слове «да», которое она не смогла произнести.

С робким любопытством он подошёл к сундуку и наклонился над ним. Из-под крышки доносилось отчётливое тиканье, при звуках которого у Гарри замерло сердце.

– Для кого это предназначено? – спросил он.

– Какая разница?! – вскричала она, схватив его за руку. – Если вы ещё можете спастись, что толку задавать вопросы?!

– Силы небесные! – воскликнул Гарри. – Рядом же детская больница! Эту адскую машину надо остановить любой ценой!

– Слишком поздно! – выдохнула она. – Взрыв уже нельзя предотвратить! Но вы, Гарри… вы, мой любимый… вы ещё можете…

В это мгновение внутри стоявшего в углу сундука послышался щелчок, похожий на звук часового механизма перед боем часа. Какую-то секунду они смотрели друг на друга неподвижным взором. Затем Гарри, одной рукой прикрыв лицо, второй притянул девушку к себе и прижался к стене.

Раздался резкий сухой хлопок, их глаза расширились от ужаса, и, ухватившись друг за друга, словно тонущие, они рухнули на пол. Затем последовал резкий пронзительный свист, как будто пар вырвался из пробоины в котле, и комната наполнилась густым зловонным дымом.

Постепенно он начал рассеиваться, и когда они, трясущиеся и едва владевшие собой, наконец-то смогли сесть, первое, что предстало их изумлённым взорам, был сундук. Он стоял в углу, целый и невредимый, а из-под его крышки пробивались тоненькие струйки пара.

– Ах, бедный Зеро! – вскричала девушка с каким-то истеричным смешком. – Бедняга Зеро! Он этого не вынесет!

Огромный особняк

(окончание)

Сомерсет сразу побежал наверх. Дверь гостиной, вопреки обыкновению, была не заперта. Ворвавшись внутрь, молодой человек увидел сидевшего на диване Зеро. Тот явно пребывал в подавленном состоянии. Рядом с ним стоял нетронутый бокал, что говорило о том, что он погружён в размышления. В комнате царил беспорядок: тут и там валялись коробки и ящики, пол был усеян ключами и прочими частями механизмов, а посреди этого пандемониума лежала дамская перчатка.

– Я пришёл, чтобы положить этому конец! – вскричал Сомерсет. – Или вы сейчас же откажетесь от всех своих планов, или я донесу на вас в полицию, чего бы мне это ни стоило!

– Ах! – ответил Зеро, медленно качая головой. – Вы опоздали, дорогой мой! Я уже оставил всякую надежду и сделался всеобщим посмешищем. Мой круг чтения, – уныло добавил он, – не включал романтические истории, однако я припоминаю выражение, которым можно в точности описать мое теперешнее состояние: «как порванный барабан».

– Что же с вами случилось? – спросил Сомерсет.

– Моя последняя операция, – устало произнёс заговорщик, – обернулась пустышкой и блефом, как и все остальные. Напрасно я смешивал компоненты, напрасно я прилаживал пружины, и теперь я пребываю в таком разочаровании, что не могу видеть никого, кроме вас, дорогой мой. Мои подчинённые обратились против меня. Какие слова мне пришлось сегодня выслушать, какие гневные заявления и какие циничные выражения! Когда она явилась сюда в первый раз, я бы это извинил, поскольку она была растеряна. Однако она вернулась и нанесла мне сокрушительный удар, удар безжалостный. Да, милейший, я испил горькую чашу, ибо речь женщин отличается… не будем об этом! Донесите на меня, если вам угодно, но вы донесёте на мертвеца. Я угас. Как странно, что в один из решающих моментов моей жизни меня преследуют цитаты из непоследовательных и даже предвзятых авторов. Однако, – добавил он, – вот ещё одна: «Всё, всё прощай! Я больше не солдат![6]». Да, дорогой Сомерсет, это конец. Я больше не динамитчик. И как мне, позвольте вас спросить, вкусившему все радости жизни, после этого влачить обывательское существование?

– Невозможно описать, какое я испытываю облегчение, – произнёс Сомерсет, усаживаясь на один из ящиков. – Я начал относиться к вам с некой сентиментальной снисходительностью, к тому же мне претит всякое чувство долга, и по этим двум причинам сказанное вами радует меня. Однако мне кажется, – добавил он, – что в этом ящичке что-то тикает.

– Да, – ответил Зеро столь же усталым голосом. – Я запустил несколько из них.

– Боже правый! – вскричал Сомерсет, вскочив на ноги. – Это адские машины?

– Машины, – горько ответил заговорщик. – Действительно адские! Мне стыдно быть их создателем. Как жаль, – произнёс он, закрыв лицо руками, – что я дожил до этого!

– Безумец! – вскричал Сомерсет, схватив его за плечо. – Как вас прикажете понимать? Вы что, и вправду запустили эти дьявольские механизмы? А нам сидеть и ждать, пока рванёт?

– «Взорвался на своей петарде сам[7]»? – задумчиво отозвался заговорщик. – Странно, ещё одна цитата! Однако мозг мой утомлён. Да, дорогой мой, я, как вы выразились, запустил эти механизмы. На одном из них вы сидите. Он поставлен на полчаса. А вон тот…

– Полчаса! – взревел Сомерсет, дрожа от страха. – Силы небесные, через полчаса!..

– Дорогой мой, к чему так нервничать? – удивился Зеро. – Мои устройства опасны не более чем кубики. Будь у меня ребёнок, он бы ими играл. Видите этот брусок? – спросил он, взяв со стола кусок смертоносной взрывчатки. – Он должен взорваться от прикосновения, и с такой силой, что снесёт половину домов на площади. Теперь глядите! Я бросаю его на пол…

Сомерсет рванулся вперёд и с неизвестно откуда взявшейся силой вырвал брусок из рук Зеро.

– Боже мой! – прохрипел он, вытирая взмокший лоб.

После этого он осторожно, словно новорождённого младенца, перенёс взрывчатку в дальний угол комнаты. Заговорщик уныло наблюдал за его действиями.

– Он совершенно не опасен, – вздохнул Зеро. – Без детонатора он дымит, как табак.

– Скажите мне во имя всего святого, – потребовал Сомерсет, – что я вам сделал или что вы сделали с собой, что вы продолжаете безумствовать? Не ради себя, так хоть ради меня, давайте уйдём из этого проклятого дома, где, признаться, я никак не могу вас оставить. Затем, если вы последуете моему совету и если ваши намерения искренни, вам надо тотчас же покинуть город и никогда не возвращаться к этому страшному занятию.

– Именно в этом, дорогой Сомерсет, и состоит мой план, – ответил заговорщик. – У меня, как сами видите, здесь больше не осталось никаких дел. Как только я соберу саквояж, я попрошу вас разделить со мной скромную трапезу и проводить меня на вокзал, где мы с вами расстанемся навсегда. И тем не менее, – добавил он, с сожалением глядя на ящики, – мне хотелось бы быть уверенным до конца. Я подозреваю, что мои подчинённые могут неверно распорядиться всем этим. Возможно, мои опасения напрасны, но всё же. Можете счесть это слабостью учёного, однако я никогда не поверю, как бы я ни пытался, что мой динамит используют во благо кому-то!

– Даю вам пять минут, – сказал Сомерсет, с ужасом глядя на часы. – Если вы не успеете собраться, я ухожу.

– Только необходимое, – ответил Зеро. – Только самое необходимое, и я буду готов.

Он ушёл в спальню, и через несколько минут, показавшихся несчастному Сомерсету вечностью, вернулся, держа в руке открытый саквояж. Он ступал донельзя размеренными шагами, глядя на столь дорогие ему ящики и идя по гостиной с целью взять с собой какие-то мелочи. Наконец он поднял со стола динамитную шашку.

– Положите на место! – рявкнул Сомерсет. – Если вы мне не лжёте, то вам незачем обременять себя смертоносным грузом!

– Простое любопытство, – рассеянно ответил Зеро и опустил шашку в саквояж. – Всего лишь память о прошлом. Да, о счастливом и блестящем прошлом! Разве вы чужды сентиментальности? Нет? Я нахожу вас весьма скромным. Ну-с, если вам неинтересно дождаться представления…

– Мне не терпится поскорее убраться отсюда! – вскричал Сомерсет.

– Ну что ж, – сказал Зеро, – тогда я готов. Можно сказать, горю желанием… Однако как оставить место великих начинаний?..

Без лишних слов Сомерсет схватил его за руку и потащил вниз. Входная дверь захлопнулась за ними с грохотом, потрясшим опустевший особняк. Продолжая тянуть за собой своего неуклюжего спутника, молодой человек спешно зашагал через площадь в сторону Оксфорд-стрит. Не успели они завернуть за угол сада, как раздался ужасный грохот, сопровождаемый ливнем обломков. Сомерсет успел заметить, как особняк буквально раскололся надвое в вихре пламени и дыма и стремительно обрушился вниз, как подрубленное дерево. В тот же миг взрывная волна швырнула молодого человека наземь. Протерев глаза, он первым делом посмотрел на Зеро. Заговорщик стоял у садовой ограды, прижимая к груди саквояж. Его лица сияло от радости, и молодой человек услышал, как тот бормотал: «Ныне отпущаеши, ныне отпущаеши![8]».

Эффект от взрыва был поистине неописуемым. Площадь Голден-сквер тотчас заполнилась людьми, истошно кричавшими и беспорядочно бегавшими туда-сюда. Воспользовавшись всеобщим замешательством, Сомерсет потащил прочь упиравшегося заговорщика.

– Великолепно, – продолжал бормотать тот, – просто великолепно! Ах, Ирландия, изумрудный остров, настал твой славный час! О мой оклеветанный динамит, ты славно сослужил свою службу!

Внезапно его лицо помрачнело. Он остановился как вкопанный и посмотрел на часы.

– Боже праведный! – вскричал он. – Вот это удар! На семь минут раньше! Динамит превзошёл все мои ожидания, но механизм, коварный механизм снова сыграл со мной злую шутку. Неужели успеху всегда сопутствует неудача? Неужели даже этот праздничный день чем-то омрачится?

– Несусветный осёл! – взревел Сомерсет. – Что вы наделали?! Взорвали дом ни в чём не повинной старухи, переданный единственному человеку, у которого хватило глупости подружиться с вами!

– Вы ничего не понимаете, – напыщенно ответил Зеро. – Это потрясёт Англию до самого основания. Гладстон, язвительный старикашка, затрепещет перед указующим перстом возмездия. И теперь, когда мои устройства доказали свою эффективность…

– Боже мой, я вспомнил! – вырвалось у Сомерсета. – Надо немедленно избавиться от шашки в вашем саквояже. Но как? Вот если бы бросить её в реку…

– Торпеда! – вскричал Зеро, просияв. – Торпеда в Темзе! Великолепно, дорогой мой! Я вижу в вас задатки прирождённого анархиста.

– Верно! – ответил Сомерсет. – Так не пойдёт. Значит, единственный выход в том, чтобы вы забрали её с собой. Идёмте же, и я посажу вас на первый же поезд.

– Нет-нет, дорогой мой! – запротестовал Зеро. – Мне ещё рано сходить со сцены. Дух мой высок, слава моя растёт. Это лучшее, что я сделал, и я явственно слышу овации, ожидающие автора «кошмара на Голден-сквер».

– Мой увлекающийся друг, – заметил молодой человек, – я предоставляю вам выбор: или я сажаю вас на поезд, или я сажаю вас в тюрьму.

– Сомерсет, это так не похоже на вас, – поразился химик. – Вы меня удивляете, Сомерсет.

– Я удивлю вас куда больше у ближайшего полицейского участка, – разъярился Сомерсет, – поскольку я твёрдо решил: или я отправляю вас в Америку вместе с шашкой, или вы отправляетесь в застенок.

– Вы, возможно, упускаете из виду одно обстоятельство, – ответил Зеро как ни в чём не бывало. – Говорю вам как философ, что я не вижу способа, каким вы можете меня принудить. Одной воли, дорогой мой, недостаточно…

– Слушайте, вы! – оборвал его Сомерсет. – Вы ничего не знаете, кроме своей науки, в которой я никогда не был силён. Я, сударь, изучал жизнь, и позвольте вам напомнить, что мне достаточно лишь взмахнуть рукой и крикнуть… прямо здесь, на улице… и толпа…

– Боже мой, Сомерсет! – вскричал Зеро, смертельно побледнев и остановившись. – Боже праведный, что за слова? Такими словами нельзя шутить, честное слово! Жестокая толпа, слепое исступление… Сомерсет, бога ради, идёмте в трактир!

Сомерсет посмотрел на него с живейшим любопытством.

– Весьма интересно, – заметил он. – Так вас страшит подобная смерть?

– А кого она не устрашит? – удивился заговорщик.

– А быть разорванным динамитом, безусловно, представляется вам некой формой эвтаназии? – поинтересовался молодой человек.

– Прошу меня простить, – ответил Зеро, – но я признаю, что ежедневно подвергался подобному риску, и я с гордостью приму подобную кончину, которая большинству людей представляется отвратительной.

– Ещё один вопрос, – добавил Сомерсет. – Вы отвергаете суд Линча? Почему?

– Это убийство, – спокойно ответил заговорщик, при этом удивлённо подняв брови.

– Вопросов больше не имею! – воскликнул Сомерсет. – Слава богу, во мне больше не осталось неприязни. И хотя вы не представляете, с каким бы удовольствием я увидел вас на эшафоте, я с не меньшим удовольствием посодействую вашему отъезду.

– Я не совсем вас понимаю, – сказал Зеро, – однако уверен, что вы руководствуетесь благими намерениями. Что же до моего отъезда, то остался один неразрешённый вопрос. Я остался совсем без денег, то немногое, чем я располагал, погибло в вихре, который историки с удовольствием назовут «кошмаром на Голден-сквер». Вам хорошо известно, что без того, что называют презренными бумажками, невозможно пересечь океан.

– Для меня, – ответил Сомерсет, – вы перестали быть человеком. У меня вы вызываете не больше сострадания, чем половой коврик, однако ваше непритворное смятение заставляет меня воздержаться от крайних мер. До сегодняшнего дня я всегда считал, что тупость смешна. Теперь я понимаю, что это не так. Когда я гляжу на ваше идиотское лицо, смех душит меня, словно смертельная удавка, и мне хочется плакать кровавыми слезами. Что из этого следует? Я начинаю сомневаться и терять веру в скептицизм. Возможно ли, что я верю в добро и зло?! – воскликнул он, словно ужаснувшись своим словам. – Я убедился, что, к своему великому удивлению, стал жертвой ложных представлений о чести. Продолжатся ли эти перемены? Лишили ли вы меня юношеских иллюзий? Должен ли я превратиться в непримечательного обывателя? Но почему я обращаю эти вопросы к деревянному чурбаку? Довольно. Я не смею оставить вас среди женщин и детей. У меня не хватает мужества выдать вас полиции, если этого хоть как-то можно избежать. У вас нет денег – тогда возьмите мои и убирайтесь. И если я ещё раз увижу вас, тот день станет для вас последним.

– В сложившихся обстоятельствах, – ответил Зеро, – я не вижу причин отказываться от вашего предложения. Ваши слова причиняют мне боль, однако они не удивляют меня. Я отдаю себе отчёт в том, что наши взгляды нуждаются в некотором уточнении, я бы сказал, в своего рода «моральной гигиене». А в вашем характере меня восхищает одна черта – ваша полная откровенность. Что же до аванса, то деньги вам переведут телеграфом из Филадельфии.

– Не трудитесь, – заявил Сомерсет.

– Дорогой мой, вы не понимаете, – сказал заговорщик. – Моё руководство примет меня в высшей степени благожелательно, и мои опыты не будут стеснены какими-то жалкими финансовыми трудностями.

– Сейчас, сударь, речь идет о преступлении, – ответил Сомерсет. – Даже будь вы богаты, как Вандербильт, я никогда не унижусь до того, чтобы получить назад деньги, которыми я столь жутко и страшно распорядился. Возьмите их и оставьте себе. Чёрт возьми, за три дня вы превратили меня в древнего римлянина.

С этими словами Сомерсет кликнул проезжавший мимо кэб, который быстро доставил их на вокзал. Там произошёл обмен обещаниями и передача денег.

– Ну вот, – вздохнул Сомерсет, – я выкупил свою честь на последние деньги. И слава богу, что мне не угрожает ничего, кроме голода. Ведь я избавился от всего, что связывало меня с мистером Зеро Джонсом.

– Голода?! – вскричал Зеро. – Дорогой мой, мне больно это слышать!

– Возьмите билет! – приказал Сомерсет.

– По-моему, вы сердитесь, – сказал Зеро.

– Возьмите билет! – прикрикнул на него молодой человек.

Вскоре заговорщик вернулся с билетом и произнёс:

– Что ж, ваши слова бьют так больно, что я не знаю, уместно ли просить вас обменяться рукопожатием.

– Как с человеком – нет, – ответил Сомерсет. – Но я не против пожать вам руку как насосу, качающему яд и нечистоты.

– Весьма холодное прощание, – вздохнул динамитчик.

В сопровождении Сомерсета он начал спускаться на платформу. Там бурлила толпа: поезд на Ливерпуль ждал отправления, на второй путь только что прибыл другой состав. Протиснувшись сквозь людской водоворот, они оказались около киоска, вокруг которого образовалось открытое пространство. Здесь внимание заговорщика привлекла газета «Ивнинг стандард» с аршинным заголовком: «Экстренный выпуск. Взрыв на Голден-сквер». Глаза Зеро вспыхнули от радости. Он ринулся вперёд, шаря в кармане в поисках мелочи, когда его саквояж с размаху ударился об угол киоска. В ту же секунду со страшным грохотом взорвался динамит. Когда дым рассеялся, взору толпы предстал разнесённый вдребезги киоск и в ужасе бежавший прочь продавец. Однако среди дымящихся обломков нельзя было разглядеть ни останков ирландского патриота, ни остатков саквояжа.

В наступившей суматохе Сомерсету удалось выскользнуть на улицу, и вскоре он оказался на Юстон-Роуд. Голова у него кружилась, под ложечкой сосало от голода, а в карманах не было ни гроша. И всё же, слоняясь по улицам, он с удивлением обнаружил, что на сердце у него легко, словно он ощутил сошедшую на него благодать. Он сказал себе, что даже если его ждёт самое плохое, то он станет голодать, утешая себя мыслью о том, что Зеро исчез с лица земли.

Ближе к вечеру он оказался у входа в лавку мистера Годолла. Совсем обессиленный, едва осознавая, что он делает, Сомерсет отворил стеклянную дверь и вошёл.

– Ба! – воскликнул мистер Годолл. – Мистер Сомерсет! Ну-с, как ваше приключение? Вы мне расскажете обещанную историю? Садитесь, прошу вас, и позвольте предложить вам сигару собственного изготовления. А взамен вы порадуете меня захватывающим повествованием.

– Мне сейчас не до сигары, – ответил Сомерсет.

– Конечно, конечно! – согласился мистер Годолл. – Однако позвольте получше разглядеть вас. Мне кажется, что вы изменились. Бедный мальчик, надеюсь, с вами ничего не случилось?

В ответ Сомерсет разрыдался.

Эпилог в курительной

В один из дождливых дней декабря прошлого года, где-то между девятью и десятью часами утра, мистер Эдвард Чаллонер с зонтом над головой появился у входа в курительную на Руперт-стрит. Он был здесь всего лишь однажды, поскольку воспоминания о случившемся после и страх увидеть Сомерсета препятствовали его возвращению. Даже теперь он заглянул внутрь, прежде чем войти. Но покупателей в лавке не было.

Молодой человек за прилавком что-то столь увлечённо писал в блокноте, что не обратил на появление Чаллонера никакого внимания. Однако после того как вошедший пригляделся, ему показалось, что продавец узнал его.

«Боже мой! – подумал он. – Вне всякого сомнения, это Сомерсет!»

И хотя перед ним стоял человек, общества которого он столь ревностно избегал, антипатия каким-то образом сменилась любопытством.

– «Или ротонда с колоннадой рвётся ввысь», – пробормотал продавец, оценивая размер. – А может, лучше сказать «с колоннами ротонда рвётся ввысь»? Так было бы изящнее. Вот в чём горечь творчества: форма безупречна, но при этом почему-то теряется смысл.

– Сомерсет, дорогой мой! – начал Чаллонер. – Что это за маскарад?

– Как? Чаллонер! – вскричал продавец. – Чрезвычайно рад вас видеть. Одну секунду, позвольте мне закончить заключительную строку второй строфы моего сонета. Одну строчку.

Дружески взмахнув рукой, он снова предался служению музам.

– Послушайте, – произнёс он чуть позже, подняв глаза от блокнота, – вы прекрасно выглядите! А как же сто фунтов?

– Я получил небольшое наследство от двоюродной бабки в Уэльсе, – скромно ответил Чаллонер.

– Ах, вот как! – отозвался Сомерсет. – Весьма сомневаюсь в законности наследования. Мне кажется, оно должно было отойти государству. Я сейчас переживаю период увлечения социализмом и поэзией, – виновато добавил он, словно речь шла о лечении на водах.

– Вы и вправду связаны с правящими кругами? – осторожно поинтересовался Чаллонер, избегая слова «лавка».

– Продавец, всего лишь продавец, – ответил Сомерсет, пряча стихи в карман. – Помогаю нашему «Счастливому и Великолепному» старцу. Не угодно ли сигару?

– Я, знаете ли… – начал Чаллонер.

– Ерунда, милейший! – воскликнул продавец. – Мы очень гордимся своей маркой. А старик, позвольте вам заметить, кроме того, что безупречен с точки зрения этики, в буквальном смысле является царственной особой. «De Godall je suis le fervent[9]». Между прочим, Годолл только один такой. Кстати, – добавил он, – как ваши дела на детективном поприще?

– Я даже и не пытался, – сдержанно ответил Чаллонер.

– Ну а я вот пытался, – сказал Сомерсет, – и потерпел сокрушительное фиаско: лишился всех денег и едва не сделался всеобщим посмешищем. Это занятие куда сложнее, Чаллонер, чем кажется на первый взгляд. Впрочем, это относится к любому занятию. Надо проникнуться им до конца или же вовсе не браться за дело. Отсюда, – прибавил он, – и признанное неуважение к водопроводчикам, поскольку нельзя проникнуться сантехническим делом.

– Между прочим, – поинтересовался Чаллонер, – вы всё ещё рисуете?

– Сейчас нет, – ответил Пол, – но подумываю начать играть на скрипке.

Взор Чаллонера, сделавшийся несколько беспокойным при упоминании детективного поприща, на пару мгновений задержался на утренней газете, лежавшей на прилавке.

– Боже мой! – вскричал он. – Вот так штука!

– Что за штука? – спросил Пол.

– Да так, ничего особенного, – отмахнулся Чаллонер. – Просто я встречал человека по имени Макгуайр.

– Я тоже! – воскликнул Сомерсет. – Там что-то о нём?

Чаллонер принялся читать вслух:

«Загадочная смерть в Степни. Вчера произведено дознание по поводу смерти Патрика Макгуайра, предположительно плотника. Доктор Доверинг заявил, что в течение некоторого времени амбулаторно лечил покойного от бессонницы, потери аппетита и нервной депрессии. Доподлинная причина смерти не установлена. Врач полагает, что покойный просто угас. Покойный не отличался умеренностью, что, безусловно, ускорило смерть. Покойный жаловался на подострую малярию, однако свидетель не смог с уверенностью подтвердить этот диагноз. Данными о семье покойного он не располагает. Свидетель полагал, что покойный страдал душевным расстройством, поскольку верил, что является членом преследовавшего его тайного общества. По частному мнению свидетеля, покойный умер от страха».

– Врач совершенно прав! – воскликнул Сомерсет. – Мой дорогой Чаллонер, я испытываю такое облегчение, узнав о его кончине, что я… В конце концов, – добавил он, – негодник это заслужил.

В этот момент открылась дверь, и на пороге появился Десборо. Он был закутан в длинный дождевик с несколькими оторванными пуговицами, в ботинках у него хлюпала вода, а шляпа лоснилась от старости. И тем не менее он являл собой образец весьма довольного жизнью человека. Его встретили удивлёнными и восторженными возгласами.

– А вы пробовали себя на детективном поприще? – поинтересовался Пол.

– Нет, – ответил Гарри. – Хотя я пару раз пытался и оба раза попался. Однако я полагал, что моя… моя жена уже здесь, – добавил он сконфуженно и в то же время гордо.

– Как? Вы женаты? – удивился Сомерсет.

– О да! – подтвердил Гарри. – Причём довольно давно, по крайней мере месяц.

– А как с деньгами? – спросил Чаллонер.

– Хуже не бывает, – признался Десборо. – Мы на мели. Однако при… мистер Годолл обещал кое-что для нас сделать. Это и привело нас сюда.

– А кто была миссис Десборо в девичестве? – спросил Чаллонер тоном светского льва.

– Некой мисс Лаксмор, – ответил Гарри. – Она должна вам понравиться, поскольку она гораздо умнее меня. Она рассказывает замечательные истории – лучше, чем в книгах.

В эту секунду дверь отворилась, и вошла миссис Десборо. Сомерсет громко вскрикнул, узнав в ней юную даму из огромного особняка, а Чаллонер отступил на шаг и выронил сигару, увидев чаровницу из Челси.

– Как? – удивился Гарри. – Вы оба знаете мою жену?

– Полагаю, что я видел её, – несколько ошарашенно ответил Сомерсет.

– Думаю, что я встречалась с этим джентльменом, – раздался дивный голосок миссис Десборо. – Вот только не припомню, где именно.

– Нет-нет, – сбивчиво заговорил Сомерсет. – Не представляю… каким образом… где бы это могло быть. Скорее всего, – добавил он, совладав с собой, – здесь какая-то ошибка.

– Это твои друзья, Гарри? – осведомилась дама. – Не сомневаюсь, что они очень милые люди. Я не припомню, что где-то встречала мистера Чаллонера.

Чаллонер густо покраснел, очевидно, из-за напряжённых поисков остатка сигары.

– Не имел удовольствия, – хрипло проговорил он.

– Ну-с, и что мистер Годолл? – поинтересовалась миссис Десборо.

– Вы та дама, которой он назначил встречу? – начал Сомерсет, заливаясь краской. – Если да, – продолжил он, – то я немедленно доложу о вас.

Продавец приподнял занавеску, открыл дверь и прошёл в небольшой павильон, пристроенный к задней части дома. По крыше мелодично барабанил дождь. На стенах висели карты и репродукции, в углу стоял шкаф со справочной литературой. На столе лежали карты Египта и Судана, а также Тонкинской провинции Китая, из которых торчали разноцветные флажки, показывавшие ход боевых действий. В воздухе висел лёгкий, освежающий аромат изысканного табака; в очаге, топившемся не чадящим углем, а смолистыми поленьями, весело трещал огонь, отражавшийся в серебряных фигурках собак. В этих элегантных своей простотой апартаментах сидел мистер Годолл, задумчиво смотревший на огонь и слушавший стук дождя по крыше.

– А, мой дорогой Сомерсет, – произнёс он. – Неужели вы вчера вечером стали приверженцем очередной политической доктрины?

– К вам дама, сэр, – ответил Сомерсет, снова покраснев.

– Вы видели её, я полагаю? – поинтересовался мистер Годолл и, получив положительный ответ, продолжил: – Прошу меня простить, сударь мой, если я предложу вам подсказку. Вполне вероятно, что дама может пожелать полностью забыть прошлое. Скажу вам как джентльмен джентльмену, слов больше не нужно.

Минуту спустя он принял миссис Десборо с присущей ему учтивостью.

– Я рад, сударыня, приветствовать вас в моём скромном жилище, – начал он. – И для меня явится не только долгом вежливости, но также и огромным удовольствием быть полезным вам и мистеру Десборо.

– Ваше высочество, – ответила Клара, – я должна начать с благодарности. Насколько я наслышана о вас, то вы всегда помогаете попавшим в беду. Что же до моего Гарри, то он достоин всего, что вы сможете для него сделать.

Она умолкла.

– А для себя? – спросил мистер Годолл. – Вы как будто бы хотели продолжить.

– Вы читаете мои мысли, – сказала она. – Что до меня, там всё по-другому.

– Я здесь не для того, чтобы судить людей, – ответил принц, – а уж тем более женщин. Теперь я частное лицо, как вы и миллионы других, однако я до сих пор выступаю на стороне пострадавших. Так вот, сударыня, вы лучше меня знаете, а Богу лучше вас ведомо, сколько зла вы в своё время причинили людям. Я не собираюсь проводить расследование. Меня волнует будущее, и именно о нём я и забочусь. Я никогда не вложу оружие в руки вероломного убийцы и никогда не позволю обогатиться кому-то из развязавших эту необъявленную и крайне жестокую войну. Я говорю несколько резко, однако я знаю цену своим словам. Я постоянно напоминаю себе, что вы женщина, и всегда помню о детях, жизни которых вы угрожали. Женщина, – торжественно повторил он, – и дети. Возможно, сударыня, когда вы сами станете матерью, вы поймёте глубинную суть этой антитезы. Возможно, когда вы ночью встанете на колени у колыбели, вас охватит страх, по силе своей несравнимый с раскаянием или угрызениями совести. И когда дитя ваше мучимо болезнью, вы не сразу преклоните колени перед Господом.

– Вы видите вину, – ответила она, – а не оправдание. У вас никогда не щемило сердце, если вы слышали о страданиях угнетённых? Скорее всего, нет – ведь вы родились на троне.

– Я рождён женщиной, – возразил принц, – и рождён в муках, беспомощный, как и другие младенцы. Я никогда не забывал то, что вы предали забвению. Разве не ваш английский поэт, глядя на Землю со стороны, увидел захваты, манёвры огромных масс войск, боевые корабли в море и гигантские облака пыли, поднятые в битвах могучих армий? И, выискивая причину всех этих потрясений, не он ли заметил в самой сердцевине мать и дитя? Таковы, мадам, мои политические взгляды, а стихи Ковентри Патмора я в своё время приказал перевести на язык моей родной страны Богемии. Да, таковы мои взгляды. Изменить и улучшить, что возможно, не забывая при этом, что человек есть дьявол, обременённый верой в ложные идеалы. И, не произнося напыщенных и благородных словес, не призывая к справедливым и благим деяниям, в меру сил облегчить это бремя.

На несколько мгновений воцарилось молчание.

– Боюсь, сударыня, – продолжил принц, – что вас утомил. Мои принципы строги, как я сам, и они устаревают вместе со мной. Однако я осмелюсь просить у вас ответа.

– Скажу лишь одно, – произнесла миссис Десборо. – Я люблю своего мужа.

– Прекрасный ответ, – согласился принц, – и он оказывает благотворное влияние, однако он совсем не обязательно имеет отношение к жизни.

– Перед таким человеком, как вы, я не стану изображать из себя гордячку, – ответила она. – Чего вы ждёте от меня? Уверена, что не пламенного возмущения. Что я могу сказать? Я совершила многое, в чём не могу оправдаться и чего я никогда не совершу вновь. Что-то ещё? Да, пожалуй: я никогда не обольщалась бестолковой политической риторикой. По крайней мере, я была готова к возмездию. В то время как я вела войну – или сеяла смерть, если сказать проще, – я никогда не обвиняла своих противников в убийстве. Я никогда не испытывала и не притворялась, что испытываю ужас, когда они объявили награду за мою голову. Я никогда не называла полисменов наймитами. Короче говоря, возможно, я совершала преступления, но я никогда не была дурой.

– Довольно, сударыня! – воскликнул принц. – Более чем довольно! Мне весьма отрадно услышать ваши слова, ибо в наш век, когда даже террористы сентиментальны, в моих глазах наибольшим достоинством является ясность ума. Позвольте мне просить вас удалиться, поскольку я слышу звон колокольчика. А это значит, что у порога ждёт мой старый друг – ваша матушка. Совместно с ней я обещаю, что сделаю всё возможное.

Как только миссис Десборо вернулась в курительную, принц открыл входную дверь павильона и впустил миссис Лаксмор.

– Досточтимая сударыня, – произнёс он, – неужели моё лицо так изменилось, что в мистере Годолле вы больше не узнаёте принца Флоризеля?

– Ну разумеется! – воскликнула она, глядя на него в лорнет. – Я всегда считала ваше высочество образцом человека и смею вас заверить, что после постигших вас превратностей судьбы, о коих я узнала с глубоким прискорбием, моё уважение к вам ещё более выросло.

– Я обнаружил это, – ответил принц, – во всех своих знакомых. Сударыня, прошу вас, усаживайтесь поудобнее. Моё дело деликатного свойства и касается вашей дочери.

– В таком случае, – сказала миссис Лаксмор, – можете не утруждать себя словами, ибо я окончательно и бесповоротно решила не иметь с ней ничего общего. Ни слова не желаю слышать в её защиту. Но поскольку я не ценю ничего выше справедливости, полагаю своим долгом объяснить причины моего недовольства. Она бросила меня, пренебрегла моей заботой. Многие годы она якшалась с недостойными в высшей степени субъектами. К тому же, что ещё более усугубляет её вину, она недавно вышла замуж. Я не желаю видеть ни её, ни того, с кем она связала свою судьбу. Я всегда предлагала ей сто двадцать фунтов в год и предлагаю их вновь. В её возрасте я получала столько же.

– Прекрасно, сударыня! – воскликнул принц. – Да будет так! Однако немного отвлечёмся. Каков был доход преподобного Бернарда Феншоу?

– Моего отца? – переспросила пожилая дама. – По-моему, семьсот фунтов в год.

– Вы, полагаю, были одной из?.. – продолжал принц.

– Из четырёх, – последовал ответ. – Нас было четыре дочери, и, как это ни прискорбно, в Англии трудно сыскать более мерзкую семейку.

– Боже мой! – покачал головой принц. – А у вас, сударыня, доход около восьмисот фунтов?

– Не более пятисот, – ответила пожилая дама. – Однако куда это вы клоните?

– К содержанию в тысячу фунтов ежегодно, – с улыбкой ответил Флоризель. – Я не могу позволить вам разделить участь вашего отца. Он был беден, вы богаты. Он тяготился своей бедностью, вы не станете тяготиться богатством. К тому же, сударыня, если вникнуть в суть дела, то у вас с отцом одна точка соприкосновения: у каждого была дочь, известная более своей живостью, нежели чувством долга.

– Меня обманом заманили в этот дом, – заявила старуха, вскочив на ноги. – Но ничего не выйдет. Не все табачники в Европе…

– Ах, сударыня! – прервал её Флоризель. – До моего низложения вы не выражались подобным образом. И поскольку вы столь неодобрительно относитесь к ремеслу, которым я зарабатываю на жизнь, позвольте чисто дружески обрисовать возможное развитие событий. Если вы откажетесь помогать своей дочери, мне придётся поставить даму за прилавок, где она наверняка станет украшением заведения, а ваш зять наденет ливрею и сделается посыльным. Подобный прилив свежей крови удвоит доходы моего заведения, и в знак благодарности я, возможно, помещу фамилию Лаксмор рядом с Годоллом.

– Ваше высочество, – сказала она, – я нагрубила вам, а вы меня перехитрили. Полагаю, что эта дерзкая девчонка где-то рядом. Приведите её.

– Давайте лучше тайком понаблюдаем за ними, – предложил принц, после чего встал и осторожно отдёрнул занавеску.

Миссис Десборо сидела на стуле спиной к ним. Сомерсет и Гарри слушали её с неподдельным интересом. Чаллонер, сославшись на дела, предпочёл удалиться и оставить сомнительное общество чародейки.

– В этот момент, – вещала миссис Десборо, – Гладстон заметил тень своего коварного преследователя. Он чуть было не издал торжествующий возглас, когда…

– Так это же мистер Сомерсет! – прервала её пожилая дама, едва не взвизгнув. – Мистер Сомерсет, что вы сделали с моим особняком?

– Сударыня, – вмешался принц, – позвольте мне предоставить вам объяснения. А пока что встречайте свою дочь.

– Ну, здравствуй, Клара! – сказала миссис Лаксмор. – По всему видно, что я должна назначить тебе содержание. Тем лучше будет для тебя. Что же до мистера Сомерсета, то мне не терпится выслушать объяснения, поскольку происшествие было чрезвычайно забавным, хотя и очень дорогостоящим. В любом случае, – добавила она, кивнув Полу, – я прониклась к этому молодому джентльмену искренней симпатией, а его картины – самые смешные из всех, что мне доводилось видеть.

– Я заказал холодные закуски, – объявил принц. – Мистер Сомерсет, поскольку это ваши друзья, я предлагаю вам сесть за стол. А я пригляжу за лавкой.

Предисловие к библиографическому изданию

1905, издательство «Чарльз Скрибнерз Санз»

Небольшой домик, или шале, под названием «Ла Солитюд», где мой муж прожил, по его словам, лучшую часть своей жизни, весьма любопытным образом выделялся на фоне окружавшего его пейзажа. Он являлся своего рода достопримечательностью города Йера и бросался в глаза благодаря своему расположению у небольшого утёса возле самых ворот старого города. От подножия утёса до калитки нашего сада простирался пологий склон, а дальше он круто вздымался вверх и переходил в почти отвесную скалу, вершину которой украшали живописные руины средневековой сарацинской крепости.

Появление здесь нашего шале явилось результатом посещения его владельцем Парижской выставки 1878 года. Там, среди миниатюрных китайских пагод, турецких мечетей и прочих построек, стояло швейцарское шале, которое настолько приглянулось нашему хозяину, что тот сразу же купил его и распорядился перевезти в Йер, где его заново отстроили. Оно походило на кукольный домик с такими маленькими комнатками, что мы едва могли там повернуться. Однако с веранд открывались прекрасные виды, а рядом располагался большой, густо заросший зеленью сад с извилистыми тропинками и старыми оливами, где гнездились и пели соловьи. С одной стороны нашему взору открывался Иль-д'Ор, а с другой – возвышавшиеся за Тулоном горы. Наша жизнь текла столь тихо и уединённо, что мы почти ничего не знали о событиях в окружавшем нас мире, разве что со слов заезжего британского репортёра. Я помню, что, прежде чем мы узнали о бушующей холере в расположенном всего в трёх милях от нас Тулоне, мы в течение нескольких дней наблюдали низко нависшее над городом тёмное, зловещее облако и ощущали какую-то смутную тревогу. Позже нам рассказали, что в то самое время на улицах Тулона по распоряжению мэра разжигали огромные костры и по ночам люди собирались вокруг них и кружились в вихре языческого танца, неизвестно кем и как вновь привнесённого из глубины веков.

Однако Тулон отличался не только мрачной атмосферой. Я никогда не забуду тот день, когда мы с мужем ехали через плантации роз, из которых производилось эфирное масло. По обе стороны от нас простирались посадки пышно цветущих розовых кустов. От их насыщенного аромата, смешанного с запахом бесчисленных фиалок, кружилась голова. Когда мы спешились на небольшой поляне, где играли солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны деревьев, и журчал прохладный источник, возле которого смеялись и болтали кружевницы в цветастых платьях, мы почувствовали, что нам улыбается счастье.

В Йере мы не поддерживали почти никаких знакомств, за исключением нашего врача доктора Видаля и местного аптекаря-англичанина мистера Пауэлла. От нового города нас отделяли несколько маршей деревянной лестницы, круто спускавшейся прямо на улицу. В двух шагах от неё стояла аптека мистера Пауэлла, что впоследствии явилось для нас благоприятным обстоятельством. Сам аптекарь горел желанием писать. По крайней мере, один его рассказ, довольно неплохой, был напечатан в журнале «Корнхилл». Мне кажется, что моего мужа куда более интересовали успехи мистера Пауэлла на литературном поприще, нежели его собственный роман «Принц Отто», над которым он тогда работал.

Наша жизнь в шале отличалась непритязательной простотой. Готовила я сама, а помогала мне необученная служанка. Кухня была такой крохотной, что я постоянно подвергалась риску или обжечься о плиту, или пораниться об один из торчавших из стены крючьев для сковородок. Когда мы приглашали кого-нибудь к ужину, нашей служанке приходилось подавать блюда поверх голов, поскольку стулья стояли вплотную к стенам столовой, не давая ей пройти. Рынки в Йере отличались разнообразием, там было много прекрасного дешёвого вина, так что мы впервые за всё время смогли жить весьма вольготно, исходя из нашего скромного дохода.

Муж обычно писал с раннего утра до полудня, а я в это время занималась домашними делами. Днём мы вслух читали написанное утром, обсуждали прочитанное и вносили изменения. После этого мы гуляли в саду, слушая пение птиц, и любовались деревьями и цветами или же в сопровождении нашего шотландского терьера взбирались на гору и бродили среди развалин крепости. После ужина мы беседовали или читали друг другу вслух, иногда заходили в гости к мистеру Пауэллу или принимали его у себя.

В то время муж написал статью под названием «Старое кладбище», впоследствии опубликованную вместе с другими очерками в сборнике «Воспоминания и портреты». Скончался один из друзей моего мужа, однако после его смерти вспоминали лишь его многочисленные ошибки, предав забвению сделанное им добро. Муж всегда принимал несправедливость очень близко к сердцу, особенно несправедливость по отношению к безответным усопшим. Он написал очерк, в котором фактически выступал в защиту своего старого друга, а затем, осознав его личностный характер, засомневался, стоит ли его публиковать. В конечном счёте он отослал корректуру сестре своего друга, предоставив ей решать, увидит статья свет или нет. Она ответила требованием незамедлительно её опубликовать. По иронии судьбы, человеку, написавшему «Старое кладбище» и «Защиту отца Дамиена», – в обоих случаях речь шла об «упокоенных в могилах» людях – было суждено в полной мере испытать несправедливое отношение не со стороны врага или незнакомого человека, но со стороны того, кого он со всем основанием считал своим верным другом.

Примерно тогда же до нас дошла информация, что редактор одного печально известного лондонского издания, публиковавший скандальные истории из жизни частных лиц, был привлечён к суду за клевету, признан виновным и приговорён к тюремному заключению. Узнав об этом, мой муж сказал, что это событие нужно отпраздновать. Вечером мы поставили в каждом окне по свече, устроив иллюминацию, и разожгли костёр, приготовленный для этой цели днём. Мой муж, служанка и я взялись за руки и танцевали вокруг костра, крича и смеясь. Затем последовала расплата. В своём радостном возбуждении мы не заметили, что подул холодный северо-западный ветер, и довольно скоро все продрогли до костей.

Назавтра муж слёг с приступом очередной болезни – ишиаса, а вечером случилось кровоизлияние в мозг. Если бы не расположенная поблизости аптека и мистер Пауэлл, к которому я тотчас же обратилась, то мой муж едва бы смог поправиться. Ишиас и приступ апоплексии слишком много для любого смертного, но нас ждали ещё более суровые испытания.

Старый город с его узкими, извилистыми грязными улочками и скрытыми от солнца обветшалыми домами являлся настоящим рассадником болезней. Его тёмные закоулки кишели возбудителями сыпного тифа, оспы, холеры и бог знает чего ещё. На рассвете мы часто слышали, как под окнами грохотали повозки, увозившие из старого города людей в лазареты для заразных больных. За несколько недель до болезни муж написал письмо мэру Йера, в котором указывал на антисанитарию в старом городе, представлявшую постоянную угрозу всему окрестному населению. Он получил благодарственный ответ, в котором говорилось, что улицы города будут незамедлительно убраны самым тщательным образом. Мэр сдержал своё слово в том, что касалось старого города, однако все эти горы застарелого мусора перевезли чуть поодаль и сбросили в одну огромную кучу прямо напротив очаровательного загородного дома под названием «Розовый холм», чей хозяин – англичанин – находился в отъезде. Это было невыносимо, и опасность многократно возросла, поскольку все дороги вели мимо «Розового холма». Снова обратились к мэру, и опять последовал полный лжи ответ. В своём втором письме мой муж, к несчастью, упомянул о том, что проходящая у нашего шале дорога настоятельно нуждается в ремонте. Нас заверили, что зловонную кучу скоро уберут, а дорогу починят и выровняют. В суете и неразберихе, возникшей из-за болезни мужа, я совершенно забыла об обещаниях мэра, но вскоре они сами о себе напомнили непривычно кипучей деятельностью рабочих, которые выстилали нашу дорогу толстым слоем какого-то материала. К своему великому ужасу, я убедилась, что это содержимое кучи, перенесённой от «Розового холма»!

Мэр исчерпал запасы своего либерализма, и мои страстные обращения к нему остались без ответа. Вскоре почти во всех семьях, живших поблизости от дороги, появились больные тем, что врач назвал эпидемической трахомой. Сия чаша не миновала моего мужа, и ему грозила полная слепота. Вот какая участь ждала литератора! Он был вынужден неподвижно лежать в кровати, страдая от ишиаса, с привязанной к телу правой рукой, чтобы избежать повторного приступа апоплексии, временно лишившись из-за неё дара речи, и к тому же с плотной повязкой на глазах! Раньше, когда я находилась на грани отчаяния, он часто говорил мне: «Стоит всего лишь посмотреть на это с другой стороны, как ты увидишь, что всё к лучшему». Когда я попыталась читать ему и вскоре убедилась, что в полумраке комнаты не могу разобрать ни слова, я сказала с горькой иронией: «Вот это и есть лучшее из того, что могло случиться!» К моему сыну, он воспринял мою реплику совершенно серьёзно, ответив: «Вот ведь странно, я только что собирался сказать тебе то же самое». Он продолжил, сказав, что сейчас вынужден отдыхать, чего бы никогда не сделал по собственной воле. «Ты помнишь, – с трудом написал он левой рукой на большом листе бумаги, – что дядя Джордж говорил о так называемом деривативном? Покрыть мои ступни пузырями, чтобы я лежал тихо? Это и есть одна из форм природного деривативного лечения». Потом он обратился ко мне с просьбой, чтобы каждый день я гуляла около часа, пусть даже ходила взад-вперёд у двери, и придумывала историю, которую могла бы рассказать ему после своего возвращения. Получилось что-то вроде сказок «Тысячи и одной ночи», где я была бы Шахерезадой, а он – султаном. Примерно в то же время в Лондоне произошло несколько взрывов; к счастью, большинство из них не привело к жертвам. Я подумала, что историю о динамите и взрывах можно использовать как сюжетную линию, на которую бы нанизывались прочие рассказы. Я начала с рассказа о мормонах, к которому каждый день прибавлялось новое повествование. Шло время, муж постепенно поправлялся и скоро вновь с головой погрузился в работу, так что о «сказках Шахерезады» больше не вспоминали.

После нескольких переездов мы наконец поселились в Борнмуте на юге Англии. О простой жизни в шале не могло быть и речи, и мы с тревогой наблюдали, как наши расходы растут день ото дня. Мой муж старался воплощать в жизнь свой постулат о том, что имущий должен делиться. И когда он получал деньги за новую книгу или другую работу, он сразу составлял список своих нуждавшихся в деньгах друзей. В итоге почти вся полученная сумма поровну делилась между ними. Благодаря подобному дружелюбию, порой переходившему в донкихотство, мы часто оказывались на мели. Деньги раздавались с такой щедростью, что их получатели, полагаю, пришли бы в несказанное изумление, узнай они, как мало мы оставляли себе. Разумеется, мой свёкор всегда был готов помочь нам, однако нам не хотелось делать подарки другим за его счёт.

Когда мы в очередной раз оказались в весьма стеснённых обстоятельствах, нам пришлось искать какой-то сюжет, который можно было бы быстро и без чрезмерных усилий облечь в литературную форму. Мы вспомнили о «сказках Шахерезады» и принялись записывать те из них, что смогли вспомнить. Чтобы дополнить книгу, мой муж добавил к ним ещё один – «Рассказ об адской машине».

Вот так «Динамитчик» сослужил нам двойную службу: сначала – когда скрасил тяжёлую болезнь моего мужа в 1883 году, и чуть позже, когда помог нам пополнить наш оскудевший банковский счёт. Он был напечатан в 1885 году издательством «Лонгман, Грин и Ко.» и получил признание читателей, чем вполне оправдал наши ожидания.

Ф. ван де Г С.

Примечания

1

Dеаг God! The very houses seem asleep; And all that mighty heart is lying still! (из Сонета, написанного на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 года).

2

Еврейское имя: отец царя.

3

Nigger, nigger, never die, Black face and shiny eye (амер. детская считалочка).

4

Статуя XIX века является каменной копией мраморной, выполненной Питером Шимейкерсом и установленной в Вестминстерском аббатстве в 1741 году. Она много раз подвергалась нападению вандалов, отбивавших руки и другие выступающие части. Вновь установлена в сквере после реставрации в 2012 году.

5

Honi soit (старофр.).

6

«Othello's occupation's gone». В. Шекспир. Отелло (пер. Б.Н. Лейтина).

7

«Hoist with his own petard». В. Шекспир. Гамлет (пер. В. Поплавского).

8

Песнь Симеона Богоприимца (лат. Nunc dimittis) – в Евангелии от Луки.

9

«3a Годолла со страстью» (фр).

Content

Роберт Льюис Стивенсон, Фанни ван де Грифт Стивенсон
Динамитчик. Самые новые арабские ночи принца Флоризеля

К читателю

Странная история «Динамитчика»

Пролог в курительной

Приключения Чаллонера

Дамский угодник

Повесть об ангеле-разрушителе

Дамский угодник (окончание)

Приключения Сомерсета

Огромный особняк

Рассказ деятельной пожилой дамы

Огромный особняк (продолжение)

Рассказ Зеро об адской машине

Огромный особняк (продолжение)

Приключения Десборо

Коричневый сундук

Повесть о прекрасной кубинке

Коричневый сундук (окончание)

Огромный особняк (окончание)

Эпилог в курительной

Предисловие к библиографическому изданию 1905, издательство «Чарльз Скрибнерз Санз»

Примечания