Климова Юлия Владимировна

Дом певчих птиц

Часть 1

Кто помнит имя? Нет, не я –

Отметин черных на судьбе не стало.

Другая будет пить теперь отраву,

Плести венок из мертвых роз

И складывать тоску в туман,

Где не сбылось, и где обман

Растет и набирает силу,

Где нет ответа на «помилуй»,

Где каждый день зовет меня.

Петербург. Далекое прошлое…

Холод всегда присутствовал в ее жизни. Он имел разный цвет, запах, вкус и даже разные лица. Он то проникал в дыры износившихся ботинок, то пробирался под тонкую изношенную кофту, то сжимал тощую шею, то смеялся в лицо, демонстрируя кривые желтые зубы. Соня привыкла к нему. Ее ничуть не беспокоили постоянно шмыгающий нос и дрожащие руки с красной потрескавшейся кожей и ломкими ногтями.

«Чем хуже ты выглядишь, тем лучше, – любил говорить Прохор, едко усмехаясь и щурясь. – Толстосумы охотнее расстаются со своими деньжатами, когда видят перед собой костлявого и жалкого сопляка или соплячку. Так что радуйся, что осталась без каши».

Мать бросила Соню три месяца назад на вокзале. Колючий ветер дул в спину, и волосы все время закрывали лицо, фразы улетали, и никак не получалось их ухватить. «Ты мне надоела… надо было сразу отдать тебя в какой-нибудь приют… и не нужно на меня так смотреть, я еще молода, а ты вечно путаешься под ногами… чтоб я тебя больше не видела, сама разберешься…» Соня хорошо запомнила нетвердую, пьяную походку матери и резкий прощальный взмах рукой, будто кто-то дернул ее за локоть. Потом пришел поезд, встречающие и провожающие засуетились на перроне, и первый, пока еще осторожный, укол страха заставил вздрогнуть: «Что будет со мной?..»

Много лет Соня скиталась с матерью от деревни к деревне, от постоялого двора к постоялому двору, но потом они добрались до Петербурга, и в душе вспыхнуло: «Вот она – сказка!» Большой, величественный город с торопливыми экипажами и неспешными прохожими, с высоченными домами и пестрыми лавками, с ароматами сдобы, витающими возле булошных, и веселыми торговцами на рынках. Но оказалось, что жидкий кисловатый суп, купленный за гроши в мрачном трактире неподалеку от кирпичных бань, имеет точно такой же вкус, как и похлебка, отданная из милости в небольшой деревеньке на перекрестке дальних дорог. И холод здесь был все тот же, его мало интересовало, кто перед ним: сытый, хорошо одетый граф или жалкая девочка в тонкой изношенной кофте.

Соня никогда не видела своего отца, и, если верить матери, имя его даже не было известно. Какие уж тут бабушки, дедушки и прочие близкие и дальние родственники… Пожалуй, сиротство тоже имеет вкус – продолжительно горький, без каких-либо смягчающих оттенков.

Но, если у тебя есть мать, ты же не сирота?

Соня не смогла бы уверенно ответить на этот вопрос, особенно покидая вокзал в звенящем одиночестве. Дрожащий страх уже поднимался от щиколоток к коленям, заставлял оглядываться, спотыкаться и нервно облизывать резко пересохшие губы. И, как назло, небо Петербурга темнело, обещая скорый дождь и серое безотрадное будущее, наполненное лишениями и скитаниями.

Где они ночевали в последний раз? Как найти дорогу в тот пропахший рыбой и луком мрачный дом с узкими грязными комнатками? И стоит ли искать, разве там предложат еду и бесплатный ночлег?..

Соне и раньше приходилось выпрашивать милостыню, но теперь, похоже, ее место было именно на паперти. Стоять, опустив голову, и просить немного легче, чем бегать по рынку, приставать к прохожим и настойчиво клянчить: «Дайте монетку, дяденька… Пожалуйста, дайте монетку, тетенька…»

– Почему она оставила меня? Разве я так сильно мешала? – тихо произнесла Соня, вытирая рукавом первую слезу, всхлипывая. Но она все же не зарыдала, отчего-то никогда не получалось плакать долго и судорожно, наверное, в душе давным-давно замерз обжигающий нерв, отвечающий за продолжительную жалость к себе. А такой безутешный плач, возможно, дал бы облегчение на некоторое время.

В тринадцать лет тощая миниатюрная Соня выглядела на десять, и, наверное, это было хорошо: маленьким детям охотнее подают милостыню. А чего еще желать, когда голод сжимает желудок и мешает спать?

Соня знала, что похожа на лягушонка, так во всяком случае часто говорила мать. Большие глаза, большой рот, узкие плечи, руки и ноги – веточки… Иначе и не назовешь. «Единственное, чем тебя одарил Господь – это волосы, – усмехалась мать и почти сразу отворачивалась, мгновенно теряя интерес к дочери. – У твоей бабки были такие же». Но Соня не считала, что ей повезло с волосами: густые, вьющиеся, цвета мокрой глины, они постоянно путались и впитывали устойчивые запахи еды на постоялых дворах и в трактирах. Иногда, они так пахли, что их хотелось немедленно отстричь.

На глаза Прохору Соня попалась довольно быстро, дней через пять.

– Ты пойдешь со мной, – грубо сказал он, схватил ее за руку и потащил за собой.

– Но… – выдохнула в ответ Соня и замолчала, потому что слова застряли в горле, а душу охватил нестерпимый ужас. Кто этот человек? И что он с ней сделает? Высокий небритый мужчина с маленькими бегающими глазками, цепким взглядом, редкими длинными волосами, в помятом сальном пальто никак не мог вызвать даже каплю доверия.

– Я – Прохор, и я теперь твой хозяин. Ясно? – произнес он, перешагивая большую лужу. Соне пришлось подскочить и быстрее перебирать ногами, иначе ее рука попросту бы оторвалась. – И не смей перечить моей матери, она этого терпеть не может. Ты же не хочешь, чтобы однажды я пересчитал твои паршивые ребра?

Соня не хотела, и поэтому отчаянно замотала головой, отчего чуть не потеряла равновесие и не упала. Похоже, судьба уготовила еще одно испытание, и лучше помолиться заранее, вдруг потом уже не будет такой возможности…

Прохор жил в старом трехэтажном доме, где сдавались дешевые комнаты, а на первом этаже за длинными узкими столами можно было выпить и закусить. Двери жалобно скрипели, в оконные щели пробирались сквозняки, ступеньки издавали стоны, крыша привычно впитывала дождевые капли, плесень и сырость ползли по стенам бесформенными пятнами, меняя цвет с серого на коричнево-зеленый. Но постояльцев и случайных гостей это ничуть не беспокоило, их вполне устраивала цена за ночлег и предложенные щи с водкой и хлебом.

– Еще одну притащил? Да сколько можно собирать отребье по подворотням! – сверкнула глазами мать Прохора, когда увидела Соню. Поджав тонкие губы, фыркнув, она принялась гневно тереть один из столов тряпкой, отчего длинные сальные волосы стали раскачиваться и подпрыгивать. – Я устала кормить твоих попрошаек, выгоню всех к чертовой матери!

Как оказалось, на Прохора работали еще пятнадцать детей. Целый день они бегали по улицам и клянчили деньги, а на обед и вечером возвращались и отдавали все до копейки хозяину, получая несколько кусков хлеба, кашу или суп. И горе тому, кто принес слишком мало, кулак у Прохора был тяжелый и бил точно в цель.

Маленькие побирушки жили на чердачном этаже и пользовались дополнительной лестницей, ведущей на задний двор. Им запрещалось приближаться к постояльцам и каждый знал, что лучше не попадаться на глаза Евдокии Семеновне – матери Прохора. «Вместо того, чтобы помогать мне, ты с утра до ночи пьешь! – гневно кричала она на сына, уперев руки в бока. – Хорошо устроился! Почему я должна терпеть твоих грязных поганцев?! Сначала ты говорил, что их будет пять, потом семь, потом десять… А теперь их больше, чем мух на навозной куче!» В ответ Прохор или отмалчивался, или коротко огрызался, но его слабость перед матерью чувствовалась, и было ясно, кто в конце концов уступит или сдастся.

Первое время Соня скучала по прошлой жизни, однако потом борьба за выживание вытеснила из памяти многочисленные дороги, и фраза «Ты мне надоела… надо было сразу отдать тебя в какой-нибудь приют…» перестала звенеть в ушах. Будто Соня родилась и выросла на этом чердаке, будто так было всегда.

Попрошайки Прохора редко общались между собой, лишь холодная ночь заставляла их придвигаться друг к другу поближе в надежде согреться и наконец-то уснуть. Но драки происходили часто, и Соня не всегда понимала, отчего они случаются, вроде минуту назад и не было никакой ругани… Это уже позже она догадалась, что слова здесь вспыхивают спичкой, и порой достаточно лишь одной фразы, чтобы началась возня с глухими ударами, гневным сопением и вскриками. Маленькие попрошайки не прощали обид, и мальчишки, и девчонки умели сжимать кулаки и бесстрашно бросаться в бой на защиту своей тощей, потрепанной чести. И шуметь при этом было нельзя, иначе Прохор, получив очередную порцию недовольства от матери, мог хорошенько наказать.

Самым резким, сильным и отчаянным был рыжий Лешка Соловей. Он выделялся не только цветом волос, но и ростом, умом, а еще цепким недобрым взглядом и особой насмешливо-едкой улыбкой. Даже худоба Лешки казалась устрашающей, и все обитатели чердака старались держаться от него подальше (никто не хотел заполучить фингал под глаз или лишиться зуба). Если у Соловья было хорошее настроение, то по ночам он с тягучим удовольствием рассказывал страшные истории из приютской жизни, и каждый слушатель думал: «Какое счастье, что я попал к Прохору, а не в сиротский дом».

Однажды и Соне досталось от Лешки. Хитрый и ловкий Петька выгреб из ее тарелки всю гущу, оставив только бульон с тремя кругляшами морковки.

– Ты все равно много не ешь, – хохотнул он облизываясь. – Да и суп не очень вкусный… Тебе вполне и водицы хватит.

Но в этот момент Соня смотрела не на веселого и довольного жизнью Петьку, а на Соловья, грозно вырастающего за его спиной. Интуиция подсказала, что через несколько секунд обидчик будет скулить от боли и просить о пощаде. И почему-то чувство вины за это сильно сжало сердце, а затем застучало молоточками в висках быстро-быстро.

Игнорируя страх, Соня замотала головой, качнулась и тихо забормотала: «Не надо, не надо…» А как только Петька обернулся, побледнел и, мгновенно оценив опасность, отскочил в сторону, она инстинктивно устремилась к Лешке и крепко вцепилась в его руку.

– Не бей его! – крикнула она, не узнавая собственный голос. – Слышишь?! Не бей!

Попрошайки перестали стучать ложками о тарелки и замерли, гадая, чем закончится обед.

– Его? Не буду. Теперь не буду, – тихо произнес в ответ Лешка и многозначительно усмехнулся. – Но мне, кажется, я должен объяснить тебе, что никогда не стоит заступаться за того, кто лишил тебя последнего куска хлеба.

Соня уже была знакома с определенными уличными законами, и именно поэтому бросилась спасать Петьку. Да, виноват. И суп жалко. Но до вечера можно потерпеть, голод привычен, ничего страшного.

Разжав пальцы, не опуская рук, Соня сделала испуганный шаг назад. Однако смысла в нем не было, через секунду резкий удар в плечо отправил ее маленькое, худенькое тельце к стене. Из груди вырвался судорожный вздох, ноги мгновенно ослабли, и острые лопатки встретились с полом. Соня сделала попытку повернуться набок и сжаться в комочек, но над ней навис Лешка, и защититься хоть как-нибудь не получилось. Он поднял кулак, готовясь ударить, и замер, встретив взгляд больших, переполненных испугом серо-голубых глаз.

Глава 1

Чемодан я всегда собираю долго и мучительно, он маленький, а сокровищ у меня слишком много. Вот и приходится метаться между бесконечно важным и неимоверно нужным. Я бы, конечно, предпочла объемную спортивную сумку, но бабушка считает, что именно с чемоданом нужно приезжать к отцу. Тогда в его душе будет гораздо больше ответственности, а позже, при расставании, он непременно погрузится в печаль.

«Потому что когда у ребенка впереди дальняя дорога, то нормальному человеку его жалко. Но это нормальному, – часто подчеркивает бабушка. – Тебе уже четырнадцать лет, и можно не сомневаться, отец посадит тебя в автобус, махнет рукой и забудет через пять минут, что у него есть дочь. А чемодан старый, колесики гремят хорошо, до самой совести пробирают…»

Честно говоря, дальняя дорога – это громко сказано.

В магическую силу колесиков я не верила, но ничего не оставалось, как только сократить количество наваленных на кровати вещей в три раза. Что же взять?..

Меня уж точно нельзя назвать модницей. Я всегда предпочитала джинсы, свитера и кроссовки, но в квартире отца никогда не получалось чувствовать себя комфортно, и мне не хотелось бы затевать там стирку, если вдруг на единственную футболку случайно прольется сок или чай. А с учетом моей нервной криворукости, это вполне могло случиться. И как не нервничать, если Маргарита всегда смотрит на меня так, будто перед ней чудо-юдо заморское. Не опасное, но, возможно, несущее на своей шершавой полупрозрачной чешуе бактерии неизлечимых болезней.

«И не смей называть ее мачехой, она не заслуживает даже этого», – обычно напутствует бабушка, однако мне бы и в голову не пришло. Да и наше общение с женой отца обычно сводится к паре дежурных фраз.

Еще мне очень важно взять книги, я бы хотела прочитать «Таинственный остров», и на каникулы, как назло, задали изучить начало правления Петра I, Северную войну, реформы XVIII века и развитие промышленности… Я люблю историю, но куда интереснее самой отыскивать истину в многотомниках, чем зубрить короткие абзацы учебника. Нет, я не слишком умная, и учусь в основном на четверки, но в библиотеке никогда не чувствуется одиночество. Там даже маленькая лестница для верхних полок не скрипит, а разговаривает. Во всяком случае, мне так кажется.

– Я позвонила твоему отцу, он наконец-то определился со временем. – Бабушка зашла в комнату и, глядя на мою кровать, многозначительно покачала головой. Но картина бардака выглядела уже намного лучше, я все же смогла выбрать самое нужное и даже сложила футболки стопкой. – Выезжаешь в три, собирайся быстрее. И чтобы пообедала хорошо, а не как обычно. Учти, борщ будет на столе через десять минут.

Бабушка на всякий случай сдвинула брови, но меня так просто не обмануть, она волновалась перед расставанием и скучала на неделю вперед. Подбородок подрагивал, морщины на лбу стали заметнее, глаза поблескивали от подступивших слез, и в них безошибочно читалось: «Если бы твоя мама была жива… Помоги ж тебе Господь».

Сделав шаг вперед, я остановилась и сдержала душевный порыв – подойти и обнять. Бабушка тогда уж точно расплачется, а лучше, если мой отъезд получится простым и бодрым.

Нет, я не устремлялась в другую страну или в другой город, меня не ждали неспокойные моря, огнедышащие горы, безводные пустыни или бескрайние полынные степи, мне всего-то нужно было проехать на метро минут сорок, пройтись пешком до нужного дома, подняться на седьмой этаж и нажать кнопку звонка: «Здравствуй, папа…» Вот только с бабушкой мы расставались очень редко, и в такие минуты как раз казалось, что впереди и горы, и пустыни, и степи…

– Я провожу тебя до Октябрьской, а до Профсоюзной доедешь сама. Не забудь пижаму, которую я тебе сшила, и теплые носки.

– Уже положила. – Кивнув, я показала на пока еще полупустой чемодан.

Самый большой страх бабушки заключается в том, что она может умереть неожиданно от какого-нибудь сердечного приступа, и тогда я непременно попаду в детский дом, где буду голодна и несчастна. Именно поэтому раз в год я отправляюсь к своему отцу. Он не должен от меня отвыкать, бабушка попросту не позволяет ему этого сделать.

Обычно, для нашего общения отец выбирает весенние каникулы, потому что летом – сезон отпусков и поездок в теплые края, осенью нужно хорошенько отдохнуть от лета, а зимой у папы сплошной Новый год. Не до меня.

«Поверь, это лучше, чем ничего, – обычно объясняет бабушка. – Если вы разучитесь разговаривать друг с другом, то… Твой отец непременно откажется от тебя, как только я отправлюсь в рай».

При подобных разговорах бабушка всегда упоминает рай. Наверное, это слово должно меня успокаивать и настраивать на волну умиротворения. Но, потеряв маму семь лет назад, я пришла к выводу, что в теме смерти нет утешения.

В три часа мы вышли из дома. Колесики чемодана действительно гремели безжалостно, и до автобусной остановки удовлетворение не сходило с лица бабушки. Представляя, как она сейчас мысленно разговаривает с моим отцом, я с трудом сдерживала улыбку. Лекции на воспитательные темы обычно границ не знают, и можно посочувствовать тому, кто попался в бабушкины сети.

Раньше я часто задавалась вопросом, как мама могла выйти замуж за такого человека, но однажды поняла: ей стало жаль его. И, честно говоря, ко мне тоже иногда приходит это липучее чувство, оно застревает где-то под ребрами и дергается, точно маленькая рыбешка. Наверное, странно жалеть высокого, крепкого вполне здорового мужчину, но, как говорит бабушка, женщины в нашем роду всегда были понимающими и добрыми.

Я старалась, правда старалась полюбить отца, но трудно испытывать привязанность к тому, кого видишь один раз в год.

– Веди себя прилично.

– Ладно.

– Ешь, все, что дают.

– Хорошо.

– Доберешься, позвони.

– Обязательно.

Я знала, что бабушке потребовалось много душевных сил, чтобы посадить меня в поезд на Октябрьской, развернуться и уйти. Безусловно, она бы хотела проводить любимую внучку до дома, а еще лучше – до квартиры. Но четырнадцатилетнего подростка необходимо постепенно приучать к самостоятельности. Я в книжке про это читала. И там еще было сказано: «…предоставляйте свободу порциями и наблюдайте за реакцией и поведением ребенком». Мои одноклассницы уже давно разъезжали по Москве, и, честно говоря, мне тоже хотелось.

Выбрав место в углу вагона, я села, пристроила к стенке чемодан, бросила короткий взгляд на закрывающиеся двери и нервно улыбнулась. Сейчас я чувствовала себя не только взрослой, но и особенной. Ощущения, которые трудно объяснить словами. Думаю, такое же разноцветное волнение бывает у птиц, когда они совершают свой первый полет. И будто я сейчас вовсе не в метро, а мчусь на поезде дальнего следования в другую страну, где живут увлекательные приключения и магические тайны. Есть же на свете такие места, и однажды одна из дорог наверняка приведет меня в необыкновенные края.

Но пока я направлялась к отцу.

К сожалению, до Профсоюзной очень мало станций, и они кажутся короткими (не успеешь толком ни помечтать, ни подумать). Я всегда знала, что, если бы не настойчивость бабушки, папа давно бы перестал со мной общаться. Но как раз об этом лучше долго не размышлять, а то еще мозги опухнут…

Около подъезда я отправила бабушке смску: «Все в порядке, я добралась», и потянула чемодан к ступенькам. Самое сложное – произнести первые слова. «Здравствуй…» А дальше что? В общении с отцом никогда не получается выглядеть легкой и беззаботной, а хотелось бы. Так же намного легче.

Весна попросила не торопиться, и я притормозила, глубоко втягивая в легкие свежий ароматный воздух. Что меня ждет? Короткие вежливые разговоры, брокколи и шпинат, диван в гостиной, безрадостные прогулки по магазинам, прерывистый шепот отца и Маргариты. Не знаю, почему они всегда шепчутся… Будто их разговоры – это великие секреты. Вовсе нет. Я как-то подслушала, так там ничего незначащая ерунда. Наверное, я автоматически попадаю под сигнал: «Внимание. В доме чужой!», и папа с Маргаритой переходят на военное положение.

– Здравствуй.

– Привет.

– Ты выросла.

– Ага.

Отправив куртку на вешалку, я вспомнила, что папа просил привезти тапочки, и быстро достала их из чемодана.

– Проходи в гостиную, сейчас будем пить чай с пирожными. Я не мог вспомнить, какие ты любишь: шоколадные или ванильные, поэтому купил и те, и другие.

– Большое спасибо.

Папа пошел в кухню, а я какое-то время смотрела ему вслед. Он тоже за этот год изменился: немного пополнел и стал еще более солидным. Даже если бы я не знала, что Андрей Андреевич Овсянников работает директором производства на мебельной фабрике, я бы непременно угадала в нем начальника.

– Добрый день.

Вздрогнув от неожиданности, оборвав ход мыслей, я повернула голову и увидела Маргариту. Она всегда интересно и стильно одевалась, и сейчас белые джинсы и длинная бордовая рубашка подчеркивали ее красоту и молодость. Три года назад, при первом знакомстве, я внимательно сравнивала нас и пришла к выводу, что нет ничего в чем бы мы были схожи. У Маргариты красивая фигура, а я – кожа да кости, у нее прямые черные волосы, а мои… Пожалуй, цвета мокрой глины. У нее большие кукольные глаза, а у меня миндалевидные. Конечно, сравнивать ребенка и двадцатипятилетнюю ухоженную с головы до ног девушку – глупо, но и сейчас картина точно такая же. Нужно признать, я по-прежнему являюсь весьма тощим экземпляром вселенной.

– Добрый день, – ответила я, и убрала прядь волос за ухо.

По лицу Маргариты нельзя было понять, насколько сильно ее огорчил мой приезд: отнеслась ли она к этому как к рядовому кошмару или речь идет о глобальной катастрофе. Хотя, для меня всегда было большим вопросом, испытывает ли Маргарита такие же чувства, как я и другие люди на планете Земля? Пока не приходилось видеть ее рассерженной или, наоборот, веселой. Но самое удивительное, что жена папы – практикующий детский психолог, и при этом она никогда не улыбается. Хотя, возможно, Маргарита – специалист по тяжелым случаям.

– Дина, мой руки и иди к столу! Марго, ты чай будешь?! – донесся с кухни голос отца.

– Сделай зеленый, я присоединюсь к вам минут через пять, – ответила она, развернулась и скрылась за дверью спальни.

Я не знала, как поступить с чемоданом. При встрече отец обычно говорил: «Мы освободили полку в шкафу, переложи свои вещи». Но сейчас слова не прозвучали, и отчего-то сердце кольнула тревога.

«Колесики грязные, чемодан точно нельзя тащить в комнату», – пронеслась разумная мысль.

От волнения разыгрался аппетит, пирожные оказались вкусные, и я с удовольствием съела три штуки. Маргарита молча пила чай (насколько я знала, она придерживалась правильного питания, и сладкое вообще не ела), папа пил крепкий кофе, к бисквиту на блюдце он так и не притронулся.

– Какие у тебя оценки? Троек нет?

– Пока нет.

– Думаешь, скоро будут?

– Английский мне дается с трудом…

Папа остановил на мне осуждающий взгляд и покачал головой. Только сейчас я заметила, что его виски начали седеть, а брови стали значительно тяжелее.

Тройка по английскому мне вовсе не светила, я даже не знала, почему соврала. Быть может, мне хотелось услышать слова поддержки или помочь отцу с продолжением разговора…

– В нашем роду не было троечников, надеюсь, ты меня не разочаруешь, – выделяя слова, произнес папа и добавил: – Жизнь – штука сложная, и, как известно, выживает сильнейший.

После чаепития я достала из чемодана книгу и устроилась в гостиной на диване. В квартире стояла тишина, и вероятность того, что обо мне вспомнят до ужина, настойчиво стремилась к нулю.

«Самые худшие каникулы в году, – тяжело вздохнув, подумала я, переворачивая страницу. – Скорей бы пролетела эта неделя».

Раньше я пыталась ругать себя за подобные настроения, но теперь вообще не было стыдно. В доме отца и Маргариты мне всегда было холодно, я даже спала в носках, натянув одеяло до подбородка. И этот холод не имел ничего общего с температурой воздуха.

Отец зашел в гостиную через полчаса, и по его сжатым губам я сразу поняла, что предстоит непростой разговор. «Наверное, опять всплывет тема оценок… Нужно было сказать, что дневник буквально сияет от пятерок, и учителя не перестают меня хвалить».

Усевшись ровнее, я сделала вид, будто не чувствую напряжения, но позвонки заныли, а интуиция прошептала: «Готовься…»

– Читаешь? Молодец! – произнес папа с незнакомой и потому неожиданной легкостью. Подхватив стул, он поставил его рядом с диваном, сел и положил ногу на ногу. – Хочу с тобой поговорить, но сначала пообещай, что ничего не расскажешь бабушке. Мария Петровна может разволноваться, а мы же с тобой не хотим, чтобы ее мучило повышенное давление. Правда? Ты уже взрослая и сама вправе принимать многие решения. – Подавшись вперед, папа приподнял брови, точно желал поторопить меня, и уточнил: – Обещаешь?

Наверное, используя наигранный дружеский тон, он пытался меня приободрить, но перемена была настолько удивительно-странной, что я, наоборот, испугалась. А ответ я могла дать лишь один, особенно если учесть, что любопытство потихоньку начинало ерзать в душе.

– Да.

– Отлично! – Откинувшись на спинку стула, папа неторопливо провел ладонью по волосам и продолжил уже другим тоном, спокойным и деловым: – Видишь ли, Дина… – Он немного помолчал, будто подбирал слова. – Маргарита готовит большой и важный проект, и это, бесспорно, огромная ответственность и не менее огромный труд. Речь идет об участии в международном форуме, думаю, ты представляешь масштабы подобного мероприятия. И сейчас Маргарите нельзя отвлекаться или тратить время на что-либо другое… К тому же, когда внимание сконцентрировано, любой шум становится досадным раздражителем и расшатывает нервную систему. Естественно, это происходит само собой, и виноватых нет ни с той, ни с другой стороны. Мы с тобой должны понять, в какой ситуации находится Маргарита, и даже, как близкие люди, обязаны ее поддержать. Но что возможно сделать, как поступить правильно? – наклонив голову набок, папа вопросительно посмотрел на меня и сразу сам дал ответ: – А мы можем создать Маргарите комфортные условия для работы.

– Да, конечно, – на всякий случай произнесла я, гадая, в какую сторону потянется разговор дальше. Если нужно, я могу точить карандаши, отвечать на телефонные звонки, печатать большие и маленькие тексты, но очень трудно представить, что хоть какое-то мое участие потребуется Маргарите. А вести себя тихо – без проблем, да меня особо никогда и не слышно.

– И так случилось, что у тебя есть прекрасная возможность помочь сразу двум людям. Дело в том, что у Ларисы Григорьевны, моего заместителя, есть сын. Вчера он уехал по своим археологическим делам… Далеко. Не помню точно куда… – Отец нахмурился, а затем шумно выдохнул и нервно махнул рукой. – Не важно. В его квартире есть цветы, их нужно поливать. И еще осталась канарейка… или кенар… Короче, птицу нужно кормить. Я предлагаю тебе пожить у сына Ларисы Григорьевны. Уж она тебе будет очень благодарна! Ездить через всю Москву и ухаживать за канарейкой ей весьма затруднительно. И, если ты согласишься, Маргарита сможет готовить проект в абсолютной тишине, ничто не помешает ей сосредоточиться. На мой взгляд, это отличное предложение, ты наверняка давно мечтаешь о самостоятельности. Каникулы же созданы именно для того, чтобы отдыхать. Вот и отдохнешь от школы и взрослых. – Папа улыбнулся, будто на меня действительно свалилась удача, и спросил: – Так что мне ответить Ларисе Григорьевне? Ты согласна?

Хотела бы я видеть свое лицо в этот момент. Наверное, оно вытянулось и стало походить на дыню, глаза округлились, а кожа от душевного потрясения покрылась красными пятнами. Папа отправлял меня жить в чужую квартиру. Одну… И я догадывалась в чем тут дело. Он редко со мной общался и, похоже, пропустил тот момент, когда я выросла и перестала быть ребенком, которого легко обмануть. Теперь я умная. Ну, почти.

Голодная канарейка.

Вообще-то, Лариса Григорьевна могла бы забрать ее к себе домой, чтобы не тратить время на дорогу. Или, в крайнем случае, я бы могла съездить к ее сыну и покормить птицу. А потом бы вернулась.

Сердце уколола боль обиды: папа, скорее всего, заранее взял ключи, а в соседней комнате Маргарита с нетерпением ждала, когда же я уберусь из квартиры. Поэтому мне и не предложили разобрать чемодан.

– Да, согласна, – ответила я и добавила тише: – канарейки, наверное, много едят, и их нужно часто кормить.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Соня понимала, что лучше бы зажмуриться и именно так, в темноте, принять боль. Но ледяной взгляд Лешки, кривая едкая усмешка на его тонких губах парализовали и закрыть глаза не получилось.

Она много раз видела, как Соловей, не слишком раздумывая, размахивался и молниеносно бил в ухо, плечо, живот или в грудь… И вот теперь пришел ее черед узнать силу удара. Лешка худой, как и все попрошайки, но такое чувство, будто внутри у него не вены, а прочные веревки, а мышцы – из камня и металла.

«Бей! Скорее бей! Я не могу больше ждать!» – отчаянно пронеслось в голове, и Соня сжала губы, стараясь сдержать рвущийся на свободу страх.

На чердаке стояла звенящая тишина и, наверное, именно поэтому голос Прохора прозвучал оглушающе:

– Какого дьявола?! Что встали и рты раззявили?!

Соня не сразу поняла, что ее, лежащую на полу, с лестницы не видно. Да и маленькие попрошайки давно повскакивали со своих мест и встали полукругом, чтобы лучше видеть Соловья и его очередную жертву.

– Поднимайся, – тихо приказал Лешка и, схватив Соню за локоть, быстро и ловко поставил ее на ноги. – И даже не думай ябедничать.

Предупреждение было лишним, никто в здравом уме не посмел бы пожаловаться на Соловья. И кому жаловаться? Здесь нет того, кто выслушает, рассудит по справедливости и защитит.

Поймав очередную усмешку Лешки, Соня облизала пересохшие губы, сделала несколько шагов к столу и наконец увидела Прохора. Обычно в это время он уже тянулся к бутылке, его походка становилась нетвердой, длинный нос, покрытый пигментными пятнами, краснел, глаза бегали, речь наполнялась бранными словами. Но сейчас Прохор казался трезвым, и отчего-то это вызвало волнение в груди. Вытянув шею, Соня увидела и Евдокию Семеновну, шествующую за сыном с недовольным выражением лица.

– Насобирал всякий мусор по улицам, – проворчала она, проходя мимо попрошаек. – Ни одной нормальной рожи. Куда уж им петь!

Но Прохор даже не повернулся к матери. Остановившись посреди комнатенки, уперев руки в бока, немного помолчав, он неожиданно гаркнул: «Построились!», и, прочистив коротким кашлем горло, плюнул на пол.

Дети пришли в движение, засуетились, и Соня сама не поняла, как опять оказалась рядом с Лешкой.

– Чего это они вдвоем приперлись, – процедил сквозь зубы Соловей и сморщился, демонстрируя неприязнь. – Лучше б еще пожрать принесли.

«Наверное, выгнать кого-то хотят», – не решаясь ответить вслух, подумала Соня и уловила дрожь в коленях. Да, жили они здесь плохо, но неизвестность, ветер, голод и холод – намного хуже, и очень важно знать, что вечером у тебя обязательно будет крыша над головой.

– А если выгонят? – все же произнесла Соня.

– Ну и пусть.

В отличие от других, Лешка действительно не боялся перемен. Неделю назад он довольно уверенно говорил, что хочет уйти от Прохора. В свои шестнадцать лет он уже успел потрудиться в разных местах, но Соня все же сомневалась, что у Соловья получится устроиться быстро. Несмотря на внутреннюю физическую силу, Лешка тоже выглядел младше своих лет. А на работу всегда можно взять мальчишку почище, покрепче и из нормальной семьи.

– Посмотри на них, – фыркнула Евдокия Семеновна. – Отребье… Жалкое отребье!

Прохор частенько выстраивал их в линию, так ему было легче греметь угрозами и проверять карманы у маленьких попрошаек (вдруг кто запрятал копейку), но сейчас в его глазах не плескалась злость, в них было что-то другое…

– А ну пой, – приказал он, схватив Петьку за локоть.

– Что? – не понял тот и на всякий случай вжал голову в плечи.

– Пой говорю!

– И не тяп-ляп, а старайся, – скрестив руки на груди, потребовала Евдокия Семеновна. Ее почти бесцветные брови встретились на переносице, нос заострился и нетерпеливо задергался.

«Мать Прохора похожа на ведьму, – подумала Соня и, глядя на несчастного Петьку, принялась нервно кусать нижнюю губу. – Неужели мне тоже придется петь?..»

Происходящее казалось более чем странным. Нестройный ряд побирушек дрогнул, раздалось шмыганье носом, кто-то начал икать, белобрысый Родька сделал жалкую попытку запеть, хотя никто его об этом не просил.

– А-а-а, – протянул Петька и, резко замолчав, сам же закрыл рот ладонью. Тот звук, который ему удалось вытащить из впалой груди не имел ничего общего с пением и мелодичностью.

– Так бы и дала тебе сковородой по глупой башке, – со злостью произнесла Евдокия Семеновна, но карие глаза Петьки счастливо засияли. К нему явно потеряли интерес, а что может быть лучше?

Остановившись напротив бедовой Варвары, Прохор раздраженно махнул рукой, что означало: «А теперь ты, да побыстрее!»

– Сейчас она им выдаст… Непременно оглохнут, – тихо и едко предположил Лешка и добавил: – на рынке Варька иногда так орет, что лошади падают, устоять не могут.

Вздернув конопатый нос, без какого-либо стеснения, она притопнула, развела руками и громко запела, глядя на потолочные балки:

– Я сплету, сплету вено-о-очек из трав, к речке быстрой босая пойду-у-у, ой, пойду! Ты плыви, плыви вено-о-очек из трав к милому, к милому моему-у-у…

У Варьки получалось неплохо, и даже душевно, но ее голос был слишком громкий и отчаянный, а усмирять его она, видимо, не умела. «Надо иначе», – подумала Соня, вспомнив первый и второй куплеты песни. Когда-то давно, в другой жизни, она довольно долго жила с матерью в небольшой деревеньке, вблизи трех озер. И по утрам эти строки напевала хозяйка дома – молодая высокая вдова Катерина. Она неторопливо одевалась, собираясь с утра подоить корову, и пела так, что у Сони наворачивались слезы. Наверное, Катерина очень часто вспоминала покойного мужа, и поэтому каждое слово было наполнено особым чувством.

– Хватит, – резанул Прохор и посмотрел на мать.

Евдокия Семеновна оценивающе оглядела Варьку и спросила:

– А тише можешь, чего орешь-то?

– Неа, – ответила та и мотнула головой. – Не могу.

– А ты попробуй.

– Да не умею я.

– Спрашивай только с девчонок, – повернувшись к Прохору, сказала Евдокия Семеновна. – От них хоть какой-то толк есть.

Не дожидаясь, когда сын выберет следующую «певицу», она остановила взгляд на Соне, помедлила, а затем решительно направилась к ней.

– Не вздумай хорошо петь, – прошипел Лешка. – Кто их знает…

Обогнав мать тремя огромными шагами, Прохор положил тяжелую руку на плечо Сони и прищурился. Ей сразу захотелось отступить назад, чтоб вынырнуть из собственного страха и едких запахов исходящих от этого неприятного человека, но, увы…

– Чего молчишь? Давай!

Наверное, нужно было прислушаться к предупреждению Соловья, но теплое детское воспоминание сжало сердце, и слова почти сразу зазвенели в тишине, разгоняя мрак и тоску чердака.

– Я сплету, сплету веночек из трав, к речке быстрой босая пойду…

Уже через несколько секунд на лице Евдокии Семеновны появилась довольная масляная улыбка. Отодвинув сына в сторону, она заглянула Соне в глаза и, дождавшись начала второго куплета, четко произнесла:

– Хватит.

– Я отдам ее. Подходящая, – торопливо сказал Прохор и облизал губы, будто только что поймал диковинную птицу, и теперь она принадлежала только ему.

– Подожди… Помыть девчонку надо. Сначала я ее в баню отведу, а потом уж к старухе потащишь. – Схватив Соню за руку, Евдокия Семеновна потянула ее к лестнице. – И не вздумай продешевить, где еще она такую сиротину найдет!

В груди задрожал испуг, тело ослабло, промелькнуло хмурое лицо Лешки Соловья, под ногами жалобно заскрипели ступени, точно им хотелось спросить: «Куда ты, Соня, куда?..» Но ответа на вопрос не было.

Глава 2

Мы покидали квартиру так, точно с минуты на минуту мог вспыхнуть пожар. Маргарита не вышла попрощаться. Отец подхватил чемодан, и уже через мгновение мы оказались на лестничной площадке. Сердце билось неистово, и по пути к лифту я старательно замедляла шаг, боясь споткнуться и упасть. Не знаю, откуда налетело волнение, еще совсем недавно я была сдержанной и рассудительной (если не считать вспышку удивления от новости, что мне придется жить в чужой квартире), но теперь…

– Заедем в магазин и купим необходимое: молоко, хлеб, сыр, колбасу, яйца, какие-нибудь котлеты, масло… Я навещу тебя послезавтра. Телевизор там есть, найдешь чем заняться.

Кивнув, я почувствовала, как под ребрами дернулась совесть. Да, я должна была позвонить бабушке и рассказать правду, но к чему бы это привело? К самому обыкновенному скандалу. Папа обязательно бы обиделся на меня, и потом пришлось бы подбирать слова, тяжело вздыхать, демонстрируя сожаление и раскаяние, и долго извиняться. Меня бы упрекнули в незрелости, слабости, глупости, вранье и наверняка в чем-то еще – болезненном и колючем. И бабушка тоже оказалась бы в незавидном положении: сильно поругавшись с моим отцом, она, месяца через два, начала бы придумывать поводы для телефонного звонка и примирения. И я знаю, что от этого ей было бы противно.

В магазине на папу вновь нахлынула бодрость, он вовсе не ограничился обычными продуктами, и в сетчатую тележку отправились: зефир, газировка, шоколадные конфеты, карамельные хлопья для быстрого завтрака, вареная сгущенка, ананас…

– Хотел бы я так отдохнуть, – широко улыбнулся он около кассы, и я вспомнила еще одну главу из книги про детскую психологию. «Не старайтесь купить лояльность подростка дополнительными сладостями. Во-первых, хитрость будет понятна, перед вами уже не семилетний ребенок. Во-вторых, в этом возрасте организм работает иначе, и, возможно, на данном этапе больший интерес вызывает не сахар, а соль».

Мой организм пока еще положительно относился к ореховым плиткам шоколада, и я солгала бы, если сказала, что маринованный огурец – это лучшее изобретение человечества. Мысли о газировке перечеркнули волнение, я с нетерпением ждала того момента, когда смогу разобрать пакеты. Отвоеванные у судьбы вкусности, без сомнения, помогут устроить пир на весь мир.

Желая скоротать время, в машине я сразу уткнулась в мобильник и принялась читать статьи о канарейках. Кто знает, может, информация мне пригодится. И, наверное, нужно подружиться с птицей, все же целую неделю нам предстоит провести вместе.

«Домашняя канарейка питается семенами растений… в период гнездования еще и насекомыми… Самые распространенные – желтые канарейки… некоторые экземпляры имеют хохолок и перьевые завитки… Птицу можно научить красивому пению, она способна подражать звукам… Самец выдает очень длинные переменные мелодии… В дореволюционной России канарейки пользовались особым спросом… скупщики приобретали самок от двадцати до сорока копеек за штуку, самцы же, из-за способности к красивому и долгому пению, стоили значительно дороже – от трех до четырех рублей… Молодых самцов отсаживали от самок и обучали пению…»

– Канарейка какого цвета? – спросила я, отрывая взгляд от телефона.

– Понятия не имею, – отец пожал плечами, взял правее и свернул во дворы. – Клетку нужно чистить два-три раза в неделю, корм лежит на столе в комнате. Так сказала Лариса Григорьевна. Вот видишь, ничего сложного.

– А как зовут птицу?

– Э-э… Я не спросил. Если для тебя это действительно важно, то позже позвоню и узнаю. Посмотри, вот продуктовый магазин, завтра или послезавтра ты сможешь здесь купить свежий хлеб и… – Папа замолчал, видимо раздумывая над тем, что еще может понадобиться. В багажнике лежали два пухлых пакета с продуктами, и еды было навалом. – Я оставлю тебе тысячу, сама решишь, на что потратить. Кстати, я буду звонить каждый день, и мы обязательно сходим в кино… Да, в кино. – В голосе отца прозвучало сомнение, точно он прикидывал, а найдет ли он время для обещанного. – У тебя же есть книги? Очень хорошо. Отдыхай и читай – в твоем возрасте это главное.

– А как зовут сына Ларисы Григорьевны?

– Матвей. Но я уже говорил, тебе не придется с ним общаться, он уехал.

– Помню. Просто… м-м… я подумала, странно не знать имя человека, в квартире которого собираешься жить. А он не будет против?

– Лариса Григорьевна, конечно же, спросила разрешение у сына. Не беспокойся, ему все равно, он не так уж и часто бывает дома. Молодежь… молодежь… – Папа осуждающе вздохнул и остановил машину около подъезда. Видимо, профессию археолога он не одобрял, и я отчего-то сразу подумала, а не стать ли мне точно такой же искательницей сокровищ? – Вот и приехали, выходи.

Мы поднялись на десятый этаж и подошли к темно-зеленой двери с номером квартиры – сорок два. Папа открыл оба замка и пропустил меня вперед. Коридор оказался узкий и длинный, и это сразу понравилось: именно такую планировку я встречала на фотографиях отелей. Воображение уже неслось вперед со скоростью света, и я с трудом поспевала за ним. Не хотелось думать, что это чья-то квартира, лучше же представлять, будто я в другом городе и остановилась на пару дней в отличном номере.

– Пакеты ты вполне можешь разобрать без меня, раз уж теперь ты такая самостоятельная, – улыбнулся папа, оставляя их возле шкафа. – Не сори, посуду мой сразу, вещи не разбрасывай. – Вынув из кармана пиджака портмоне, он достал тысячу рублей и положил ее на узкую высокую тумбу, заставленную маленькими деревянными фигурками. – Устраивайся, а мне уже нужно возвращаться, Маргарита просила купить витамины. Умственная работа требует не меньше сил, чем физическая. Впрочем, ты это поймешь, когда поступишь в хороший институт или университет.

Папа не осмотрел комнаты, не выпил чая с печеньем, не показал, на каком диване или кровати можно устроиться. Быстро поцеловав меня в висок, похлопав по плечу, он коротко сказал: «Скоро увидимся», и ушел, прикрыв за собой дверь. Около минуты я стояла неподвижно, представляя его серьезное лицо с высоким лбом, тяжелыми бровями, крупным носом… Но потом послышалось отдаленное пение птицы, и я тряхнула головой, торопливо прогоняя тягостные мысли. Каникулы слишком короткие, их категорически нельзя тратить на уныние.

Первым делом я зашла в комнату, из которой доносились неугасаемые мелодичные переливы. Включила свет, сделала несколько шагов к старомодному круглому столу, занимающему приличное место около окна, и замерла, сфокусировав взгляд на клетке.

– Оранжевый, хохлатый… – тихо произнесла я, чувствуя себя профессором-орнитологом. – И, конечно, кенар. Девочки, если верить интернету, так петь не могут. Эй, тебя как зовут?

Птица замолчала, легко перепрыгнула на соседнюю ветку и посмотрела на меня так, точно мы были знакомы как минимум сто лет.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Соня и не предполагала, что за последние месяцы к ней прилипло столько грязи. После бани внимательно посмотрев на свои руки, она обнаружила ручейки бледно-голубых вен под светлой кожей и коротко вздохнула. Были времена, когда она жила гораздо лучше: ела сытнее и чаще, носила не лохмотья, а добротную одежду (пусть и ношенную кем-то ранее, купленную на одной из ярмарок). Но это было давно, лет пять назад, тогда ее мать не пила и даже подумывала осесть в одной из деревень. Хотя, наверное, воображение сейчас искажает картины прошлого, растягивает дни, добавляет тепла и света. Не особо длинными были те периоды жизни (месяц, два?), и трудно вспомнить подробности, их раздавили последующие лишения и лед одиночества.

Под ногтями тоже виднелась синева, и это очень не понравилось Евдокии Семеновне.

– Тощая… Ох, тощая… И бледная как вчерашняя покойница… Дня три бы тебя на мясе подержать, уж поди зарумянилась бы тогда. А ну потри щеки. Да не жалей, три и щипай их сильнее!

Соня принялась щипать щеки, но пальцы не слишком-то слушались. Из-за нервной дрожи, бегущей по телу, трудно было стоять ровно, а уж что говорить об остальном. Жизнь вновь менялась, и стоило ли надеяться, что в лучшую сторону? «Зачем же я пела, зачем! Какая я глупая…»

Прохор ждал около небольшого магазинчика. Нетерпеливо расхаживая вдоль стены, украшенной трещинами и шелухой облупившейся краски, он нервно приглаживал длинные волосы и поглядывал то на небо, но на полки с посудой в витринном окне, то на проезжую часть.

– Наконец-то, – недовольно выдохнул он и сразу схватил Соню за руку. – Чистая… Да, так она выглядит гораздо лучше.

– Не продешеви. И помни: половина моя! Я твоих побирушек кормлю и терплю целыми днями, должок пора бы и отдать.

– Не волнуйся, получишь половину, я свое слово всегда держу.

– Не смеши!

– Сказал – отдам, значит, отдам! – Прохор начал раздражаться, пигментные пятна на длинном носу запрыгали, губы скривились. Он не любил выслушивать затяжные нравоучения, и было видно, как ему хочется поскорее уйти. – Нам пора, как бы дело не сорвалось… – Не попрощавшись с матерью, Прохор резко развернулся и дернул за собой Соню. С каждой секундой его шаг ускорялся, на лице появилась ледяная победная улыбка. – Скорее, скорее, – произнес он тихо, точно поторапливал себя и время.

– И немедленно возвращайся! Слышишь?! – донесся требовательный голос Евдокии Семеновны.

Но Прохор не ответил, мысленно он явно был уже далеко.

Соня мало понимала происходящее, но с каждым шагом в голове все ярче и ярче вспыхивала догадка: «Меня продают?» А уж потом, ближе к рынку, начали кружить другие вопросы, более бледные, но настойчиво дребезжащие и тоже пугающие: «А кому?», «Интересно, сколько я стою?», «Неужели я больше никогда не увижу Петьку и Соловья?..», «Останусь ли я жива?!»

Около первых рыночных лотков в глазах от страха потемнело, но Прохор не собирался останавливаться, он уверенно шел дальше, то хмуря брови, то улыбаясь. Полы его длинного поношенного пальто развивались и хлопали, точно крылья черного ворона.

– Где один, там и второй… Что ж я раньше не додумался… Ничего, налажу торговлю, и пойдет как по маслу… Это ж какие деньжища можно иметь… Сообразить бы, куда еще кого пристроить… Отребья на улицах полно, найти не проблема… – отрывисто бормотал он, глядя под ноги.

Действительно, «отребья» на улицах было полно, и именно поэтому Соню удивляло: а кому, собственно, она могла понадобиться? Иногда, конечно, детей забирали в семьи, но за сиротами обычно отправлялись в приют… Лешка Соловей говорил, что усыновления и удочерения частенько заканчиваются трагически: приемные родители в его рассказах оказывались или голодными людоедами, или древними вампирами. Верить историям Соловья не хотелось, но на обмане его никто никогда не ловил.

Широкая улица сменилась переулком, затем вновь появились высокие дома и проезжая часть. Разноцветной змейкой потянулись небольшие лавки-магазинчики и мастерские, сначала запахло карамелью и корицей, а потом в нос влетел едкий запах краски. Казалось, путь бесконечен, но на втором перекрестке Прохор остановился, да так резко, что Соня ойкнула и прикусила язык. Дверь скрипнула, звякнул колокольчик, в глазах на мгновение потемнело от очередного приступа страха, но затем густой желтый свет разогнал темноту, и удивление заставило сделать маленький шаг.

Соня оказалась в небольшой простой и чистой комнате, которую буквально разрезал на две части темно-коричневый прилавок. Взгляд выхватил серые полосы стен, белые кружевные салфетки, глиняные горшки, разросшуюся около окна герань, наполненную до краев конфетами бледно голубую вазочку… Но эти островки обычной жизни вспыхивали и мгновенно гасли, потому что в магазинчике было то, что окружало и волновало, что заставляло сердце биться чаще и лишало остатка сил.

На полках, устроенных везде, где только можно, на высоких круглых столиках и на том самом прилавке стояли совершенно разные клетки (большие, маленькие, круглые, квадратные, золоченые, серебряные), и в них беспокойно сидели яркие птицы: желтые, оранжевые, пестрые. У Сони закружилась голова от щебета и торопливого движения вокруг, ей захотелось закрыть глаза и зажать уши, а еще бы лучше – выбежать на улицу и броситься обратно к Петьке, Лешке Соловью, бедовой Варьке, Кольке, Наташке и к другим маленьким побирушкам. Слишком много на нее навалилось в один день, слишком много…

Но она сделала глубокий вдох, выдох и устояла на месте. Картинка успокаивалась, птицы уже не мелькали перед глазами, и их щебет постепенно выстраивался в пусть и запутанную, но все же мелодию.

– Мы пришли! – гаркнул Прохор, и Соня автоматически подняла голову, чтобы понять выражение его лица. Уверенность, самодовольство, жадность, нетерпение и абсолютное равнодушие к ней. Ничего нового. – Эй! Я привел девчонку, пора бы обсудить наши дела!

Дверь справа от прилавка медленно отворилась, и в тесной комнатке магазина появилась маленькая сгорбленная старушка лет семидесяти. Впрочем, Соня лишь весьма приблизительно могла определить возраст – сетчатые, точно паутина, морщины, берегли тайну своей хозяйки. Как вуаль они умело скрывали прошлое и настоящее.

«Я останусь здесь…», – угадала Соня и сделала попытку прочувствовать: добрая перед ней женщина или злая. Но во внешности старушки было слишком много противоречий, мешающих узнать правду. Простая опрятная светлая одежда, чепец в мелких цветочках рисунка… Но крючковатый нос, почти спрятанные под нависшими веками бегающие глазки, дрожащий подбородок… Кажется, гневно дрожащий. И абсолютное спокойствие в движениях. А еще туфли… Загадочные и уж точно дорогие. Из зеленого бархата, с блестящими пряжками, усыпанными разноцветными камушками, и широкими атласными лентами, завязанными на тонких щиколотках крест-накрест. Длина юбки позволяла увидеть туфли, будто пожилая владелица магазина хотела показать их всему миру.

– Вечер добрый, – тихо и немного скрипуче произнесла старушка, не глядя на Прохора. Ее внимание было приковано к Соне. – Больно худая и синяя… Нездорова что ли? – уточнила она резко.

– Здорова! По городу бегает с утра до ночи! Пусть споет, ты же певунью просила.

– А ну спой, деточка. – Старушка подошла к Соне совсем близко и прищурилась, отчего глаза превратились в две тонкие щелочки. – Выбери песню протяжную и медовую, тогда я смогу лучше оценить твой талант, – добавила она с усмешкой, продемонстрировав при этом отсутствие верхнего зуба. Остальные же зубы, как ни странно, были ровные и крепкие.

– Пой, – требовательно произнес Прохор и слегка толкнул Соню в спину.

Это был еще один шанс воспользоваться советом Лешки и спастись, но старушка смотрела так пристально, что заныла спина, и против воли слова вырвались из души и полетели вдоль полок к окну. Туда, где виднелась улица, где жила свобода.

– Я сплету, сплету веночек из трав, к речке быстрой босая пойду… – пела Соня, еле сдерживая слезы. Лоб вспотел, пальцы сжались в кулаки, в глазах потемнело и срочно потребовалось хоть что-то, способное отвлечь от мучительных переживаний и спасти. Стараясь убежать от взгляда старушки, Соня чуть повернула голову влево и увидела невысокую клетку с закругленными углами, в которой сидела оранжевая птичка со странным хохолком на голове. – Ты плыви, плыви веночек из трав к милому, к милому моему… – Птичка ловко прыгнула на соседнюю ветку, замерла, вытянула голову и вдруг подхватила пение Сони, да так умело, переливисто и звонко, что дух захватило.

– Я беру ее, – раздался тихий, но уверенный голос старушки. – Деньги отдам сразу, и не вздумай возвращаться за девчонкой. Она теперь моя.

Глава 3

Трудно чувствовать себя комфортно на чужой территории, и я дала себе час на привыкание. Сначала небольшая экскурсия по комнатам, затем чай с ванильным зефиром и шоколадкой, а уж потом можно развалиться с книгой на каком-нибудь диване и торжественно объявить начало каникул.

Я бодрилась, стараясь не признаваться в том, что мне уже мерещатся странные скрипы, и вроде где-то капает вода… Или тоже кажется?

– Пожалуйста, спой еще, – попросила я оранжевого кенара, но он в ответ промолчал. Маленькие глазки-бусинки смотрели внимательно, и я постаралась не делать резких движений, чтобы не напугать птицу. – Ладно, я не настаиваю, думаю, мы подружились бы гораздо быстрее, если бы я знала твое имя, но увы. Так… проверим… корм у тебя есть… Кстати, мне еще надо отыскать цветы, я обещала их поливать. Знаешь, если бы я была археологом, то, пожалуй, никого бы не заводила. Это все же ответственность. Наверное, я кажусь тебе занудой, но… Честно говоря, мне совсем не хочется быть похожей на отца, впрочем, ты не поймешь, о чем я. Или поймешь, потому что тебя тоже часто бросают. – Я огляделась, но ни на подоконнике, ни на комоде, ни на шкафу цветов не обнаружила, скорее всего, они находились в другой комнате. – Что ж, начнем обход моих новых владений…

Захватив в коридоре пакеты с продуктами, я устремилась в кухню. Кухня – это то сказочное место, где всегда тепло и уютно, где часто пахнет пирогами (если, конечно, у вас есть замечательная бабушка, которая их мастерски печет). На мгновение мне нестерпимо захотелось оказаться дома, и, наверное, я погрузилась бы в печаль минут на двадцать, если бы не увидела на подоконнике в самом обыкновенном коричневом горшке… кактус. Высокий, тощий, напоминающий обглоданную собакой палку.

– А вот и цветок, – выдохнула я, опуская пакеты на пол. – Нда… Без меня он бы точно загнулся. Всем же известно, что кактусы – растения весьма прихотливые.

Разобрав сумки, я нажала кнопку чайника, села на стул и вытянула ноги. Чувства менялись, по душе разливалось тепло, и очень хотелось задержать его, чтобы минусы моего положения окончательно и бесповоротно стерлись. Я свободна. От всех и от всего. Где-то там, за окном, несутся автобусы и машины, мелькает мир взрослых, а здесь… Бледно голубые стены, серые шкафчики с серебристыми матовыми ручками, люстра, похожая на половину большого футбольного мяча, ножи в подставке, темно-синяя сковородка на плите, серое клетчатое полотенце на крючке, банка кофе…

«Очень тебя люблю. У меня все отлично», – быстро написала я бабушке и положила мобильник на край стола. Дожидаться чайника я не стала, острое желание обследовать все, подтолкнуло меня к решительным действиям.

Открыв дверь второй комнаты, я включила свет и огляделась. Конечно, отправляясь в командировку, Матвей не думал о том, что в его квартире вскоре окажется незнакомая четырнадцатилетняя особа, которой ни с того ни с сего захочется сунуть нос в чужую жизнь. Быть может, он бы застелил кровать, убрал с письменного стола горку фантиков, поднял бы с пола носки. Я бы не сказала, что здесь царил беспорядок, вовсе нет, но создавалось впечатление, будто хозяин квартиры не уехал в дальние дали, а вышел минут на пятнадцать в соседний магазин за хлебом. И я почувствовала сразу – именно эта комната является особым личным пространством Матвея, где его устраивает абсолютно все: и мягкий ворсистый ковер цвета слоновой кости, и широкое кожаное кресло, и плотные фиолетово-черные шторы, и старомодный светильник на прикроватной тумбочке, и огромный тончайший телевизор на стене.

Медленно двинувшись по периметру комнаты, я коснулась зеркальной дверцы шкафа, корешка одной из книг на полке, круглого будильника, остановившего свой ход (а может, остановившего время, почему бы и нет?), и замерла около стула. На его спинке небрежно висела белая рубашка. Если бы меня спросили, какие цвета ассоциируются с археологией, я бы выбрала черный, коричневый, темно-серый, болотный… Но только не белый! Профессия же оставляет отпечаток на характере и привычках человека. Искатели древностей слишком много дней проводят на раскопках, они должны отдавать предпочтение темной немаркой одежде.

Я уже хотела отправиться дальше, но почему-то притормозила, взяла рубашку и поднесла ее ближе к лицу. Настойчивый аромат мужского парфюма влетел в нос, и я быстро опустила руки, чувствуя непонятное волнение в груди. Ощущение, будто за мной кто-то наблюдает, обожгло спину, я резко обернулась, вздохнула и усмехнулась. Какая глупость… Я одна в квартире, если не считать оранжевого кенара и тощий кактус.

Стол был почти пуст. Черная настольная лампа, черная подставка с одним карандашом и двумя ручками, ноутбук, какие-то бумажки… В углу стеклом вниз небрежно лежала фоторамка, и мой взгляд сразу прилип к ней, что было вполне объяснимо. Стол чистый, а вокруг фоторамки и на ней самой – обыкновенная пыль, будто эта часть столешницы застряла в прошлом.

«Матвей положил ее так, или даже швырнул и теперь не хочет прикасаться… Да. Возможно».

Медленно протянув руку, даже не борясь с любопытством, я сделала одну попытку угадать, что увижу, но мысли смешались, не предложив ничего интересного.

Гладкая глянцевая фоторамка блеснула, точно хотела спросить: «Ты уверена?», и сначала по пальцам, а затем и по руке вверх побежал холодный ручеек беспокойства.

– Ну, – приободрила я себя.

С фотографии на меня смотрели двое – он и она.

Оба веселые и счастливые. За спинами – голубая полоса моря и почти белое, засвеченное солнцем, безоблачное небо.

Он обнимает ее, а она, подняв руки вверх, чуть щурится и улыбается широко, демонстрируя идеальные зубы. Длинные светлые волосы лежат на плечах и касаются ярко красного купальника, украшенного на тонких завязках большими белыми бусинами. Девушка с обложки глянцевого журнала – роскошная и независимая. А он…

– Это точно Матвей, – прошептала я, интуитивно угадывая хозяина квартиры.

Не знаю, на чем основывалась моя уверенность, археологов я представляла несколько иначе (старше, мрачнее и отчего-то гораздо ниже ростом), но я бы поспорила с кем угодно, что на фотографии – Матвей. Высокий, стройный, мужественный, красивый, похожий на путешественника. Пожалуй, на мореплавателя, привыкшего держать сильными руками штурвал и бороться со стихией. Быть может, длинные волосы, зачесанные назад, и короткостриженая борода натолкнули меня на такое сравнение.

Аккуратно вернув фоторамку на прежнее место, положив ее так же стеклом вниз, я отошла от стола и попыталась прогнать образ Матвея, но не получилось. Если раньше сын Ларисы Григорьевны казался несуществующим, почти мифическим персонажем, то теперь наоборот, обрел слишком четкие черты. Мне нестерпимо захотелось узнать о нем больше.

«Эй, тебе не стыдно?! – попробовала я образумить себя. – Проникла на чужую территорию и суешь нос куда не следует. Ты же не в музей пришла, где положено рассматривать экспонаты, думать, анализировать и запоминать…»

Да, самое лучшее, что я могла сделать – это быстро покинуть комнату, но ноги понесли к шкафу, и через секунду я остановилась напротив зеркальной дверцы.

– И что ты собираешься делать? – спросила я отражение.

«Загляну разок и все».

– Зачем?

«Просто интересно, какую одежду он предпочитает».

Подавив острое желание: вернуться к столу и вновь рассмотреть фотографию, я открыла дверцу и сразу увидела ряд вешалок, на которых висели выглаженные светлые рубашки и пуловеры. Не знаю, отчего я улыбнулась, быть может от того, что сын Ларисы Григорьевны оказался не таким, как я представляла. И еще интуитивно я почувствовала, что в квартире полно тайн, нужно их только найти…

«Хватит уже, иди пей чай!»

Я засмеялась, и уже хотела закрыть шкаф, но взгляд скользнул вниз, под вешалки, и остановился на большом прозрачном пластиковом ящике, плотно закрытым крышкой. Конечно, для продолжения небольшой экскурсии я бы предпочла встречу со старинным сундуком или хотя бы с пыльным мешком, но, увы.

«Интересно, что там?..»

Оглянувшись, точно меня могли поймать за недостойным занятием, я медленно опустилась на корточки и попыталась разглядеть упакованные вещи.

Какая-то куча-мала…

Ничего не понятно…

Барахло всякое…

Но неожиданно сердце забилось сильнее, а мышцы, наоборот, ослабли, будто неведомая гипнотическая сила потянула меня в сон. Да, странная сила потянула, но организм ответил отказом и начал настойчивое сопротивление.

«Открой крышку», – раздался в голове незнакомый скрипучий голос, и я вздрогнула, ловя быструю волну колючих мурашек. Волна пронеслась вниз по спине, раздвоилась и скользнула по ногам, оставляя после себя неприятные ощущения. Наверное, это взбунтовалась совесть, нельзя же так настойчиво и бессовестно лезть в чужую жизнь.

– Нет. – Резко поднявшись, уловив короткое головокружение, я убрала руки за спину.

«Открой крышку».

Я всегда доверяла интуиции, много раз она помогала мне в трудных ситуациях, спасая от мелких и крупных неприятностей. Однако сейчас в душе боролись одинаковые по значимости желания. По какой-то причине (и дело было вовсе не в любопытстве) я должна была заглянуть в ящик и… И не должна.

– Просто большая пластиковая коробка, ничего особенного, – прокомментировала я и вновь опустилась на корточки. Казалось, крышка тяжелая и, наверняка, держится на каких-нибудь зажимах, но стоило подковырнуть край большим пальцем, и она легко подпрыгнула, издав короткое: «пум!».

Я знала, как пахнут старые вещи, но это был совсем другой запах: еле слышный, сухой, бархатистый, древесный, глинистый и зыбучий. Он тянул к себе и не отпускал, обещая радости и горести одновременно. В моем воображении так могли пахнуть лишь древние тайны, разгадать которые уже никто никогда не сможет.

Сдвинув крышку, я сначала коснулась облупившегося края расписной тарелки, потом внимание привлекла корявая глиняная фигурка человека с черными черточками на животе, а затем взгляд остановился на темно-зеленом горлышке бутылки, торчащей из кучи всякой всячины. Горлышко было запечатано потрескавшимся темным сургучом или чем-то похожим на сургуч. И вот мысль: «А что внутри?» мгновенно просверлила мозг и заныла в затылке.

Осторожно потянув за горлышко, я вытащила пузатую бутылку, издала взволнованное: «Уф…», медленно поднялась, давая ногам отдых, подошла к столу и включила настольную лампу. Часть света прошла сквозь стекло, и я уже приготовилась узнать первую тайну, но…

На дне ничего не было.

Бутылка оказалась пуста.

«М-м… Зачем тогда ее запечатали?..»

– Странно как-то.

Разочарование коснулось души, я быстро вернулась к шкафу, сунула бутылку обратно в ящик, прикрыла артефакты Матвея крышкой и закрыла шкаф. Я уже хотела уйти, но неожиданно обожгло щеки. Они вспыхнули, будто резко повысилась температура тела, и в отражении я увидела, насколько они красные. Бабушка всегда верила в приметы, и в таких случаях говорила, что обо мне кто-то вспоминает, и нужно провести по щеке золотым кольцом. Если останется светлая полоса, значит, думают хорошо, если темная, то плохо. Кольца у меня не было и, пожав плечами, улыбнувшись, я покинула комнату.

Чай я пила с большим удовольствием, все же сладкое положительно влияет на растущий организм. Размышляя над тем, чем бы заняться в ближайшее время, мысленно я все возвращалась и возвращалась к ящику, набитому сокровищами. Но вот странно, память размывала предметы, окутывала их полупрозрачным туманом, яркой была лишь пузатая зеленая бутылка.

* * *

Я и не сомневалась, что ночью страхи вырвутся на свободу. Тени и звуки соседних улиц непременно сползутся ко мне, чтобы пугать и мешать спать. И останется только решить: накрыться одеялом с головой, пытаясь спрятаться, или лежать и смотреть в потолок, демонстрируя отчаянную храбрость.

Я тянула время и нарочно долго размышляла над тем, застилать диван или нет. Кенар следил за моими метаниями с любопытством и иногда даже отвечал, когда очередная фраза: «Быть или не быть?» взвивалась в воздух.

Как Матвей отнесется к тому, что я возьму постельное белье? Наверняка оно хранится на одной из полок углового шкафа.

Если он разрешил мне здесь пожить, значит, предполагал… Хотя, скорее всего, Матвей и не задумывался о простынке, наволочке и пододеяльнике для незнакомой гостьи. Делать ему что ли нечего.

А между прочим, подросток должен спать максимально комфортно, об этом можно прочитать в любой психологической книге, посвященной переходному возрасту. Потому что растущий организм и чуткая нервная система требуют покоя и удобства.

– Раз я ухаживаю за тобой и кактусом, – повернувшись к кенару, начала я оправдательную речь, – то имею право на достойное проживание. Так?

В ответ я получила переливистую трель, безусловно означающую дружеское согласие. Но я еще долго слонялась по квартире, прогоняя тревогу, а когда наконец застелила диван, выключила свет и легла, то время уже перевалило за полночь. Сунув мобильник под подушку, повернувшись набок, я запретила себе бояться и геройски прошептала:

– Спокойной ночи.

Где-то вдалеке раздалось шуршание, и вроде даже завыла собака, почудились старческие шаркающие шаги, в батареях булькнуло, луна подчеркнула рисунок на стене, и это оказались темные крылья огромной птицы…

«Глупо верить в привидения».

А я и не верила, просто воображение совершенно самостоятельно рисовало картины, и не так-то просто было от них отмахнуться. Утешало только то, что кенар сидел тихо, а значит, опасности не существовало.

«Или его парализовал страх?»

Усмехнувшись собственной иронии, почувствовав некоторое облегчение, я закрыла глаза, но… Сразу же их открыла. Из коридора неслось четкое и вовсе не придуманное лязганье, а точнее, кто-то неведомый пытался открыть входную дверь… Отчаянно надеясь на ошибку, я подтянула коленки к животу, замерла и прислушалась. Дверь захлопнулась, еще один поворот в замке, на пол упало что-то весомое, но мягкое, и я уловила то, что просто не могла поймать и угадать – мужское дыхание. Оно прилетело ко мне не явно, а смешавшись с микрочастицами воздуха, бесконечными секундами ожидания, лунным светом, и, будто легкий ветер, коснулось лица…

Вывод напрашивался только один: теперь в квартире я не одна.

В коридоре включился свет, в дверном проеме почти бесшумно появилась высокая фигура, и я на всякий случай простилась с жизнью, потому что сердце уже почти остановилось. Некоторое время мужчина стоял молча, вглядываясь в полутьму, а затем прислонился плечом к дверному косяку и тихо спросил:

– Спишь?

Находясь в состоянии аффекта, я могла ожидать от себя чего угодно: и продолжительного оглушающего крика, и стремительного побега в пижаме к бабушке, и даже прыжка с десятого этажа. Но вместо этого, я облизала пересохшие губы, крепче вцепилась в одеяло и тоже тихо ответила:

– Нет.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Деньги Прохор убирал торопливо и нервно, будто не мог поверить, что дельце удалось провернуть без проблем. В его глазах плясал болезненный огонь алчности, правая щека дергалась, а на губах играла скользкая улыбка. Соня не сомневалась, уже сегодня ее бывший хозяин промотает часть полученного богатства и сделает это громко и с удовольствием. Разгоряченный дешевой выпивкой, сытый Прохор будет хохотать и потирать руки, надеясь на скорую повторную удачу. «Где один, там и второй… Что ж я раньше не додумался… Ничего, налажу торговлю, и пойдет как по маслу…» – так он ей говорил.

Чувствуя собственную ничтожность, Соня коротко вздохнула. Ее жизнь ничего не стоит – пылинка на ветру. Если повернуть время вспять и вновь оказаться на чердаке, стала бы она хорошо петь? Ответа не было, душа сжалась, даруя спасительное равнодушие ко всему вокруг. Клетки, птицы, старушка в дорогих туфлях… А, может, это странный сон, не более?

Прохор хмыкнул, прищурился, сделал несколько шагов к Соне и сильно тряхнул ее за плечи.

– Не вздумай отсюда сбежать. Поняла? Найду и убью, даже не сомневайся.

Ответа не требовалось, этих слов вполне было достаточно, чтобы вжать голову в плечи и почти перестать дышать. Оранжевый кенар со странным хохолком вдруг запрыгал, забеспокоился и принялся издавать режущий ухо писк. Он будто ругался на Прохора, пытаясь хоть как-то защитить хрупкую девочку, волею судеб очутившуюся в магазине. «Тише, тише… – мысленно произнесла Соня, волнуясь за птицу. – Ничего страшного, он сейчас уйдет».

Махнув рукой хозяйке, мол, я выполнил все условия, Прохор быстро направился к двери, и уже через пару секунд прощально звякнул дверной колокольчик.

«Вот и все… Теперь я буду жить здесь».

– Теперь ты будешь жить здесь, – ровно произнесла старушка, наклонила голову набок и криво улыбнулась. Мол, видишь, я могу читать твои мысли, так что лучше не совершай глупостей, они не останутся незамеченными.

Именно в этот момент Соня поняла, что перед ней вовсе не сказочная пожилая женщина, угощающая детвору пряниками в праздники, перед ней… колдунья?

– Да, – кивнула Соня, соглашаясь то ли со своим открытием, то ли с незавидной участью. А бывают ли колдуньи добрыми?

– Называй меня Бертой. И имей ввиду, я не терплю кислого выражения лица, от уныния у меня случаются мигрени. Твои родители живы?

– Я точно не знаю.

– Можно было и не спрашивать, печать сиротства у тебя на лице. Нет, дело не в том, что ты бегаешь по улицам и клянчишь деньги у прохожих… Твои корни утеряны, вернее, они вырваны из тебя раз и навсегда. – Старушка зашла за прилавок, поправила чепец, немного помолчала и добавила четко и холодно: – Обязанностей у тебя будет достаточно. Во-первых, здесь всегда должно быть чисто. И полы, и полки, и клетки… – Она обвела цепким взглядом магазин, точно надеялась отыскать песчинку и уже сейчас поставить ее в вину Соне. – Во-вторых, каждый день ты будешь заниматься кенарами: нужно учить их петь. Почти от всех самок я избавляюсь сразу, сдаю на рынок за копейки, а вот самцы остаются… – Берта прищурилась и хмыкнула. – У них другая жизнь. Их ждет обожание и роскошь! Вот только для этого надо потрудиться. И трудиться придется тебе. Следуй за мной.

Старая Берта развернулась и скрылась за дверью, ведущей вглубь дома. Соня, ища поддержки, посмотрела на оранжевого хохлатого кенара, а затем пошла следом за новой хозяйкой. Скрипнула половица, узкий переход окружил темнотой и страхом, впереди дернулось пламя свечи, на старой лестнице, резко уходящей вверх, заплясали тени.

– Это твоя комната, – сухо произнесла Берта и остановилась. – Тебе запрещено покидать ее после десяти вечера.

«У меня будет своя комната? Разве такое возможно? – изумилась Соня, не веря в происходящее. Но следующая мысль обогнала первую, и отчего-то по спине пробежал холодок, а в душе заерзала шершавая, как кора дерева, тревога. – Интересно, почему вечером нельзя выходить из комнаты?..»

Глава 4

Он бесшумно зашел и включил свет.

Я зажмурилась, затем приподнялась на локте и только потом открыла глаза.

Конечно, в высоком стройном молодом человеке я сразу узнала Матвея, в жизни он оказался еще лучше, чем на фотографии. Уже не столь длинные волосы, но все так же небрит, и наконец-то на нем именно та одежда, которую ожидаешь, когда задумываешься об археологии: свободные брюки защитного цвета со множеством объемных карманов, черная футболка и джинсовая серая рубашка нараспашку.

– Забыл, как тебя зовут, – с усмешкой произнес он и добавил: – Давай знакомиться. Матвей.

– Дина Овсянникова, – ответила я и тут же отругала себя за официальность. Зачем сообщать фамилию? Глупо же. Но похоже, мой мозг в эту минуту испытывал серьезные перегрузки, да и душа сжалась в маленький комочек, не зная, куда спрятаться.

– Отлично. Предлагаю сверхпоздний ужин. Выпьем чаю, поедим чего-нибудь стоящего и обсудим мировые новости. Что там у нас на повестке дня? – Не дожидаясь ответной реакции, а она бы точно была заторможенной, Матвей вышел из комнаты, и вскоре я услышала бодрое гудение чайника.

«Почему он приехал? Что теперь делать?»

Вопросы вспыхнули, задрожали и яркими акварельными красками утекли в неизвестном направлении. Мое тело уже совершало самостоятельные движения, и я не поспевала за ними. Сначала я дошла до двери, но потом нелепо вытянула руки вперед и убедилась в том, что на мне все еще сшитая бабушкой пижама. Вместо того, чтобы переодеться сразу, я вернулась к дивану и принялась аккуратно складывать одеяло и взбивать подушку. Мысли смешались, пальцы не слушались, слова, сказанные Матвеем, настойчиво звенели в ушах…

«Он меня не прогонит? Мы сейчас будем пить чай? Мировые новости… мировые новости… Вспомнить бы хоть что-нибудь на эту тему…»

В чувства меня привел кенар, он несколько раз пискнул, а потом запел, чем заметно сгладил волнение.

– Спасибо, друг, – прошептала я и молниеносно переоделась.

Я не привыкла видеть мужчину, ловко управляющегося с кастрюлями, сковородками, досками, терками… Именно поэтому, переступив порог кухни, я зачарованно замерла, жадно впитывая происходящее. Матвей стоял около стола боком ко мне и явно готовил сразу несколько блюд. Перед ним лежали помидоры, огурцы, открытая упаковка бекона, пара консервных банок, сыр, хлеб, пучок укропа, яйца, что-то еще в полупрозрачных пакетах…

– А ты, похоже, в основном питаешься шоколадом?

– Да, – честно ответила я.

– Поставь сковородку на плиту, накормлю тебя омлетом. И масла плесни. Я предпочитаю растительное, а ты?

– Да мне все равно, – я пожала плечами. – Какое скажете, такое и налью.

Матвей перестал резать лук, посмотрел на меня серьезно и наигранно строго произнес:

– И не вздумай мне выкать, я тебе уж точно не гожусь в отцы.

Бывают моменты, которые непременно хочется запомнить, да так, чтобы ни одна искра в глазах не оказалась потерянной. И не только искра, а еще поворот головы, съехавшая на лоб длинная темно-русая челка, жесткая линия губ, вена, бегущая от запястья к локтю…

Легкое и дружеское «ты» делало меня ближе к Матвею, и я не могла не радоваться этому. Если на вас особо никто никогда не обращал внимания, то приятельское общение с очень привлекательным молодым мужчиной не может не сотрясти вселенную. Я старалась быть честной с собой и понимала, что в большей степени это ничего не значащий разговор, мы живем на разных планетах, и даже не понятно, как орбиты-то наши пересеклись. Но… Меня будто пригласили в настоящую взрослую жизнь, где есть свобода, и обязательно будет легко, потому что кругом только те, кого выбрал сам.

– Хорошо.

– Кидай лук на сковородку. И поаккуратнее, а то брызнуть может.

– Я умею.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Да, Дина, уметь уже пора. – Матвей усмехнулся, подкинул помидор и ловко поймал его. – Моя мать и, соответственно, твой отец не должны знать, что я вернулся. Договорились?

– Ага.

– Послезавтра уеду. Заскочил всего на денек, дело есть.

– Отец собирался сходить со мной в кино. Но вряд ли он… приедет и увидит тебя.

– Ты хотела сказать: вряд ли он вспомнит о своем обещании? – Матвей вопросительно приподнял правую бровь и посмотрел на меня так, как учитель смотрит на ученика на экзамене. И этот ученик – двоечник. Он знал все, и ждал, когда я признаюсь в своей ненужности собственному отцу, хватит ли мне смелости (или отчаяния) озвучить правду?

– Я в курсе, сколько едят канарейки, и сколько воды требуется кактусам, – спокойно произнесла я, добавляя слишком много масла на сковородку. В этот момент я бы многое отдала, чтобы мне было не четырнадцать, а хотя бы семнадцать лет. Возможно, Матвей воспринимает меня ребенком, но я не такая уж и маленькая. Я прочитала кучу книг, и являюсь носителем несметного богатства под названием «Теоретический опыт»… Смешно, да. – А тебе сколько лет? – небрежно спросила я, старательно демонстрируя уверенность и независимость.

– Двадцать три. – Матвей подошел к плите и разбил яйца на сковородку. Теперь он стоял рядом, и я улавливала аромат его парфюма и еще чувствовала теплую энергию, исходившую от его тела. – Не страшно оставаться одной в чужой квартире? – Он повернул голову в мою сторону. Соврать бы не получилось, взгляд Матвея проникал в душу и обжигал ее.

Набрав в легкие побольше воздуха, стараясь дать одновременно честный и достойный ответ, я решительно выдохнула:

– Немного.

Если мы торопливо и жадно, будто минимум полгода не видели яичницы с салатом и очень по ним скучали. Мне нравился вкус жареного бекона, и бутерброд с икорным маслом казался абсолютно кстати, а еще – наивкуснейший розовый помидор и тонкие колечки красного сладкого перца… Матвей готовил с той небрежностью, которая непременно вызывает аппетит у рядом стоящего, и теперь я получала удовольствие от обыкновенной еды, сохранившей естественный вкус, не испорченной сложносочиненными специями.

– Похоже, яичница тебе нравится. – На его губах вновь играла усмешка.

– Да, спасибо. – Я немного помолчала, но все же задала жужжащий в голове вопрос. – А почему ты разрешил мне здесь пожить? Когда посторонний человек в квартире, то, наверное, не слишком… удобно. – Я бы сказала «не слишком приятно», но не стала сгущать краски.

– Честно говоря, мне все равно. – Матвей пожал плечами. – Мать попросила, и я согласился. Она лет сто в хороших отношениях с твоим отцом, выручают друг друга по возможности. Я так понимаю, отца ты видишь редко?

– Да, у него своя жизнь, а у меня своя.

Матвей кивнул, и положил себе со сковородки еще яичницы.

– Обычная история, я своего отца последний раз лет пятнадцать назад видел. Родители развелись, мы переехали из Питера в Москву, и общение по телефону довольно быстро закончилось. Бери еще бутерброд.

– Спасибо, я наелась.

Если бы Матвей был другим, мне пришлось бы тяжко, наверное, я бы сидела в комнате и боялась лишний раз дойти до кухни или туалета. Только подумать, еще утром я была дома с бабушкой, и ничто не предвещало кардинальных перемен в жизни. А вот теперь, я в чужой квартире ем яичницу с незнакомым мужчиной. Более того, мы непринужденно разговариваем о наших отцах и, возможно, еще обсудим мировые новости.

– Хотелось бы спихнуть на тебя мытье посуды, но ты ж гостья, так что я сам.

– Мне вовсе не трудно помыть.

– Да? Ну, тогда вперед и с песней.

Матвей улыбнулся, и я поняла, как ловко он загнал меня в ловушку. И сделал он это с таким искренним мальчишеским удовольствием, что я тоже улыбнулась в ответ и легко ответила:

– Без проблем.

«Интересно, у него есть девушка?.. Не просто так, а чтобы серьезные отношения? И где сейчас та красивая девушка с фотографии?» Я очень надеялась, что мысли не отражаются на лице, и Матвей не сможет их прочитать. Но на всякий случай встала и принялась складывать грязную посуду в раковину.

– И чем ты собиралась здесь заниматься?

– Читать, смотреть телевизор… Еще сходила бы в магазин.

– Обширнейшая программа.

– Я ее еще не до конца продумала.

– Ладно уж, развлеку тебя завтра как-нибудь, в первой половине дня я совершенно свободен.

– Спасибо, – не оборачиваясь ответила я и включила воду. Но обернуться очень хотелось.

Что имел ввиду Матвей?

Мы вместе куда-то пойдем?

Конечно, можно было уточнить, но я побоялась, что сказка рассыплется: вдруг, я неправильно поняла, или к утру он забудет о своих словах, и ничего кроме чтения в качестве культурной программы не останется.

«Пожалуй, эти каникулы могут стать самыми лучшими, и мне будет о чем потом вспоминать».

Шорохи и тени больше не беспокоили, я заснула сразу и только один важный вопрос скользнул напоследок, оставляя после себя яркий оранжевый след. Из-за волнения и массы новых впечатлений я забыла спросить у Матвея, как зовут кенара, и сожалела об этом.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

В узкой серой комнате помещались лишь кровать, стул и сундук, потолок закоптился от старости, запах свечного дыма здесь привык просыпаться к вечеру и умирать к утру. В маленькое оконце получалось заглянуть только если взобраться на стул и подтянуться на цыпочках – там мокрые после очередного дождя улицы, и где-то бегают и добывают деньги Петка, Варька, Лешка Соловей… Но Соня полюбила эти четыре стены до каждой трещинки, пятна и черточки, тесное замкнутое пространство наконец-то подарило ей то, чего она была лишена долгие годы – чувство защищенности. От ветра, теней прошлого и настоящего, голода, холода…

Соня уже знала, что раньше у хозяйки жил мальчишка – сын лавочника, он очень хорошо обучал птиц пению, но с возрастом его голос изменился, стал грубее, да и отец его уже отказывался довольствоваться небольшой платой за работу сына и требовал куда больше.

«Я его прогнала, – как-то сказала Берта с холодным равнодушием. – Совершать ошибку дважды глупо, именно поэтому мне нужна была девочка, и обязательно сирота».

Настроение у хозяйки менялось часто, и постепенно Соня научилась подстраиваться под обстоятельства. Если рядом с лестницей пахло травами, то не стоило лишний раз попадаться на глаза старой Берте – мигрени всегда преумножали ее раздражение. Если в гостиной на круглом столе, покрытым льняной кружевной скатертью, лежали книги, то можно было расслабиться и не бояться взбучки из-за пустяка. Если покупатели приходили часто, то удавалось даже поймать довольную, чуть надменную улыбку Берты, и тогда Соня позволяла себе чуть дольше задержаться около клетки оранжевого кенара. У нее никогда не было друзей, и вот теперь она испытывала теплую привязанность к маленькой птичке.

– Не вздумай давать имена птицам, им совершенно незачем привыкать к чему-либо. Имена им дадут те, кто достаточно заплатит за их пение, – сразу предупредила Берта.

Но Соня не устояла и все же тайно назвала своего любимца – Хвостиком. Имя пришло само собой, больно хохолок был похож на еще один хвостик.

Она вставала в шесть утра и до девяти приводила в порядок магазин. Очень много времени тратилось на уборку клеток и пола: невесомые перья разлетались в стороны и победить их получалось лишь продолжительным усердием и мокрой тряпкой. Теперь у Сони появились простая добротная одежда и обувь, а еще две ленты для волос и щетка. Старая Берта не терпела неряшливости и каждое утро осматривала Соню так, точно с минуты на минуту в магазин должна была приехать особа королевских кровей.

– Я дорожу своими покупателями, – важно говорила она, чуть вздергивая дрожащий подбородок. – Меня рекомендуют, а это весьма ценно. У половины светского Петербурга живут мои птицы. Думаешь, дело в деньгах? Нет. Репутация превыше всего!

После обеда Соня обычно несла одну из клеток в свою комнату, где старательно пела, надеясь, что выбранный кенар сразу или через несколько дней начнет выдавать длинные переливчатые мелодии. Потом наступал черед другой птицы, затем следующей, и так до самого вечера. Цена на нового певунов мгновенно взлетала, Берта одобрительно кивала и делала запись в толстой книге, хранящейся под прилавком. Соня же в такие моменты испытывала самую обыкновенную радость – у нее получилось, она молодец.

– Так жалко, Хвостик, что ты уже умеешь петь, – вздыхая, шептала она хохлатому кенару. – Рано или поздно тебя купят… Хотя, если бы ты не умел красиво петь, тебя бы отправили на рынок. Уж лучше в хорошую семью, правда? Ты стоишь дорого, а значит, за тобой однажды придет богатый человек, и ты никогда не окажешься брошенным и голодным, – утешала себя Соня, не желая расставаться с маленьким оранжевым другом. Она боялась, что однажды Берта узнает о ее привязанности, поэтому разговаривала с Хвостиком в основном рано утром и перед сном.

Немного привыкнув к новой жизни, Соня осторожно осмотрела первый этаж. Многие страхи поблекли, но все же не стоило лишний раз раздражать хозяйку. Что можно, а чего лучше не делать, кто ж знает…

Кухня оказалась довольно большой, и раз в день приходила мрачная женщина, чтобы быстро приготовить завтрак, обед, ужин и уйти. Ее стряпня была однообразной, но вкусной, иногда Соне становилось жаль, что много съесть не получается: желудок, привыкший голодать, не принимал много пищи. Под лестницей стоял огромный сундук, в котором хранилось постельное белье. В одной из комнат на полках стояли клетки-переноски. Птиц старой Берте привозил высоченный моряк, и именно здесь кенары и канарейки жили первую неделю: привыкали, успокаивались. Всегда существовала вероятность, что новые птицы окажутся больными, и их не следовало сразу относить в магазин. В кладовке хранились красивые клетки на продажу и корм, и была еще одна комната – гостиная.

Берта жила на втором этаже, и Соня еще ни разу не поднималась по ступенькам лестницы. Что там? Как там? Это оставалось загадкой. Но представлять обстановку никто не мешал, и то чудились сказочные шелковистые стены и светлая мебель с золоченой отделкой, то казалось, что наверху темная пещера, скрывающая жуткие тайны. Про роскошную мебель как-то рассказывал Лешка Соловей, и теперь она отчетливо виделась до мельчайших подробностей. Вот Берта подходит к столу, проводит рукой по белоснежной скатерти обшитой по краю бахромой, неторопливо и тяжело опускается на стул с изогнутой спинкой, украшенной маленькими шишечками, берет фарфоровую чашку двумя пальцами и…

– О чем ты думаешь? Явно не о том, что тебе пора в свою комнату.

Вздрогнув от неожиданности, Соня отскочила от клетки Хвостика и обернулась. Берта смотрела на нее строго и выжидающе, и этот холодный взгляд был уже известен: «Скоро десять часов, нечего тереться возле прилавка, ступай к себе и не забудь плотно закрыть дверь». Темные глаза хозяйки сверкали, тяжелые брови почти встретились на переносице, но губы застыли в усмешке, будто Берта тоже думала о чем-то своем.

– Я уже иду, просто хотела… – Соня осеклась, не зная, какое оправдание добавить. Однако интуиция подсказала, что дополнительных слов не требуется, и самое лучшее, что можно сделать – это немедленно отправиться к себе и не появляться до утра. Но вдруг колючая мысль полусонным ежом заворочалась в голове, и Соня замерла, неотрывно глядя на хозяйку. Вечер, а Берта переоделась в тяжелое бархатное платье синего цвета, на плечи накинула черную шаль, напоминающую сложную паутину, чепца нет, а седые желтоватые волосы разделены на прямой пробор и убраны назад в низкий пучок. В таком виде не стоят за прилавком, да и магазин уже закрыт, наверное, так наряжаются, когда… ожидают гостей. А еще, на правой руке Берты появился странный рисунок из множества пересекающихся линий – черный, стягивающий белую сухую кожу еще больше.

«Да… да… и раньше случалось… я помню… три дня назад…» – Соня сцепила руки перед собой, и, боясь, что Берта сейчас прочитает ее мысли, опустила голову.

– Ты смотришь на мои туфли?

– Я-я… м-м…

– Они тебе нравятся?

– Да.

Соня давно поняла, что обувь для хозяйки – особенная история. И утром, и днем, и вечером старая Берта носила туфли, способные вызвать зависть даже у обеспеченной модницы. Ткань то игриво блестела, то была матовой и строгой, то собиралась в складки. Камни то тянулись дорожкой сбоку, то сияли на пряжке, то превращались в цветок, то рассыпались звездами… А пряжки! Они напоминали и медовые пряники, и баранки, и вензеля, и расписные окошки. Вот только красота и богатство никак не вязались со горбленной Бертой, похожей на древнюю хищную птицу. Иногда чудилось, подними она руки, и окажется, что вместо широких рукавов платья – крылья, потрепанные временем, давно потерявшие часть перьев. Если бы не туфли, то хозяйка магазина, наверное, шаркала бы ногами, выглядела еще меньше и не производила бы одновременно величественное, сумрачное, таинственное и тревожное впечатления.

– Это хорошо. – Ответ явно понравился Берте. Неторопливо убрав под прилавок книгу для торговых записей, она выпрямилась, насколько позволяла спина, и добавила с нотами гордости и удовольствия. – Туфли для мне как дети. Я придумываю их сама, и затем их делают на заказ. Я помню, как в детстве надо мной смеялись из-за того, что у меня слишком большой размер ноги. Большой для девочки. Глупцы! Где эти ротозеи теперь? Хотела бы я посмотреть на то, как нынче жалко на их ногах смотрятся стоптанные башмаки! – Берта засмеялась тихо и едко, ее плечи задрожали, а потом затряслись сильнее. Из прически выпала жесткая прядь, и она запрыгала в такт, точно стрелка обезумевших часов.

Соня совершенно не разбиралась в камнях, какие драгоценные, а какие нет. Но то, что туфли стояли очень дорого, она уверенно чувствовала и еще понимала: далеко не каждый владелец небольшого магазина может позволить себе подобную роскошь. Кенары-певуны стоили прилично, но не все жители красивых клеток выдавали заливистые мелодии. Откуда у хозяйки столько денег?

Уже в комнате в Соню железной хваткой вцепился непокой, она бы заметалась от стены к стене, но теснота не позволила этого сделать. Два шага туда и обратно – вот и все расстояние. Сначала обрушился жар, затем холод, потом опять жар… Соня не могла взять себя в руки, и только когда вернулась колючая мысль: «Да, так одеваются, когда приходят гости…» душа несколько успокоилась и стало легче.

Опустившись на край кровати, Соня попыталась понять, отчего ее вдруг это затронуло, но ответа не последовало, и она просто пожала плечами, не желая больше думать над загадкой. Сейчас надо лечь спать, утром опять будут ждать грязные клетки, пух, перья, кормушки…

– А если подглядеть одним глазком? – прошептала Соня, удивляясь собственной решимости. – Нет, нет… Нельзя.

Поднявшись, она принялась неторопливо снимать передник, пламя свечи сразу затревожилось, запрыгало, щедро окрашивая стены бесформенными тенями. Вот и мысли так же скачут, не остановить.

«Иногда кажется, что Берта знает обо мне все. А если она и сейчас угадывает мои мысли?»

– Одним глазком… – вновь прошептала Соня, проигрывая неведомой силе, тянущей ее худосочное тело на второй этаж. Пусть, пусть сила подхватит и понесет вверх, и разве будет кто-то виноват? И просто надо быть осторожной, а еще лучше прямо сию минуту прислушаться, не пройдет ли кто мимо по коридору…

Несколько часов Соня сидела тихо, почти не шевелясь. Дверь протыкала замочная скважина, но старая Берта отчего-то никогда не закрывала ее на ключ.

– Темно. Ничего не видно, – слетало с губ, и Соня сжимала и разжимала онемевшие пальцы, уже не в силах отказаться от задуманного.

Шаги, шорох, голос Берты: «Я рада вас видеть, прошу проходите», вспышка тусклого света в щели под дверью, и сердце застучало так, что оглушило и заставило прижать ладонь к груди.

Она угадала! Все верно! У хозяйки бывают ночные гости!

Но кто там?..

Когда слова стихли, а фразы улетучились, Соня осторожно приоткрыла дверь, огляделась, вышла из комнаты и скользнула к лестнице. Темнота помогала и успокаивала: «Не бойся, я укрою тебя от чужих глаз, никто ничего не узнает. Иди смелее, вон же ступеньки».

Соня и не заметила, как поднялась. Из комнаты Берты лучился свет, он звал, манил и обещал скорую разгадку.

– Признаться, я боюсь, – долетел неуверенный незнакомый женский голос. – Но я хочу жить иначе…

– Те, кто со мной договариваются, остаются довольны, уверяю вас, – прозвучал спокойный, убаюкивающий ответ Берты. Соня сразу представила хозяйку, ее морщинистое лицо и тяжелый испытующий взгляд. Как же не подходят ей мягкие интонации, да они никогда раньше и не звучали. – Ваша судьба в ваших руках, измените ее к лучшему, зачем отказываться от прекрасного и счастливого будущего?

– Вряд ли церковь смотрит на это положительно.

– Мы им ничего не скажем. – Соня угадала кривую усмешку Берты и замерла на последней ступеньке, решая, двигаться дальше или нет.

– Наверное, вы относитесь к таким вещам легко…

– Мы живем один раз, подумайте об этом.

Соня вновь почувствовала неведомою силу, толкающую ее вперед. Осталось сделать несколько шагов, это совсем не трудно: раз, два, три…

«Я только одним глазком посмотрю на гостью и уйду. Кажется, она молодая, интересно, красивая или нет? Вот бы понять, о чем они говорят, но вряд ли это возможно».

Бесшумно, на цыпочках подойдя к двери, Соня вытянула шею и заглянула в щелку. За столом в черной одежде сидела стройная худая женщина. Ее лицо закрывала кружевная вуаль, возраст гостьи определить ни за чтобы не получилось, зато было ясно, что она принадлежит к высшему обществу.

Таинственная незнакомка достала из ридикюля кожаный мешочек и молча положила ее на стол.

– Я согласна, – произнесла она отчаянно и решительно. – Мне рекомендовали вас, а значит сомнения напрасны. Здесь камни, которые вы просили.

Спина от напряжения болела, Соня переступила с ноги на ногу, подняла голову и увидела свою хозяйку, стоящую возле плотно зашторенного окна. Свечи позволяли уловить многое, но все меркло, донося главное: старая Берта давно отвела взгляд от гостьи, и теперь осмотрела прямо. На Соню.

Глава 5

В одиннадцать Матвей еще спал, и у меня была прекрасная возможность подумать о жизни. Раньше дни походили один на другой, но дело даже не в этом: я искренне полагала, что так будет всегда. Я не ждала перемен, чего-то кардинального, странного, неожиданного, волнительного и безумного.

Но разве не безумие – мое присутствие в квартире археолога?

И почему случившееся не пугает, не опутывает паутиной неловкости, а наоборот… «Ладно уж, развлеку тебя завтра как-нибудь, в первой половине дня я совершенно свободен». Неужели, мои приключения не закончились?

«И… Я понимаю, что это прозвучит странно, но неужели в моей жизни появился человек… мужчина… который выполнит обещанное? Пусть всего один раз, и потом я его никогда не увижу, но все же. Интересно, почему Матвей скрывает от матери свой приезд? Может, они не в очень хороших отношениях?.. Хотя вряд ли, у Ларисы Григорьевны есть ключи от квартиры, и она поговорила с сыном обо мне».

Нажав кнопку чайника, я сделала почетный круг по кухне и с мечтательной улыбкой на лице остановилась около окна.

– Самые лучшие каникулы, – прошептала я и тронула штору кончиками пальцев.

Закадычной подруги у меня не было, но я дружила с одноклассницами: Дашей Воробьевой, Ирой Сотниковой и Светой Кравец. Сейчас я бы с удовольствием рассказала им о своем безрадостном появлении в этой квартире и о ночном госте, изменившем мое настроение с тоскливого и одинокого на волшебное. Конечно, называть Матвея гостем неправильно, это я здесь на птичьих правах, но… Пусть так. Он гость в моей судьбе. Красиво же звучит?

– Доброе утро, – хрипловато и сонно раздалось за спиной, и я обернулась. Матвей прошествовал в кухню, налил стакан воды, выпил его и, не дожидаясь ответа, добавил: – Время уже много, давай собирайся, метнемся в кино для начала. Попкорном позавтракаем. Тема, конечно, так себе, но обещаю, обед будет весьма человеческим.

С моих губ уже готова была слететь фраза: «Ага, хорошо», но произнести слова оказалось непростым делом. Мне не часто приходилось находиться в обществе почти обнаженного мужчины (а приходилось ли вообще? пляж считается или нет?), и смятение мгновенно сковало руки, ноги и язык.

«Трусы и тапочки на нем же есть», – я сделала слабую попытку отыскать утешительный аргумент.

Автоматически убрав прядь за ухо, коротко вздохнув, я подошла к столу. Трусы Матвея были клетчатые, похожие на короткие летние шорты, но для неискушенной души это не имело значения.

– Хорошо. – Я кивнула и постаралась отвести взгляд, но и тут душу ожидал сокрушительный проигрыш. Создавалось впечатление, будто археологи в основном работают не кисточкой, смахивая пылинки с кувшинов и костей, а ворочают каменные глыбы, бессовестно прячущие от мира ценные артефакты. Мышцы четко выделялись на теле Матвея, а еще на плече треугольником расположились три родинки, абсолютно на одинаковом расстоянии друг от друга. Красиво и необычно. Наверное, мне стоило похвалить себя за то, что я не подошла ближе и не потрогала их. – Соберусь быстро, – пообещала я и пулей устремилась в комнату.

Спортивные штаны долой. Джинсы, футболка, кофта – вполне нормально. Тщательно причесав волосы, я собрала их в высокий хвост резинкой, сунула в карман деньги, оценила свое отражение на твердую четверку и вышла в коридор.

– Успеваем на пару дневных сеансов, выбирай: боевик или комедия? – предложил Матвей, когда дверцы лифта закрылись.

– Боевик, – уверенно ответила я, желая сделать ему приятное. – Забыла вчера спросить, а как зовут кенара? А то живу с ним в одной комнате, но, по-настоящему, мы не знакомы. – Я улыбнулась, искренне радуясь тому, что Матвей сдержал слово, и сегодняшний день я не проведу в квартире безвылазно.

– Семеном зовут.

– А давно он у тебя?

– Года три. Друзья подарили на день рождения. Хорошо хоть не собаку, – он тоже улыбнулся и провел рукой по волосам, убирая их назад. – У меня племянница есть – Дашка, раньше маленькая была, а теперь ей уже двенадцать лет. С Нового года клянчит Семена, может, и отдам.

– Не жалко?

– С ней он точно поймет, что такое счастье. Залюбит и выбора не оставит, – Матвей засмеялся. – А я, наоборот, личность дремучая, не расположенная к сантиментам.

В кинозале желудок отчаянно требовал пищи, но я ела попкорн неторопливо, даже осторожно, стараясь растягивать каждое мгновение. Темнота зала, тишина зрителей и голоса актеров составляли абсолютную гармонию и расслабляли мысли и чувства. Было ощущение, будто я плыву в лодке по узкой спокойной реке, иногда опускаю руку и касаюсь воды, иногда смотрю на небо, пытаясь отыскать хотя бы одно облачко…

Не понятно, почему этот фильм назвали боевиком, драк не наблюдалось, а сюжет крутился вокруг утерянных лет сто назад сокровищах.

– Нудятина, – прошептал мне на ухо Матвей.

– А мне нравится.

– Если хочешь, можем посмотреть еще раз.

Повернув голову, я поймала искры иронии в глазах Матвея и не нашла ничего лучшего, чем сказать:

– Очень вкусный попкорн.

* * *

Лет пять назад я читала сказку про странный цветок, умеющий угадывать настроения людей. То он попадал к злому старику, и тогда стебель покрывался шипами, то к грустной девушке, и тогда листья скручивались и опускались вниз, то к смешливой девочке восьми лет – лепестки становились ярче, желтее, и цветок превращался в солнце. Похоже, я стала именно таким цветком. Когда мы устроились за круглым столиком кафе, и я уже предвкушала вкусный обед, в груди больно кольнуло, и тягучее предчувствие неприятностей заставило посмотреть на Матвея. Он потерял беззаботность и мысленно находился явно не здесь. Взгляд проходил сквозь зал и стены, голубые глаза потемнели, а затем неожиданно вспыхнули.

«Он раздражен и злится», – угадала я, вспоминая о том, что мне выделена только первая половина дня, а потом у Матвея какое-то дело. Ради него он и приехал.

– Ты, наверное, уже торопишься… – спросила я, желая ненавязчиво прощупать почву. Трудно представить, что подросток может в чем-то серьезном помочь мужчине, но ситуации бывают разные, а вдруг. И еще душа требовала разгадки возвращения Матвея, хотя бы нескольких подробностей, над которыми потом можно думать, засыпая и просыпаясь.

– Нет, – он притянул к себе меню и раскрыл его на первой попавшейся странице. – Собираюсь к друзьям в гости. Но друзья тем и хороши, что к ним можно явиться в любое время и даже без приглашения. Салаты, горячие блюда… За десерты сразу не хватайся, сначала едим по-человечески, а потом сладкое. Кажется, я становлюсь занудой, как считаешь?

– Вроде еще нет, – улыбнулась я.

– Это утешает. – Матвей тоже улыбнулся. – Я буду салат с лососем, стейк и пирог с грибами. Все же отсутствие завтрака подкосило мой организм.

– Я тоже хочу такой салат и… – Выбор не был для меня легким, не часто я бывала в кафе: несколько раз с отцом и один раз с бабушкой на дне рождения ее давней подруги Капитолины Сергеевны. Страх ошибиться заставил меня два раза изучить страницу с горячими блюдами, а еще пугали цены.

– На цены не смотри.

– И пасту Карбонара.

– Отлично. Когда не знаешь, что предпочесть, всегда бери пасту. Ее невозможно испортить, с любыми наворотами она получается вкусной. Как насчет домашнего лимонада? Пожалуй, нам нужен кувшин, не меньше. Есть классический и апельсиновый.

– Апельсиновый.

Сообщив официанту наши пожелания, Матвей переключился на десерты, но я уже не могла внимательно слушать, я продолжала быть цветком, способным притягивать к себе чужое настроение.

«Значит, он идет к друзьям… Неужели Матвей приехал издалека чтобы их навестить? Но зачем это скрывать?»

Над правой бровью у него появилась морщинка-черточка, и я старалась не останавливать постоянно на ней взгляд. В какой-то момент до меня долетела досада, потом грусть, а затем сразу насмешка. Но вскоре все неровные, дребезжащие чувства Матвея померкли, уступив место железобетонной мужской уверенности. Он точно вынырнул из малоприятных назойливых мыслей и вернулся в настоящее.

«Может, я экстрасенс? Или могу им стать?» Мечтательно вздохнув, я наконец открыла страницу с десертами.

После обеда мы обошли третий этаж торгового центра, где располагались кинотеатр и кафе, и спустились на второй. Кроме одежды и обуви здесь смотреть было нечего, Матвей свернул к эскалатору, но около узких белых скамеек остановился и посмотрел на меня. По его лицу сначала пронесся вопрос, а затем ответ, уголки губ дрогнули, глаза прищурились.

Мне приходилось и раньше чувствовать себя лягушкой, которую препарируют далеко не ради науки (хотя является ли наука утешением для жертвы?), поэтому взгляд Матвея я выдержала стойко.

– А поехали со мной, – предложил он, сунул руки в карманы джинсов и вопросительно приподнял брови.

– Куда? – не сразу поняла я.

– К моим друзьям. Развлечешься, получишь массу впечатлений, слопаешь чего-нибудь вкусное, приглядишь за мной. Понятия не имею, чем еще там можно заняться. Алкоголь тебе по малолетству не положен, значит сконцентрируешь внимание на мороженом. – Матвей помолчал немного и добавил с полуулыбкой, точно хотел получить согласие побыстрее: – Ресторан на берегу пруда в центре Москвы, практически на воде, когда еще ты проведешь вечер столь красочно?

Никогда уж точно, но… Я не чувствовала себя комфортно в обществе незнакомых людей, да и не всегда тепло встречают тех, кто приходит без приглашения. Друзья Матвея намного старше меня, я либо буду сидеть в углу, стараясь не привлекать внимания, либо начну слоняться между столиков, изображая вялую самодостаточность.

– Спасибо, вот только…

– Не трусь, я же рядом.

Всего несколько слов, а у меня мурашки побежали по коже. Раз, два, три – и сомнения рассыпались в пыль, уступив место совсем другим аргументам. «Я узнаю, отчего Матвей скрывает свой приезд. Я побываю в ресторане и съем минимум три порции мороженого. И приключения не закончатся прямо сейчас, в эту минуту, впереди еще несколько часов приятной неизвестности…»

Как было написано в одной из книг: «Подростки часто придумывают проблему там, где ее нет. И чем больше о ней размышляют, тем страшнее им становится». Самое лучшее что я могла сделать, это согласиться и не вспоминать о дребезжащих минусах. Авторы люди умные, они плохого не посоветуют. «Не трусь, я же рядом». Как было бы здорово, еще как-нибудь услышать от Матвея эти слова. Просто так.

– Я согласна.

– Молодец. Поедем часа через два. Вернемся, скорее всего, поздно.

– А в джинсах в ресторан пустят?

– Пустят, но предлагаю не отказывать себе в насущном. – Матвей обвел рукой правую сторону этажа и весело добавил: – Выбирай.

Не знаю, что со мной случилось в этот момент, и куда предательски спряталась скромность, обычно живущая в душе. Наверное, во мне проснулась Золушка, не знающая за что хвататься в первую очередь: за ящериц, мышей или тыкву. Витринные окна приглашающе засияли именно для меня, манекены-мужчины приподняли шляпы, манекены-женщины присели в реверансах, а воображаемая красная ковровая дорожка потянулась от белых скамеек дальше, и я смело ступила на нее под одобрительным взглядом Матвея.

Мне хотелось долго выбирать платье, примеряя то одно, то другое, вертеться перед зеркалом и удивляться собственному отражению и тому неравнодушию к вещам, которое вспыхнуло в груди. Но то самое платье оказалось уже третьим, надев его, я поняла, что другого не надо – ни за что и никогда. Вроде простое: до колен и чуть приталенное, серо-голубого цвета, с воздушными рукавами до локтя, с тонкой пристроченной серебристой лентой по подолу. Но сердце стучало как сумасшедшее! Я долго не выходила из примерочной, опасаясь, что Матвей не одобрит выбор, но он утвердил платье сразу, и уже через несколько минут мы стояли на кассе.

– Спасибо, – искренне выдохнула я, и улыбнулась до ушей. Щеки пылали не то от счастья, не то от запоздалого смущения.

– Про туфли не забудь, Золушка. И вообще слушай, что тебе говорит старая добрая фея.

В этот момент я почувствовала по отношению к отцу искреннюю и бескрайнюю благодарность. Если бы не он, я бы не оказалась на страницах прекрасной сказки, где мужественная фея с короткостриженой бородой и голубыми глазами, ростом около метра девяносто, предлагает мне билет на восхитительный бал. И при этом не обещает, что в полночь все вернется на круги своя, и рядом со мной будет только большая оранжевая тыква.

* * *

Черные брюки и белая рубашка Матвею удивительно шли, показалось, будто он стал еще выше.

Две верхние пуговицы расстегнуты, рукава засучены – и это та небрежность, от которой глаз не оторвать. И от него вкусно пахло, но, к сожалению, я не могла разобрать составляющие мужского парфюма и наверняка бы ошиблась даже в том, что угадываю лимон.

На метро мы ехали молча, я боялась резким движением нарушить задумчивость Матвея. Интуиция подсказывала: «И тебе сейчас лучше помолчать».

Платье и туфли сидели отлично, и везде, где удавалось поймать отражение, я чуть притормаживала и жадно ловила убегающую картинку. Даже худоба делала меня особенной. И цвет моей любимой тонкой куртки идеально подходил к получившемуся образу.

Звонить бабушке я не стала. Опасаясь, что она почувствует неладное, я отправила очередную смс и отругала себя за вранье. Завтра Матвей уедет, каникулы пролетят быстро, я вернусь, и мы заживем как прежде.

Ресторан походил на белого бегемота, задумавшегося на полпути: то ли ему хочется погрузиться в воду, то ли выйти на берег и обсушиться. По периметру тянулась веранда со столиками и яркими одиночными фонарями, в окнах горел свет, доносилась приглушенная музыка, мелькали гости и официанты. Матвей взял меня за руку и потянул за собой мимо припаркованных машин к узкой дорожке, ведущей ко входу. С незнакомым удовольствием я сжала его пальцы и подняла голову, желая встретить ободряющий взгляд. Но Матвей смотрел прямо и улыбался. Вот только улыбка была наигранной и холодной.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Превратившись в полупрозрачную мышь, Соня метнулась вниз по лестнице. Даже стук сердца сейчас казался оглушительно громким, и хотелось зажать уши ладонями, чтобы не слышать ничего. Влетев в комнату, она взобралась с ногами на кровать, забилась в угол, подтянула колени к груди и обхватила их руками.

Берта ее видела.

Видела!

И что же теперь будет?..

Мысли долго наскакивали одна на другую, то всплывал образ гостьи-незнакомки, то взгляд Берты проникал сквозь стену и обжигал щеку и плечо, то в голове проносились слова Прохора: «Найду и убью, даже не сомневайся!», то ныло в груди, будто там застрял плотный ком. Но самой ужасной была обреченность: нельзя ничего исправить, нельзя сказать, что на втором этаже она оказалась случайно.

«Нужно ждать… Как только гостья покинет магазин, хозяйка придет за мной…»

Если бы Соня могла, она отправилась бы к Хвостику за поддержкой, она бы сказала ему, что совершила непростительную глупость и попросила совета. И пусть бы он лишь пропел в ответ, но это бы поддержало немного, дало возможность сделать глубокий вдох и выдох.

Время прошло довольно много, дверь медленно открылась, и старая Берта зашла в комнату. В ее глазах не полыхал пламенный гнев. Губы не кривились и не дрожали, сдерживая хлесткую брань. На лице застыло ледяное спокойствие. Показалось, будто она сейчас скажет: «Я знала, что так будет».

– Ты ослушалась меня, – произнесла Берта без всяких эмоций и положила руку на спинку стула.

– Да, – тихо ответила Соня, не шевелясь.

– Тебя надо бы наказать, но я не стану этого делать. Как только ты появилась в моем доме, я сразу решила, что не буду торопиться, пусть судьба назначит день и час. И она его назначила.

– Я… я не поняла…

От страха фразы показались Соне путанными, но она уловила главное – ее не накажут, не выгонят на улицу, не отдадут Прохору на растерзание. Как такое возможно?

Берта развернулась и прихрамывая направилась к двери.

– Кажется, я натерла ногу. Новые туфли жмут, – недовольно пробормотала она и громко добавила: – Ступай за мной!

Глава 6

Круглые столики заполняли правую сторону зала, а с левой стороны прямоугольные столы были сдвинуты длинной буквой «Г». Стоило нам зайти, и буква «Г» оживилась, зашумела, и я сразу смогла оценить, как собравшиеся гости рады появлению Матвея. Его здесь любили.

– Приехал? Молодец! А говорил, не сможешь.

– Давай к нам! Сто лет тебя не видела!

– Дружище, виски или коньяк? В тот раз же не выпили.

– Матвей, ты голодный? Сейчас мы быстренько тебя накормим! Люди, нужна тарелка! Две тарелки!

Ресторан отлично подходил для торжественных случаев, светлый интерьер, небольшие кружевные светильники, бледно-голубые скатерти, потолок, украшенный дорожками узоров. Я вертела головой и жадно впитывала атмосферу, и мне так не хотелось, чтобы Матвей отпускал мою руку.

– Это кто с тобой? А ну давай знакомь! Сестра?

– Племянница, – соврал он, притормаживая. – Дина.

Взгляд Матвея устремился дальше, и я наконец-то поняла, к кому он приехал. Во главе стола сидела пара: красивая девушка с фотографии и приятный молодой человек. Они оба поднялись, встречая нового гостя, и искренне улыбнулись.

– Садись с нами, – обратилась ко мне симпатичная невысокая девушка в розовом брючном костюме. – У нас тут самые вкусные салаты и свежевыжатый апельсиновый сок. А что еще нужно для счастья?

Матвей разжал пальцы, рука выскользнула из его ладони, и я мгновенно потеряла ощущение уютного тепла. Он больше не собирался приглядывать за мной или развлекать, с этой минуты я должна была выплывать самостоятельно.

– А я, дурак, цветы не купил. Прости! – крикнул Матвей девушке с фотографии. – И вообще без подарка!

– Ну и что! – засмеялась она. – Иди скорее к нам!

Преодолев оставшееся расстояние, Матвей поцеловал девушку в щеку, пожал руку молодому человеку и устроился рядом с ними.

– Я ж все-таки свидетелем был на свадьбе, – донесся до меня его веселый голос.

Усевшись на предложенный стул, я сразу попала в эпицентр внимания. На мою большущую белоснежную тарелку навалили столько еды, что я испугалась. За день я обычно съедала гораздо меньше. Мясные рулетики, мини-корзинки с салатом и икрой, рыба красная и белая, блин с пока еще неизвестной начинкой, длинный зеленый перчик, набитый морковью, шпажка с жареными куриными кусочками, брокколи, ветчина… Аппетит проигнорировал мое волнение и сначала заворочался в животе, а потом, не получив должного внимания, затянул свою волчью песню.

«Начну с блина», – решила я.

Матвей произнес жизнеутверждающий тост и с легкостью выпил. Приступая к салату, он улыбался, кивал и непринужденно поддерживал беседу. Жаль, мы находились на приличном расстоянии, и не получалось поймать хотя бы несколько фраз. Зато я хорошо слышала разговоры по соседству со мной.

– …быстро же год пролетел, а кажется, только поженились.

– …не думала, что Матвей приедет. Он с Кристиной с первого курса встречался, а оно вон как вышло…

– …ну разлюбила, с кем не бывает, у него, наверняка, уже другая есть. Жизнь не стоит на месте.

Но вспомнив сегодняшнее настроение Матвея и выражение его лица еще несколько минут назад, я подумала, что для него, возможно, жизнь пока и не движется. Это открытие заставило отложить вилку и оглядеться. Гости были веселы, с удовольствием ели и пили. Я уж точно была самой молодой из присутствующих. В основном меня окружали ровесники Матвея, но были мужчины и немного старше.

– …расстались они по-человечески, в наше время это редкость…

– …не сомневаюсь, он тоже к ней остыл и в основном испытывает дружеские чувства…

– …Кристину можно понять, Павел добрый, спокойный, заботливый, а Матвей по природе своей шалопай. Это я в хорошем смысле.

– …да влюбилась она в Павла и все, а в такие моменты не взвешиваешь, кто просто положительный, а кто идеальный! А Матвею надо было раньше на ней жениться, встречаться сто лет – этого я не одобряю, так все чувства растерять можно. Что, впрочем, и случилось.

– …но красивая же пара была!

– И сейчас красивая. Матвею с его характером другая девушка требуется. Помягче и понежнее.

– Это с чего ты взял?

Я удачно села, на меня никто не обращал внимания, да и к тому же с одной стороны меня отлично скрывала гладкая белая колонна. Звучали тосты, звенели бокалы, разговоры перескакивали с одной темы на другую, а я ела уже неторопливо и впитывала интонации. Приблизительно через двадцать минут загадка Матвея была разгадана. Когда-то он встречался с Кристиной, и они были очень даже счастливы и строили планы на будущее. Но потом она познакомилась с одноклассником Матвея – Павлом, отличным парнем, и влюбилась в него. Как сказала бы бабушка: «Банальнейшая история, но от этого не легче».

– …переживал он долго, я точно знаю.

– …мать Матвея мне звонила тогда раз десять, она была категорически против Кристины и требовала подробностей. Но я молчала, как истинный партизан. Уверена, она и его прилично измотала. А я считаю – сами разберутся, не маленькие.

– …дураки вы, и Кристинка в мужчинах ничего не смыслит, я бы выбрала Матвея. И тут без вариантов!

– Честно говоря, я тоже.

– Почему сразу дураки, это мы рассуждаем в общем. Я, между прочим, на втором курсе была в него безумно влюблена и страдала как ненормальная.

– Уж поверь, не ты одна.

– Знаю, знаю. И все же жаль, что они расстались.

Мысль: «А кого бы выбрала я?» буквально просверлила мозг. И хотя в глубине души мгновенно вспыхнул ответ, я внимательно посмотрела на Матвея с Павлом и удивилась, насколько они разные.

– …просто он мотается по своим археологическим раскопкам. Романтика! А это тоже не всем понравится.

– …Василич три раза Матвея преподавать на кафедру звал, но пока только шутливые отказы получает. А я бы ух! Мне только дай студентов помучить!

– Вот поэтому тебя и не зовут!

Взрыв хохота прогремел за столбом, а разговор почти сразу переключился на институтскую тему. Теперь меня ничто не отвлекало, внимание вновь устремилось к главной части стола.

Рост у мужа Кристины тоже был приличный, но, в отличие от Матвея, Павел не походил на человека, занимающегося спортом. Темные волосы, аккуратный прямой нос, ямочка на подбородке, приятная улыбка. Смеялся Павел громко, от души, и иногда слишком уж взмахивал руками. В нем угадывалась доброта и, как показалось, муж Кристины все же чувствовал себя виноватым перед Матвеем, наверное, в подобной ситуации это естественно. «Интересно, как он объяснял другу, что получилось вот так…»

Кристина почти не изменилась, она была как на той фотографии. Нежно-розовое платье не перебивало ее красоту, открывая плечи, оно делало свою хозяйку хрупкой и утонченной. Никакой сложной укладки – светлые волосы струились и подскакивали в такт движениям, и лишь одна тонкая косичка украшала прическу.

– Дорогие мои! – Павел поднялся и взял в руку бокал, его лицо сияло счастьем, и я невольно улыбнулась. – Спасибо, что вы с нами! Есть в жизни особенные моменты, которыми хочется поделиться с близкими людьми. Друзья… – Павел сделал многозначительную паузу. – Мы беременны!

Гости загудели, а мой взгляд метнулся к Матвею. Только я могла прочитать на его лице боль, и я ее уловила по повороту головы, каменной улыбке, съехавшей и оставшейся на глазах челке. Он не убрал привычно волосы назад.

«Неужели Павел и Кристина не понимают, как ему тяжело?..» Мое сердце сжалось до боли, и я пожалела, что нахожусь далеко от Матвея, хотя, какое это имело значение для него…

Оправив лист салата в рот, прожевав его без аппетита, я попыталась найти ответ на мучающий меня вопрос: «Вот как дружить после всего, что было – это сила или слабость?» Я, конечно, не знала подробностей, и Павел не походил на коварного друга, способного совершать подлости за спиной. Наверное, так случилось, и Матвей отпустил Кристину.

– …ну и правильно, чего тянуть. Сейчас родит, а потом карьерой займется.

– … рано, еще пару лет вполне можно было погулять.

– …и второго лучше сразу, по молодости с детьми управляться проще.

– … молодец, Павлуха! Кристинка, давай лопай витамины, налегай на петрушку!

– …лучше мальчика сначала родить, а уж потом девочку…

Матвей поднялся и произнес веселый тост про будущее уютное счастье и памперсы, его взгляд остановился на мне, но я не решилась в ответ поднять стакан с газировкой или улыбнуться.

И все же, сила это или слабость?

– Сила, – прошептала я и тут же мысленно с незнакомым отчаянием добавила: «Ни за что бы не выбрала Павла! Ни за что!»

* * *

Матвей пришел ко мне ближе к одиннадцати, на его губах играла усмешка, глаза искрились, щеки чуть заметно порозовели. Четыре пуговицы рубашки были расстегнуты (а не на две, как раньше), кондиционеры не справлялись с температурой в зале, я и сама запарилась.

Некоторые гости ушли, стулья освободились, и Матвей легко нашел место рядом со мной. Когда он сел, я сразу уловила запах крепкого алкоголя и напряглась, гадая: сколько он выпил? На повестке дня стоял важный вопрос: волноваться или нет?

– Как дела? – легко спросил он, подхватывая с подноса небольшой стаканчик с шоколадным десертом.

– Отлично. Я столько съела, что, наверное, скоро лопну.

– Доедем домой на такси. Мороженое несут, будешь?

– Неа, – отказалась я, трезво оценивая свои возможности.

– Ничего, что я тебя бросил? У друзей год свадьбы, давно не виделись. Я замотался последнее время, не до встреч было.

– Без проблем. – Понимающе кивнув, вспомнив, что на мне красивое платье, я выпрямила спину и одним точным движением поправила волосы. Сейчас мне хотелось выглядеть очень хорошо, мы же в ресторане.

«В ресторане ты уже несколько часов», – вежливо напомнил внутренний голос, но я его решительно проигнорировала.

Павел с Кристиной о чем-то болтали, устроившись на диване, официанты проходили мимо, поглядывая на стол: не нужно ли убрать грязную посуду, играла медленная музыка, и несколько пар танцевали. А на меня неожиданно обрушилась болезненная печаль, и я никак не могла понять, в чем дело. Будто я одна в целом мире и абсолютно никому не нужна.

Матвей налил себе водки и резко выпил, подарив шоколадному десерту равнодушный взгляд.

– Твой отец не звонил? – спросил он, подхватывая маслину.

– Нет.

– Не горюй, может, завтра объявится.

– А я и не горюю. У меня сегодня очень насыщенный день. – Я улыбнулась и поймала ответную улыбку Матвея. Душа стала успокаиваться, и будто ее накрыло воздушным пуховым одеялом. Такие ощущения бывают зимой: юркнешь в кровать и шевелиться не хочется, боясь потерять даже каплю тепла.

Матвей налил себе еще водки.

А потом еще.

– Ну что, Динка, дотащишь меня до дома, если потребуется?

– В каком смысле? – нарочно спросила я, понимая, о чем речь.

– Да это я так, образно… – Матвей оглянулся на Павла с Кристиной, махнул им, откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по столу. – А что ты думаешь о жизни, Дина?

– Жизнь прекрасна, – пожав плечами, ответила я.

– В книжке прочитала? – Он наклонил голову набок и вопросительно поднял бровь.

– М-м… у меня на эту тему опыт имеется.

Засмеявшись, Матвей дружески притянул меня к себе и шепнул в макушку:

– Жизнь прекрасна, да. Верь в это всегда.

Слова долетели до меня эхом, я закрыла глаза и попыталась определить, чье сердце сейчас так громко стучит.

И это было мое сердце.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Соня поднималась за Бертой на второй этаж. Юбки хозяйки шуршали, и казалось, будто они шепчутся, обсуждая случившееся.

«А вы знаете, что эта маленькая девочка натворила?»

«Конечно, знаем. После десяти часов она вышла из комнаты».

«Безобразие…»

«А если она не нарочно?»

«Она должна слушать хозяйку, а не делать, что вздумается».

«Полагаете, ее все же ждет наказание?»

«Скоро мы это узнаем».

Незнакомка ушла, но в воздухе витал сладкий аромат ее духов. Борясь с нервной тошнотой, Соня задержала дыхание. На последней ступеньке она подняла голову и посмотрела на сгорбленную спину старой Берты, но сразу опустила глаза, боясь уловить гнев хозяйки.

– Проходи и ничего не трогай.

Горели свечи, и сначала в глазах зарябило именно от них: огни запрыгали, закружились, мешая рассмотреть обстановку. Но потом картинка успокоилась, и Соня от удивления сделала шаг назад и закусила губу. Нет, она очутилась не в обыкновенной комнате, а в черной бархатной шкатулке, где неведомый мастер приделал многочисленное количество полок. Стол, стулья, широкая кровать терялись среди больших и маленьких сундуков, стопок толстых потрепанных книг, коробок, обтянутых красным и синим атласом, возвышающихся от пола и чуть ли не до потолка… А на полках в ряд стояли разные бутылки: узкие и пузатые, высокие и низкие, коричневые и реже зеленые. Какие-то из них были запечатаны, а какие-то нет, но все они могли похвастаться лишь пустотой, никто ничего в них не налил.

Впечатления нахлынули, и Соня не сразу услышала голос хозяйки.

– Очнись! Я разговариваю с тобой.

– Я…

– Сядь на стул и слушай. – Старая Берта подошла к стопке коробок, нежно погладила верхнюю и с гордостью произнесла: – Мои туфли. Они живут со мной многие годы. И я люблю их больше всего на свете. – Подойдя к полкам, Берта взяла одну из запечатанных бутылок и поставила ее на стол. – Как думаешь, что это? – Спросила она, проткнув Соню взглядом.

– Бутылка…

– А какой еще ты могла дать ответ? – Сгорбленные плечи затряслись, но едкий смех не вырвался на свободу, он где-то застрял в груди Берты. Наконец она успокоилась и широко улыбнулась, продемонстрировав отсутствие верхнего зуба. – Нет, это самая настоящая беда – темная и неотвратимая. И никто не знает ее размеров. Хватит ее на один день или на долгие годы… – Берта придвинула бутылку к Соне и насладилась изумлением и страхом на ее лице. – У каждого свое предназначение и своя судьба, кому-то купаться в роскоши, а кому-то просить милостыню… Но есть силы способные изменить предначертанное, и они живут во мне. Моя бабка умела хороводить судьбами, моей матери передался этот дар, и теперь он есть у меня. Я никому не пожелаю открыть эту бутыль…

На Соню давила окружающая атмосфера, да и новых впечатлений было слишком много. Она старалась понять, о чем рассказывает старая Берта, но смысл ускользал, а задать вопрос она не решалась.

– Тут много бутылок, – осторожно произнесла Соня, бросая короткий взгляд на полки.

– Все просто. Хотя твое жалкое детское воображение наверняка сделает меня колдуньей. – Берта фыркнула. – По вечерам и по ночам ко мне приходят женщины и мужчины, желающие избавиться от своих несчастий. Они приносят их мне, а я запечатываю их в стекло. Навечно. Вот видишь, – совсем другим тоном, мягко произнесла Берта, – я помогаю людям. Правда, за деньги. За очень большие деньги. – Она многозначительно подняла костлявый указательный палец вверх и добавила: – Я знала, что ты попадешься на моем пути, знала. Перед смертью я хотела бы передать свой дар, но нет пока мне ответа на это желание… – Опустив руку, Берта довольно небрежно подхватила бутылку и понесла ее обратно к полкам. – Можно оставить здесь свои беды и уйти навстречу новой жизни. А можно отдать их другому человеку… Случаются и такие желания у моих клиентов. Но далеко не у каждого хватает на подобное средств, да и я теперь отвечаю отказом. – Берта вновь засмеялась. – Глупцы! Судьба не может стоить дешево. За всю жизнь я только одиннадцать раз забрала горе у одного и отдала другому. Да, согласилась на такой грех, но кто скажет, где начинается правосудие и где заканчивается справедливость? И есть еще Великое Равновесие, на котором все и держится в этом мире.

– Эта женщина… она…

– У нее умер уже второй муж, бедняжка не хотела бы потерять третьего. Тем более, что все ее мужья бессовестно оставляли долги. – Берта опустила глаза на туфли. – Очень жмут. – Неторопливо их сняв, она продолжила: – Ее бутылка третья слева на четвертой полке. Да, я помню каждую судьбу, я чувствую чужие истории даже через толстое стекло. Они живут там, кружат, трепещут… Но не думай, я далеко не всегда помогаю за деньги. Вовсе нет. Человек со светлой душой всегда стоит первый в очереди, и я непременно протяну ему руку, даже если у него в кармане не монеты, а дыры.

– Эти бутылки хранятся у вас? – дрогнувшим голосом спросила Соня, с опаской поглядывая на полки.

– Когда бед становится слишком много, я отвожу их на старое кладбище и закапываю. Похоронила, и дело с концом! Но мне всегда жаль зарывать их в землю… Ты будешь мне помогать. Я уже старая, чтобы махать заступом, с каждым годом это все труднее и труднее. А доверить подобную работу каким-нибудь ротозеям – убийственно и невозможно. Любопытные людишки так и норовят сунуть нос куда не следует. А теперь иди к себе, я устала. И не вздумай проспать уборку в магазине!

В свою комнату Соня вернулась на онемевших ногах. Колени гудели, шаг получался слабым, и очень хотелось за что-нибудь ухватиться для равновесия. Переодевшись, она легла под одеяло, свернулась калачиком и попыталась вспомнить каждое слово Берты.

Люди отдают свои беды…

И они хранятся в бутылках…

А если случайно разобьется, или если открыть?

И теперь придется ездить с хозяйкой на кладбище и там, среди могил, рыть ямы…

«Мне не хватит сил», – жалея себя и страшась, подумала Соня.

Но выбора у нее не было.

Глава 7

– Двигаемся к дому? – Матвей поднялся и убрал мобильный телефон в карман брюк. Он стоял неуверенно, чуть покачиваясь, и напоминал высокую мачту корабля, которой срочно требуется парус. И я уже догадывалась, кто станет этим парусом… – Самолет завтра днем, если я не проснусь до десяти, то толкни меня хорошенько.

Матвей снял с вешалки наши куртки.

– Ладно.

Он направился к выходу, прощаясь по пути с оставшимися гостями. Как ни странно, его походка была тверда, и я зашагала рядом, надеясь, что до дома мы доберемся быстро и без происшествий.

Торжество закончилось, и я прогоняла грусть прочь, но не свою, а Матвея. Непонятным образом она проникала в меня и оседала в душе. Я сделала очень важный вывод: лучше не знать чужих тайн, они имеют свойство болеть.

Мы свернули к метро и попали в яркую полосу света фонарей. Около жилых домов и небольших кафе царило затишье, основные гуляния уже закончились, и прохожие почти не встречались.

– Я забыл, – усмехнулся Матвей. – А ты и молчишь. Мы же собирались ехать на такси… – Он посмотрел сквозь меня, я обернулась и увидела самую обыкновенную зеленую скамейку. – Завтра я буду ругать себя последними словами.

– Почему?

– Нельзя пить, если рядом с тобой маленькая кареглазая девчонка.

Я даже не обиделась на «маленькую», приятно же, когда мужчина считает, что должен о тебе позаботиться.

Матвей дошел до скамейки, тяжело сел, вытянул ноги, и я поняла, с каким трудом ему давался твердый шаг. Ко мне уже подбиралась растерянность, но я надеялась, что такси приедет скоро, и это решит все проблемы. Однако, как говорится в одной из книг: «Алкоголь – зло. Поверьте, Зеленый змий обязательно проследит, чтобы вы утратили контроль над количеством выпитого. И, когда он добьется желаемого, вы перестанете быть человеком». Матвей откинул голову назад и исчез с радаров вселенной.

Почему это случилось сейчас, а не позже…

– Нет, только не это.

Первая попытка разбудить не увенчалась успехом.

Вторая тоже.

И третья.

Я трясла Матвея за плечо, пыталась достучаться до его разума, употребляя весомые фразы: «Ты несешь за меня ответственность, пожалуйста, вставай!» и «Просыпайся, самолет уже прилетел». Я дула ему в лицо, гладила по небритой щеке, махала рукой перед глазами. Но тщетно. Зеленый змий держал его крепко, и похоже теперь именно я несла ответственность за Матвея, а не наоборот.

Что я могла?

Мобильный телефон остался на столе рядом с клеткой, я не взяла его с собой.

– Такси, ау, где ты?.. – еле слышно произнесла я. По моим приблизительным подсчетам, метро должно было закрыться в самое ближайшее время. Но оно в любом случае не могло понадобиться, я бы не протащила Матвея и метра.

Голова работала плохо, именно поэтому правильная идея пришла с запозданием. Но лучше поздно, чем никогда. «Нас двое, и у одного из нас есть телефон». Надежда забрезжила на горизонте, и я даже проигнорировала мурашки, бегущие по телу от ночного холода.

– Извини, – прошептала я, и осторожно сунула руку в карман брюк Матвея. Я не слишком умела управляться с приложениями служб такси, но однажды пробовала, когда бабушке нужно было съездить в платную клинику сдать анализы, а она себя не очень хорошо чувствовала. Оставался вопрос денег… Я их тоже не взяла. – Матвей, – на всякий случай сделала я еще одну попытку разбудить его. – Проснись.

Бесполезно.

Пароль стоял на страже и мешал совершить задуманное, но я приложила палец Матвея к нужному окошку, и экран загорелся.

– Извини, извини, извини…

«Завтра я обязательно расскажу о своих мучениях, и ты наверняка меня похвалишь. Интересно, можно договориться с водителем? Ну, что я отдам ему деньги позже. Поднимусь в квартиру, возьму их, а потом спущусь и отдам?» Я пока старалась не думать о том, как втащу Матвея на десятый этаж, вдруг повезет, и он придет в себя в такси. Категорически не хотелось вынимать из его кармана еще и бумажник, как взять и потратить чужие деньги? Но, похоже, выбора не было.

Приложение оказалось простым и понятным, мы мгновенно были найдены на карте, и оставалось только в нужном окне ввести желаемый адрес. Номер дома я вспомнила с трудом.

«Машина прибудет через 7 минут». Вот оно – спасение!

Семь минут. За это время я вспомнила важные события вчерашнего вечера и сегодняшнего дня. Они мелькали передо мной как слайды презентации на уроке литературы, и все не получалось нажать кнопку «стоп» именно на той секунде, которая особенно дорога. Наверное, я бы хотела оказаться еще раз на кухне в тот момент, когда Матвей готовил яичницу с беконом, и когда мы выбирали платье и туфли, и когда в ресторане он шепнул мне в макушку: «Жизнь прекрасна, да. Верь в это всегда».

– Верю, – сказала я, глядя на уснувшего Матвея. Осторожно склонив его тяжелую голову набок, застегнув молнию куртки (вдруг ему холодно так же, как и мне), я села рядом. Наверное, со стороны мы смотрелись странно, но машины мимо проезжали редко, да и какая разница.

«Завтра Матвей уедет, и я больше никогда его не увижу».

Я робко коснулась его руки и вздохнула. В голову лезли глупые мысли, и я постаралась их прогнать.

«Любит он до сих пор Кристину или это старая боль сидит в сердце, как заноза?»

Хорошенько подумать над ответом не получилось, желтое такси появилось из темноты, и я подскочила, стараясь разглядеть номер.

– Матвей, просыпайся, пожалуйста, просыпайся, – зачастила я, продолжая верить в чудо. – Надо ехать домой. Просыпайся…

– М-м-м, – раздалось в ответ, и он открыл глаза.

Честно говоря, в эту секунду захотелось расцеловать Матвея, наконец-то, я перестала чувствовать себя единственным живым существом во вселенной. Но праздновать победу было рано, мне еще требовалось установить контакт с погасшей в расцвете лет цивилизацией.

– Матвей, такси приехало, а у меня нет денег, и… я тебя не подниму. – Я говорила быстро, стараясь произнести главное, а он смотрел на меня так, будто пытался вспомнить, где и когда он видел эту худую девочку, так настойчиво мешающую ему спать.

– Динка, – с полуулыбкой произнес Матвей, и я еще сильнее поверила в силу человеческого разума. Если бы у меня было время, я бы размякла и превратилась в розовое облако, распухающее с каждой минутой все больше и больше от возрастающего счастья. – Деньги в кармане, – добавил он.

– Ты можешь идти?

– Конечно.

– Не обманываешь?

– Ты хочешь меня обидеть? Разве я тебя когда-нибудь обманывал? Хотя, было один раз…

– Когда? – Я изумленно округлила глаза, потому что совершенно не представляла такого. Бесспорно, меня легко обмануть, но вроде мы не разговаривали о чем-то слишком уж важном, и получается: нет смысла врать.

– Я сказал, что кенара зовут Семеном. – Матвей усмехнулся. – Но у него настолько дурацкое имя… – Он вновь закрыл глаза и поморщился. – Не могу же я говорить нормальным людям… – Слова явно давались с трудом, они застревали и путались. – Что его зовут Хвостиком.

– Как?

– Хвостиком. На клетке была маленькая табличка с именем… Понятия не имею, где она сейчас. – Матвей поднял руку, но силы иссякли, и она безвольно опустилась вниз.

Наверное, водитель понял, что близится катастрофа. Он вышел из машины, оценил обстановку и просто спросил:

– Помочь?

Я кивнула, благодаря небо за то, что оно послало мне чуткого человека. Нет, Матвей сам идти не мог, он опять крепко спал, не ведая о моих муках.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Солнце отправило первый луч в маленькое окно, и Соня сразу открыла глаза. Немедля ни минуты, она вскочила с кровати, оделась и устремилась к клеткам, птицам и корму. Ей было что рассказать Хвостику, душа остро нуждалась в его звонком пении и молчаливом понимании.

– Хвостичек миленький, – шептала Соня, переставляя клетку на прилавок и протирая круглый высокий столик-подставку влажной тряпкой. – Ты когда-нибудь был на кладбище? Я была очень давно, и там страшно. Кресты, могилы и ямы… И покойников ходячих там видели. Лешка Соловей рассказывал. Он вот их совсем не боится, а я…

Соня бы хотела вернуться в комнату Берты, ее отчаянно тянуло на второй этаж. «Неужели туфли во всех коробках? Как много…» Она попыталась вспомнить, сколько было запечатанных бутылок (скоро ли идти на кладбище?), но количество получилось весьма приблизительное, что вызвало тяжелый вздох.

Хвостик запел в знак поддержки, и Соня почувствовала себя гораздо лучше.

– Ты только не пой, когда покупатели приходят, сиди и молчи тихонечко.

Во время завтрака Берта была задумчива и сначала не заговаривала о вчерашнем вечере. Съев три вареных яйца с хлебом, выпив чашку горячего липового отвара, она долго молчала и лишь потом произнесла:

– Сегодня отмоешь пустые бутылки до блеска, на них не должна скапливаться пыль. А одна из них пригодится вечером… – Зачерпнув большой ложкой тягучее малиновое варенье, Берта уронила несколько ярких капель на скатерть и недовольно добавила: – Последнее время слишком много желающих изменить свою жизнь, зачастили. И будь осторожна с запечатанными бутылками, не вздумай разбить!

– Да, конечно, – кивая, ответила Соня, но ей очень хотелось узнать, что же тогда произойдет, однако спросить она не решилась.

– Я натерла ногу, и тебе придется постоять за прилавком в магазине до вечера. Если покупатель пришел просто посмотреть, то будь терпелива и вежлива, а если видишь, что хочет купить, то зови меня, я спущусь и продам птицу. – Маленькие глазки Берты предостерегающе сверкнули, будто она хотела добавить: «И не вздумай испортить торговлю, я дорожу каждым клиентом!»

Еще несколько дней Соня не переставала себя корить и ругать. Если бы она не поднялась на второй этаж, если бы не увидела незнакомку, если бы… Казалось, более-менее спокойная жизнь закончилась, теперь череда дней непременно превратится в ад с кладбищенскими кошмарами и новыми приступами страха. Но через три недели Соня свыклась с новым обязанностям и перестала вздрагивать от каждого скрипа и шороха. Старая Берта вылечила ногу, однако уже гораздо меньше стояла за прилавком и все больше погружалась в чтение толстых потрепанных книг. Иногда, сидя на стуле в кухне, она что-то бормотала под нос, иногда раскладывала пасьянсы и сердилась.

– Не все с тобой просто, – как-то произнесла Берта, проходя мимо Сони, но та привыкла к словам и вопросам, на которые не требовались ответы.

Посетить кладбище пришлось. В воскресенье вечером, переодевшись в простое черное платье, Берта взялась укладывать бутылки в узкую высокую корзину. Тряся подбородком, она оборачивала каждую в кусок льняной ткани и, пребывая в редком хорошем расположении духа, напевала. Соня не сразу поняла, что это колыбельная.

Сверху бутылок Берта положила заступ с коротким черенком.

– Двенадцать штук, – объявила она, распуская жесткие седые волосы. Туго заплетя их в косу, скрутив и закрепив низко около шеи, она облизала тонкие, почти бесцветные, губы, точно собиралась полакомиться чем-то вкусным, и добавила: – Никому это дело доверить нельзя, народ жадный, раскопают и сунут носы куда не следует. Ты первая, кому я доверяю, потому что надеюсь… – Старая Берта замолчала, считая, что уже сказала достаточно.

К радости Сони, им не пришлось идти мимо окутанных темнотой могил и крестов. Кто знает, где коротают эту ночь призраки… Мошкара собиралась тучками, и ее было хорошо видно в свете луны, под ногами потрескивали ломкие прошлогодние ветки, заунывно ухала неведомая птица, шелестела листва, деревья стояли монолитно, охраняя покой усопших.

Берта, закутавшись в шерстяной платок, медленно шла с корзинкой впереди. Соня, вжав голову в плечи, сдерживалась, чтобы не обернуться. Казалось, за спиной скользят тени, а под ногами – ядовитые змеи, а еще чудилось, будто Берта стала гораздо выше ростом, и ее спина закрывает полнеба.

Яму нужно было вырыть несколько дальше от края кладбища, сразу за плотным кустарником, и они копали по очереди. Мошкара норовила пробраться к глазам или влететь в рот, Соня щурилась и делала безуспешные попытки ее отогнать.

– Не ленись. Я здесь землю знаю, она поддается, если показать силу.

Сначала копалось с большим трудом, но потом, действительно, земля превратилась в хлебную крошку, и руки перестали гудеть от напряжения.

«Она точно колдунья, – думала Соня, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. – Не может земля быть такой мягкой».

К концу третьей недели удалось научить красивому пению нескольких молодых самцов, и Соня очень надеялась, что это значительно отодвинет продажу Хвостика. Вот если бы его клетка не стояла на самом видном месте… Но старая Берта назначила за оранжевого хохлатого кенара высокую цену, и именно поэтому демонстрировала его покупателям.

Уже давно никто не приходил к хозяйке ночами. «Чувствую, накапливают свои беды, ждут, когда они их душить начнут…» – говорила Берта и холодно улыбалась. Как поняла Соня, такие гости принимались строго по рекомендации, и не чаще трех раз в месяц. Исключения случались, но они все же были редкостью.

Приехала новая партия птиц, кенары и канарейки так пищали в новой переноске, что сердце Сони наполнилось жалостью. Она рассадила их по клеткам, бесстрашно игнорируя клювы, насыпала корма и дала воды.

Птиц приходилось считать, зерно – взвешивать и смешивать, и Берта провела с Соней несколько коротких уроков математики.

– Ты быстро схватываешь, – скрипучим голосом похвалила она, поднимаясь по ступенькам к себе. – Видимо твоей черепушке достался далеко не жалкий мозг.

Погода за последние два дня испортилась, дождь лил настойчиво и сильно, делая перерывы лишь на короткое время, улицы Петербурга окрасились большими серыми лужами, и торговля замерла. Покупатели заходили редко, Берта мучалась мигренями и почти не спускалась в магазин.

– Хвостичек, мы с тобой одни, – улыбалась Соня, облокотившись локтем на прилавок, подперев щеку кулаком. – Вот бы лил дождь еще неделю. Или две. Хотя нет… Тогда Петька, Варька и другие останутся совсем без денег, и Прохор будет злиться и ругать их.

Хвостик вертел головой и понимающе щебетал в ответ. Он бы с удовольствием поддержал разговор на человеческом языке, но, к сожалению, не обладал возможностями.

Дождь утих, струйки воды перестали стекать по стеклам окон, улица оживилась. Дверь открылась, и в магазин вошли двое: седовласый мужчина в модном костюме в мелкую клетку и девочка в голубом платье из плотной ткани и бархатной серой накидке.

– Добрый день. Пожалуйста, проходите. Посмотрите на наших птиц, они красивые и послушные, – приветливо произнесла Соня. Она вышла из-за прилавка и замерла с гостеприимной улыбкой на лице.

– Нам нужна поющая птица, – сразу перешел к делу мужчина и огляделся. Его тяжелый взгляд прошелся по клеткам, но их было слишком много, чтобы определиться сразу.

– Самая лучшая, – уточнила девочка, улыбнулась и направилась к окну, где были выстроены в ряд узкие и высокие клетки. – И я хочу яркую. Наверное, желтую. Вот эта красивая, у нее темные пятнышки на крыльях.

Девочка хромала, и это сразу бросалось в глаза. Возможно, ушибла или вывихнула ногу, но движения ей явно не причиняли боли, она была любопытна, довольна и чувствовала себя уверенно.

– Этот кенар пока не поет, но я могу предложить вам талантливую птицу. Посмотрите. – Соня шагнула к левым полкам и указала на клетку с лимонным кенаром. – Он прекрасный. Послушный и любит общение.

– И поет? – уточнил мужчина, подходя ближе.

– Да. Долго и красиво.

Интуитивно Соня почувствовала опасность, ей захотелось встать так, чтобы клетка с Хвостиком оказалась за спиной. Она уже научилась определять уровень обеспеченности покупателей, и сейчас риск потерять друга был велик. К тому же мужчина производил впечатление серьезного, вдумчивого и сдержанного человека, вряд ли бы получилось уговорить его на первую попавшуюся птицу.

– Дедушка, а вот еще темно-желтый. Может, купим его?

– Олюшка, не торопись, выбирай обстоятельно. – Мужчина достал из кармана монокль и внимательно посмотрел на Хвостика. – Что у него на голове? Птица больна?

– Нет, это просто хохолок, – дрогнувшим голосом объяснила Соня.

– Я не хочу с хохолком, – дернула плечом девочка и, все так же хромая, подошла к дедушке. – Найти бы синего.

– Оля, удовлетворить твое желание невозможно, и я объяснял почему. В природе не встречаются синие кенары, выбирай из того, что есть.

«Пусть они поскорее уйдут», – мысленно взмолилась Соня.

Мужчина отошел от Хвостика, но, рассматривая других птиц, постоянно оборачивался.

«Вам нужен другой кенар, конечно, другой. Но только не этот!»

– Как тебя зовут? – девочка приблизилась к Соне и оглядела ее с головы до ног.

– Соня.

– Сколько тебе лет?

– Скоро четырнадцать.

– Значит, я тебя немного старше, мне уже четырнадцать. Здесь работает твоя мать?

– Нет.

– А где она?

– Я не знаю.

– Так ты сирота? – не дожидаясь ответа, девочка приподняла брови и обратилась к дедушке: – Она сирота и просто здесь работает.

Мужчина кивнул и перевел взгляд на очередную клетку.

– Если хотите, я покажу вам отличного белого кенара. Он научился петь неделю назад, и у него уже получаются красивые мелодии. – Соне было неуютно от вопросов, и она постаралась сменить тему разговора. Еще никогда покупатели не интересовались ее скромной персоной, их внимание устремлялось исключительно на товар.

– Белого не хочу.

– Есть оранжевый со светлыми крылышками.

– А что ты скажешь про этого? – Мужчина указал на рябого кенара.

– Он хороший, но пока поет только в ответ.

– Добрый день. Рада вас видеть в моем магазине, – раздался за спиной важный бархатный голос старой Берты. В покупателях она сразу определила богатеев и явно собиралась совершить выгодную продажу. – Позвольте я покажу вам самые лучшие экземпляры, и вы непременно останетесь довольны выбором.

Сделав шаг в сторону, Соня замерла и принялась молиться. Девочке не понравился хохолок Хвостика, а, значит, есть большая вероятность, что она выберет другого певуна.

Берта умела опутывать покупателей словами, точно паук, она плела паутину, из которой не просто было выбраться. Ее лицо озарялось, маленькие глазки начинали сиять, тонкие губы расплывались в понимающей улыбке, морщины на лбу разглаживались, подбородок переставал трястись.

– Пять прекрасных птиц только для вас. Эти кенары не просто поют, они дарят миру музыку. Вот белоснежный, вот два желтых, обратите внимание на пятнистого и оранжевого с хохолком.

– Признаться, мне сразу понравился с хохолком, – ответил мужчина.

– А мне нет, – поджала губы девочка.

– Ты можешь выбрать любого, но лучше, когда ты получаешь то, что нельзя встретить у других. – Тихо и со значением произнесла Берта. – Хохлатые кенары большая редкость, мне привозят раз в год одного, не чаще.

– Это правда? – спросила девочка.

– Разве я посмела бы обмануть?

– Он красивый… А точно поет?

– Да. Если он не станет петь, то вы всегда можете принести его обратно, и я непременно верну деньги или предложу другую птицу. Торговля должна быть честной.

– Олюшка, мы берем его? – Мужчина подошел ближе.

– Да, дедушка.

Соня задержала дыхание и сцепила пальцы перед собой. Старая Берта, обладая огромным опытом и чутьем, разгадала душу девочки и произнесла те фразы, которые сразу решили дело.

«Хвостичек, миленький… Этого не может быть… Не пой у нее, слышишь, не пой! И она принесет тебя обратно!»

В глазах у Сони потемнело, она схватилась за край прилавка и устояла на месте. Раньше она никогда не роптала на судьбу, но сейчас впервые задалась вопросом: почему так? Отчего с ней все время происходит плохое? Родителей нет, вся жизнь – долгая дорога от двери к двери… И теперь еще рядом не будет единственного существа, способного согреть душу.

Бросив прощальный взгляд на Хвостика, мысленно попросив у него прощения, Соня развернулась и тихо покинула магазин. Когда она упала на свою кровать, слезы уже лились из глаз непрестанно, из груди вырывались судорожные всхлипы, и совершенно не хотелось жить.

«Зачем?.. Зачем жить, если все так… Навсегда так… Его уносят… уносят… далеко… И в хорошие ли руки он попал?.. Не пой, Хвостичек, не пой!»

Мысли путались, воспоминания кружились, наталкиваясь друг на друга, в душе пульсировало отчаяние, и со всех сторон подступала едкая и темная безнадега. Как же хотелось все исправить, каким-то удивительным образом выскочить из своего невезения и перестать собирать потери. Как же хотелось счастья – ясного, точно утреннее солнце, чтобы протянуть к нему руку и зажмуриться, потому что света столь много, что смотреть трудно, слепит глаза.

«Бутылка, – пронеслось в голове. – Всего лишь одна бутылка в комнате Берты… И моя жизнь станет другой».

Рыдания прекратились. Соня медленно села, вытерла оставшиеся слезы, подняла голову и посмотрела на маленькое окно.

– Бутылка, – прошептала она, не чувствуя страха, в душе трепетала лишь надежда.

Глава 8

Если какая-либо история заканчивается хорошо, то переживания потом воспринимаются с улыбкой, как забавная часть приключения. Душа не подскакивает от страха и волнения, сердце стучит уверенно ровно, а коленки вовсе не трясутся.

После завтрака, состоящего из бутерброда с сыром и малинового йогурта, я сидела с чашкой чая около клетки и разговаривала с кенаром. К сожалению, я больше ни с кем не могла поделиться своими воспоминаниями и впечатлениями, хотя, надо отдать должное, Хвостик слушал меня внимательно и почти не перебивал. Я чувствовала, что привязываюсь к нему, и утешала себя тем, что у нас в запасе есть время пообщаться. «А вот с Матвеем мы расстанемся сегодня навсегда».

– Хвостик – вполне нормальное имя. Как считаешь?

– Фьють-фьють, – весело ответил он.

– Знаешь, если бы не водитель такси, мне бы пришлось тяжко. А вообще, я герой. Между прочим, твой хозяин проснулся только около подъезда, но почему-то мне кажется, что сегодня он не вспомнит, как добрался до квартиры. Наверное, он будет задавать мне вопросы. М-м… Придется на них отвечать. Да, я скажу правду. Матвей, я доставила тебя домой в целости и сохранности, потому что выручать друга из беды – это долг каждого. Да.

Мобильник пиликнул, и я прочитала смску от папы: «Привет. У меня много работы, надеюсь у тебя все в порядке. Хватает ли еды?»

– Хвостик, нам же с тобой хватает еды?

– Фьють-фьють-фьють.

«Привет. Я вернулась ночью на такси с Матвеем. Он выпил лишнего, и нам с водителем пришлось его немножечко тащить. Не беспокойся, сегодня мы не панируем новых вечеринок». Написав сообщение, я перечитала его, улыбнулась и, конечно же, стерла. Представляю, чтобы началось, если б я его случайно отправила.

«Привет. Не волнуйся, каникулы проходят хорошо, я читаю книги. Холодильник полный» – только такой вариант ответа имел право на жизнь.

В десять я поплелась будить Матвея. Я не знала, во сколько ему нужно быть в аэропорту, но очень надеялась, что у нас получится поболтать. Он улетал, я оставалась, и, похоже, из развлечений у меня теперь действительно будут только книги. Но это не плохо, я сооружу гнездо из подушек и одеял, заберусь в него, превращусь в птицу (почему бы и нет?) и наконец-то погружусь в «Таинственный остров», Северную войну и реформы XVIII века. И еще остались шоколадки. И можно пожарить яичницу с беконом и намазать белый хлеб икорным маслом.

В комнату я заходила осторожно, хотя соблюдать тишину уже не имело смысла. Взгляд сразу устремился на фоторамку, все так же лежащую на столе. Сколько месяцев или лет она проваляется в пыли? Наверное, пока Матвей не полюбит еще кого-то или не разлюбит Кристину.

Неужели, рамка так лежит больше года?

«Не обязательно. Швырнуть ее можно было и гораздо позже свадьбы».

Матвей спал на спине, натянув одеяло до груди. Правая нога торчала, рядом на полу валялись носки и брюки. А вот рубашка висела на спинке стула, видимо, на нее сил хватило.

Я подошла ближе и неуверенно произнесла:

– Матвей, уже десять часов, тебе нельзя опаздывать на самолет.

Помня вчерашний опыт, я готовилась к долгому пробуждению Матвея, но он сразу открыл глаза, повернул голову к настенным часам и резко сел.

– Уже утро… – Он потер ладонью лоб, тряхнул головой и скривился. – Боюсь спросить… Я вчера сам до дому дошел или как?

За мучениями всегда должно следовать вознаграждение с минутой славы, и рано утром я представляла, как сообщу Матвею интересную правду о его возвращении, но теперь я испытывала неловкость. Вряд ли приятно узнать, что еще несколько часов назад ты был бесчувственным и неподвижным.

– Почти сам, – произнесла я, считая такой ответ объясняющим все и сразу.

– А подробности?

– Водитель такси мне очень помог. Хороший человек.

– Черт, – буркнул Матвей, откинул одеяло, поднялся и прошел мимо меня. – Ну и кто я после этого? Ясное дело – свинья. – Он злился, и я на всякий случай решила промолчать. Матвей открыл шкаф, вытащил первую попавшуюся футболку и спортивные шорты. – Собирался там пару часов провести, и что в результате?.. Во сколько мы ушли?

– Приблизительно в двенадцать.

– Чайник поставь.

Пока я заваривала чай, Матвей принимал душ. Сначала шумела вода, а затем зажужжала зубная электрощетка. Я красиво разложила на тарелке остатки зефира, поломала на маленькие кусочки шоколадку и уселась за стол. В груди уже начинали пробиваться ростки слов прощания, но я гнала их прочь, не желая наполнять оставшееся время вселенской грустью. Я же знала, что Матвей уедет, нечего страдать.

Он вышел из ванной свежий, улыбающийся, довольный, и при этом смотрел на меня так, будто с минуты на минуту собирался вручить почетную грамоту.

– Ладно уж, Динка, ты молодец, – объявил Матвей, прислонившись плечом к дверному косяку. – А я – форменная скотина. Давай выкладывай, как дело было, восполняй пробелы в моей памяти.

Улыбнувшись, отправив ложку сахара в чашку, я начала рассказывать и о том, как мы бодро шли вначале, и о том, как кое-кто уснул на скамейке. Матвей смеялся, переспрашивал, извинялся и обещал больше никогда не злоупотреблять алкоголем «в присутствии кареглазых девчонок».

– А откуда ты узнала пароль на моем телефоне?

– Э-э… Я не узнала… Просто приложила твой палец, чтобы мобильник прочитал отпечаток.

– Да ты умная!

– Вчера мне так не казалось.

– Извини еще раз.

Завтрак прошел довольно весело, но меня мучал вопрос: когда Матвей улетает? Спросить – легко, однако я не торопилась узнать ответ, пытаясь обмануть настойчивое тиканье стрелок. Он не предлагал обменяться номерами телефонов (просто так, чтобы поболтать), а я ни за чтобы не заговорила об этом сама. Матвей добрый, но я не хотела превращаться в назойливую муху, от которой никак не получается отмахнуться.

– Отец сегодня прислал сообщение.

– Что пишет?

– Волнуется, хватает ли мне еды.

– Ну, – Матвей улыбнулся, – зефир явно заканчивается, и как ты будешь дальше жить – загадка.

– Придется перейти на хлопья с молоком, – бодро ответила я. – И есть банка вареной сгущенки.

– Я сбегаю в магазин. Должен же я как-то компенсировать свое отвратное поведение.

– А ты успеешь?

– Да. Сейчас одиннадцать, а мне в аэропорт к половине пятого.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо.

Наши взгляды встретились, и я почувствовала то самое смущение, от которого обычно вспыхивают щеки. «Не уезжай», – мысленно попросила я, зная, что через несколько часов мне все же придется закрыть дверь за Матвеем.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Соня ждала следующего ночного гостя, чтобы найти ответы на мучающие ее вопросы. Если бы раньше она ограничилась своими обязанностями, то теперь старалась крутиться под ногами у Берты, чтобы увидеть больше, чем обычно.

– А почему бутылка забирает беды человека? – спросила она небрежно, снимая со стола потерявшую свежесть скатерть.

– Потому что я заговариваю ее на это. Я помещаю в ней силу, способную вытянуть из судьбы зло.

– И что… потом уже никаких горестей не будет?

– Обычные останутся для равновесия в судьбе. А страшные исчезнуть без следа.

– Понятно.

Утром Берта получила новые туфли и теперь пребывала в прекрасном расположении духа.

– Посмотри, как горят гранаты, в очередной раз открывая коробку, сказала она. – Я хотела именно такую пряжку. Большой размер ноги перестал быть моим недостатком, я сделала его достоинством, разве поместилось бы столько камней на маленькой цыплячьей ножке?

Перестилая кровать Берты, Соня посматривала на бутылку, накрытую черным кружевным платком. Бутылка стояла возле окна на стопке книг и походила на вдову, собирающуюся на кладбище. Соня уже знала, что сегодня придет гость, и что все для его встречи готово…

«Я заменю бутылку на другую. А эта будет моей… А если Берта заметит? Но я возьму точно такую же… А если гость потом вернется и скажет, что его обманули? – Соня аккуратно сложила подушки стопкой и убрала с самой верхней приставшее перышко. – Вот и хорошо, пусть вернется, со мной уже ничего страшного не случится, я же отдам беды. Берта просто поможет этому гостю еще раз».

– А как человек отдает все плохое бутылке?

– Он наполняет ее шепотом, рассказывает ей, чего желает избежать. Потом я запечатываю ее сургучом, и тень зла сходит с лица.

– Сходит с лица… – еле слышным эхом повторила Соня.

Она считала, что Берта имеет дальние родственные связи с колдуньями, иначе как объяснить ее дар? Но сейчас странная мысль подскочила в голове, и захотелось ее хорошенько рассмотреть на свету, как дети рассматривают найденное стеклышко.

«Получается, Берта совершает добро? Пусть за деньги, но это благое дело? Помнится, она говорила об этом… И еще она говорила, что помогает светлым душам бесплатно…»

– Нужно убрать грязное белье, и пора заняться полом.

– Да, да, сейчас. – Подхватив со стула тюк с постельным бельем, Соня поволокла его на первый этаж. Но на полпути ей пришлось остановиться – гневный крик Берты буквально сотряс лестницу.

– Этот гранат – подделка! Он обманул меня! Булыжник с мостовой, а не гранат! Иди сюда и посмотри!

Вздрогнув от неожиданности, Соня бросила тюк в угол, подхватила юбку и устремилась вверх по лестнице. Пока было ясно только одно – мастеру придется худо, если он сделал что-то не так или обманул с камнем.

– Я не успела отнести белье, – на всякий случай начала оправдываться Соня.

– Подойди. – Берта ткнула пальцем в красивую красно-бордовую бархатную туфлю и спросила: – Что видишь?

– Пряжку и ветку с листьями-камушками.

– Сюда смотри.

Соня старалась отыскать отличие в гранатах, но она совершенно не разбиралась в камнях, и все казались одинаковыми.

– Я не нахожу разницы, – осторожно произнесла она, делая шаг назад на всякий случай.

– Это подделка! – выдохнула Берта и небрежно сунула туфлю в коробку. – Я не поленюсь и прямо сейчас пойду к нему. Пусть расскажет, давно ли он научился воровать… – нервно заворчала она, стаскивая со спинки стула свою любимую вязаную шаль. Накинув ее на плечи, возмущенно взмахнув рукой, она закрыла коробку крышкой и посмотрела на Соню так, точно та и была во всем виновата. – Чтобы было чисто, когда я вернусь.

Лестница заскрипела под тяжелыми шагами, наверное, она была согласна с негодованием хозяйки. Затем все звуки стихли, и Соня осталась одна. Ее взгляд был прикован к бутылке, скрытой под черными кружевами.

Представится ли еще такая возможность?

Сколько минут подарено судьбой?

Мастер живет относительно недалеко, Берте нужно вернуться к приходу гостя…

Времени мало, но оно есть.

Сделав круг по комнате, чувствуя, как немеют пальцы, Соня спустилась на первый этаж и зашла в магазин. Вот столик, на котором всегда стояла клетка с Хвостиком… А теперь другой кенар прыгает с ветки на ветку. Чужой кенар. Потому что однажды пришли пожилой мужчина и девочка и купили самого лучшего друга на свете.

Каждое утро Соня мысленно разговаривала с Хвостиком. Чистила клетки и разговаривала. «Надеюсь, у тебя все хорошо. Не волнуйся, у меня тоже…» И становилось веселее, она даже улыбалась, представляя, что он поет в ответ.

– Я сделаю это, Хвостичек, – прошептала Соня и метнулась вверх по ступенькам.

Дальнейшие действия воспринимались не слишком четко, будто с потолка спустился густой туман и стер некоторые мгновения. Соня заменила зеленую пузатую бутылку на точно такую же, взяла из плетенки первую попавшуюся пробку, села за стол и поднесла горлышко к губам. Слова сами вырвались из груди без промедления и лишних раздумий.

– Забери мои горести и беды, забери то, что причиняет сильную боль и приносит разлуку. Пусть останется только то, что требуется для… равновесия. Как сказала Берта.

Ничего не произошло: не ударила молния, не повалил дым, не прибежали тени и не начали плясать на столе, не раздались заунывные голоса. Все обычно.

«И к лучшему, – решила Соня. – Может, это выдумка?..»

Ей не хотелось думать над своим поступком, душа требовала лишь веры в добрый завтрашний день.

За плотной шторой в керамических плошках возвышались толстые свечи, кусочки сургуча лежали в ковше и ждали, когда их растопят. Сургуч был слишком темный, почти черный. «Наверное, и здесь не обошлось без колдовства», – поймала трескучую мысль Соня.

Она старалась делать все аккуратно, и очень надеялась, что предательский запах сургуча выветрится до возвращения Берты.

«Завтра утром во время завтрака я опять поменяю бутылки. Но бутылку гостя выбрасывать не стану, спрячу под кровать. А потом, когда на полке запечатанных бутылок накопится много, я ее тоже туда поставлю. Пусть на кладбище отправляется и лежит под толстым слоем земли. На всякий случай».

Быстро и старательно прибравшись в комнате Берты, Соня прижала свою бутылку к груди и спустилась вниз. Надо же, там, за толстым зеленым стеклом, спрятаны ее беды, интересно, какой теперь будет жизнь?

Глава 9

Петербург. Далекое прошлое…

– Я хочу, чтобы она тоже была моей.

– Кто?

– Та девочка из птичьего магазина.

– Олюшка, как ты себе это представляешь?

– Очень просто, дедушка. Ты пойдешь и заберешь ее. Вот и все.

Николай Степанович Абакумов имел за плечами бравое генеральское прошлое. Из-за проблем с сердцем ему пришлось покинуть армию, но он еще долгие годы служил отечеству: пересматривал уставы воинских частей, трудился над усовершенствованием формы, контролировал перевооружение войск и старательно занимался военно-окружной реформой. Он привык четко приказывать и всегда ожидал подчинения. Но это было там, в Генеральном штабе и министерстве, дома же Абакумов часто превращался в самого обыкновенного рядового. Он ругал себя за это, но в следующий раз опять уступал внучке.

Николай Степанович надеялся, что у него будет много детей, но родился только Александр. Ребенок болезненный, и врачи не давали ему больше десяти лет жизни. Однако он вырос, даже женился, успел произвести на свет дочь Ольгу, а потом довольно быстро зачах. Николай Степанович готовился к этому годы, но боль оказалась нестерпимой, она-то и подорвала сердце.

Ранее в родах умерла жена сына – Наталья, и роды были настолько тяжелые, что маленькая Олюшка получила травму ноги, сделавшую ее хромой навсегда.

Николай Степанович похоронил многих: и родителей, и друзей, и жену, и сына, и невестку… И хоронить единственную внучку он не собирался. Лучшие врачи поправляли здоровье девочки, самые красивые игрушки приносили в детскую. Пусть сбываются мечты Олюшки, пусть она живет в счастье, а уж финансов хватит.

С раннего детства Николай Степанович внушал внучке, что хромота ничего не значит. А если кто-нибудь из детей знакомых тыкал пальцем или смеялся, он брал Олю за руку и уводил. И больше никогда в тот дом не возвращался. Может, поэтому у внучки не появлялись друзья, с ее взрослением круг претендентов-ровесников сужался.

Николая Степановича такое положение дел не устраивало: он сам не вечен, замужество еще не скоро, и каждый человек должен общаться и развиваться правильно. К тому же друзья всегда поддержат в горе.

Характер у Оли получился генеральский, только со знаком минус, а не плюс. Она не терпела рядом сильных, не желала признавать равных, все подружки давно были сломлены ее волей и представляли собой льстивых фрейлин. И это была еще одна головная боль Николая Степановича.

– Олюшка, ты захотела кенара, и я тебе его купил…

– Он не поет, дедушка. Он упрямый!

– Мы можем вернуть его в магазин.

– Нет, я к нему привыкла. Патрик оранжевый и хорошо смотрится в желтом зале.

– Уверен, он переживает стресс от переезда, пройдет несколько дней, и он порадует тебя своим голосом. Или ему не нравится имя. – Николай Степанович сложил газету, отправил ее на стол и откинулся на спинку кресла. – Патрик. Ну что за имя?!

– Отличное! Землянская Маша говорит, что именно так сейчас называют главных героев в романах.

– Будто она их читала, – усмехнулся Николай Степанович.

– Не важно. – Оля уперла руки в бока и добавила: – Дедушка, не уходи от ответа, мы разговаривали о девочке из магазина. Думаю, она опять научит Патрика петь.

– Значит, ты желаешь привести ее в наш дом для этого? Двух посещений достаточно?

– Нет. – Оля мотнула головой. – Ты понимаешь, о чем я, но хитришь. Она должна жить у нас. Она мне… понравилась.

Николай Степанович достал из кармана бежевого жилета монокль и посмотрел на внучку так, точно увидел ее впервые.

– Понравилась? – нарочно переспросил он.

– Да.

– Но она человек, а не котенок и не птица. Мы не можем запросто принести ее домой в корзине или клетке.

Николай Степанович подозревал, что его любимая Олюшка желает заполучить еще одну игрушку: послушную и бесправную. И это ему категорически не нравилось. Медленно поднявшись, он заложил руки за спину и прошелся по комнате, давая возможность внучке хорошенько подумать. Но Оля тяжело вздохнула, изображая глубокое огорчение, и предъявила следующий аргумент:

– Я разговаривала с девочкой. Она сирота. И у нас ей будет лучше. Ты же говорил, что о ближнем надо заботиться. Я стану ей помогать.

– Ты вполне можешь заботиться обо мне.

– Да, конечно. Но ты взрослый человек, и это совсем другое. И потом, ты уедешь в свой штаб, а я опять останусь одна. – Оля тоже заложила руки за спину и улыбнулась. В розовом платье с кудряшками на лбу она выглядела прелестно, и Николай Степанович залюбовался внучкой. – Дедушка, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

– А ты не забыла про хозяйку магазина? У нее есть права на этого ребенка. Девочка, наверняка ее родственница.

– Уверена, что нет. Они совсем не похожи. И старуха даже внимания на нее не обращала.

– Ты должна проявлять вежливость к пожилым людям.

– Да, да, помню, но не уходи опять от ответа.

– Я согласен пригласить ее максимум два раза. Пусть придет и научит птицу петь. Все остальное – плод твоего богатого воображения. Никто не приводит в дом незнакомых детей, Олюшка. На каком положении она здесь будет? – Николай Степанович приподнял бровь. – А если она начнет тебя раздражать? А если она начнет раздражать меня? Мы отведем ее обратно в магазин? Мне кажется, в этом вопросе слишком много проблем, о которых ты не подумала. А речь, между прочим, идет о человеческой судьбе. Тем более, о судьбе сироты. Девочка – не игрушка.

Понимая, что сейчас лучше временно отступить, Оля сморщила аккуратный носик и с мольбой в голосе произнесла:

– Я буду надеяться, что ты сделаешь, как я прошу.

Развернувшись, она направилась к двери. Хромота заметно усилилась, и Николай Степанович отвернулся, зная эту уловку. Когда внучка покинула кабинет, он пригладил седые волосы, убрал монокль и расстегнул пуговицы жилета, стягивающего тело. С возрастом появилась полнота, и, возможно, пришло время садиться на диету, рекомендованную доктором. Но Николай Степанович не мыслил жизни без мяса и просил его подавать на завтрак, обед и ужин. Да и супы на воде – сущая гадость.

– Нда-а… – протянул он. – Если я и похудею, то только от нервов.

Конечно, Олюшка опять придумала не пойми что, и он не пойдет у нее на поводу. Посторонний человек в доме, пусть и ребенок… А, впрочем, какой ребенок! Еще пару лет и на балы везти надо. Да, маленькая, щупленькая, но уже работает в магазине, продает птиц, и других обязанностей наверняка хватает. Что у нее может быть общего с Олюшкой? Да ничего! Или в этом и есть смысл?..

«А если договориться с хозяйкой магазина и взять девочку на месяц? Когда условия озвучены заранее, то… Получается, я опять уступаю… Но должен же этот кенар когда-нибудь запеть!»

Николай Степанович погасил приступ раздражения и вновь взял газету. Он злился на себя, потому что знал: к утру он найдет еще причины сделать то, о чем просит внучка.

* * *

Матвей притащил два большущих пакета, и я с нетерпением и удовольствием принялась их разбирать. Да, продукты, но все равно у меня появилось ощущение, будто наступил Новый год, и я держу в руках не один подарок, а мешок Деда Мороза. Матвей же выбирал еду для меня, наверное, он двигался с тележкой вдоль полок и размышлял: «Интересно, а это Дине понравится? А карамельное печенье она будет есть?»

– Суфле ванильное, колбаса сырокопченая, хлеб белый, морковь корейская, шпроты классические, шоколад с лесными орехами и изюмом, кальмары в масле, картофель фри замороженный, булочка с маком… – комментировала я, разбирая пакеты.

– Надеюсь, ты это будешь есть в иной последовательности! – крикнул Матвей из своей комнаты. – Не советую накладывать шпроты на шоколад.

– Компот из ананасов, вареники с вишней, сметана… Ты купил целую гору.

– Чтобы съела! Вернусь и проверю.

– А, может, я тебя обману и увезу все с собой.

– Хотел бы я посмотреть на лицо твоего отца в этот момент, – Матвей засмеялся. – Иди сюда!

На полу лежал рюкзак, на кровати – стопка чистой одежды. Я сразу почувствовала приближение разлуки, и настроение медленно, но верно покатилось с горы вниз.

– Ты просил напомнить про книгу.

– Точно. Спасибо. В прошлый раз забыл прихватить. – Матвей взял с полки книгу в обложке с космической картинкой и отправил ее в рюкзак.

– Фантастика?

– Да, почитаю в самолете. Ты тут не грусти и развлекайся. Жаль тебя оставлять, но работа ждет. Еще годик помотаюсь, наверное, а потом сяду за бумаги и начну преподавать. Захотелось вот на старости лет оседлой жизни, – он усмехнулся. – А я же тебя не просто позвал. Как мы уже выяснили, я по уши виноват и хочу загладить историческую вину. Да и просто есть большое желание сделать тебе приятное. – Он подошел ближе и заглянул мне в глаза. – А что можно стрельнуть у археолога? Правильно, какое-нибудь древнее барахло. Давай-ка выбирай. – Развернувшись, Матвей распахнул дверцы шкафа и вытащил на свет уже знакомый мне большой пластиковый ящик. Сняв крышку, критично осмотрев содержимое, он поднял голову и добавил: – Сувениры на любой вкус. И, если верить моему другу Сашке Акробатову, в каждом из них таится великая загадка. – В голубых глазах Матвея закружились искры смеха.

– А что это?

– Артефакты. Большие и маленькие.

– Настоящие?

– Конечно.

– А почему они хранятся у тебя?

– Потому что, если Сашка еще хоть что-нибудь притащит домой, мать его убьет. Он мой однокурсник. Мало ему официальных раскопок, так еще и сам промышляет. Разное находит, и, признаюсь, пару раз ему крупно везло, даже доклад потом готовил и зачитывал студентам и профессорам.

– А где он находит? – Я подошла к ящику и опустилась на пол. С запахом тайн я была уже знакома, и сейчас он меня манил не меньше, чем в первый раз.

– Сашка специализируется на древних кладбищах. Особенно любит те, что лежат под толстым слоем земли. Нароет очередное сокровище и тащит мне и себе для изучения. – Матвей взял глиняную фигурку и повертел ее в руках. – Ну, какой всемогущий артефакт тебе больше нравится? Забирай на память.

Я медлила, боясь ошибиться. Наверное, мы с неведомым Сашкой Акробатовым были чем-то похожи, потому что и мне каждая вещь казалась интересной и исторической. Ящик притягивал точно магнит. Я осторожно вынула тарелку с отколотым краем и положила ее на пол, рядом пристроила шкатулку со ржавой пружиной. Но дальше углубляться не хотелось, взгляд все равно тянулся к таинственной бутылке, будто тогда, при первой встрече, мы с ней сроднились. Я взяла ее и поднесла к лицу.

– А где твой друг нашел эту бутылку?

– Как раз на кладбище. – Матвей вернулся к вещам и рюкзаку. – Нарыл штук пятнадцать таких. Если б в них хоть коньяк был.

– И все пустые и запечатанные?

– Да. Сашку именно этот факт и привел в состояние эйфории, он собирался их изучать при помощи лучей. Только не спрашивай каких, понятия не имею. Я согласился принять строго одну бутылку, а остальные вроде его мать в порыве генеральной уборки отправила в деревню, где они и сгинули. Вот веришь, никто их с тех пор и не видел. Сашка страшно переживал.

– Наверное, ты не можешь мне ее отдать, раз она единственная сохранилась.

– Отдам с удовольствием, он все равно еще что-нибудь притащит. И его интерес к находка быстро ослабевает, мне кажется, Сашку больше волнует сам процесс. Забирай!

– Бутылка очень древняя?

– Приблизительно вторая половина 19 века.

– А почему ты ее не открыл?

– Сашка запретил, боялся, что я первый узнаю тайну. А я смеялся и говорил, что там точно сидит бледный джин. Но с тех пор он о ней и не вспоминал. Честно говоря, если бы Сашка забрал ящик со своим барахлом, я был бы счастлив.

Бутылка сначала холодила руки, а потом я почувствовала тепло, будто и правда на дне сидел джин и ждал часа избавления. Любопытство точило меня, но я не смела потрогать сургуч, он казался черным стражем, охраняющим древность.

– Большое спасибо, я выбираю ее.

Матвей собрался довольно быстро. На нем вновь были свободные брюки защитного цвета со множеством объемных карманов и серая рубашка. Я не могла не вспомнить нашу первую встречу, жаль невозможно вернуться в прошлое и прожить его еще раз. Или два. Наверное, ложась каждый вечер спать, я буду прислушиваться, вдруг, Матвею опять потребуется вернуться… Но до конца недели остались считанные дни…

Он надел на плечо только одну лямку рюкзака и притянул меня к себе.

– Остаешься за главную, Динка.

«Не уезжай!» – крикнуло в ответ сердце.

– Обещаю вести себя прилично, – выдохнула я. Моя грустная улыбка потерялась в складках джинсовой рубашки. Как быстро летит время, пожалуй, я не замечала этого раньше.

Матвей отпустил меня и добавил:

– Может, когда-нибудь увидимся, мир тесен.

Дверь я закрывала медленно, растягивая секунды, а потом пошла в комнату и стала смотреть в окно на удаляющегося Матвея. Он пересекал двор уверенным шагом, и я не сомневалась, мысленно он уже сидел в мягком кресле самолета и читал книгу.

– Он не обернется, Хвостик. И мы с ним больше никогда не увидимся.

Кенар в ответ промолчал.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Старая Берта терпеливо выслушала Николая Степановича Абакумова, и лишь когда он задал конкретный вопрос: «Как вы относитесь к моему предложению?», она положила руку на прилавок ладонью вниз и произнесла:

– Невозможно. Соня работает, обучает птиц, я потеряю слишком много денег, если дам согласие.

– Я готов возместить убытки. Речь идет лишь о месяце, всегда можно договориться… – Встретив обжигающий взгляд, Николай Степанович коротко вздохнул и перешел к аргументам: – Нам не хочется отдавать птицу обратно, внучка к ней привыкла, а Соня могла бы вернуть кенару способность хорошо петь.

– Для этого ей вовсе не обязательно жить у вас. – Берта прищурилась, увеличив тем самым количество морщин вокруг глаз и чуть подалась вперед. – Если вы заметили, я весьма пожилая женщина. – На ее губах появилась едкая кривая улыбка. – И без Сони я уже ничего не могу, она мои глаза, руки и ноги.

– Всего месяц, – сухо и твердо повторил Николай Степанович, переходя на привычный ему генеральский тон. Он был учтив и потратил достаточно времени на уговоры, если ответ отрицательный, что ж, значит, дело можно считать несостоявшимся. Олюшке придется принять это и отвлечься на другие идеи.

Берта неторопливо вышла из-за прилавка, сначала подошла к одной клетке, затем к другой, развернулась и посмотрела на Абакумова. На ее лице отражалось спокойствие, сгорбленные плечи, как ни странно, добавляли облику важности, будто она и не продавщица в магазине, а как минимум особа королевских кровей.

«Вот ты и пришел за ней… Не мудрено, коли она свои беды в бутылке спрятала. Надеялась я, что Соня навсегда здесь останется, да только нет у меня права душу ее взаперти держать. Душа-то у нее крылатая… Надеялась. Да. А чутье подсказывало другое».

– Приходите вечером, я дам ответ, – торжественно произнесла Берта и кивнула в знак прощания.

Николай Степанович хотел развлечь внучку, и не особо скрывал этого, кенар – лишь повод. «Олюшка хромает, думаю, вы заметили это. Пусть девочки пообщаются, дружба пойдет им на пользу». Берта насквозь видела людей, а уж пороки угадывались с первого взгляда. Не с ногой у Олюшки были проблемы, душа у нее хромала. Однако зло исправляется добром, если, конечно, случай излечимый, а Соне необходимо найти свое место в жизни.

Николай Степанович тоже кивнул и вышел из магазина.

– Завтра опять придут дожди, – ровно произнесла Берта, будто разговор с Абакумовым был о погоде. – Спину ломит.

Месяц действительно пролетит быстро, и заменить Соню может дочка булошника – полненькая светловолосая Аглая, простоватая, но добросовестная. Однако Берта не столько искала помощницу, сколько нуждалась в той, что заберет дар.

– Значит, не нужно его передавать, – тихо сказала она и провела рукой по лицу, будто хотела смахнуть невидимую вуаль или тень. – Что на судьбу положено, то и надобно переживать день за днем, день за днем… Отныне и навсегда.

Иногда ей удавалось читать мысли, иногда перед глазами проносились фрагменты будущего, иногда чужая боль пробиралась и к ней под ребра. Который год растет горб на спине – это тяжесть мира вгрызается в позвоночник, это чужие охи и стоны накапливаются под кожей, это наказание…

Берта легко бы отпустила Соню на месяц, но душа подсказывала – девочка не вернется. Третья бутылка слева на второй полке – пузатая, зеленая, наспех запечатанная сургучом, может многое рассказать об этом.

Берта, конечно, знала, на что решилась Соня, и дала ей возможность совершить задуманное. Гранаты на туфлях? Они были идеальны и прекрасны, горели бордовый огнем все до одного, и никаких претензий к мастеру быть не могло, но требовалось уйти, оставить девочку одну… Если слишком много боли, то тяжело взлететь. А что ж тогда делать с крыльями, растущими за спиной?

«Я приготовила бутылку, потому что тебе нужно следовать за своим кенаром, он проложил путь. Я знаю это, я сама выбрала ему новый дом. – Берта пригладила складки на юбке, постояла немного, а затем направилась в комнату Сони. С каждым шагом становилось тяжелее дышать, но завтра полегчает, утро всегда благодарит за добро. – Ты совершала многое, когда ветер гнул тело к земле. Теперь, Соня, соверши еще больше, когда на небе появится солнце. Горестей станет меньше, да, но равновесие еще ни раз заявит о себе, слишком уж тяжелая у тебя судьба».

Уже подходя к двери, Берта услышала красивое и выразительное пение Сони. Нет, этого кенара тебе не обучить, им займется Аглая, на прошлой неделе она неплохо тянула ноты в церкви.

– Я готов возместить убытки, – тихо перекривила Берта Николая Степановича и фыркнула. – Знал бы ты, сколько стоит любая пара моих туфель… Зачем мне твои деньги?

Открыв дверь, она зашла в комнату. Соня сразу оборвала пение и встала, белый кенар, сидевший в клетке, тоже перестал издавать свои «тьють-тьють-тьють» и замер.

– Я уже почти закончила. У него неплохо получается, жаль пока недолго. – Соня перевела взгляд на птицу.

– Ты помнишь, к нам приходил мужчина с девочкой? Они купили оранжевого хохлатого кенара? – спросила Берта, внимательно следя за движениями Сони и выражением ее лица.

– Да.

А как забыть, если они забрали Хвостика… Теперь он дарит свое внимание и песни им. «Я очень надеюсь, что тебе хорошо в их доме, и ты ни в чем не нуждаешься», – подумала Соня и посмотрела на Берту. Отчего хозяйка заговорила об этих покупателях? А вдруг они хотят вернуть Хвостика? Вот была бы удача!

– Мужчину зовут Николаем Степановичем, он человек военный, но со службы ушел. Он приходил сейчас.

– Что-то случилось?

– Кенар отказывается петь. Не каждому подходят чужие стены. – Берта уловила в глазах Сони волнение и осталась этим довольна. «Посмотрим, что сейчас запоешь ты. Однако не слишком радуйся. Во-первых, мне будет тяжело на это смотреть. А, во-вторых, равновесие уже ждет тебя за дверью моего магазина. Мне ничего не стоило отобрать у тебя беды, но я не имела права лишать тебя выбора. И ты его сделала». Немного помедлив, выдержав паузу, Берта добавила: – Николай Степанович предлагает тебе пожить в его доме месяц. Он хочет, чтобы ты вновь обучила кенара. И я склонна дать ему согласие, мы несем ответственность за товар и не лжем покупателям. – Глаза Берты хищно блеснули, будто именно в эту минуту кто-то посмел заподозрить ее в нечестности.

«Я увижу Хвостика?.. Да, я его увижу! – стремительно пронеслась первая мысль, а уж затем посыпались другие: – Но как я буду жить в чужом доме? А, впрочем, все дома для меня таковы… А кто поможет Берте убирать по утрам пух и пыль? Кто накормит птиц, а их сейчас много… – Соня нахмурилась и закусила нижнюю губу. – Месяц с Хвостиком. Столь долго!»

– А где они живут?

– Относительно недалеко. За птицами присмотрит Аглая, дочь булошника. Я поговорю с ее отцом, не думаю, что он будет против. Когда у тебя четыре сына и две дочери, то ты рад-радехонек пристроить хотя бы одного отпрыска. К вечеру собери вещи, Николай Степанович придет за тобой.

Считая разговор оконченным, Берта покинула комнату. Ее шаг был тяжел, и на лестнице отчетливо слышался стук ее крепких и широких каблуков.

– Хвостичек, я не знаю, как изменится моя жизнь завтра, может, и правда беды покинут меня… Но мы увидимся и очень скоро. Как я страшусь перемен, и как я их желаю, – прошептала Соня. – Месяц. Мы будем вместе месяц…

Подхватив клетку с белым кенаром, она отнесла ее в магазин и заняла свое место у прилавка. Теперь ее очередь встречать посетителей. Но был вопрос, который мучил давно, и не хотелось уходить, не узнав на него ответ. Бросив на улицу быстрый взгляд – вроде покупателей не видать, Соня быстро поднялась к Берте и осторожно приоткрыла дверь.

– Заходи, – раздался скрипучий голос.

– Я только хотела спросить, – переступив порог, остановившись, произнесла она. – Вы говорили, что ни в коем случае нельзя разбивать бутылки. Вот эти. – Соня указала на полку, где стояли и открытые, и запечатанные бутылки. – А почему?

– Никогда не стоит выпускать на свободу то, что пропитано злом, – ответила Берта, усаживаясь на кровать. – Очень давно я принимала деньги за месть, и вот теперь посмотри на мою спину, она сгорблена и болит…

– За какую месть? – не поняла Соня.

– Беды всегда можно отдать другому человеку. Кто-то хочет подарить их врагу, а кто-то другу. Довольно часто зависть и ненависть оказываются сильнее чести и рассудка. – Берта легла на кровать, вытянула ноги и закрыла глаза. – Опять дожди зарядят на неделю, подай шаль, укроюсь.

Соня взяла со стула вязаную паутину шали, встряхнула ее, расправляя, и накрыла им плоскую грудь Берты.

– А как отдать беды, разве это просто?

– Не всегда просто, и добро, и зло требуют усилий. Но это возможно. Если выбранный человек вдохнет воздух из бутылки, если его легкие наполнятся чужим страданием, то судьба возьмет то, что не принадлежало ей ранее. Именно поэтому я закапываю бутылки на кладбище – мертвое надобно хоронить.

– А если… кто-нибудь найдет, откопает? – Соня ярко представила эту картину: несчастный человек стоит рядом с плотной чередой кустарников, под его ногами лежат открытые бутылки, а над головой – рой кошмаров и ужасов. – Такое может случиться.

– Забыла сказать, – Берта усмехнулась и подтянула шаль к подбородку. – Несчастная жертва должна заговорить с тем, чьи беды к ней перейдут. И только тогда соединятся судьбы. А такой шанс невелик, если только заплачено за месть, и ты сама хочешь этого.

– Я не хочу, – прижав руку к груди, выдохнула Соня.

– А тебе нечего беспокоиться, – Берта повернула голову и прищурилась. – Ты же не совершала того, что по ночам приводит в этот дом гостей. А теперь ступай вниз, нечего трепать языком. Покупатели могут прийти в любую минуту, тебе ли не знать это.

«Как же хорошо, как чудесно… Очень страшно было слушать Берту, но теперь я точно знаю, что никому не причиню боли. Невероятно, чтобы кто-то отыскал бутылку, открыл ее, а потом заговорил со мной. Невероятно».

Соня торопливо спускалась по ступенькам, и на ее лице сияла улыбка.

* * *

Книги вполне можно считать лекарством. Они похищают нас из реальности и уносят в другие миры, где бушуют моря, дуют холодные ветра, терпят крушения воздушные шары и пугают неизвестностью таинственные острова. Наверное, мне следовало взять с собой другое произведение, но я же не знала, что буду жить одна в квартире. И к ужину, благодаря Жюль Верну, мне опять мерещились шорохи и тени. Но зато я перестала торчать у окна и количество тоскливых вздохов сократилось в два раза.

– Матвей, наверное, уже прилетел, – сказала я Хвостику.

Наевшись на ужин бутербродами с колбасой, я вымыла посуду и вернулась в комнату. Загадочная зеленая бутылка стояла на столе, и мне нравилось на нее смотреть и вспоминать недавний разговор с Матвеем. Выдвинув стул, я села и принялась ее гипнотизировать.

«Признавайся, что у тебя внутри?»

Но, конечно, никто не ответил.

– Наверное, сургуч легко снять…

Я знала, что рано или поздно открою бутылку. И пусть в ней ничего нет, но… Если есть загадка, то ее хочется разгадать. Или убедиться, что все это ерунда.

Не давая себе возможности отложить задуманное, я принесла из кухни разделочную доску и молоток для отбивания мяса. По бокам у молотка поверхность гладкая, и, если быть аккуратной, то горлышко не разобьется.

Я постукивала осторожно, пока трещин не стало больше, а потом сургуч сам осыпался, предъявив миру сморщенную пробку. Усевшись опять на стул, я вынула ее без особых усилий.

«А вдруг в стародавние времена парфюмеры так консервировали ароматы? Хорошая идея, историк бы за нее поставил мне пятерку».

Я поднесла бутылку к носу и втянула воздух, надеясь поймать хоть какой-нибудь запах. Но тщетно.

«Остается только позвать джина. Может, он там все же сидит?» Я улыбнулась и сказала в горлышко:

– Эй, привет. Как тебя зовут? Давай знакомиться. Выходи.

Глава 10

Петербург. Далекое прошлое…

– Соня сейчас придет, она собрала вещи, – важно произнесла Берта, когда Николай Степанович вернулся за ответом.

– Примите мою благодарность. – Абакумов сдержанно улыбнулся, но глаза выдавали его истинные чувства. Кажется, он все же сможет порадовать Олюшку. Что выйдет из этой затеи – непонятно, однако не стоит торопить события, время расставит все на свои места. В крайнем случае, если будут проблемы, девочка вернется к своей хозяйке раньше.

Готовясь к встрече с Абакумовым, Берта нарочно надела длинное платье из синего бархата. Оно хорошо скрывало бордовые туфли с гранатами, и от этого в душе царило удовлетворение. «Пусть я для тебя всего лишь торговка птицами. Думай так. Но я гораздо хитрее и умнее тебя. Нет, ты забираешь не игрушку для своей внучки, а соперницу. Равновесие вступает в силу, и простому смертному его не нарушить».

Соня тихо зашла в магазин и робко встала около Берты.

– Добрый вечер, – произнесла она.

– Добрый вечер, – ответил Николай Степанович, приблизился и взял у Сони вещи. – Не стоит волноваться. Думаю, тебе понравится в нашем доме.

– Я буду рада помочь с кенаром.

– Полагаю, он запоет, как только тебя увидит, – усмехнулась Берта. – Надеюсь, мне не придется стыдиться твоего поведения. Слушайся Николая Степановича и знай свое место.

– Да, конечно, – ответила Соня. Ее душа раскалывалась на две части. Вдруг нестерпимо захотелось остаться с Бертой, но мечта увидеть Хвостика отчаянно тянула к двери.

– Мы пойдем. – Николай Степанович свободной рукой застегнул пуговицу пиджака. – Надо успеть к ужину.

– Счастливого пути, – просто сказала Берта, будто не прощалась на долгие дни.

Соня коснулась ее локтя, а затем сильно сжала его, точно хотела прочувствовать разлуку уже сейчас. Странно, раньше она и не предполагала, что так привыкла к хозяйке. А теперь кажется: они почти единое целое. Как так? Старая сгорбленная резкая Берта, с крючковатым носом и дрожащим подбородком, и юная Соня, старающаяся тихо ходить и не привлекать к себе особого внимания.

– Хорошо, что закончились проливные дожди, – желая заполнить паузу, произнес Николай Степанович.

– Завтра начнутся снова, – пообещала Берта, и на ее губах заиграла кривая улыбка.

Соня опустила руку и направилась вместе с Абакумовым к двери. На пороге она обернулась и увидела на лице Берты совсем другую улыбку – теплую…

Только оказавшись в доме Николая Степановича, Соня поверила, что сказки существуют. Монолитный, трехэтажный, с четырьмя колоннами и серо-бежевыми стенами, он тянулся к небу и удивлял каждым окном и ступенькой. И пусть рядом стояли дома и пошире, но этот…

Большой зал встретил радушно, предлагая выбрать любое кресло или столик со стульями у окна. Здесь гуляло приглушенное эхо: слова Николая Степановича раздваивались и летели по кругу, отскакивая от прозрачных ваз. Полы сияли, с портретов смотрели мужчины и женщины, обстановка казалась одновременно простой и сложной. Наверное, Николай Степанович не любил вычурность, ему ближе была сдержанность.

Лешка Соловей рассказывал о таких домах, но в его историях мебель всегда поражала яркими красками: зеленой, синей, красной или желто-золотой. Здесь же тона успокаивали взгляд, а вторая часть дома демонстрировала в основном строгий коричневый цвет.

– Олю ты уже видела, но я хочу вас познакомить. И лучше всего это сделать в моем кабинете.

«Где же Хвостик?» – Соня вертела головой, надеясь обнаружить знакомую клетку, но, к сожалению, поиск не привел к результату.

Кабинет Николая Степановича поражал количеством книг, они полностью заполняли узкие шкафы, тянущиеся вдоль стен. Некоторые из них могли похвастаться стеклянными дверцами, а некоторые были просто открытыми – протяни руку, да бери любую книгу.

Много места занимал длинный массивный стол, на нем царила идеальная частота, и даже возникло робкое желание подойти и потрогать гладкую столешницу, отделанную по краям полосками матовой кожи.

«Если я когда-нибудь увижу Лешку Соловья, мне будет что ему рассказать», – подумала Соня с улыбкой.

– Дедушка, дедушка! – донесся голос, и в кабинет впорхнула Оля. – Ты привез ее! – воскликнула она, точно речь шла о новой кукле или плюшевой игрушке.

– Пожалуйста, сядь, – требовательно остановил поток слов Николай Степанович. Ему хотелось побыстрее решить все вопросы, отправить девочек в комнаты на второй этаж и выпить чашку обжигающего крепкого чая. Он устал. Для его возраста и сердца – это слишком большие волнения. Пожалуй, ему потребуется несколько дней, чтобы привыкнуть к собственному поступку. А сколько придется привыкать к Соне? Это сложный вопрос, от нее тоже многое зависит. «Не совершил ли я ошибку? Даже если и так, я смогу ее быстро исправить». – Соня, и ты присаживайся, где удобно. Ты у нас в гостях. Я бы хотел, чтобы ты именно так относилась к своему небольшому переезду.

– Дедушка, а насколько она приехала?

– На месяц.

– Но почему?! Мы же говорили…

– Пожалуйста, помолчи. – Кустистые, окрашенные сединой, брови Николая Степановича встретились на переносице.

– Хорошо. – Оля надулась, но ее негодования хватило ненадолго. Усевшись в кресло поглубже, она принялась с неподдельным любопытством разглядывать Соню.

– На чем я закончил?.. Ах, да. Ты – гость, и хорошенько запомни это. На завтрак, обед и ужин попрошу являться без опоздания. Не бери пример с Оли, мне приходится ее ждать очень долго, а я этого не терплю. У тебя будет комната на втором этаже, Лиза проводит.

– Лиза служит у нас, – не удержалась Оля и, счастливо улыбнувшись дедушке, быстро добавила: – Не сердись, что я тебя перебила, но надо же объяснить…

– Вот сейчас ты молодец, – похвалил Николай Степанович и тоже улыбнулся. – Ваши комнаты находятся почти рядом.

– Ты хочешь, чтобы Соня гостила в той, где полосатые стены или в той, где розовые?

– Розовые.

– А Патрик живет в желтом зале. – Оля повернулась к Соне. – Правда, это имя подходит кенару? Я сама придумала! А дедушке не нравится. Скорей бы Патрик начал петь, я бы пригласила Машу Щерскую и Катю Калинину, они бы мне позавидовали!

– Чувствую, вы и сами разберетесь, без меня. Оля, позови Лизу. Скоро ужин, продолжим разговор за столом.

Соня слушала и не верила своим ушам. Как она – девочка с улицы, может стать гостем в доме Абакумова Николая Степановича? И она поселится в комнате рядом с его внучкой… И есть они будут вместе за одним столом… Может, это сон, и нужно срочно проснуться?!

Соня искренне полагала, что ей выделят каморку и разрешат изредка подходить к Хвостику. Кто в ее положении посмеет надеяться на большее?

«Бедный Хвостик, тебя назвали Париком. Наверное, именно поэтому ты не поешь. Тебе грустно».

– Дедушка, я сама покажу Соне комнату.

Как только они вышли из кабинета, Оля принялась задавать вопросы. Хромота вовсе не мешала ей ходить быстро, и даже приходилось ускорять шаг, чтобы ее догнать.

– Как тебе наш дом?

– Очень красивый.

– Наверное, ты никогда не бывала в таких? Ты всю жизнь провела в птичьем магазине?

– Нет, – Соня покачала головой, надеясь, что не придется рассказывать про Прохора. Они поднялись на второй этаж и с левой стороны потянулись двери, а с правой… Неужели? Вот же клетка, и вот Хвостик! Соня еле сдержала порыв и не бросилась к крылатому другу. Показывать чувства нельзя, хохлатый кенар теперь принадлежит Оле.

– Мы непременно станем подружками, и ты мне обязательно доверишься. Тебя не удивляет, что я собираюсь с тобой дружить? Многие и на порог бы тебя не пустили.

– Честно говоря, мне не верится, – осторожно ответила Соня, стараясь не смотреть на Хвостика.

– А вот и Патрик. Хорошее местечко я ему нашла, правда? Это желтый зал. Пойдем, поздороваешься. Мне так хочется выпустить его полетать, но дедушка не разрешает, говорит, что Патрик может удариться о стекло или еще обо что-то. – Оля схватила Соню за рукав и потянула к клетке. – Но, если он птица, то разберется как-нибудь! Когда дедушка уедет надолго, я все равно выпущу Патрика. Видишь, сколько у него корма? Он живет прекрасно.

Соня смотрела на Хвостика и еле сдерживала улыбку. Ее маленький верный друг…

«Мы будем вместе целый месяц. Я расскажу тебе обо всем, что случилось за последние дни, а ты мне поведаешь о своих новостях. Как же я рада тебя видеть!»

– Да, он кушает вдоволь.

Соня коснулась кончиками пальцев прутьев, и Хвостик прыгнул на ветку поближе, чуть приподнял голову и запел звонко и переливисто. Его голос звучал ликующе и трогал душу, даже Оля замерла, боясь спугнуть кенара.

– Он поет, – наконец выдохнула она. – Надо обязательно рассказать дедушки. Патрик поет!

Хвостик затих, прыгнул к кормушке и принялся есть, точно хотел сказать: «Вам показалось, ничего не было, я совершенно не умею петь».

– Это очень хорошая птица, – произнесла Соня. – Талантливая.

– Пусть поет каждый день!

– Хорошо.

– Уверена, мои подруги тоже купят кенаров, но с хохолком им не найти. Он мой и только мой.

«Хвостик, я постараюсь приходить к тебе как можно чаще, обязательно жди…»

Соня никогда не думала, что будет жить в такой комнате. Переступив порог, она будто оказалась в розовом облаке, и главное теперь – не шевелиться, чтобы чудо не улетучилось и не растаяло. Большая кровать, окно, узоры на потолке, белый столик с вазой, напоминающей цветок, мягкий белый стул, на стенах пейзажи в золоченых рамах, огромное зеркало на деревянной подставке в углу…

– Я попросила дедушку тебя привести, а он всегда выполняет мои желания, – сказала Оля, выделяя каждое слово. – Просто я не люблю, когда скучно. А вообще ты обязана стать моей подругой, но есть одно условие. – Она многозначительно улыбнулась и добавила: – Пойдем, потом налюбуешься своей комнатой.

Соня не поспевала за впечатлениями, они обрушивались на нее со всех сторон. Ей бы остановиться и впитать происходящее, дотронуться до предметов, поймать отражение в зеркале и спросить: «Это точно я?», но события не давали передышки, голова уже начинала кружиться, а язык немел.

– Здесь очень красиво, – произнесла она, надеясь, что Оля все же даст ей возможность отдышаться.

– Следуй за мной. Катя Калинина, я познакомлю тебя с ней потом, рассказывала, что в гимназиях есть ритуал посвящения. Как же это интересно! Новая ученица должна совершить то, что потребует старшая… Ты меня слушаешь?

– Да.

Теперь они двигались в противоположную сторону, и вскоре стало гораздо темнее и прохладнее, похоже, в этой части дома хозяева не жили, а гости бывали редко. Оля свернула, Соня направилась за ней и почти сразу остановилась. Вниз вела довольно широкая лестница, огороженная с левой стороны крепкими перилами.

– Думаешь, я переживаю из-за того, что хромаю? Вовсе нет. – Оля пожала плечом и улыбнулась. – У дедушки много денег, и меня всегда будут любить. Даже если бы мое лицо рассекал шрам, – она начертила в воздухе резкую линию, – меня все равно бы обожали. Не понимаю, как можно родиться в бедной семье? Подобное случается лишь с неудачниками. Уже сейчас многие мне завидуют. Ах, как же это приятно! – Оля указала пальцем на первую ступеньку и скомандовала: – Встань сюда.

Слова удивили Соню. Конечно, у тех, кто обладает богатством, гораздо радостнее, ярче и сытнее проходят будни и праздники. Этим людям не надо задумываться о тарелке щей, теплой одежде, чистой постели. Но разве деньги означают любовь? Ту самую, настоящую? А если она не настоящая, то… Счастье ли это?

Соня пока не могла разобрать и оформить все те мысли и чувства, которые вдруг вспыхнули в душе. Но она подумала о побирушках Прохора – нищих, ершистых, вечно голодных, о старой Берте, о Хвостике… Нет, любовь это что-то другое… Это когда ты стоишь перед погибелью, а Лешка Соловей шепчет: «Не вздумай хорошо петь. Кто их знает…», это когда твой друг кенар прыгает на ветку поближе, когда хочется укрыть старую женщину вязаной шалью…

Соня встала на первую ступеньку и вопросительно посмотрела на Олю.

– И что теперь? – спросила она.

– Если ты собираешься стать моей лучшей подругой, то ты должна пройти обряд посвящения. Уже сейчас представляю, как я расскажу об этом всем… У Кати, наверняка, глаза станут как чайные блюдца, а Машенька, возможно, упадет в обморок. – Оля засмеялась громко и звонко. – Я очень рада, что ты теперь будешь жить у нас. Пожалуй, это одна из самых лучших моих затей. Да, да, да! Ты тоже должна стать хромой. Не думаю, что это слишком больно. Зато мы будем одинаковыми. Ну, что же ты стоишь? Прыгай.

– Как?

– С лестницы прыгай. Она крутая и каменная, ты непременно повредишь ногу.

Усталость и нервное напряжение помешали сразу понять, о чем говорит Оля. «Если ты собираешься стать моей лучшей подругой…» Соня не собиралась, она мечтала увидеть Хвостика, и это произошло. Зачем прыгать с лестницы? Невозможно потребовать такое. Или внучка Николая Степановича шутит?

– Не буду, – произнесла Соня и удивилась, как твердо прозвучал ответ.

– Ты должна меня слушаться.

– Я вовсе не хочу быть хромой.

– Что?..

– И нам не обязательно быть лучшими подругами.

Губы Оли дрогнули, она явно приготовилась сказать что-то еще – жесткое и гневное, взгляд стал тяжелым, пальцы сжались в кулаки. Полумрак сгустился, будто кто-то неведомый резко зашторил окна, тишина превратилась в тяжелый бархат – сухой и пыльный.

Соня мгновенно почувствовала приближение беды, и уже собиралась сделать интуитивный шаг к стене, но не успела. Прошипев: «Все равно будет по-моему», Оля двумя руками сильно толкнула ее в грудь и…

Но больше ничего понять не удалось. Резко качнулись стены, потолок, а затем сразу с неимоверной скоростью перед глазами замелькали крутые ступеньки: одна, две, три… Соня летела вниз, ловя удары и боль – ребрами, коленями, локтями, во рту появился привкус крови, сердце оглушительно ухнуло, да так, что заложило уши.

Остановка.

Лестница плывет…

Шуршат юбки, и мелькают светлые туфли. Это Оля бежит вниз.

– И не вздумай рассказать дедушке! – хлестнул требовательный голос.

Соня сделала попытку перевернуться на спину, и у нее это получилось. Вставать было страшно, казалось, руки и ноги непременно отвалятся и останутся лежать на полу, но неведомая сила подтолкнула в бок, и страх медленно пошел на спад. Соня согнула правую ногу, левую… Положила руку на лоб и почувствовала тепло собственного тела. «Я живая».

– Как же здесь плохо видно! – воскликнула Оля. – Немедленно вставай!

Самое странное, что боль ушла, будто и не было никакого падения. Соня сначала села, а затем, убрав с лица выбившуюся из прически прядь, поднялась и ухватилась за перила. Ей показалось, будто между ней и Олей выросла стеклянная стена, зеленая и почти прозрачная. Выросла и растаяла.

– Ты могла меня убить, – произнесла Соня.

– Глупости. Пройдись, давай же пройдись. Ты хромаешь? – В глазах Оли застыл интерес, ей не терпелось узнать, получилось ли задуманное. – У тебя даже ни одного синячка на лице нет. Умеешь же ты падать!

Отпустив перила, Соня подошла к ступенькам. Нет, она не хромала, ее шаг был уверенным и твердым.

– Мне просто повезло, – ответила она, вспомнив о пузатой бутылке, запечатанной сургучом.

* * *

Чемодан я собрала рано утром и до двенадцати скучала, болтая время от времени с Хвостиком. Каникулы почти закончились, послезавтра в школу, и душа рвалась домой, к бабушке. Не терпелось обнять ее, поцеловать и услышать теплое: «Приехала, голубушка моя».

Родные стены и запахи, учебники, тетради, болтовня с одноклассниками – теперь этого остро не хватало. И меня ждали вареники с картошкой и жареным луком, а еще – медовый торт. Бабушка всегда готовится к моим возвращениям, и это, конечно же, приятно.

«Жду папу, чемодан готов, скоро увидимся!» – отправила я сообщение, улыбнулась и посмотрела на часы. Такое чувство, будто я стала взрослее за каникулы и значительно выросла. Но если первое, в силу полученной самостоятельности, могло произойти, то второе точно нет – слишком мало дней прошло.

Квартиру я планировала оставить в идеальном порядке, пусть Матвей вернется и подумает: «А Динка – молодец». И до обеда была объявлена генеральная уборка, благодаря которой время пролетело быстро. Я даже протерла пыль вокруг фотографии Кристины и Матвея, но оставила ее так же лежать – картинкой вниз.

Приключения навсегда останутся тайной, я сохраню их в сердце. Бутылка займет место на подоконнике и, просыпаясь, я буду на нее смотреть.

«Жизнь прекрасна, да. Верь в это всегда».

– Хвостик, пока. С тобой было здорово болтать. Если бы не ты, мне бы плоховато пришлось. – Я коснулась клетки, а кенар посмотрел на меня внимательно, чуть поднял голову и запел. Наверное, он тоже со мной прощался.

Отец приехал в три и сразу предупредил, что сможет подвезти только до центра, так как у него запланирована важная встреча. Это ничуть не расстроило, наоборот, я хотела поехать одна, чтобы спокойно думать о чем-то своем, вспоминать и мечтать.

– Сколько ты прочитала книг?

– Одну. Но я еще позанималась историей.

Мы расстались неподалеку от станции метро, и я направилась к ступенькам, ведущим вниз. Колесики чемодана старательно гремели, в нос настойчиво лез аромат кофе и свежей выпечки, и сильно захотелось бабушкиного медовика. Воздушный, с семью коржами и сметанным кремом – он всегда меня манил, помнится, я пообещала себе, что научусь его готовить. Когда-нибудь у меня тоже будут внуки, пусть и им будет вкусно и волшебно.

Улыбнувшись, я подхватила чемодан и стала спускаться по лестнице. Воображение рисовало тарелку с тонкой серебряной полоской по краю и треугольный кусок торта, чуть обсыпанный сахарной пудрой. И даже послышался шум закипающего чайника… Но на миг в глазах потемнело, точно вдруг выключили солнце, а потом сразу включили, нога подвернулась, я потеряла равновесие, качнулась вправо и влево, отпустила чемодан, и он с грохотом полетел вниз. А я кубарем отправилась за ним следом.

Замелькали кроссовки, ботинки и туфли спешащих по своим делам людей, а еще замелькали ступеньки… Я падала, ловя боль, получая жесткие удары и в плечо, и по локтям, и по ребрам, и по бедрам. Вспыхнул страх, но скорость падения стерла его, оставив только дрожь и желание спастись…

Не знаю, сколько прошло секунд. Я лежала неподвижно, прижав руки к груди, вдыхая все тот же ароматный воздух: кофе, булочки… Обострился слух, мне предлагали помощь, обещали немедленно вызвать скорую…

– Спасибо, – прошептала я, отвечая всем сразу, инстинктивно чувствуя, что врач обязательно понадобится, и чем раньше, тем лучше.

Странно, боль притупилась, она стала тягучей и топкой, будто густая карамель. И не получалось определить, откуда она тянется, где ее начало.

– Не торопись, может, лучше тебе полежать, пока врач не приедет? – донесся заботливый женский голос. – Чемодан здесь, не волнуйся.

Но я не могла бездействовать. Сначала поднявшись на локоть, а затем медленно сев, я сразу посмотрела на ноги. И теперь я знала, где живут густая боль и огромная проблема… Правая нога ниже колена опухла и напрашивался только один диагноз: у меня стопроцентный закрытый перелом.

«Лучше бы я надела брюки, а не платье с колготками, – пролетела лихорадочная мысль. – Я бы тогда не увидела этого кошмара».

Часть 2

В сущности, если разобраться, так ли уж нужны эти зеркала?

Чтобы узнать, красивы ли мы, достаточно закрыть глаза и спросить об этом свою душу и сердце.

Джанни Родари

«Зеркальное отражение»

Глава 11

Когда мне исполнилось пятнадцать, у отца появился сын, и с тех пор мы не виделись. Маргарита позвонила бабушке и довольно холодно попросила больше не беспокоить их семью, потому что «у Андрея Андреевича теперь есть ребенок, которым он всегда сможет гордиться». Она с удовольствием сообщила, что «Илюша родился с весом три килограмма пятьсот граммов, и он – копия отца, и, безусловно, такой же умный». Два часа я пребывала в задумчивости, но огорчение и боль так и не коснулись души: если нет родственных чувств, то откуда же возьмется тягостное ощущение потери?

– Очень жаль, что у Маргариты родилась не тройня, – сказала бабушка, вытирая руки кухонным полотенцем, – тогда твой отец непременно бы испытал на своей шкуре вторую молодость… Кстати, деньги многоуважаемый Андрей Андреевич пообещал переводить строго до твоего восемнадцатилетия. В уменьшенном размере. Наверное, он полагает, что Господь засчитает ему великую щедрость, но я в этом сильно сомневаюсь. На небе свои законы, и они несколько отличаются от законов Российской Федерации.

Конечно, бабушка переживала за меня. Однажды я дала себе слово, что буду заботиться о ней всегда, даже когда она начнет мне это запрещать (а она непременно начнет).

Я уже давно задумывалась о деньгах. Вопрос, где их раздобыть, временами лишал покоя и сна. Особенно если учесть, что бабушка категорично настаивала на том, чтобы после школы я поступила в институт. И обязательно на дневное отделение. «Успеешь еще наработаться, поживи чуток для себя, протянем как-нибудь».

Мне и самой хотелось студенческой жизни, и поэтому я мечтала отыскать решение наших финансовых проблем. И оно довольно просто и быстро появилось.

В четырнадцать лет я по нелепости сломала ногу. Полтора месяца ушло на основное лечение, и, неожиданно для себя, я увлеклась английским. Валяясь на кровати с гипсом, я случайно наткнулась в интернете на бесплатный видеокурс, и от скуки прослушала сначала первую часть, потом вторую, третью… А затем уж перешла к практическим занятиям.

Перелом подарил хромоту и большой прорыв в грамматике. Правда, хромота со временем прошла, вернее, по мнению врача, она стала психологической. Стоило разнервничаться, как правая нога тяжелела, и я превращалась в раненую уточку.

Десятый класс я выбрала с углубленным изучением иностранных языков – лингвистический. Новые слова запоминались уже без проблем, а к зиме наконец-то я перестала волноваться из-за произношения – разговорный барьер был преодолен.

Душу давно притягивал государственный педагогический университет, и будущая профессия с возможностью раннего заработка вдруг стали ясны и понятны: учитель английского плюс репетиторство.

Благодаря знакомствам бабушки, в семнадцать лет я уже могла похвастаться двумя учениками: смышлеными мальчишками-третьеклассниками из соседнего дома. А потом меня стали рекомендовать, и дело пошло веселее. На втором курсе университета, я даже отказывала желающим, попросту не хватало времени.

Но моя жизнь не была безоблачной, и за последние пять лет случилось столько отрицательного, что бабушка всерьез забеспокоилась. Пожалуй, лишь этот год получилось бы назвать более-менее спокойным, но я боялась, что судьба просто дает мне передышку перед новым, особенно сильным ударом.

– Тебя сглазили или порчу навели, – сказала бабушка, в очередной раз навещая меня в больнице. – Уверена, так и есть, не спорь.

Когда я училась в восьмом классе, в актовом зале обрушились декорации. Три дня меня приводили в чувство, а потом две недели я ждала, вернется ко мне речь или нет. И врачи к тому же предрекали проблемы с позвоночником. На шее, чуть выше спины, остался довольно приличный шрам. Я прячу его под распущенными волосами и не люблю, если спрашивают: «Где это тебя так угораздило?»

Сильное воспаление легких подкосило меня настолько, что бабушка молилась сутками и просила не забирать у нее единственную внучку. Я помню темноту, свет, слабость, обрывки фраз и лицо юной девушки. Она внимательно смотрела на меня и казалась растерянной. Большие серо-голубые глаза, волосы цвета густой карамели лежат волнами на плечах… Я пыталась потом узнать, кто это, но бабушка и врач в один голос твердили, что незнакомка – последствия тяжелого состояния бреда, или уже ангел…

В десятом классе на меня набросилась собака. Мысленно я никогда не возвращаюсь к тому ужасу, я вычеркнула его из памяти. Или память сама, проявляя милосердие, стерла этот день… Шрамов на теле прибавилось.

Я пережила серьезное отравление, за которым последовали пять месяцев супов-пюре. Вареный кабачок, взбитый в блендере – отдельное испытание, далеко не каждый его выдержит.

Были и другие истории, и, наверное, если бы не оптимизм (а бороться с ним бесполезно), я бы ничего не добилась и зачахла в депрессиях. Хотелось себя пожалеть, и на короткий период времени мне даже удавалось это, но наступал новый день, я бодрилась и старалась не огорчать бабушку унылым видом.

Помимо физических проблем, в новом классе я лицом к лицу встретилась с психологическими. Переживая мнимую дружбу, острое предательство, злобу и зависть, первую влюбленность и: «Мы тебя просто разыграли», я рыдала, спрашивала, за что мне все это, сжимала зубы, не обращала внимание на насмешки и оттачивала силу воли… Было трудно, но как-то выкарабкалась.

– У Капы есть знакомая цыганка, она в таких делах разбирается, давай сходим, поговорим. Может, что присоветует, – просила бабушка, но я сопротивлялась. Я знала, что Капитолина Сергеевна – большая любительница оккультных наук, и к ней в руки лучше не попадаться. – Тебя точно сглазили. И почему ты меня не слушаешь?

Я очень ждала лета. Во-первых, это, конечно же, отдых от учебы, во-вторых, отдых от работы. Мои ученики разъезжались кто куда, и до сентября я становилась абсолютно свободной. В конце июня, когда сессия осталась позади, я выпила с девчонками-однокурсницами по паре бокалов шампанского и почувствовала себя самой счастливой на свете.

Мобильник загудел, на экране появилось веселое лицо Димки, и я быстро протянула руку, чтобы принять звонок.

– Привет, – на моих губах заиграла улыбка.

– Здорово! Дело есть. Надеюсь, ты дома и соскучилась.

– Угадал.

– Отлично, скоро буду. А Мария Петровна?

– Бабушка уехала в гости к подруге.

– А когда вернется?

– Думаю, ближе к вечеру.

– Жди меня!

Димка явно собирался поделиться радостью, его распирало от эмоций. Положив мобильник на стол, я поправила плед на диване, взяла маленькую, скорее даже декоративную лейку, сходила в ванную, налила в нее воды и подошла к подоконнику. Здесь царил мой несуразный, абсурдный мир, и состоял он из упрямого кактуса в желтом глиняном горшке и зеленой пузатой бутылки, сто лет назад подаренной мне археологом.

– Ты будешь цвести или нет? – спросила я кактус, но он традиционно промолчал.

* * *

На втором курсе после двух неудачных влюбленностей (а одна из них была глупой и безответной) я поняла, что пока не хочу никаких отношений, и перестала отвечать на улыбки и взгляды. И такая жизнь вполне устраивала: независимая, без лишних дрязг, с достаточным количеством свободного времени.

Как потом рассказывал Димка, моя отрешенность его и подкупила.

Первый раз мы пересеклись в университетской кафешке этой зимой, в начале январе. Столиков, как всегда, не хватало, и я подсела к светловолосому молодому человеку в сером джемпере. Это уж потом я оценила внешность и поняла, что он весьма симпатичный, зеленоглазый и стройный. А в тот момент я придвинула к себе салат из капусты и моркови, открыла учебно-методическое пособие «Психология усвоения» и погрузилась в чтение.

Я не замечала, что этот молодой человек теперь постоянно появляется рядом с аудиториями, где проходят занятия моей группы. И именно он поднял тетрадь, которую я уронила на лестнице, и торопливо протянул ее мне. И в кафешке мы еще дважды сидели за одним круглым столом возле двери. Я – уткнувшись в очередную книгу, пережевывая салат, он – неотрывно глядя на меня.

– Я за тобой ухаживаю целый месяц. И пока безрезультатно, – услышала я и подняла голову. Молодой человек смотрел на меня так, как смотрят на последний экземпляр удивительного растения, занесенного в Красную книгу. – Может, все же познакомимся? Я – Дмитрий.

Это был не тот случай, когда влюбляешься сразу – бесповоротно, и постоянно хватаешься за мобильный, чтобы позвонить, написать или прочитать сообщение. На первом свидании в кинотеатре я уснула, и мы до сих пор со смехом вспоминаем этот провал. Но Дима убаюкивал мою душу вниманием, заботой, терпением, и в голову стали закрадываться разные мысли… Например, а если я и, правда, удивительное растение?

Димка сам захотел познакомиться с моей бабушкой, а потом потащил меня к себе, знакомиться с родителями. «На улице дождь, – на прощание сказал его папа, – смотри, чтобы Дина не промокла и не простыла. Зонтик у вас есть?» Зонтик был, но мы его проигнорировали, и я впервые поняла, что иногда очень даже приятно промокнуть, если кто-то очень хороший, держит тебя в этот момент за руку.

– Дима и Дина. Звучит? – смеясь, спрашивал Димка.

– Да, – кивала я.

Предыдущие влюбленности не давали ощущения уверенности, но теперь я крутилась перед зеркалом и находила себя весьма привлекательной. Волосы я стала красить, желая дотянуть оттенок до золотисто-каштанового. Меня радовали большие карие глаза и аккуратный нос. Худоба тоже стала плюсом, а вот маленькая грудь… Ну, что ж поделать? Зато объемные свитера смотрелись на мне отлично.

Наши встречи стали продолжительными, и на майские праздники мы рванули в Сочи, где провели прекрасные четыре дня в небольшом шумном отеле. Там подавали вкусные завтраки, предлагали приличные скидки на экскурсии, а вечером зазывали на шашлык и вино под оглушительную музыку.

Однажды я совершила ошибку: рассказала бабушке, что у Димы есть недостаток. Он ревнив. Не могу сказать, что ревность доходила до «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?», но несколько раз мы серьезно ссорились из-за этого. Поводов я не давала, и, конечно, было немного обидно выслушивать резкие слова и непонятно откуда взявшиеся обвинения. «Расставайся с ним, пока не поздно, – твердо говорила бабушка и качала головой. – С ревнивцем нормальной жизни не получится». И с тех пор она недолюбливала Димку.

Но у меня тоже имелись недостатки, поэтому к нашим размолвкам я относилась философски.

– Привет, – Димка чмокнул меня в щеку, прошел в кухню и нажал кнопку чайника.

– Бутерброд сделать? Печенье будешь? – гостеприимно спросила я, устраиваясь на диванчике возле окна.

– Нет, спасибо. Давай же спрашивай, почему я приехал. – Он улыбнулся, подхватил чашку и поставил ее на стол.

– Наверное, случилось что-то… – Я нарочно сделала паузу. – Невероятное.

– Почти. Просто у нас с тобой появилась отличная возможность пожить вдвоем. Маринка с Павлом неожиданно уезжают на полтора месяца к морю, и в наше распоряжение торжественно переходит их квартира. – Димка отправил ложку сахара в чашку и сел напротив меня. – Сестра никуда не собиралась этим летом, но ей подвернулся выгодный вариант со съемным домиком. Если честно, от радости я даже вникать не стал, но потом обязательно ее расспрошу. И… – теперь паузу сделал Дима. – Мы можем переехать уже через неделю. Решайся. Обещаю по выходным приносить тебя завтрак в постель, а по будням, уж извини, тружусь не покладая рук.

Мы никогда не разговаривали о будущем, наверное, из-за того, что наши отношения не были продолжительными – всего-то полгода.

Довольно часто мы ходили к друзьям, в кафе, кино и встречались после занятий дома у Димы, пока его родители работали. Собственно, вели обычную студенческую жизнь, когда живешь одним днем и особо ничего не планируешь. Хотя, в августе мы собирались рвануть в Анапу (еще весной купили билеты и забронировали номер в отеле на десять дней). Я получала деньги за репетиторство, а Димка подрабатывал в обувном магазине отца.

– Полтора месяца в квартире твоей сестры… – эхом повторила я.

– Да. Великое везение, между прочим. Или ты не хочешь?

На этот вопрос не существовало четкого ответа. Одна часть души мгновенно наполнилась радостным волнением, а другая – поперхнулась, закашляла и попросила перезвонить ей ближе к декабрю.

– Хочу, – ответила я, не оставляя себе шанса на побег.

Лицо Димки озарилось счастьем, позабыв про вскипевший чайник, он быстро пересел ко мне, обнял, поцеловал и произнес с явным облегчением:

– Знаешь, как было страшно тебе предлагать? Ты же и отказаться могла.

Да, могла… Улыбнувшись, я положила голову на плечо Димки и с иронией сказала:

– Эх, надо было тебя хоть чуть-чуть помучить, а то взяла и сразу согласилась.

– Ты не представляешь, как я рад.

Дрожащие сомнения медленно, но верно начали сдавать позиции. Глупо встречаться на два-три часа в квартире Димы и его родителей, когда есть возможность жить самостоятельно. Мне девятнадцать лет, ему – двадцать. Люди взрослые.

Но я все же не была готова к подобным переменам. Пусть и временным. Это ж я покину свою комнату (о, моя старая добрая кровать!), перестану заходить в привычные магазины, начну нервничать по утрам от вопроса: а как я выгляжу?.. Да много разных причин для торопливого «нет» закружилось в голове. Однако мне хотелось узнать и прочувствовать, какого это: жить вдвоем, учитывать привычки друг друга, встречать Димку с работы, придумывать общие развлечения на вечер, терпеть недостатки или попросту не замечать их.

«Полтора месяца совместной жизни… И даже меньше, если учесть поездку в Анапу».

Однако больше всего меня сдерживали мысли о бабушке. Она настороженно относилась к Диме, и я никогда не оставляла ее одну на столь длительный срок. Конечно, я буду к ней приезжать. И, конечно, я когда-нибудь выйду замуж, и тогда вообще все изменится, но… Это слишком неожиданно для бабушки, а значит, и моя душа не будет спокойной. Одно дело – поездка, отпуск, и совсем другое – отдельная жизнь с мужчиной.

– Когда ты скажешь Марии Петровне?

Нельзя трусить и скрывать правду, я должна найти нужные слова и все объяснить.

– Сегодня, – ответила я. – Вечером.

Глава 12

Довольно быстро я приняла мудрое решение – не увозить много вещей. Только самое необходимое. Лучше приезжать через день-два и брать то одну футболку, то другую, то джинсы, то шорты… Так у бабушки не появится болезненного ощущения, что я съезжаю далеко и надолго. Да и видеться мы будем часто.

– Подумай хорошенько еще раз. Хочешь обижайся, хочешь нет, а только Дмитрий – не твой человек.

– Вот я и узнаю об этом, быт все расставит по своим местам. Прошу, не волнуйся, полтора месяца пролетят незаметно…

– Да, ты вернешься, и будешь ему не нужна. Современные мужчины слишком непостоянны.

Бабушка отвернулась, стараясь скрыть набежавшие слезы, а я подошла и обняла ее, чтобы успокоить. Какой же маленькой она стала, будто мы поменялись местами: я – взрослая, а она – ребенок. «Моя милая, самая лучшая, не волнуйся, прошу, умоляю… Ну что поделать, если я выросла. Но ты никогда не должна сомневаться, я всегда буду рядом».

– Моя милая, самая лучшая, не волнуйся, прошу…

– Во вторник я собираюсь печь пирожки с капустой, – произнесла бабушка строго и добавила более миролюбиво: – Учти, я не собираюсь их есть одна.

– Обещаю приехать и съесть сто штук, – выпалила я, понимая, что получила пусть и вынужденное, но все же благословение.

Димка появился ровно в три и мужественно промолчал, когда увидел мою небольшую сумку. Безусловно, он собирался тащить к машине увесистый чемодан, но я осталась верна выбранной стратегии и тактике.

Вручив бабушке бисквитный торт с ягодами, пообещав хранить меня как зеницу ока, Дима широко улыбнулся. За неделю его радость не ослабла, я чувствовала ее и надеялась, что ближайшие полтора месяца станут не только особенными, но и замечательными.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Желтый зал Соня любила особенно. Пусть и небольшой, но очень уютный, и здесь проходили уроки пения, русского, французского, математики… И когда-то на столе около окна стояла клетка с Хвостиком. Он щебетал, чутко выслушивал длинные и короткие рассказы о горестях-радостях и всегда прыгал на ветку поближе.

– Где ты теперь? – прошептала Соня, улыбаясь с грустью. Хотелось верить, что самый лучший на свете оранжевый кенар попал в хорошие руки или научился жить самостоятельно, прячась в холодное время года под крепкие крыши теплых домов.

Николай Степанович тогда сказал: «Значит, такова его судьба». А Оля внимательно смотрела на Соню и жадно впитывала ее болезненную реакцию. Будто в эту минуту она все же обрела безграничную власть над той, которую так и не получилось сломить.

«У Абакумовых я живу пять лет. Хвостик улетел два года назад… Как же быстро летит время…»

Соня хорошо запомнила тот день и час, когда Николай Степанович пригласил ее в свой кабинет, усадил на стул с мягкой спинкой и, прохаживаясь по зеленой ковровой дорожке, произнес:

– Месяц прошел, и ты должна вернуться в магазин. Однако я предлагаю тебе остаться еще на… – Он помедлил и добавил небрежно, будто слова не много значили: – На неопределенный срок. Я уже поговорил с твоей хозяйкой – Бертой, и она вовсе не против. – Николай Степанович приблизился к письменному столу, сел в кресло и продолжил, неотрывно глядя на Соню: – я буду рад, если и ты дашь согласие. Лучше решить этот вопрос прямо сейчас, ты стала доброй подругой Оле, и, поверь, я это ценю. – Николай Степанович кивнул, подчеркивая сказанное. – Но хочу предупредить, твой статус изменится. Мы должны думать не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем. Я рассмотрел детали и, в случае твоего положительного ответа, обязательно озвучу их.

В этот момент Соня почувствовала себя пушинкой, подхваченной ветром.

Нужна ли она Берте, или теперь ее место занято Аглаей, дочерью булошника?

Хвостик – единственное родное существо. Уйти, значит, опять с ним расстаться.

Нет, она не стала подругой Оле (Николай Степанович сильно заблуждается), и, несмотря на богатство и красоту, здесь невозможно чувствовать себя беззаботно… А, впрочем, разве она когда-нибудь где-нибудь чувствовала себя так?

– Я согласна, – ответила Соня.

Жизнь действительно изменилась, чему очень обрадовалась Оля. «Вот увидишь, теперь мы станем неразлучны, – объявила она, светясь от счастья. – И ездить везде станем вместе, я познакомлю тебя с подругами». Новая живая игрушка не разочаровала, она оказалась интересной.

Николай Степанович объявил Соню дальней родственницей, попавшей под его чуткую опеку. «Ты должна много трудиться и учиться, чтобы подняться на определенный уровень», – сказал он, и учителя Оли с того дня стали приходить в дом Абакумовых гораздо чаще.

Николай Степанович иногда появлялся на занятиях, брал газету и с отсутствующем видом садился на диван в углу желтого зала. Проводя часы на разных уроках, он пытался понять: выйдет из девочки толк или нет, получится ли однажды представить ее обществу. Временами Соня чувствовала на себе внимательный взгляд Николая Степановича, но изображать заинтересованность в литературе или французском не было надобности. Лишенная в детстве многого, она жадно впитывала слова преподавателей и довольно быстро догнала Олю. Только танцы давались с трудом. Соня никак не могла преодолеть скованность, далеко не сразу получилось безукоризненно держать спину и плавно кружиться, доверяя тело музыке. А вот уроки пения с первого дня стали самыми любимыми, ноты дрожали и вспыхивали в душе, наполняя голос всеми красками жизни.

Представление о дружбе у Оли было особое: она требовала абсолютного подчинения и желала обладать не только вниманием Сони, но еще ее мыслями и чувствами. Она часто просила встать с ней перед большим зеркалом в гостиной, потом долго изучала отражение, а затем удовлетворенно улыбалась и остаток дня пребывала в отличном расположении духа. Соня не сразу поняла, что Оля тщательно сравнивает их внешности: любуется своими достоинствами и буквально впитывает недостатки новой подруги.

Сравнивать было что. У одной – безукоризненная осанка, светлые кудри, идеальный овал лица, аккуратный нос, глаза с искрами бирюзы. А у другой – поникшие плечи. Волосы цвета глины, тоже вьются, но их так много, что голова кажется тяжелой. Глаза серо-голубые, смотрят настороженно, будто каждую секунду ожидают беды. Квадратное лицо и большой рот… Еще в далеком детстве мать называла Соню лягушкой, и кто с этим станет спорить?

Но время умеет стачивать углы и делать из простого сложное. И наоборот. Незаметно, день за днем оно вмешивается в людские будни и, точно скульптор, исправляет те штрихи, которые не слишком нравятся. Соня вытянулась, волосы легли по плечам карамельными волнами, лицо округлилось, глаза вспыхнули и засияли. А рот теперь вовсе не казался лягушачьим – улыбку Сони можно было назвать очаровательной и пленительной.

Первой заметила перемены Оля. Теперь она собиралась на выход более тщательно, чуть ли не каждую неделю требовала новые наряды и больше не тащила Соню к зеркалу. «Ты разоришь меня, Олюшка», – посмеивался Николай Степанович, когда в очередной раз оказывалось, что веяния моды заставляют срочно пересмотреть гардероб.

Если раньше Оля капризничала по пустякам, то теперь у нее случались приступы злости и раздражения. Она все настойчивее стремилась повелевать, но Соня будто находилась за стеклянной стеной – слова и крики не ранили сердце.

– Ты наденешь это платье. Оно серое и идет к твоим глазам, – сказала Оля, когда они засобирались на ужин к Замятиным.

Раньше Соня поступила бы именно так, она не считала нужным спорить по столь пустяковым вопросам, однако в этот день и час неведомая сила потянула ее к зеркалу.

«Волосы стали мягкими и послушными… Руки больше не похожи на ветки…»

Соня с интересом разглядывала себя, отмечая перемены, на которые раньше попросту не обращала внимания. Она будто знакомилась с собой новой, и увиденное неожиданно понравилось. «Так вот я какая?» – читалось на лице, и губы сами растянулись в улыбку.

Соня даже не посмотрела на серое платье, лежащее на кровати, и не стала дожидаться Лизу, чтобы та помогла. Быстро подхватив пряди по бокам, она связала их лентой на затылке. Не хотелось плести привычную косу, скручивать ее и крепить шпильками, украшенными белыми или розовыми бусинами. Пусть часть волос остается на плечах. И у Сони было платье – подарок Николая Степановича на шестнадцатилетие, не слишком пышное, но при этом воздушное, летящее. Кораллового цвета с белыми кружевами на локтях и золотистой вышивкой на поясе. Еще ни разу Соня не надевала его, платье казалось слишком… красивым? А бывает ли у красоты степень?

И вот сейчас душа попросила восторга, счастливого вдоха и ощущения яркого торжества. Так почему бы и нет?

Николай Степанович и Оля ждали Соню в желтом зале. Она зашла и, чувствуя на себе два взгляда: довольный и обжигающий, остановилась около кресла.

– Извините, задержалась. Я готова, мы можем ехать.

– Почему ты не надела серое платье? – резко спросила Оля. – Я же выбрала его для тебя.

– Мне захотелось пойти в этом.

– Немедленно переоденься.

– Зачем?

Николай Степанович уловил гневные ноты в голосе внучки и покачал головой. Вот только ссоры не хватало: Замятины просили приехать к семи, и категорически нельзя опаздывать.

Ответственность за настроение любимой Олюшки он давно переложил на хрупкие плечи Сони, и в подобных ситуациях предпочитал попросту уйти. Девочки разберутся сами, они научились находить общий язык, и третий, как говорится, лишний.

– Платье тебе очень идет. Я рад, что не ошибся с подарком, – произнес он, глядя на Соню, и добавил: – Я бы не хотел опаздывать. Буду ждать вас внизу, надеюсь, больше пяти минут на разговоры не потребуется. – Многозначительно посмотрев на внучку, Николай Степанович направился к лестнице.

– Мы идем в гости, на самый обыкновенный ужин. А не на бал, – отрывисто произнесла Оля. – И совершенно незачем так наряжаться.

– Но на тебе тоже красивое платье. Помнится, ты надевала его в прошлом году на день рождения Кати Калининой.

– Да, и именно поэтому оно потеряло право быть праздничным. Ни к какому торжеству оно больше не подойдет. – Оля говорила ровно и четко, будто хотела обрезать каждым словом. Но чем дальше, тем труднее удавалось сохранять холодность, подбородок уже подрагивал, зеленые глаза сверкали, пальцы сжимались в кулаки. – Переоденься.

Соня хорошо помнила тот день, когда впервые появилась в доме Абакумовых. «Я очень рада, что ты теперь будешь жить у нас. Пожалуй, это одна из самых лучших моих затей. Да, да, да! Ты тоже должна стать хромой. Не думаю, что это слишком больно. Зато мы будем одинаковыми. Ну, что же ты стоишь? Прыгай». Разве можно забыть мелькающие убийственные ступеньки лестницы и обжигающий душу страх?.. Но время давно закалило Соню, оно расправило ее плечи, научило терпению, сдержанности, осторожности и щедро подарило интуицию. Теперь Соня знала, когда нужно уступить Оле, а когда категорически нельзя, иначе потом будет гораздо хуже: через день, через два, через три… Минута слабости обязательно вернется и растянется на часы. А сейчас казалось и невозможным отдать новые ощущения, вспыхнувшие в груди около зеркала несколько минут назад.

– Нет.

– Делай, что я говорю!

– Мне нравится это платье, давай не будем спорить, – миролюбиво предложила Соня. – Николай Степанович ждет.

– Я последний раз спрашиваю, ты переоденешься или нет? – Оля сделала шаг вперед, нервно убрала светлый локон за ухо и вздернула подбородок. Почему лишь изредка удается победить Соню? Да и победа ли это или молчаливое несогласие? Вот же – протяни руку и сломай, перечеркни, прикажи, подчини! Но, нет… Большие серо-голубые глаза смотрят внимательно, и в них не отыскать слабости, бессилия или покорности. – Не пойму, зачем ты мне перечишь, может, тебе это доставляет удовольствие?

– Вовсе нет. – Соня пожала плечами и добавила: – Пойдем, не будем задерживаться.

Предчувствуя проигрыш, Оля огляделась по сторонам, точно желала выбрать, что сокрушить в первую очередь. Крики, бранные слова и угрозы никогда не причиняли ощутимую боль Соне, а так хотелось, чтобы на ее лицо немедленно легла тяжелая тень отчаяния. «И зачем дедушка подарил тебе красивое платье!» Взгляд Оли остановился на клетке с кенаром, и… зеленые глаза мстительно блеснули.

Соня давно не скрывала дружбу с Хвостиком, в этом не было необходимости. Утро обычно начиналось с его пения, а вечер заканчивался чтением книги в уютном кресле желтого зала. Рядом с любимой птицей, умело прогоняющей стойкое ощущение одиночества…

Мгновенно оказавшись рядом с клеткой, Оля открыла маленькую дверцу, а затем метнулась к окну и распахнула его.

– Или ты сейчас наденешь серое платье, или он улетит!

Но Соня не успела ответить, Хвостик принял решение за нее: легко выпорхнув на свободу, он сделал прощальный круг по залу и на короткую секунду оранжевой вспышкой окрасил вытянутую арку окна. Тишина зазвенела, да так, что захотелось крепко накрепко зажать уши ладонями и никогда не опускать рук.

– Сколько я могу вас ждать? – раздался за спиной недовольный голос Николая Степановича.

Соня молчала. И молчала она еще несколько дней, в основном проводя время в своей комнате. Оля злилась, явно сожалела о своем поступке, делала короткие попытки к примирению, не получала ответа, фыркала и то злилась, то тоже молчала, изображая обиженную.

Соня хорошо запомнила ощущение пустоты, появившееся в душе в тот момент. Оно и теперь, по прошествии двух лет, давало о себе знать: тихой грустью в дождливые вечера и в середине весны, когда воздух наполняется ароматами листвы и щебетом птиц. Странно, ни одна слеза не прокатилась по щеке, поминая утрату: плакать по Хвостику не получалось. Будто он жив (вот точно жив!) и издалека не позволяет верить в плохое.

– Где ты теперь? – прошептала Соня, постояла еще немного около стола, затем развернулась и направилась на первый этаж в столовую. Время обедать, Николай Степанович не любит, когда опаздывают.

– Отгадай, кто нас ждет в гости сегодня вечером? – с улыбкой спросила Оля, как только суп разлили по тарелкам. – Хотя не мучайся, я все равно не вытерплю и расскажу сама. К Маше приехал двоюродный брат. Из Москвы. И мы приглашены с ним познакомиться. Дедушка, можно мы поедем одни? Вернее, нас проводит Лиза. Ты даже не представляешь, как мне хочется продемонстрировать всем независимость и самостоятельность. Соня, если тебе интересно, то могу сообщить, что его зовут Александром. Маша прислала длиннющую записку с подробностями.

– Хорошо, Олюшка, поезжайте без меня. – Николай Степанович улыбнулся, отмечая неприкрытую радость внучки. – Полагаю, будет шумно. Наверняка, твоя подруга по такому случаю пригласила половину Петербурга. А сколько лет молодому человеку?

– Двадцать три.

– Хороший возраст, обычно до двадцати пяти еще не успеваешь наломать дров и прогневать родителей настолько, чтобы они захотели лишить тебя наследства. – Николай Степанович вновь улыбнулся.

– Александр надолго приехал? – спросила Соня для поддержания разговора.

– Думаю, да. Врачи прописали его маман влажный воздух, и наш климат отлично подошел. Еще бы, сплошные дожди! Повезло же Маше, если Александр именно такой, как она описывала, то сейчас все будут крутиться возле нее и клясться в вечной дружбе. Соня, помнишь, зимой Маша рассказывала про Александра? Он высокий, хорош собой, умен и прекрасно танцует. И вроде у него был роман с замужней дамой… – Наткнувшись на строгий взгляд дедушки, Оля тут же добавила: – Конечно, это глупости, Маша специально придумывает скандальные истории для интриги. Но я не осуждаю, быть может, на ее месте я поступила бы точно так же. Интересно, будут ли танцы… И кого Александр пригласит? То есть, приглашать ему придется многих, раз он – главная персона вечера. Но кто будет первой? – Оля отложила ложку, промокнула уголком салфетки рот и игриво с улыбкой наклонила голову набок. – Твои предположения?

– Не знаю, – коротко ответила Соня. – Но уверена, что не я.

Глава 13

Уже после пяти дней совместной жизни стало ясно: Дима готовит лучше меня. Избалованная бабушкой, я не могла запечь мясо так, чтобы оно получилось вкусным, сочным и мягким. Да и плов в моем исполнении представлял с собой банальный рис со свининой, а не шедевральное блюдо, где каждая специя на своем месте, и аромат сводит с ума.

Съездив к бабушке, успокоив ее, я по пути зашла в фитнес-центр и приобрела абонемент на один пробный месяц (большего и не требовалось, все равно я потом вернусь в свою квартиру). Если Димка почти целый день пропадает в магазине отца, то мне необходимо как-то заполнять свободное время. Душу еще притягивали утренние пробежки, но я не хотела сильно нагружать правую ногу. Мне и тренировки в зале нужны были щадящие. А лучше бы полежать с книгой и пачкой орехов на мате, а не пыхтеть, качая мышцы спины или рук. Отправляясь в зал, я улыбалась и предвкушала новые впечатления.

По условиям абонемента мне полагалась одна бесплатная ознакомительная тренировка с профессиональным тренером. И когда передо мной вырос могучий и необъятный Илья Муромец, на бейджике которого значилось: «Сергей», я автоматически расправила плечи и попросила правую ногу вести себя прилично. Моя спортивная подготовка серьезно застряла между «плохо» и «слабенькие шансы все же есть», и я не могла не испытывать неловкости рядом с человеком, имеющим железную силу воли.

– Ну что? Готова победить в себе панду? – спросил Сергей и критично оглядел меня с головы до ног.

– Всегда готова! – отрапортовала я, безусловно, веря в лучшее.

Наверное, если бы не природная худоба и верный друг – хороший метаболизм, я и, правда, походила бы на большого уютного медведя. С аппетитом у меня никогда не было проблем.

Пообщавшись с Сергеем, я поняла, что без тренера мне никак нельзя. Требуется хотя бы пять занятий, чтобы подобрать силовые упражнения, определить нагрузки и полюбить каждый тренажер до пружин и винтиков. А уж потом: «Запомнила? Записала? Делай теперь сама, повторяй и не волнуйся о проблемной ноге». И спорт как-то сразу зацепил меня, мысленно я уже приобретала абонемент в зал, расположенный неподалеку от моего дома. Мечтать о совершенстве всегда легко и приятно.

Димке я отправила несколько фото, и с чувством выполненного долга полетела в наше гнездо.

– Почему ты выбрала Сергея? – спросил Дима за ужином, после моего подробнейшего и эмоционального рассказа.

– Я не выбирала. Администратор на ресепшене познакомила меня с ним. Думаю, они нагружают новичками того тренера, который менее занят в данный момент. – Я пожала плечами, показывая, что проблемы нет, но в душе уже дернулся нерв, отвечающий за мир во всем мире. По лицу Димы я умела угадывать приближающийся приступ ревности, и сейчас следовало предотвратить возможный пожар и обязательно в очередной раз показать всю абсурдность подозрений. Поступать так настойчиво рекомендовали книги по психологии отношений.

– А девушек тренеров у них нет?

– Есть, я видела одну.

– Вот и перейди к ней.

– Зачем?

Я знала ответ на этот вопрос, но мне хотелось, чтобы Дима озвучил свое недоверие ко мне и почувствовал определенную неловкость. Он должен бороться с ревностью, оказывать ей максимальное сопротивление, а не подкармливать нелепыми обвинениями в мой адрес. По сути, у меня было три выхода…

Расстаться.

Принять все требования и условия и превратиться в полупрозрачную моль, которой разрешено летать только по обозначенной траектории и только в разрешенные часы.

Или попытаться разрушить этот монолитный замок зла, окруженный терновником, и получить право на простое человеческое счастье.

Я мужественно выбирала третий вариант, и видела лишь единственную проблему: Димка не желал признавать мою правоту, и ревность сидела в нем уверенно и прочно. Можно сказать: «Да, ты права, иногда на меня находит… Но я стараюсь, и скоро эта проблема исчезнет». В варианте Димы это же звучало так: «Ни к кому не подходи, и пусть к тебе тоже никто не подходит, тогда я буду спокоен». Я мечтала достучаться до его разума, чтобы потом мы могли вместе стереть эту дурацкую преграду.

– Тебе трудно?

– Но зачем?

– Просто для следующего занятия выбери другого тренера – девушку. И все.

Димка начал раздражаться, и я засомневалась, нужно ли продолжать спор. Разломив вилкой котлету так, точно она была живая и в любую секунду могла прыгнуть и смертельно ужалить, он налил слишком много кетчупа на край тарелки и откинулся на спинку стула. Аппетит у Димки явно пропал.

– Нет никакой разницы: мужчина тренер или девушка. Сергей меня устраивает, и я не нахожу причин его менять, – с определенной легкостью ответила я, подавив желание все же уступить. – У меня от этих наклонов и отжиманий – туман в глазах, я даже толком не вижу, кто передо мной стоит. Понимаешь?

«Ну же, услышь меня…» Я сделала глоток сока и поставила стакан перед собой.

– Если бы он для тебя ничего не значил, ты бы сейчас не спорила. – Дима окатил меня ледяным взглядом, вновь взял вилку и замер, ожидая ответа.

– Ты опять ревнуешь, – устало сказала я. – А я опять пытаюсь тебе объяснить, что это беспочвенно, бессмысленно, и вообще – ерунда. На улице полно мужчин, но мне нет до них дела.

Щека Димки дернулась, он отшвырнул вилку, тряхнул светлой челкой, поднялся, громыхнув стулом, и резко сказал:

– Если ты меня хоть немного уважаешь, я уж не говорю о большем, то ты сменишь тренера.

С этими словами он вышел из кухни, а я подперла щеки кулаками и тяжело вздохнула. Наверное, надо мне еще почитать психологических книг, потому что аргументы быстро заканчиваются, и мои попытки продолжают упираться в железобетонную стену непонимания.

– Котлета, котлетка… – протянула я, глядя на тарелку Димы. – Не хотела бы я оказаться на твоем месте.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Проезжать мимо книжной лавки Соня очень любила. Там, за небольшим ладным домом из серого кирпича, начинался переулок, ведущий к магазину Берты. Пешком далековато, но именно такой путь просила душа: чтоб идти, думать, вспоминать.

Странно, прошлая жизнь казалась одновременно близкой и далекой. Если закрыть глаза и сосредоточиться, то можно до подробностей вспомнить расположение клеток перед прилавком, обстановку кухни, кладовки, второго этажа… Иногда даже чудились знакомые запахи, но потом, будто налетал ветер и уносил четкие образы, оставляя лишь дрожащие очертания и тепло.

За пять лет Соня навестила Берту лишь десять раз, и не ее вина была в этом. Появляясь неожиданно, исключая тем самым отказ, она всегда встречала строгий взгляд хозяйки магазина и непременное: «У тебя новая жизнь, забудь, что когда-то работала здесь и не приходи». Но Соня улавливала в глазах Берты неравнодушие, и это давало силы на следующее путешествие от дома Абакумовых до витринных окон с птичьими клетками.

Теперь за порядком следила Аглая, в ее словах и движениях всегда присутствовали забота и простота. Соня сожалела, что с девушкой получается перекинуться лишь парой слов: они почти ровесницы и вполне могли бы подружиться. Но Берта не любила праздной болтовни, и Аглая либо почти сразу уходила, либо занимала место за прилавком.

– Как здоровье хозяйки? – однажды шепнула ей Соня.

– Мигрени. Никуда от них не деться, – быстро ответила та.

– А торговля хорошо идет?

– Да, не успеваю обучать птиц. Берта ругает меня на чем свет стоит. – На носу Аглаи запрыгали конопушки, и Соня поняла, что девушка не держит на пожилую женщину зла и с пониманием относится к недовольному ворчанию по поводу и без повода. – Спасибо за подарки к Рождеству, таких вкусных пряников я никогда не едала.

При встречах Берта была немногословна, она непрерывно пила чай на травах и внимательно слушала рассказы Сони. Кивала, криво улыбалась, иногда усмехалась (казалось бы без повода), а иногда туманно и тихо произносила: «Время уже рисует дорогу». Или: «Равновесие набирает силу…» Старость еще сильнее иссушила ее кожу, пигментные пятна покрыли шею, волосы поредели, но на ногах по-прежнему посверкивали дорогими камнями атласные или бархатные туфли на небольшом каблуке.

– В каких облаках ты витаешь? – нарушила ход мыслей Оля. – Учти, сначала зайду я, а потом появишься ты.

– Хорошо, – легко согласилась Соня.

– Уверена, Маша уже рассказала Александру о каждой из своих подруг. И он знает, что я – наследница приличного состояния.

Николай Степанович любил порядок во всем, и два года назад он пригласил в кабинет Соню, чтобы озвучить ее финансовое будущее. Рано или поздно придется подумать о замужестве, и, конечно, никто не останется без приданного.

«О важном скажу сразу: первой должна устроить свою судьбу Оля. Моя внучка загрустит, если ты уйдешь к мужу, и она лишится близкой подруги. Теперь вы станете чаще бывать в обществе, впереди вас ожидают балы, вечера и многочисленные знакомства. – Николай Степанович коротко вздохнул и побарабанил пальцами по столу: – Влюбленности у юных созданий случаются быстро и неожиданно, и порой так же стремительно приходит разочарование. Надеюсь, ты будешь благоразумной и осмотрительной. – Николай Степанович немного помолчал, расстегнул пуговицы жилета и промокнул лоб белым сложенным вчетверо платком. – Соня, я позволю себе поставить четкое и ясное условие. Сначала выйдет замуж Оля, а потом ты. Только в этом случаи, ты можешь рассчитывать на достойное приданное».

Николай Степанович назвал сумму. Она была приличной и, безусловно, позволяла надеяться на достойный брак с образованным молодым человеком. Для Сони вопрос будущего всегда оставался болезненным, она гнала прочь мысли на эту тему, однако вот теперь положение изменилось.

Искренне поблагодарив Николая Степановича, Соня вышла из кабинета и замерла, приложив ладонь к груди. Нет, она не собиралась замуж ни через год, ни через два, ни через пять, и на то была причина. Как сообщить будущему мужу и его семье о своем происхождении? Она – дальняя родственница Николая Степановича… Но это же неправда. Да, подробности сейчас никому не интересны, они не имеют значения: раз генерал Абакумов приютил Соню, значит, так надо. Но потом… Наверное, стоило поговорить об этом с Николаем Степановичем, однако пока не хватало храбрости, да и замужество представлялось чем-то далеким, нереальным, полупрозрачным и даже ненужным.

– Как я выгляжу? – обернувшись около дома Маши Землянской, спросила Оля.

– Прекрасно, новая прическа тебе к лицу.

– Мне тоже так кажется. Хорошо, что приглашение прислали сегодня, а не вчера. Иначе, я бы сошла с ума от нетерпения. Лиза, поезжай домой и забери нас ближе к ночи, Маша написала, что рано никого не отпустит.

Подруг у Оли было немного, Соня довольно быстро перезнакомилась с ними и нашла общий язык. Ее никто не норовил обидеть, наоборот, охотно принимали в игры и доверяли секреты. Время шло, девочки выросли, похорошели, и теперь все реже на столе появлялась коробка с фантами, и все чаще звучали обсуждения модных платьев, шляп, вееров. Случались первые влюбленности – придуманные или настоящие, голоса то понижались до шепота, то взлетали к потолку восторженными восклицаниями. Маша Землянская больше остальных подражала Оле, и последние месяцы ее платья тоже были ярки, а в прическе обязательно присутствовали маленькие аккуратные цветы или жемчуг.

– Как я рада вас видеть! – Маша широко улыбнулась и спешно устремилась навстречу.

– Где же он? – тихо произнесла Оля и пошла вперед, оставив Соню позади.

* * *

Мириться Димка не собирался, похоже, он опять был уверен в своей правоте. Я вымыла посуду, посмотрела на кухне комедийную мелодраму, порадовалась за героев, не знавших кошмаров ревности, и приняла душ. Наверное, чужая экранная любовь превратила меня в мягкий пирожок с повидлом, потому что мне захотелось помочь Димке успокоить нервы и заодно поболтать с ним о чем-о приятном.

Укутавшись в махровый халат, я зашла в спальню за вещами и остановилась около двери. Глупо же проводить вечер по разным комнатам и дуться друг на друга днями и неделями.

«Ладно уж, сделай первый шаг, – приободрила я себя, – видишь, он переживает…»

– Тебе не попадалась моя майка? – спросила я и улыбнулась, давая понять, что никакая майка мне не нужна, а я просто мирюсь.

– Нет, – резко ответил Дима и продолжил смотреть в ноутбук.

В коридоре запел мобильный телефон, и я устремилась к нему. Дашка Воробьева – бывшая одноклассница, звала меня в гости на новоселье, и я искренне порадовалась за нее и за себя, потому что душе срочно требовался позитив и желательно в огромном количестве.

– Это, конечно, не совсем новоселье, – смеялась Дашка. – Голые стены и бутылка шампанского! Но я сейчас такая счастливая, что до официального застолья ждать не могу. Мне нужно вам все показать. А салатами непременно накормлю, не сомневайся. Но позже, когда мебель появится, а то даже сесть негде. Я еще Свету и Вальку позвала. Жду тебя в пять!

Мы немного поболтали, а потом, в честь предстоящего девичника, я сделала витаминную маску для лица, умылась и пошла спать. Димка продолжал дуться, и я не стала ему мешать.

Глава 14

Петербург. Далекое прошлое…

Приветственно улыбнувшись Маше, Соня направилась к окну. Ей захотелось подождать остальных гостей в одиночестве, а уж затем влиться в разговоры и всеобщее веселье.

Довольно-таки просторная гостиная Землянских не располагала к танцам, здесь присутствовало слишком много мебели, картин и цветов. Мать Маши – Екатерина Андреевна, крупная женщина почти пятидесяти лет, именно так воспринимала уют. «Люблю, когда диванов и кресел в избытке, – говорила она с гордостью. – Человек должен иметь возможность сесть там, где ему вздумается».

После очередного званного ужина молодежь обычно устремлялась в соседний зал, там играли музыканты и на сверкающих подносах ровными рядами лежали сладости. А родственники и друзья постарше, оставались в гостиной для спокойной беседы, подкрепленной вином, наливками, шампанским и водкой. Это уж кому как нравится.

Почти сразу Соня почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Сначала обожгло шею, а затем жар поднялся выше – к лицу. Она никак не могла понять, кто и откуда на нее смотрит. Или просто разыгралось воображение и почудилось? Гости стояли, сидели, молчали, общались, раздавался короткий смех и обычные ничего не значащие восклицания. Но кто-то неведомый все же смотрел на Соню и будто пробирался в ее душу, стараясь коснуться скрытых тайн… Она еще раз медленно повернула голову направо, затем налево, и неожиданно взгляд остановился на входе в гостиную. Там, за порогом и распахнутыми дверьми, стоял высокий светловолосый молодой человек в темном костюме. Его поза была свободной, голова чуть приподнята, точно он в задумчивости внимательно изучал произведение искусства, пытаясь уловить штрихи и детали.

«Это двоюродный брат Маши, – угадала Соня, быстро отвернулась и тут же отругала себя за поспешность. – Почему он смотрит? Зачем?»

В груди задрожало волнение, но не привычное, которое в той или иной ситуации вспыхивает и гаснет, а иное. Необъяснимое.

– Саша! Мы тебя заждались, ты обещал вернуться гораздо раньше! – воскликнула Маша и поспешила навстречу брату.

Александр переступил порог и стремительно вошел в гостиную.

– Прошу прощения, – он обвел присутствующих извиняющимся взглядом. – Задержали обстоятельства.

Теперь Соня могла разглядеть его хорошо, и первое, что бросилось в глаза – брат Маши лукавил… Его тонкие губы подрагивали, борясь с улыбкой, а глаза искрились.

«Александр нарочно опоздал. Ему не хотелось присутствовать при продолжительном знакомстве с каждым гостем».

В эту секунду он вновь посмотрел на Соню и все же улыбнулся, будто прочитал ее мысли.

* * *

Утром Димка поцеловал меня кратко в щеку и ворчливо сообщил, что завтрак готов. И это означало безоговорочное примирение, головокружительный аромат кофе и обмен сообщениями в течении дня. Конечно, я сделала вид, будто ссоры не было. Зачем ворошить прошлый вечер и портить друг другу настроение? Тем более что Димка понимал собственную неправоту, иначе не стал бы жарить яичницу на двоих и будить меня.

– Какие планы на сегодня? – спросил он, глядя как я разливаю кофе по чашкам. – Я, наверное, раньше семи не освобожусь.

– В первой половине дня съезжу к бабушке, а вечером – к Даше. Она наконец-то получила ключи от квартиры и пригласила отметить это шампанским. – Устроившись напротив, я потянулась к сахарнице. На тренировки я решила не ходить пару дней. Во-первых, мышцы болели и требовали пощады. Во-вторых, не стоило сейчас нагнетать, пусть Дима свыкнется с мыслью, что я буду заниматься с тренером. – Даша молодец, такую квартирно-обменную историю провернула, со всеми договорилась, и вот – мечта сбылась. Двухкомнатная квартира в новостройке. Помнишь, я тебе рассказывала? Ей трешка в пятиэтажке досталась, а у брата однушка была… Нет, я не в силах повторить этот лихо закрученный сюжет. – Я засмеялась, и встретилась взглядом с Димкой. Он смотрел внимательно и тепло, и мне так захотелось подойти к нему, обнять и поцеловать… Видимо, мой тощий организм и в минусах торопливо находил плюсы. – Может, заберешь меня вечером от Даши? Я тебе адрес позже напишу.

– Конечно, – Димка улыбнулся и добавил: – во сколько?

– Часов в восемь… Точно не знаю, ты позвони ближе к делу.

– А кто будет?

– Девчонки. Даша, Света, Валя и я. Да это не грандиозная вечеринка, посидим для души и все.

На лице Димки появилось удовлетворение, и я не сразу поняла, что оно обозначает. Но все просто: мужчин не пригласили, отлично, лучше и не придумаешь.

– Повеселись хорошенько, – пожелал он и улыбнулся.

Даша все же не удержалась, купила мой любимый зефир в шоколаде, ванильную пастилу и небольшое ассорти орехов и цукатов. В каких же неимоверных количествах я поедала сладости в детстве! Вспомнить страшно.

Разложив вкусное богатство на подоконнике, открыв бутылку шампанского, мы дружно поздравили Дашку с новосельем. Она решилась на квартиру с отделкой, и нас окружали светлые стены и полы, идеально ровный потолок и большие окна. В такой атмосфере непременно нужно начинать новую жизнь, все, что постоянно откладывалось в долгий ящик, необходимо достать и осуществить. Во всяком случае у меня было именно такое настроение.

– Я за тебя очень рада. Валька, твоя очередь, давай тост, – весело сказала я, подхватывая зефир.

– Пусть в этой квартире всегда живет счастье, – торжественно произнесла Валя и добавила обычным тоном: – И купи себе умный пылесос, чтобы ничего не делать.

– Девчонки, как я вас люблю, – приложив руку к груди, улыбнулась Даша. – Мебель в первую очередь, а потом и все остальное, обещаю! И мультиварку, и хлебопечку, и пылесос.

– Когда въезжаешь? – спросила Света и тоже потянулась к зефиру.

– В августе. Уже так хочется…

Больше часа мы двигали виртуальные шкафы, стулья и кресла то туда, то сюда. Размахивали руками, перекрикивали друг друга, давали Даше советы (дельные и дурацкие), спорили из-за цвета будущих штор, а еще из-за того, круглый должен быть стол в кухне или квадратный.

– Слушай, – остановившись произнесла Валя, – а у тебя соседи нормальные? А то мы так шумим, что они тебя возненавидят…

И в этот момент раздался пронзительный звонок в дверь.

– Это они… – прошептала Света. – Соседи…

Но нас ждал сюрприз. Брат Даши – здоровущий и громоподобный Костик, осторожно выяснил заранее, когда будет проходить наша мини-вечеринка, и подготовил подарок на новоселье.

– Сеструха, это тебе! – произнес он и вместе со своим другом Андреем втащил в комнату, где мы пировали, большущий голубой диван. – Подбирал под цвет твоих глаз. Девчонки, садитесь.

Костика я знала хорошо, он учился в нашей же школе, только на два класса выше. И о его физической силе можно было слагать легенды, поговаривали, будто учитель физкультуры запретил ему лазить по канату, боялся, что потолок рухнет. Врали, конечно, но мы тогда верили и смотрели на Костика с безграничным уважением.

Увидев диван, Дашка разрыдалась, и мы еле смогли ее успокоить. Как же хорошо иметь старшего брата, да еще такого замечательного.

– Вы только сладкое едите? Это никуда не годится, – посмотрев на пустые коробки сказал Костик. – Андрюха, давай пиццу закажем, а то совсем девчонки отощали.

– А где вы взяли этот диван? – все никак не могла успокоиться Даша.

– Купили, конечно, – улыбнулся Костик. – Договорились о доставке до этажа. Тут уж мы с ребятами-грузчиками распрощались и внесли его сами, чтоб тебя хорошенько шокировать.

Пиццу привезли минут за сорок, и мы, изголодавшиеся, смели ее быстро. Девчонки окружили вниманием веселого Андрея, а мы с Костиком устроились около окна.

– Я тебе сейчас сына покажу, – сказал он. – Такой парень отличный у нас с Викой получился. Два года в прошлом месяце исполнилось. Болтает смешно, жаль все время забываю его словечки.

Костик вытащил из заднего кармана джинсов мобильник и стал мне показывать сначала фотографии, а потом видео. Мальчишка действительно был забавный. Курносый, как Даша, и крепенький. Мне было приятно, что здоровущий Костик не стесняется своих чувств к сыну и с гордостью рассказывает о нем. На секунду я подумала о своем отце, но образ мгновенно рассыпался, нас ничего не связывало, по сути, мы никогда и не были близкими людьми…

– Всем добрый вечер, – раздался сухой голос Димки, и я подняла голову. – Дверь была открыта… Поздравляю с новосельем, отличная квартира. – Его острый взгляд остановился на мне, и по спине побежал противный холодок. – Дина, я за тобой. Поехали.

Вернув Костику мобильный телефон, я слезла с подоконника и поискала глазами сумку. Даша, пребывая в отличном настроении, предложила Димке остаться, и рванула опять заказывать пиццу, но я знала – бесполезно. Он откажется. В зеленых глазах опять полыхала ревность, обещающая очередную ссору.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

– Я боялась, что никто не придет. Мама спешно решила устроить ужин, и остановить ее было невозможно. Она очень любит свою сестру, мать Александра, и уж так рада ее переезду в Петербург, так рада! – Маша подалась вперед и добавила тише: – У меня с тетей прекрасные отношения, но она старых взглядов и совершенно не верит в любовь. «Замуж нужно выходить обдуманно, а не поддаваться пустому очарованию», – более низким голосом произнесла Маша, изображая мать Александра.

– А где они собираются жить? – спросила Оля.

– Пока у нас. Но как только бабушкин дом приведут в порядок, тетя с Сашей переедут.

– Мне странно, когда ты называешь его Сашей.

– Отчего же?

Оля пожала плечами и засмеялась:

– Полное имя – Александр, ему идет больше. Это красивое имя для… красивого мужчины.

– Ой, меня тетя зовет… Я вернусь к вам обязательно!

Маша развернулась, кудряшки в прическе подпрыгнули, а розовые юбки зашуршали. Устремившись к родственнице, она на полпути обернулась и состроила смешную гримасу с приподнятыми бровями и выпученными глазами, означающую: «Только не говорите ни о чем интересном без меня!»

Улыбнувшись, Соня посмотрела на музыкантов, устроившихся на стульях в углу зала, и сдержала порыв перевести взгляд направо. Именно там стоял и разговаривал с молодыми людьми Александр. Его уверенный голос иногда слышался, но слов не получалось разобрать, да Соня и не пыталась. Волнение не отступало, и трудно было сосредоточиться.

– Он все время смотрит на меня, – удовлетворенно произнесла Оля и отточенным движением поправила кружева на платье. – Александр оказался именно таким, как описывала Маша, посмотри, и Катя, и Леночка Шестакова, и даже рыжая Танька глаз с него не сводят. Но неужели они полагают, что могут заинтересовать Александра? Весьма самонадеянно и глупо. – Оля фыркнула и позволила себе продолжительный взгляд в сторону брата Маши.

– Напрасно ты так, – ответила Соня.

– Напрасно? Катя слишком тощая, а вредная Танька… Впрочем, зачем о них? Бесспорно, я здесь самая красивая, а ты вправе занять достойное второе место.

Около года назад для Оли стали изготавливать специальные туфли и ботинки. Они несколько сглаживали хромоту, но все же не побеждали ее. «Мне неудобно, и почему я должна их носить?» – возмущалась она, но уже на следующий день отправилась в новой обуви на прогулку. Чем дальше, тем важнее становилась внешность, и тем чаще Оля подчеркивала, что Соня по красоте не может претендовать на первое место. Да и не только по красоте.

Заиграла музыка, сначала она понеслась по залу громко и быстро, подбадривая приглашенных, а затем пошла на убыль, точно застеснялась своей нескромности и решила исправить ошибку.

– Александр на меня смотрит? Наверняка это так. – Оля кокетливо улыбнулась. – Когда Маша нас знакомила, я нарочно была сдержана и неприступна, не собираюсь кривляться и хихикать, как некоторые дурочки. Александр выглядит старше своих лет, не сомневаюсь, это от того, что он очень умный. Ох, скоро танцы… Соня, он смотрит на меня или нет? С одной стороны, я не хочу сейчас влюбляться, вдруг, позже я встречу более выгодную партию, а с другой стороны… Пожалуй, он мне уже нравится. – Оля театрально вздохнула, демонстрируя избыток чувств, и добавила: – Но, возможно, мне будет достаточно узнать, что я одержала победу над всеми его поклонницами.

Соня вынужденно перевела взгляд на Александра. Он продолжал оживленно разговаривать и казалось, будто его вовсе не интересует происходящее вокруг. Да, брат Маши выглядел несколько старше двадцати трех лет и, несмотря на худобу, явно обладал физической силой. В каждом движении сквозила уверенность. Безусловно, Александр знал, чего хочет от жизни, кто ему интересен, а на кого не стоит тратить и секунды. Он явно не относился к тем сыновьям, которые зависимы от матерей и слишком много времени проводят дома. И, наверное, его мало интересовало общественное мнение…

– Смотрит? – нетерпеливо спросила Оля, не дождавшись ответа.

– Нет.

Но стоило это произнести, как Александр резко повернул голову и встретился взглядом с Соней. Ей показалось, будто он еле заметно кивнул, и этот знак внимания не предназначался кому-то другому.

– Когда мы познакомимся поближе, все изменится. Жаль, я стою к нему спиной, но… Спина у меня тоже красивая. – Оля засмеялась. – Интересно, ты готова признать, что Александр хорош собой? Только отвечай прямо и не придумывай отговорок.

Соня редко участвовала в обсуждениях мужчин, и обычно ее высказывания звучали коротко и сухо. Это развлекало и раздражало Олю, и она специально задавала четкие вопросы, не оставляя возможности увильнуть в сторону.

Внешность Александра притягивала, и было бы странно отрицать данный факт. Прямой нос добавлял аристократизма, тонкие губы – жесткости, а вот глаза искрились, смягчая образ. Не в силах больше выдерживать внимание Александра, Соня отвела взгляд. Сердце учащенно билось, и очень хотелось сделать глоток холодной воды.

– Признаю, – стараясь смахнуть с души прилипчивое смятенье, ответила она. Кто-то воскликнул «Танцы!», и Соня облегченно вздохнула. Музыка сейчас взметнется к потолку, закружатся пары и трепет смешается с нотами знакомой мелодии.

– Вы позволите?

Подняв голову, Соня увидела Александра. Он приглашал на танец ее, а не Ольгу или другую девушку. И теперь все тайные и явные взгляды этого вечера вспыхнули и закружились над головой, настойчиво шепча: «Скажи, да… скажи, да… скажи, да…»

– Да, – тихо произнесла Соня, и ее рука легла на широкую ладонь Александра.

Мелькнули сжатые губы Оли, столы со сладостями, свечи, кудрявая макушка Маши, танцующие пары… И ноги сами понесли по кругу, привычно стараясь угнаться за ритмом музыки. И невозможно поднять глаза, но как иначе, если Александр столь близко, и хотя бы из вежливости необходимо это сделать.

– Маша нас представила слишком быстро, мы не успели обменяться и парой фраз, – произнес он, улыбаясь. – Но я запомнил ваше прекрасное имя, Софья.

– Чем же оно прекрасно? – спросила она с коротким вызовом, давая себе возможность успокоиться. Но дрожь подкрадывалась к коленкам и оставалось только надеяться, что она не взметнется выше и не будет обнаружена Александром.

– Оно ваше, и этого достаточно, – ответил он.

Соня понимала: нужно срочно повернуть разговор в другое русло, пусть звучат простые, ничего не значащие слова. О погоде, последних театральных постановках, переезде в Петербург, музыкантах или сладостях… Но подходящий вопрос никак не появлялся, и Соня спросила первое, о чем подумала:

– Вы любите танцевать?

– Честно говоря, не очень. Танец для мужчины в большинстве случаев – это обязательство. – На тонких губах Александра появилась усмешка. – Например, сегодня, вместо того чтобы танцевать только с вами, я буду вынужден пригласить хотя бы десять присутствующих дам. Раз вечер в мою честь, то долг обязывает проявить внимание к гостям, да и Маша еще утром взяла с меня слово. А вы?

Когда-то у Сони не получалось танцевать, но теперь, пожалуй, это занятие было одно из любимых. Ее всегда приглашали, и она даже испытывала благодарность за это партнеру: музыка позволяла ненадолго превратиться в свободную птицу и лететь, расправив крылья.

– Я люблю, – произнесла Соня и смутилась, потому что ответ получился слишком искренним.

Они больше не разговаривали, но до конца танца Александр смотрел на нее с теплой улыбкой, и Соня видела себя в его голубых глазах.

Глава 15

Петербург. Далекое прошлое…

– Да, он пригласил тебя первую, но зато со мной Александр танцевал два раза. – Оля вынула шпильку из прически, светлый локон скользнул по голове и опустился на плечо. – Отчего ты молчишь? Почему, если мне хочется поговорить о чем-то важном, то из тебя и слова не вытянешь. Только меня он пригласил два раза, понимаешь? Безусловно, это говорит о многом. Знаешь… я начинаю влюбляться в Александра. – Оля развернулась, посмотрела на Соню и добавила тише: – Я и не думала, что чувства могут прийти ко мне неожиданно уже этим летом. Если сейчас мое сердце требует новой встречи, то значит… Нет, я подожду еще несколько дней, и только потом решу: дать Александру понять, что я к нему неравнодушна или нет. Пусть пройдет время.

С последней фразой Соня была искренне согласна – слишком шумный и яркий вечер, пусть чувства улягутся, а воспоминания станут тише. «Например, сегодня, вместо того чтобы танцевать только с вами, я буду вынужден пригласить хотя бы десять присутствующих дам…» Вежливые разговоры обычно звучат на вечерах, и не стоит относиться к ним излишне серьезно. А сердце всегда стучит, на то оно и сердце.

– Ты права, к чему торопиться. – Соня подошла к окну и посмотрела на темную улицу. – Николай Степанович сказал, что в пятницу мы приглашены на день рождения Маргариты Ильиничны…

– Да? А что же ты молчала! И почему дедушка не сообщил мне?!

– Он не успел, ты слишком быстро отправилась на второй этаж.

– Но не важно, главное, что позовут и Землянских. Я уверена! Маргарита Ильинична дружна с маман Маши. – Оля моментально вынула еще две шпильки и небрежно бросила их на стол. Тряхнув головой, она заходила по залу со счастливой улыбкой на лице. – У графини всегда много гостей и весело, как же хорошо, как же здорово… Мне кажется, лето будет чудесным, я в этом не сомневаюсь ни на минуту.

У Сони долго не получалось уснуть, она то вставала, то ложилась, то боролась с отдаленными всплесками музыки, нарушающими покой души. Мысли сталкивались, путались и никак не удавалось привести их в порядок. Но, наконец, ночь взяла свое, глаза закрылись, ресницы дрогнули и замерли…

Утром немного болела голова, но не это беспокоило Соню. Ей опять приснилась девушка с распущенными каштановыми волосами. Место, где находилась незнакомка, и ее одежда, как всегда были размыты, карие глаза смотрели настойчиво с привычным укором, но лицо оставалось спокойным.

Как давно незнакомка приходит во снах? Несколько лет. Пожалуй, она впервые появилась после переезда в дом Абакумовых. Только тогда она была гораздо младше, лет четырнадцати-пятнадцати, а потом постепенно выросла. Как и Соня.

Иногда казалось, будто девушка существует в реальности, возможно, живет на соседней улице или где-то еще…

Иногда казалось, будто незнакомка, наоборот, нездешняя. Было в ее внешности нечто такое… Но, нет, не понять, не ухватить эту странность.

И Соня бы давно привыкла и не сильно расстраивалась, но со временем стала ясной закономерность: девушка с каштановыми волосами появляется только тогда, когда должна случиться беда.

* * *

В машине Димка молчал, а я специально болтала непринужденно, стараясь его отвлечь и успокоить. Он проскочил на красный свет, хотя нарушать правила было не в его характере. Я сделала вид, что не заметила и отвернулась к окну. Попытки разрядить обстановку рушились, темы для разговоров заканчивались, и вечер уже не получилось бы назвать прекрасным: он терял краски и затягивался сумраком.

Я впервые подумала о том, что идея совместного проживания была преждевременной. «Хочешь обижайся, хочешь нет, а только Дмитрий – не твой человек». Вспомнились слова бабушки, но все же я не была готова с ними согласиться. Всем приходится притираться друг к другу, и у людей разные недостатки. Дима вот ревнивый… Ему требуется время, однажды он поймет: постоянные подозрения – это глупость.

– Почему ты опять недоволен? – спросила я, желая поскорее решить все вопросы.

– Дома объясню, – ответил он.

Дверь квартиры не просто закрылась, она ухнула, точно была тяжелой и толстой, и железные петли с трудом справлялись со своей работой. Быстро скинув босоножки, не оборачиваясь, я зашла в комнату и развернулась около стола, готовясь к очередной ссоре. Я не сделала ничего плохого, не обманула, не подвела, не предала, и мне нечего стыдиться. Ни на секунду. Когда ты прав, то не нужно выкручиваться и юлить, надо просто озвучить правду, и пусть тот, кто сомневается, услышит ее и признает. Может, не сразу, но хотя бы к утру.

– Ты… – холодно произнес Дима, будто перед ним находилась скользкая маленькая лягушка. – Ты мне солгала. И я уверен, ты мне лжешь постоянно. Я не идиот.

– Давай по порядку, – ровно ответила я, чувствуя, что сердце начинает биться бешено и ощущение, будто я сейчас рухну в бездну неумолимо приближается. Не знаю, отчего я вдруг испугалась, наверное, раньше не приходилось видеть Диму в таком состоянии. Его лицо побелело, губы скривились не то от усмешки, не то от презрения. – Когда я тебя обманула? Приведи пример.

– Ты сказала, что на новоселье будут только твои подружки.

– Да, – согласилась я, – больше никого не приглашали. Но брат Даши захотел подарить диван и приехал вместе с другом. – Я помолчала немного и на всякий случай добавила: – И, разумеется, с диваном.

– Надо же, какая неожиданность. – Димка шагнул ко мне. – Именно сегодня он и решил это сделать. И он не мог привести его завтра или послезавтра.

– Я не спрашивала, когда он решил. Но, безусловно, веселее устраивать сюрпризы, когда много народу…

– Так тебе было весело?

– Конечно, я же была на новоселье, а не на поминках.

– Ты солгала мне, – повторил Дима.

Наверное, раньше я не осознавала до конца, что такое ревность. Вернее, я не думала, что у нас все настолько плохо. Мы же хорошо проводили время, смеялись, дарили друг другу подарки, вместе ездили к друзьям в гости… Да, мы и раньше ссорились из-за нелепых подозрений, но Димка не смотрел на меня вот так, и все же удавалось достучаться до его разума. Или… он лишь делал вид, будто принял мою правоту?

Я попыталась вспомнить, говорил ли он хоть раз, что ошибся?

Нет, этого не случилось.

– Я никогда не врала тебе, – холодно ответила я, интуитивно или даже инстинктивно чувствуя, что нужно защищаться кратко и четко. – Все очень просто, и не нужно придумывать лишнего. Костя приехал, потому что хотел устроить сестре сюрприз. Полагаю, он имел на это право. И он не должен спрашивать у нас с тобой разрешения.

– Значит, Костя… – Дима сделал еще один шаг. – Когда я увидел тебя впервые, я подумал: симпатичная девчонка и ни на кого не смотрит. Да ей и дела нет до мужчин! Я целый месяц наблюдал за тобой, и понял, что именно ты мне и нужна. Но я жестоко обманулся.

Слова больно резанули по сердцу, и память отбросила меня на полгода назад. Вот почему выбор пал на меня… Я не улыбалась направо и налево, и еще пришлось потрудиться, чтобы затащить меня на свидание. Да, именно такая девушка – идеальный вариант для отравленного ревностью человека.

На меня навалилась усталость – огромная, вселенская, но я расправила плечи и заглянула Диме в глаза. Мы никогда не признавались друг другу в любви, будто эта тайна пока не коснулась нас, но должна прийти с минуты на минуту. Должна. И мы ждем. Во всяком случае я чувствовала именно так. Но влюбленность парила в душе. Это когда хочется слышать голос, вместе ходить в кино, делиться радостями и горестями и даже спорить. И когда есть острая потребность заботиться, и слышать в ответ: «Спасибо, чтобы я без тебя делал»…

– Тебе нужно успокоиться, – ответила я. – Давай поговорим завтра.

Дима покачал головой и едко улыбнулся.

– Ты хотела, чтобы я увидел тебя с ним. Хотела причинить мне эту боль.

– Что?

– Ты специально попросила забрать тебя. И специально ворковала с братом Дашки около окна!

– Остановись, – резко произнесла я. – Костя показывал мне фотографии своего сына. Понимаешь? Маленького сына. И не приписывай мне того, чего не было.

– Не смей со мной так разговаривать. – Дима в секунду преодолел оставшееся между нами расстояние и замер. На его лбу выступили капельки пота, а на виске запульсировала вена. – Ты никто. Ясно? И скажи спасибо, что я обратил на тебя внимание.

Любому терпению приходит конец, да и невозможно непрерывно слушать оскорбления, оставаясь разумной и хладнокровной. Каждый нерв во мне уже дрожал, язык немел, душа просила спасенья. Еще никогда со мной не разговаривали подобным образом, и я не хотела бы к этому привыкать. Все книги мира по психологии отношений померкли, все абзацы, связанные с ревностью, потекли, как чернильные строки, попавшие под дождь, обида и отчаяние переплелись, требуя немедленного ответа.

– Лучше бы не обратил, – произнесла я, глядя в глаза Диме. – Я бы тогда не выслушивала сейчас эти гадости.

Его пальцы сжались в кулак, рука взметнулась вверх, и я поняла, что сейчас произойдет.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

За пять дней Оля извела Николая Степановича капризами, уже давно не случались такие перепады настроения. То не нравились платья, то Маша медлила с ответами на письма, то Соня раздражала молчанием, то прислуга казалась нерасторопной. Но к пятнице буря улеглась, и сборы на день рождения графини Платоновой Маргариты Ильиничны получили тихими и даже легкими.

Оля вела переписку с Машей и зачитывала Соне свои послания и ответы. Она намерено старалась не касаться персоны Александра, но иногда вставляла ловкие, на первый взгляд ничего не значащие строки: «Наверное, ты сейчас очень занята, когда в гости приезжает брат, то забот прибавляется…» или «Ты пишешь, что обязательно будешь у Маргариты Ильиничны, очень рада, надеюсь увидеть всю твою семью». Ответ, конечно, содержал утверждения, и Оля оставалась довольной. Она так же узнала, что Александр в основном занят обустройством дома бабушки и готовится к переезду.

Платонова Маргарита Ильинична всегда отличалась экстравагантностью и молодостью души. Получив солидное наследство после смерти брата, похоронив мужа, она приняла твердое решение весело провести остаток жизни и, верная данному слову, старалась ни в чем себе не отказывать.

В шестьдесят два года Маргарита Ильинична выглядела бодрой, и даже излишняя полнота и аллергия на весеннее цветение не заставляли ее воздерживаться от активного участие в званных вечерах. А уж летом, когда кашель и насморк отступали, она начинала с удовольствием приглашать к себе. Почти всегда спонтанно, кое-как организовав прием, что не мешало признавать ее ужины самыми вкусными и жизнерадостными.

День рождения графиня Платонова отмечала далеко не каждый год. «Я его отмечаю только тогда, когда душа просит подарков. И потом, мои дорогие, годы не прибавляются к вашему возрасту, если их настойчиво игнорировать».

Соня выбрала бледно голубое платье и белый ажурный пояс, волосы были подняты к макушке, но не стянуты туго, а уложены воздушно и ниспадали до плеч.

Выбор Оли пал на фиалковое платье из модной переливающейся ткани: плотной, но при этом необыкновенно мягкой. От лент она отказалась сразу, и светлые волосы украшали полоска накрахмаленного кружева и маленькая заколка-цветок в тон отделки на рукавах.

– У меня природный вкус, – подчеркнула она, крутясь возле зеркала. – И я точно похожа на греческую богиню.

Оглядев Соню с головы до ног, Оля поджала губы и ничего не сказала.

Николай Степанович не слишком жаловал Маргариту Ильиничну, по его мнению, женщина (особенно в возрасте) должна вести себя тише, да и одеваться желательно не столь вызывающе. Но он отдавал должное ее уму и, хоть с трудом, но все же признавал, что некоторые передовые идеи графини заслуживают внимания.

У Маргариты Ильиничны всегда собирались военные, и Николай Степанович заранее беспокоился о том, как выглядит мундир, и обязательно надевал его. «И почему я не вышла замуж за генерала?!» – частенько восклицала графиня, прижималась к Николаю Степановичу и троекратно целовало его в щеки. Он смущался и бормотал под нос нечто нечленораздельное. Но Соня однажды разобрала слова, и они вызвали улыбку: «Не хотел бы я с вами, Маргарита Ильинична, встретиться на поле боя».

После ужина Николай Степанович обычно уходил с друзьями в библиотеку, где традиционно был накрыт маленький стол с крепким алкоголем и закусками, а также лежали и ждали своего часа две колоды карт.

– Наконец-то, стариканы нас покинули, – объявила Маргарита Ильинична, глядя в спину удаляющимся военным, улыбнулась и принялась обмахиваться веером. – Друзья, не забывайте про шампанское, и да будут танцы!

Александр приехал одним из первых, однако до десяти часов он общался только с мужской частью приглашенных, а дамам дарил лишь дежурные улыбки. Это злило Олю, она все чаще кусала нижнюю губу и хмурилась.

– Маргарита Ильинична спросила, когда я выйду замуж, мол, уже пора. Но кругом такая тоска, что это вряд ли случится в ближайшие сто лет, – досадливо говорила Оля, придирчиво рассматривая присутствующих. Она надолго задерживала возле себя Машу и была с ней гораздо мягче, чем обычно: не задевала острыми шутками и не указывала на недостатки внешности.

Соня не смогла бы припомнить, когда Оля грустила последний раз. Подобное состояние души ей совершенно не было свойственно. Но вот теперь на нее явно накатывалась грусть-тоска… Соня догадалась, кто стал причиной такой перемены в настроении Оли, и это открытие на мгновение сжало сердце.

– Я каждый раз удивляюсь тому, какой же огромный дом у Маргариты Ильиничны, – произнесла Маша, оглядывая с улыбкой зал. – Невозможно выучить, где какая комната. Когда я была маленькой, графиня провела меня по всем этажам, и, представляете, у меня закружилась голова от увиденного, я чуть не упала в обморок.

– Интересно, кого она включит в завещание? Детей у графини нет, – ответила Оля и бросила быстрый взгляд на Александра. – Хотела бы я заполучить такое состояние.

– Дальние родственники передерутся. Это точно.

– Дедушка говорит: графиня будет жить долго, он считает, что смерть побаивается столь независимых женщин.

Маша с Олей переглянулись и засмеялись.

Музыка зазвучала громче и требовательней, и пары потянулись к центру зала. Напротив Сони остановился приятный молодой человек с щегольскими усами – Андрей Хвостов, сын старинного друга Николая Степановича, и она благодарно приняла приглашение. Теперь, проносясь мимо гостей, Соня видела гораздо больше: картинки мелькали, но удавалось выхватить именно то, что притягивало.

…Александр улыбается, отходит от Маргариты Ильиничны и проводит рукой по волосам. У него явно хорошее настроение и, быть может, он выбирает ту, с которой хотел бы танцевать…

Но, нет, он не выбирал. Резко развернувшись, Александр замер и точно, без отклонения хотя бы на сантиметр, направил взгляд на Соню. Будто он знал, в какой части зала она находится, где кружится, подхваченная новыми волнами музыки. Будто он давно следил за ней тайно. Разговаривал, спорил, смеялся, кого-то приветствовал, но не выпускал Соню из поля зрения.

Пришлось признать, что она ждала этого – сердце не обманешь, оно всегда дает понять, где правда, а где ложь. Иногда, оберегая, оно не выдает секретов сразу, но потом все равно начинает вздрагивать так, что бледнеют щеки и немеют пальцы. Соня судорожно вздохнула и позволила партнеру отвести ее к ближайшему свободному креслу. Но сесть не получилось.

– Я рад вас видеть Софья. Если следующий танец не занят, пожалуйста, подарите его мне. – Александр говорил серьезно, с надеждой в голосе, и Соня почувствовала острое желание коснуться его руки.

– Да, конечно, – ответила она и позволила себе робкую улыбку. Именно в этот момент веселье, царившее вокруг, проникло в ее легкие с воздухом и стремительно стало распространяться по телу. Соня вспомнила, как днем ей понравилось собственное отражение в зеркале, и как Лиза многозначительно сказала: «Сегодня ты особенно хороша, уверена, вечер не пройдет даром…»

– Мне жаль, что мы не встретились раньше, Софья. Я бы хотел узнать о вас больше, – произнес Александр, прикасаясь к талии Сони. – Надеюсь, вы не станете сердиться, если я признаюсь, что интересовался вами? Но, поверьте, мои вопросы были невинны и осторожны. – Он улыбнулся и повел Соню в танце.

– Вы задавали их Маше? – уточнила она, улыбаясь в ответ.

– Да, бессовестно воспользовался вашей дружбой. Не судите строго, прошу.

– Не буду.

Неравнодушие Александра теплом отозвалось в груди, однако так хотелось узнать, о чем он спрашивал, и чем поделилась Маша. Но, нет, лучше не думать об этом, пусть музыка унесет прочь сомнения, пусть не прерывается разговор, пусть в голубых глазах Александра отражается не только роскошный зал, но и она сама – Соня. Не стоит дарить этот момент смятению.

«Наверное, он мне нравится… Как разобраться в чувствах? И нужно ли в них разбираться сейчас? Или лучше потом?..»

– День рождения графини удался, она выглядит довольной.

– Мне тоже так кажется.

– У Маргариты Ильиничны огромный дом, интересно было бы побродить по этажам… – чуть прищурившись произнес Александр.

– Я знаю, вы сейчас обустраиваете дом бабушки.

– Да, мы недолго собираемся жить у Маши, я хотел бы переехать как можно скорее. Вот как раз думаю, а не украсть ли мне какую-нибудь идею у графини? – Александр подмигнул Соне, точно предлагал вступить в тайное общество декораторов. – У Маргариты Ильиничны передовой вкус, что редко встречается у женщин ее возраста.

– Гостиная и столовая прекрасны, я бывала здесь раньше, – улыбнулась Соня. – Но про остальные комнаты сказать ничего не могу, не приходилось подниматься на второй этаж и выше.

– Правда? Что ж… надо бы исправить эту ошибку. Смелее, Софья.

Александр крепче прижал ладонь к ее талии, и, подстраховывая в каждом движении, закружил в сторону выхода. На его лице блуждала улыбка, обещающая приключение, а в глазах вспыхнул заразительный азарт.

«Мы тайно осмотрим дом графини?» – мелькнул в голове Сони вопрос, но на ответ не хватило времени. Они ловко нырнули в гущу танцующих пар и устремились дальше, молниеносно преодолевая расстояние.

– Прошу прощения, – весело бросил Александр молодому человеку в сером костюме, которого случайно задел локтем.

Соня не сразу поняла, что зал остался позади, мелькали с подносами слуги, цветы тянулись и к гостиной, и по лестнице вверх. Везде царил праздник.

– Куда мы пойдем? – неуверенно спросила она.

– Только не потеряйся, – ответил Александр, взял Соню за руку и потянул вглубь дома. – Здесь, к сожалению, нам не остаться незамеченными, а дальше наверняка есть еще лестница…

Соне показалось, что они превратились в две незримые тени, способные проходить сквозь стены. Иначе как бы они столь скоро очутились вдали от всех, в тихих безлюдных комнатах, освещенных лишь лунным светом…

Александр отпустил руку Сони, подошел к окну, развернулся и посмотрел пристально и жадно, точно он – хищник, а перед ним – загнанная в угол жертва. Его глаза сверкнули, губы скривились. Александр сделал один шаг вперед, второй, третий и остановился.

– А ты глупее, чем я думал, – довольным тоном произнес он. – Но меня это ничуть не расстраивает, я же сюда пришел не для того, чтобы восхищаться твоим умом. – Он резко метнулся вперед, схватил Соню за запястья и прижал к стене, без возможности к сопротивлению. – Ты слишком хороша, чтобы я прошел мимо, но ты недостаточно богата, чтобы я потратил время и силы на обременительные ухаживания. Да и к чему спешить, священные узы брака меня вполне подождут еще лет десять.

Происходящее не могло быть правдой, но слова Александра хлестнули не хуже кнута, и страх мгновенно заполнил тело от макушки до пальцев ног. «Нет… нет… нет!» – вспыхнуло в голове, однако Соня уже понимала: ошибки быть не может, перед ней самый обыкновенный подлец, получающий от жизни все, чего захочет. Она слышала истории о подобном обращении с женщинами, но не думала, что это может произойти вот так: на приеме в светском обществе, и главным героем станет мужчина из порядочной семьи, которому она доверилась.

Как быстро изменился вечер. Только что рядом кружились в танце нарядные пары, а теперь лишь сумрак, очертания мебели, и рядом человек, снявший маску и превратившийся в чудовище. Несколько драгоценных секунд ушли на шок и панику, из груди вырвался судорожный вдох, колени задрожали, в висках запульсировала возрастающая боль…

– Отпустите меня, – произнесла Соня, но слова прозвучали тихо и жалко, а на большее не хватило сил.

Александр держал крепко и с интересом рассматривал свою жертву, явно получая от этого удовольствие.

– Мы лишь немного поиграем, а потом я, конечно, отпущу тебя, – с усмешкой пообещал он. – Потому что ты не будешь уже мне нужна.

Александр сделал резкую попытку стянуть платье с плеча Сони, но она замотала головой, задергалась и крикнула:

– Не трогайте меня!

Он тут же зажал ей рот ладонью и прошипел со злобой:

– Давай, трепыхайся, мне это даже нравится. Но не вздумай орать.

Если бы у Сони было другое детство, она, скорее всего, потеряла бы сознание и повисла безвольной тряпицей на руках Александра. Но большую часть жизни она терпела голод и холод. Она знала, какого это – бегать по улицам и клянчить монетки, а потом, вжимая голову в плечи, страшась оплеухи, отдавать их Прохору. Соня помнила жесткий чердачный мир побирушек, пропитанный хитростью, отчаянием и силой…

«Я буду биться до конца, – сквозь панику подумала Соня и слабо рванула сначала влево, а потом вправо. Бесполезно. – Как он может, как он может… Есть же у него душа?!»

– И не думай, что потом ты кому-нибудь расскажешь об этом, – продолжил Александр. – Тогда ты непременно узнаешь, что такое настоящий позор.

Соня укусила руку, зажимающую рот, и принялась неистово сопротивляться. Грубые прикосновения вызывали тошноту, судорогу и омерзение.

– Черт, ты еще и кусаешься, – выругался Александр и размахнулся, чтобы нанести удар.

Но именно в этот момент, когда Соня уже приготовилась встретить оглушающую боль, ее тело вдруг потеряло чувствительность, оно будто стало деревянным или… стеклянным? Неведомая прохлада скользнула по коже, стирая те гадкие ощущения, которые, казалось, и отмыть-то теперь невозможно.

– Не смей! – раздался незнакомый требовательный голос. – Отойди от нее!

Александр быстро опустил руку и развернулся. Пользуясь моментом, Соня молниеносно отскочила в сторону и попыталась разглядеть в полутьме комнаты того, кто пришел ей на помощь. Но лицо незнакомца было скрыто тенями глубокого вечера, и удалось увидеть лишь высокую крепкую фигуру и сжатые кулаки. Неведомый мужчина имел неоспоримые преимущества в росте и весе и, безусловно, был не из тех, кто в подобной ситуации пройдет мимо и сделает вид, будто ничего не заметил. Но как он оказался столь далеко от гостей, какие силы прислали его на помощь?.. Прижав руки к груди, Соня боком прислонилась к шкафу, и пусть тело била мелкая дрожь, но сердце уже подсказывало: «Ты спасена, больше не надо бояться. Ты спасена!»

– Я не вижу твоего лица. Кто ты? – напряженно спросил Александр.

Однако ему не собирались отвечать, стремительно преодолев разделяющее их расстояние, незнакомец молча и точно нанес сокрушительный удар в челюсть. Качнувшись, желая сохранить равновесие, Александр попытался схватиться за край стола, вот только рука соскользнула, и он рухнул на пол.

– С вами все в порядке? – игнорируя противника, спросил незнакомец Соню.

– Да, – кивнула она и с чувством добавила: – Благодарю вас. Благодарю.

Теперь он был ближе, но света все равно не хватало, чтобы уловить детали внешности. Широкое лицо, коротко стриженная борода, тяжелые брови… Нет, она не встречалась с этим человеком раньше. Или встречалась? Незнакомец молод – это точно, но что еще можно сказать о нем?

Видимо, Александру хватало смелости лишь на недостойное обращение с беззащитными девушками. Оценив ситуацию, он поднялся, коротко выругался, трусливо огляделся по сторонам, заметил еще одну дверь, находящуюся гораздо ближе к нему, и торопливым шагом направился к ней. Незнакомец посмотрел вслед Александру, усмехнулся и перевел взгляд на Соню.

– Я провожу вас к гостям, следуйте за мной. – Несколько секунд он внимательно смотрел на Соню, будто старался ее запомнить, а затем добавил: – Будьте в следующий раз осторожнее, поберегите себя.

Они шли довольно быстро, и Соня радовалась этому: пусть место, где она столько натерпелась, останется позади как можно скорее. Сейчас крепкая спина незнакомца закрывала ее, и появившееся чувство защищенности постепенно побеждало душевную и телесную дрожь. Еще бы стерлись воспоминания, но вряд ли когда-нибудь получится забыть слова Александра, его жадный взгляд и постыдные действия.

«Я постараюсь и забуду», – мысленно пообещала Соня, и устремилась вниз по лестнице.

Уже долетал шум вечера и всплески музыки. Впереди стало светлее, пройти оставалось немного. Там, в просторном зале Маргариты Ильиничны, кружились пары, звенели бокалы, взлетали пузырьки шампанского, звучали беседы на светские и политические темы, происходили знакомства и, быть может, даже кто-то влюблялся… Для Сони дом графини Платоновой разделился на две части: светлую и темную, добра и зла, и теперь она осуществляла непростой переход из одной в другую. Нужно сделать глубокий вдох, выдох и непременно подумать о чем-то хорошем – темнота рассеется, она уже отступает.

Последняя ступенька лестницы. Незнакомец остановился, сделал шаг в сторону, пропуская Соню вперед, и сказал:

– К сожалению, я вынужден покинуть торжество. Неотложные дела. Вы позволите не провожать вас далее?

Конечно, оставшийся путь Соня могла преодолеть самостоятельно, вон уже мелькают слуги, вынося из зала подносы с опустевшими бокалами. Прежняя жизнь столь близко, только руку протяни… Но Соня все же надеялась разглядеть своего спасителя и запомнить его.

Голос незнакомца… Отчего он проникает в душу? Цепляется, не отпускает?

– Прошу вас не беспокойтесь, я дойду сама. Но… пожалуйста, скажите, кто вы, я должна знать, кого мне благодарить до конца дней своих и чье имя произносить в молитвах.

Он улыбнулся, Соня почувствовала это.

– Уверен, Господь в курсе того, что произошло в одной из комнат этого дома. Вам не нужно помнить сегодняшний вечер, гоните его прочь, забудьте, как дурной сон. А теперь ступайте, вас наверняка ждут друзья и родственники. И ни о чем не беспокойтесь. Обещаю, этот человек вам больше никогда не причинит зла.

Незнакомец не желал произносить своего имени, и Соня не посмела настаивать.

– Я буду всегда вас благодарить, – произнесла она, задержалась на мгновение, ловя теплый взгляд внимательных глаз, а затем сначала медленно, а потом ускоряя шаг, пошла в зал. Очень хотелось обернуться, но Соня не сделала этого, она знала: незнакомец неподвижно стоит около лестницы и смотрит ей в спину, провожая таким образом.

Александра, к счастью, нигде не было, он покинул вечер Маргариты Ильиничны.

* * *

Первый удар пришелся по лицу. Наверное, если б не стол, я отлетела бы к стене и рухнула на пол. Но бедро врезалось в столешницу, и я устояла. Боль многократным током пробила тело, и невозможно было определить, где она начинается, а где заканчивается. Душевная она или физическая. Я хотела крикнуть от страха и шока, однако воздуха для этого не хватило – второй удар влетел в грудь, и в глазах потемнело.

– Ты больше никогда не посмеешь мне лгать! – резануло уши, и я из последних сил дернулась влево, пытаясь отскочить от Димы как можно дальше.

Щека горела, но я боялась до нее дотронуться, на миг показалось, что теперь и лица-то у меня нет, мышцы онемели, а брови стали тяжелыми.

– Прекрати, – прошептала я. – Остановись…

Нужно было что-то схватить для защиты, но поблизости не было ничего подходящего, да и я плохо соображала.

Сделав резкий выпад вперед, Дима ударил меня в плечо. Опоры больше не было, и я рухнула на пол, чудом не ударившись головой об угол тумбы. В комнате повисла удушающая тишина.

Наверное, я больше не представляла интереса. Ну что со мной лежащей можно сделать? Только убить… В планы Димы это не входило.

– Достаточно, – едко произнес он и быстрым шагом покинул квартиру, громко хлопнув дверью.

– Да, достаточно, – тихо произнесла я, чувствуя вкус крови на губах.

Глава 16

«Ты потом себя пожалеешь, сейчас на это нет времени». Не знаю, откуда появились дополнительные душевные силы, наверное, сработал инстинкт самосохранения. Я поднялась, вдохнула, выдохнула, проверяя, где отзывается боль, и посмотрела на часы. На сборы нельзя брать больше пяти минут, этот человек (а я не могла произнести имя даже мысленно) может вернуться в любой момент.

Взяв сумку, я торопливо прошла по квартире. Футболка в ванной, крем, зубная щетка, майка на полке, спортивные штаны, шорты, нижнее белье… Я понимала, что забуду часть вещей, но это не имело значения. Действия были механическими, я превратилась в робота, четко выполняющего заданную программу. И этому роботу нельзя было поднимать голову и смотреть в зеркало, задаваясь глупым вопросом: «Но как же так?» И нельзя было оправдывать того, кто поднял руку и ударил.

Закрыв дверь, я равнодушно посмотрела на ключи и решила их бросить в щель почтового ящика. В голове уже рождался план, куда я пойду и что буду делать. Бабушка не должна узнать о случившемся, я не могу столь сильно ранить ее сердце. А значит придется прятать синяки в каком-нибудь недорогом отеле.

Дверцы лифта плавно разъехались, я сделала шаг и встретилась со своим отражением. Раньше мне нравилось, что в лифтах стали размещать зеркала, но сейчас… Левая сторона лица опухла, под глазом малиновым цветом наливалась гематома, губа треснула, а, может, я ее прикусила во время падения, в глазах – отчаяние, растерянность и боль… Отвернувшись, я доехала до первого этажа и направилась к ближайшему торговому центру, где в туалете замазала тональным кремом ушибы. Стало лучше, но ненамного. Сколько дней мне придется прятаться, и когда получится вернуться к себе домой?..

Мне требовался не слишком дорогой вариант и желательно подальше от этого места. Пролистав несколько отелей, я выбрала тот, что находился в Сокольниках, и устремилась к метро.

– Привет. Не спишь еще? Надеюсь, я тебя не разбудила. – Набрав номер бабушки, я замелила шаг, но фразы все равно получились нервными и дерганными.

– Ты бежишь что ли?

– Немного. Девчонки предложили пожить с ними на даче, и я опаздываю на электричку, – соврала я. – Думаю, через недельку вернусь.

– Но… Ты едешь без Димы?

Не могу сказать, что в голосе бабушки присутствовало удивление. Скорее, настороженность. Действительно, моя поездка весьма странная, если учесть, что недавно я решилась на совместное проживание со своим молодым человеком.

– Да. Мы расстались, и я хочу немного… побыть одна. То есть не одна, а с девчонками. В общем, мне нужно отвлечься.

Бабушка непременно поддержит в трудную минуту, я в этом не сомневалась. Она не одобряла моих отношений с Димой, понимая гораздо больше, чем я, но… Я не должна взваливать на ее хрупкие плечи весь этот кошмар.

– Ясно. – Она немного помолчала, а потом добавила: – Очень прошу, не переживай, в жизни бывает всякое, ничего страшного не произошло, расстались, и ладно. Конечно, тебе необходимо отдохнуть. И уж не сомневайся, я буду надоедать тебе звонками. Учти это.

– Только не волнуйся.

Шок постепенно спадал, уступая место нервной дрожи. Правая нога стала наливаться свинцом, и ко мне вернулась хромота.

– Давай сходим к знакомой Капы, подумай об этом, пожалуйста.

Я не сразу поняла, о ком речь, но потом остановилась и покачала головой. «Бабушка, бабушка… Я не верю в порчу и сглаз. Я верю в то, что есть люди достойные и недостойные, и на пути каждого человека встречаются и те, и другие…»

– Хорошо, подумаю, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Если бы ты знала, как я люблю тебя.

– Вот вернешься, и я приготовлю твой любимый медовый торт. Съешь кусочек, и сразу станешь думать только о хорошем. Сметанный крем творит чудеса!

«Я хотела бы сейчас оказаться рядом и обнять тебя, но, увы…»

Мне приходилось прятать левую часть лица. В метро я встала так, чтобы ее как можно меньше было видно. И на ресепшене в отеле тоже. Закрыв дверь номера, наконец-то оказавшись в замкнутом пространстве, я опустила сумку на пол, прошла к кровати, легла, свернулась калачиком и уже не стала останавливать рвущиеся на свободу слезы. Тело сотрясалось, перед глазами пролетали эпизоды вечера, кровать молчала, боясь скрипом нарушить мои безудержные рыдания.

«Не смей со мной так разговаривать. Ты никто. Ясно? И скажи спасибо, что я обратил на тебя внимание».

И вот теперь я задавалась вопросами, на которые не осмеливалась раньше. Или которые казались лишними. И почти на все я знала ответ.

Как он мог?

Что будет дальше?

Исчезнет ли это из памяти когда-нибудь?

Что я чувствую?

Что осталось от наивной влюбленности?

Ничего не осталось.

Зато у меня есть бабушка, а больше никого и не надо. Никогда.

«Давай сходим к знакомой Капы, подумай об этом, пожалуйста».

Наверное, в такой момент важно за что-то уцепиться, требуется маяк, якорь, да что угодно… На меня навели порчу? Но кому я нужна?

«А если все же…» – пронеслась мысль, оставив после себя шершавый, пахнущий гарью след.

Всхлипнув еще несколько раз, я поднялась, сходила в ванну и осторожно помыла лицо холодной водой. Жаль, нет льда, чтобы приложить к щеке.

Желая отвлечься от дурных мыслей, немного успокоившись, я представила, как еду к цыганке, знакомой Капитолины Сергеевны, сажусь напротив нее и смотрю в большой стеклянный шар. А она мне говорит, что, конечно, злые силы давно кружат над головой, но изгнать их можно только за огромные деньги…

– Может, сейчас и не хватает подобного абсурда? – горько усмехнувшись, я стала разбирать вещи, стараясь понять, что взяла, а что забыла. Мобильник начал пиликать, и я догадалась, от кого идут сообщения. Дима вернулся в квартиру и не застал на полу раскаявшуюся жертву.

«Больно мне будет еще долго, но ничего, справлюсь».

К телефону я не протянула руки.

В отеле пришлось прожить девять дней, я прилично потратилась и похудела. Есть не хотелось, но иногда я ходила в соседний магазин и покупала что-то простое, в основном фрукты и йогурты. Каждое утро я обязательно пила кофе в кафе за углом – это был ритуал, от которого невозможно отказаться, да я и не собиралась. «Все хорошо, обычная жизнь, ничего особенного», – будто пыталась я внушить себе.

Не знаю, насколько я похудела, но вид у меня был на грани добра и зла. Кажется, тощее создание не может стать еще более тощим, однако я умудрилась превратиться в спичку. И осознала я это в один миг, когда натянула джины и подошла к зеркалу.

– Теперь с уверенностью можно сказать, что меня сглазили даже не один раз, а два или три, – с грустной иронией произнесла я. – Если Кентервильское привидение захочет уйти в отставку, то я вполне могу занять его место. И конкурс для этого устраивать не надо.

Быстро набрать пару килограммов у меня не получилось бы, и я не сомневалась, что бабушку расстроят торчащие ключицы и руки-ниточки. Синяк хоть исчез, и губа зажила. Благодаря консилеру, тональному крему и пудре, лицо выглядело прилично.

Я удалила из памяти телефона все, что хоть как-то касалось моих отношений с Димой, а номер его стремительно отправился в черный список. Но, надеясь на примирение, Дима осаждал моих подруг, просил что-то передать мне, спрашивал, где я, и так далее, и тому подобное… Девчонки звонили, и я стойко отвечала одно и тоже: «Мы расстались, ничего страшного, не беспокойтесь».

Остро требовались перемены, хотелось сбежать от боли, застрявшей в душе… Но куда бежать и где найти спасение?

Постояв еще немного перед зеркалом, пообещав себе начать питаться нормально, даже если аппетит объявит всемирную забастовку, я подошла к тумбочке, взяла мобильник и написала бабушке: «Приеду сегодня ближе к вечеру. Я хорошенько подумала и решила сходить к знакомой Капитолины Сергеевны. Договорись, пожалуйста, о встрече».

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Девушка с прямыми каштановыми волосами впервые заговорила с ней во сне.

– Зачем ты так поступила со мной? – спросила она, медленно подняла руку, коснулась виска кончиками пальцев и зажмурилась, будто от сильной боли. – Я не сделала тебе ничего плохого…

Соня мгновенно проснулась, резко села, помедлила несколько секунд, а затем встала с кровати и заходила по комнате, пытаясь успокоиться. Отчего эти сны всегда столь реалистичны, кажется, сделай шаг и коснешься плеча незнакомки.

– Зачем ты так поступила со мной? – тихо повторила Соня и остановилась около напольного зеркала в деревянной раме. Резные листочки на углах прячут гладкие желуди, серебристая полоса отделки блестит, поймав утренний луч солнца… – Но как я поступила с тобой? Что совершила? В чем виновата? – Соня закрыла глаза и попыталась вновь нырнуть в темноту, чтобы отыскать ответы и хоть немного успокоиться. Однако девушка не появилась вновь, сон не желал возвращаться. Что за наваждение? Отчего оно преследует долгие годы? Должна быть разгадка. Должна. – Я не знаю тебя, – прошептала Соня, открыла глаза и посмотрела на свое отражение.

У нее тоже волосы длинные и сейчас распущены… И тоже большие глаза, пусть и другого цвета… И выступают ключицы… Только бы не начать вспоминать, как Александр пытался стянуть с плеча платье.

«Вчерашний вечер непременно нужно забыть», – подумала Соня и замерла, увидев в зеркале то, чего не могло быть. Там, в отражении, в левой руке она держала зеленую пузатую бутылку, наспех запечатанную сургучом. Ту самую, в которую однажды поместила свои беды, и которая теперь покоилась на краю кладбища в тени густо разросшегося кустарника…

Чтобы не закричать, Соня крепко сжала губы и замотала головой. Отражение зарябило, и бутылка исчезла, точно ее и не было.

Почудилось.

Безусловно, почудилось.

«Зачем ты так поступила со мной?..»

Резко развернувшись, не желая больше стоять рядом с зеркалом, Соня подошла к шкафу и прижалась к нему спиной. Неужели эта девушка обнаружила и открыла бутылку? Но это невозможно… Невозможно!

Да и пусть бы открыла. Они не знакомы, никогда не разговаривали и даже не приветствовали друг друга простым: «Доброго дня». Берта же говорила… А значит…

Но другого объяснения не существовало. Соня пыталась вспомнить сны с незнакомкой и те события, которые тянулись за ними. Да, беда всегда появлялась, но ее тем или иным способом удавалось избежать. Обрушилась балка в задней части дома, сильное воспаление легких и горла, на скачках лошадь обезумела и понеслась в ее сторону, бутылочка снотворного вместо лекарственной микстуры, Александр с его недостойным поведением и другие случаи…

«Балка обрушилась в шаге от меня. Воспаление легких? Доктор говорил, что мой случай очень тяжелый, но утром я встала почти здоровой. И тогда… я сделала лишь один глоток снотворного, а потом своим неожиданным приходом меня напугала Лиза, я вздрогнула, и бутылочка полетела на пол».

Неужели все это правда, и Берта действительно умеет забирать у людей беды?

«Но разве я в этом сомневалась тогда, и разве я сомневаюсь в этом теперь?»

Соня покачала головой и обняла себя за плечи, стараясь успокоиться.

– Воображение играет, или незнакомка действительно существует, и ее судьба тесно переплелась с моей? – прошептала она, в глубине души зная правильный ответ.

* * *

Капитолина Сергеевна сама походила на шамана или колдунью. Маленькая, с яркими от хны волосами, густо черными бровями, в безразмерных цветастых платьях, украшенных весомыми амулетами на кожаных шнурках, с многоярусными браслетами, скользящими по морщинистой коже, она производила особое впечатление. Ее увлечение магией, гипнозом и космической энергией началось еще в девяностых годах, когда, как рассказывала бабушка, газеты пестрили сенсациями и на телевидении постоянно выступали маги и знахарки.

– Раз договорились, что мы с тобой не пойдем, то пусть так и будет, – явно с сожалением сказала Капитолина Сергеевна. – Но ты слушай Элину внимательно, она женщина знающая и талантливая. Сто раз мне помогала.

– Капа, пойдем, – бабушка потянула подругу к кондитерской. – Собирались же чай попить с булочками, а Дина сама разберется. Ступай, Диночка, мы никуда не торопимся, здесь тебя подождем.

Бабушка боялась, что я передумаю, и поэтому всеми способами пыталась сделать нашу поездку к цыганке максимально комфортной. Для меня. Усугубившаяся худоба любимой внучки шокировала ее настолько, что при нашей встрече она с минуту молчала, а затем многозначительно произнесла: «Для каждого черта ад найдется».

Я поднялась на шестнадцатый этаж, отыскала нужную квартиру, чуть помедлила и нажала кнопку звонка. Дверь мне открыла вовсе не классическая древняя цыганка в широкой блузке и длинной до пола юбке, а довольно приятная женщина лет сорока пяти в светлых джинсах и белой рубашке. Черные волосы стянуты в низкий пучок, лицо без макияжа, из украшений лишь крестик на шее и аккуратное кольцо с камнем бледно розового цвета на безымянном пальце.

– Добрый день, Дина. Проходите, – произнесла она, пропуская меня вперед. – Капитолина Сергеевна сказала, что вас интересуют темы проклятья, сглаза и порчи, я правильно поняла?

В этот момент меня интересовало только одно: «Извините, а нельзя ли уже уйти?» Но из-за бабушки и еще странного тягучего чувства, появившегося в груди и не имеющего названия, я кивнула, прошла в комнату и села за стол на предложенный стул.

Квартира Элины тоже не напоминала салон предсказательницы и гадалки, но все же островки магии цепляли взгляд. На полках этажерки выстроились весьма потертые книги и желтые свечи в низких подсвечниках, на стенах висели странные картины похожие на карты таро. Кресло пряталось под лоскутным пледом, на каждом кусочке ткани которого серебром были вышиты витиеватые узоры. А на столе передо мной стоял вовсе не хрустальный шар, а лежал большой плоский камень, покрытый трещинами и складками-морщинами.

– Бабушка считает, что меня сглазили, – пояснила я, желая сразу перейти к делу. – Но я сомневаюсь, для этого просто нет повода.

Элина задавала вопросы: «Кто ваши родители?», «Есть ли у вас враги?», «Снятся ли вам странные сны?»… Но я чувствовала, что ответы не сильно интересуют, цыганка будто вслушивалась в мой голос, стараясь уловить в нем лишь ей понятные ноты. Честно говоря, я стала нервничать и, наверное, от волнения захотела пить.

– Вам принести воды? – спросила Элина, и первая волна колючих мурашек пронеслась по спине.

– Да, спасибо.

Она сходила на кухню, вернулась, поставила стакан на стол и зачем-то коснулась моей руки. Помолчала и вновь села напротив. Происходящее настолько не соответствовало ожиданиям, что я искренне заинтересовалась: а что будет дальше? И как же гадание на картах, рисунок воска в холодной воде и страшные пророчества?

Приятное лицо Элины оставалось спокойным, но глаза щурились, будто она пыталась отыскать на мне то место, где сосредоточено максимальное количество зла. Сначала обожгло плечо, потом шею, затем щеку.

– Вы недавно приняли боль, я вижу ее и чувствую, – сказала Элина, и я мгновенно отмахнулась от ее слов. Такую фразу можно сказать любому. Боль бывает разной, большой и маленькой, и даже в быту мы сталкиваемся с ней. – Близкий человек ударил вас по лицу.

Она не могла знать. Не могла. И я отвела взгляд, пытаясь спрятаться и не позволить пробраться в душу. Но ноги прилипли к полу, и неожиданно появилась уверенность, что уходить нельзя.

– Вы правы, – ответила я, и нервно сцепила пальцы перед собой.

Поднявшись, Элина задернула зелено-коричневые шторы и в полутьме зажгла свечи. Тени запрыгали по шкафам и потолку, и она стала смотреть на них, наклоняя голову вправо и влево.

– Нет порчи, нет сглаза и нет проклятья, но есть печать зла не вам предназначенная.

Элина сделала полукруг по комнате и остановилась за спиной. Ее руки замелькали над моей головой, и я замерла, не зная, чего ожидать. Но, наверное, это были какие-то магические движения. Почудилось, будто из меня тянутся нити, и Элина их не дергает, нет, а распутывает. «Я схожу с ума», – подумала я.

– Что значит, печать зла?

– Ты взяла чужое. – Она перешла на «ты», голос стал тише и бархатней. – Невольно. А чужое нужно возвращать.

– Я не брала ничего, честное слово, – удивилась я.

– Тише, тише… – прошептала Элина, и мурашки вернулись ко мне. Они опоясали тело, затем поползли вниз, перетекли в правую ногу и запульсировали в том самом месте, где пять лет назад произошел перелом. – Здесь начало бед твоих, но пока нет им конца. – Элина опустила руки, вернулась к своему стулу и не только раздвинула шторы, но и открыла окна, будто желала выпустить из комнаты то, что обязательно должно улететь. Тени перестали плясать на потолке, и свечи убавили яркость. – Я скажу, как есть. Ты получила беды несколько лет назад. Совершенно случайно. Ни друг, ни враг не причастны к этому.

– Извините… Но я ничего не поняла. Скажите хотя бы, как я их получила?

– Точно не знаю. Я смутно вижу зеленый сосуд и пыль времени. Она кружит, приобретая причудливые формы, а в них и свет, и тьма… И на дне сосуда лежит то, что трогать нельзя: зло, просыпающееся от слова.

– Какого слова?

Элина, развела руками:

– Неизвестно.

– И я прикоснулась к этому злу?

– Да. Ты – редкий случай.

Обычно, когда слышишь такие слова, то расправляешь плечи и начинаешь чувствовать себя особенной. Но в данном случае исключительностью гордиться не приходилось. Похоже, я редчайший случай наиглупейшей погибели. Взяла то, не знаю что, и… Если речь о сосуде, то я выпила беды? Или как?

– То есть из-за этого на меня и валятся несчастья?

– Да, они направлены конкретно на тебя.

– А это получится исправить? Противоядие есть?

– Есть. – Элина села и задумчиво погладила шелковистую скатерть малинового цвета. – Но оно находится в чужих руках, и от тебя мало что зависит. Поверь, я рассказала все, что увидела, быть может, есть шанс перечеркнуть зло, но нужно понять, что это за сосуд? Кому принадлежит? Как попали в него беды? А там, глядишь, и отыщется противоядие. Дороги судьбы неисповедимы.

– Но где мне найти ответы на эти вопросы?

– Они точно поблизости, ищи. Прошлое от человека далеко не уходит. Я желаю тебе удачи, она непременно пригодится.

– Спасибо, – тихо произнесла я, находясь под впечатлением от услышанного. – Сколько я вам должна?

– Ничего не должна. Я лишь направила тебя в нужную сторону, но не помогла.

С шестнадцатого этажа я спускалась по ступенькам. Хромота вновь резко проявилась, но я даже не подумала о лифте. Мне требовались хотя бы десять минут, чтобы успокоить в душе разбушевавшееся волнение. Верить или не верить? Искать ответы на вопросы или услышанное – глупость?

Если бы Элина была иной: походила на цыганку-актрису, устраивающую спектакль для наивного клиента, я бы с легкостью покидала квартиру и не терзалась разными мыслями. Но с меня даже денег не взяли…

– Что она сказала? – спросила бабушка.

– Надеюсь, все хорошо, и нам не о чем беспокоиться, – торопливо произнесла Капитолина Сергеевна и замерла, рассчитывая на добрые новости.

– Никто меня не сглазил, порчи тоже нет, и проклятье отсутствует, – честно ответила я, и услышала два вздоха облегчения.

По дороге домой мы с бабушкой разговорами совершенно на разные темы. Я немного отвлеклась, слова Элины теперь не звучали столь четко, танец теней на потолке подзабылся, волнение стало сдавать позиции, и хромота исчезла. Но, когда я открыла дверь своей комнаты, взгляд сразу устремился к окну. Там, на подоконнике стояла пузатая зеленая бутылка. Сердце дернулось, и в голове пронеслась фраза: «Здравствуй, это я!»

Глава 17

Именно пять лет назад я получила в подарок зеленую бутылку, запечатанную сургучом. Таинственно пустую. Если речь идет о бедах, то, конечно, увидеть их нельзя…

«Здесь начало бед твоих, но пока нет им конца», – сказала Элина, когда правую ногу покалывали иголочки, а по коже бежали мурашки.

И пять лет назад я сломала ногу.

Не было в моей жизни других странных зеленых сосудов.

Тиканье настенных часов стало громче, и память отбросила назад. Оранжевый хохлатый кенар, тощий кактус, перевернутая фоторамка, большой прозрачный пластиковый ящик. «Открой крышку». Древесный, глинистый запах тайн…

– Матвей, – прошептала я, протянула руку и бесстрашно коснулась горлышка бутылки. Чего уж теперь, если зло давно перетекло в мой тощий организм.

В жизни каждой девочки-подростка случаются истории, которые очень долго теплятся в душе. У меня была только одна такая история. Она оставила тихую грусть, и острое желание купить кактус, что я и сделала. Разве можно забыть яичницу с беконом, бутерброды с икорным маслом, розовый помидор и тонкие колечки сладкого перца… Матвей готовил ужин, а я стояла рядом и старалась поймать каждое его движение. «Кидай лук на сковородку. И поаккуратнее, а то брызнуть может».

Я закрыла глаза и, пожалуй, улыбнулась впервые с тех пор, как покинула квартиру сестры Димы.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

– Александр уехал… Оставил дом бабушки на отца Маши и уехал обратно в Москву!

Письмо от подруги Оля читала за обедом, и Николай Степанович недовольно покачал головой.

– Зачем же так кричать, Олюшка? У молодых людей бывают дела, обязательства… Ты чуть не расплескала суп, ничего же страшного не произошло.

«А теперь ступайте, вас наверняка ждут друзья и родственники. И ни о чем не беспокойтесь. Обещаю, этот человек вам больше никогда не причинит зла», – вспомнила Соня слова незнакомца и медленно опустила ложку на тарелку.

– Но он не собирался уезжать, – нервно покусывая губы, ответила Оля. – Я полагала… – Она осеклась, побарабанила пальцами по столу, затем поднялась и тоном, не терпящим возражений, произнесла: – Соня, пойдем в мою комнату, нам нужно кое-что обсудить.

– Ох уж эти секреты, – усмехнулся Николай Степанович и с удовольствием принялся за еду. Но отдаленная мысль, которую пока не удавалось ухватить, заставила остановиться, сесть ровнее и отложить хлеб в сторону. Девочки выросли… Да, конечно, он об этом знает, но у них уже секреты, связанные с молодыми людьми, а, значит, скоро придется задуматься о замужестве. Как бы не пропустить тот момент, когда первая влюбленность вскружит голову… Соня разумна, но Олюшка! Если она полюбит не того человека, то переубедить ее будет очень трудно, почти невозможно. – Нда-а, – протянул Николай Степанович, встал из-за стола, заложил руки за спину и направился в кабинет. Аппетит растаял, и даже любимая буженина не заставила бы вернуться к обеду.

«Как же не хочется отпускать ее из дома… как же не хочется… – думал Николай Степанович, открывая дверь. – Но эгоизм в данном случае неуместен, и мой долг выдать Олюшку за достойного мужчину из уважаемой семьи. Кто знает, быть может, я еще застану правнуков, и один из них обязательно будет похож на моего покойного сына…»

Николай Степанович был благодарен небесам за Соню. Приглашая девочку-сироту в дом на месяц, он и не предполагал, что решит ее оставить. Однако тихая, внимательная, старательная Соня вдруг необъяснимым образом стала членом семьи. Она не восхищалась Олей, спокойно относилась к ее капризам, не завидовала, в трудной ситуации находила нужные слова и являлась образцом стойкости и терпения.

Николай Степанович понимал, как тяжело ребенку со смехотворными навыками и знаниями получить образование, и не питал слишком много надежд по этому поводу, но Соня превзошла ожидания. Более того, Оля, не готовая принять победу подруги, тоже была вынуждена стараться, и результат не заставил себя ждать. Учителя хвалили обеих.

К тому же в доме стало спокойнее. Да, Олюшка продолжала демонстрировать недовольство по поводу и без повода, но ее попытки расшатать стены дома, разбивались о Соню. Вдребезги. Будто в этой большеглазой девочке сидела особенная сила, победить которую было не так-то легко.

– Я не могу понять, отчего он уехал? – Оля села на подлокотник широкого бордового кресла и скрестила руки на груди. – Твои предположения?

– Полагаю, Николай Степанович прав: у Александра появились неотложные дела, – без тени волнения ответила Соня. Но думала она иначе.

– Он должен вернуться… – тихо произнесла Оля и быстро добавила: – Хорошо, я признаюсь. Он мне нравится. Слышишь? Он мне нравится!

«Александр – человек недостойный, но я не могу рассказать тебе об этом. Какое счастье, что теперь он далеко. – В голове опять вспыхнули слова незнакомца, и Соня развернулась к окну, боясь, что выражение лица выдаст ее мысли и чувства. – Неужели, он потом встречался с Александром? И тот именно поэтому спешно уехал в Москву? Но может ли такое быть?..»

– Тебе лучше его забыть, вы мало общались и…

– Я не желаю этого слышать. – Оля подскочила и всплеснула руками, в ее глазах заблестели слезы, губы задрожали. – Я хочу, чтобы Александр вновь оказался здесь! Вчера он даже не потанцевал со мной, уехал слишком рано. А ты с ним танцевала, я видела… – Оля, прихрамывая, подошла ближе и добавила, тяжело дыша: – Александр красивый, мы были бы отличной парой, разве нет? Возможно, он вернется, но я не понимаю, что мне делать: ждать его или не стоит? Маша не написала ничего толкового об этом, похоже, она и сама не знает.

– Не зря говорят: все, что ни делается – все к лучшему. Оля, не стоит расстраиваться, возможно, Александр вовсе не тот человек, который тебе нужен.

Воспоминания нахлынули, и слова дались с трудом. Соня почувствовала, что инстинктивно сжимает кулаки и постаралась расслабиться. «Мы лишь немного поиграем, а потом я, конечно, отпущу тебя. Потому что ты не будешь уже мне нужна». Насмешливый взгляд Александра будто опять прожигал насквозь.

– Пожалуй, я напишу Маше. Задам ей несколько вопросов и подожду ответного письма. Конечно, я не могу спросить напрямую, но, полагаю, выведать что-нибудь важное у меня получится. – Оля приободрилась и даже улыбнулась, прогоняя прочь тревоги. – Александр первый, кто мне действительно понравился, и-и… если нужно подождать… Я подожду.

Стараясь избежать продолжения разговора, Соня шагнула к двери. Сейчас хорошо бы выйти на улицу и отдать ветру свои тревоги, пусть они улетят и больше никогда не возвращаются. «Если Маша ответит, что Александр не приедет в ближайшее время, я буду счастлива. Да, есть плохие люди, но есть и хорошие. И их больше. Значительно больше».

– Я прогуляюсь немного, – сказала Соня, уже зная, куда отправится. Душа тянула в магазин певчих птиц, к Берте. Наверное, вновь придется услышать: «У тебя новая жизнь, и приходить сюда совершенно не нужно», но в трудную минуту отчего-то хочется оказаться именно там, рядом с ворчливой старой женщиной, доброй Аглаей и клетками с кенарами. Пение и щебет обязательно напомнят о Хвостике, и на душе станет спокойно и тепло.

Или в этот раз не станет? Лицо девушки из сна все всплывает в памяти и всплывает… Стоят ли в комнате Берты на полке зеленые и коричневые бутылки? Получится ли спросить о них?

Соня любила гулять по городу, но сейчас она не обращала внимания на дома, витрины, колонны, вывески… Мысленно она пыталась подобрать фразы для разговора с Бертой, и это не очень получалось. Быть может, она бы даже призналась в том, что совершила пять лет назад, но страх сжимал душу, и простое становилось сложным, почти неисполнимым.

– Ты пришла, я так рада. – Аглая стояла за прилавком и улыбалась. К лету конопушек на ее лице стало еще больше, они слились и образовали маленькие причудливые пятна, добавляющие лицу детского задора.

– Да, – в ответ улыбнулась Соня и замерла, впитывая пение птиц.

– Поднимись на второй этаж, я как раз отнесла печенье и чай. А Берта утром тебя вспоминала, – подавшись вперед, тише добавила Аглая. – Может, чувствовала, что ты придешь.

– Как ее здоровье?

– Вроде неплохо, но стала реже выходить к завтраку и все время мерзнет, хотя это лето довольно жаркое.

В магазин зашел покупатель, и Соне пришлось прервать разговор. Еще раз благодарно улыбнувшись Аглае, коснувшись клетки с оранжевым кенаром, она направилась к лестнице.

Берта сидела за столом, укутавшись в любимую шаль. Темно синее бархатное платье подчеркивало бледность лица, но добавляло важности и будто ограждало хозяйку от внешнего мира. Тяжелая скорлупа, кокон. Ее темные глаза сверкнули, губы дрогнули, и на щеках заволновались морщины.

– Ты пришла, – произнесла Берта и кивнула, будто согласилась с какими-то своими думами. – Проходи, будем пить чай, Аглая добавила мяты, а я люблю этот сладкий аромат. На комоде чашка, возьми сама.

Соня поняла, что у Берты сегодня хорошее настроение, и обрадовалась этому. Значит, можно не торопиться обратно, ее не прогонят резким: «А теперь ступай, и так задержалась». Как же она соскучилась по этим стенам, как бы хотелось вернуться в прошлое хотя бы на день. Жизнь в доме Абакумовых другая, в ней нет скрипов и родных запахов. Пожалуй, не объяснить…

Соня послушно взяла чашку и села напротив Берты. Там, рядом с Николаем Степановичем и Олей, она точно бабочка под стеклом, а здесь – птица. Пусть и маленькая, ну и что, зато певчая.

– Как ваше самочувствие?

– Разве ты не задавала этот вопрос Аглае?

– Задавала. – Соня коротко улыбнулась.

– И она сказала, что я ворчу еще больше и вечно мерзну? – Берта усмехнулась и взяла с тарелки обсыпанное румяными семечками круглое печенье. – Болят ноги, и это расстраивает. Я не могу носить туфли, они лежат в коробках и зовут меня.

– Про ворчание Аглая не говорила ни слова, – заступилась Соня, понимая, что в большей мере Берта говорит несерьезно – А что советует доктор?

– Доктор советует не тянуть и лечь в гроб. – Ее плечи затряслись, а в глазах запрыгали золотые смешинки. Шаль съехала с плеча, но Берта не обратила на нее внимания. – Его мази воняют так, будто они сделаны из прошлогодних покойников, я не собираюсь пачкать ноги этой слизистой дрянью. Жалкий докторишка просто хочет на мне заработать, вот и все. Достаточно того, что я каждый день поднимаюсь и спускаюсь по лестнице, моим суставам есть чем заняться, остальное – чушь. А теперь давай выкладывай, как ты жила три последних месяца, и не забывай о подробностях, мне интересно все.

Соня не смогла бы поделиться тем, что произошло на торжестве у графини Платоновой, и поэтому, перечеркнув Александра и его поступок, стала рассказывать о будничной жизни в семье Абакумовых. В основном Берта слушала молча, то щурясь, то едко улыбаясь, то кутаясь в шаль, но иногда она все же вставляла короткие замечания: «Надеюсь, на тебе было красивое платье», «Напыщенные вечера с танцами – пустая трата времени», «Стариканы меня всегда раздражают занудством»… Чай она подливала себе часто и пила его маленькими глотками, непременно вдыхая крючковатым носом аромат мяты.

– На полках не осталось бутылок, – заметив перемены в обстановке, сказала Соня.

– Они больше не нужны. – Берта неторопливо, опираясь о край стола, поднялась и медленно направилась к креслу. – Отныне и навсегда каждый будет вкушать свои горести сам. – Кряхтя, она села, вытянула ноги и недовольно добавила: – Какой же жесткий стул, надо было давно его выкинуть, но мне всегда жаль старую мебель. Да, бутылки с чужими бедами и тайнами – это прошлое, покрытое землей и пылью времени. – Берта положила руки на подлокотники, и ее поза сразу стала царской. – Но иногда мне хочется многое вернуть и исправить… – добавила она еле слышно.

– А что будет с теми бутылками, которые закопаны на краю кладбища?

– Им еще долго лежать там.

«Зачем ты так поступила со мной?..» Перед лицом Сони всплыл образ девушки из снов, и она коротко вздохнула, страшась задать вопрос и не менее страшась узнать на него ответ.

– А вдруг, их кто-нибудь уже нашел?

– Нет, это вряд ли могло случиться.

– Тогда как… – Соня осеклась и автоматически долила в чашку чай, хотя ни пить, ни есть уже не могла. – К вам когда-нибудь возвращались те, кто решил изменить… Вернее… – Слова застревали и отказывались выстраиваться в предложения. – Вот поместил человек беды в бутылку, а потом передумал. Может, же быть такое?

– А зачем ему передумывать? Разве кто-то захочет вернуть в свою жизнь зло?

– Но бутылку могут найти и открыть. И все равно есть вероятность, пусть и маленькая, что тот, кто открыл…

– Ерунда, – перебила Берта, и Соне показалось, что выражение лица старой женщины на мгновение изменилось. Будто сухая кожа разгладилась, и морщин стало гораздо меньше, но затем они вновь вернулись. – Никто не станет просто так копать рядом с кладбищем, да и для могил там достаточно места, где нет толстых корней деревьев. На сто лет земли хватит.

– Это хорошо…

Значит, не за чем беспокоиться, и сон – это лишь плод воображения? Соня хотела бы положиться на интуицию и знания Берты, но не получалось. «Зачем ты так поступила со мной?» – все настойчивее стучало в висках, будто та незнакомая девушка просила не сдаваться, и сделать все, чтобы правда стала хоть немного яснее. Соня отвернулась, беря секундную передышку, затем вновь посмотрела на Берту и встретила цепкий взгляд темных глаз. Мурашки побежали по телу, и в душе появилось ощущение, будто ее – Соню, сейчас читают как книгу, и нет ничего, что можно было бы утаить от старой Берты.

– Время плетет свою интригу, иногда оно сближает невозможное и делает мертвое живым, а живое мертвым. И уже нельзя понять, кто первый, кто второй, кому гибнуть, а кому спасаться. Или кому спасать того, кто даже неизвестен. – Берта искренне улыбнулась, хотя тема разговора не располагала к веселью. Теперь в выражении ее лица присутствовало удовлетворение, а дыхание стало значительно легче, точно с груди убрали весомый груз. – Все случается именно тогда, когда следует. Равновесие становится сильнее через расстояния, минуты, часы, годы…

Соня попыталась понять услышанное и несколько раз мысленно повторила фразы Берты. «Время плетет свою интригу…» Есть нечто неподвластное разуму, и это не получится соотнести с обычной жизнью. Разве можно, например, объяснить то, как беды попадают в бутылки и остаются там лежать на полупрозрачном дне за зеленым или коричневым стеклом? Незнакомка существует, и она получает удары чужой судьбы. Время… Оно играет какую-то роль…

«Берта не расскажет, а мне самой не разобраться, – торопливо подумала Соня, боясь, что разговор сейчас оборвется. – Если существует даже крохотная вероятность того, что кто-то страдает из-за меня, я должна это исправить. Вот только как?»

«Очень давно я принимала деньги за месть, и вот теперь посмотри на мою спину, она сгорблена и болит…

– За какую месть?

– Беды всегда можно отдать другому человеку. Кто-то хочет подарить их врагу, а кто-то другу. Довольно часто зависть и ненависть оказываются сильнее чести и рассудка…»

Соня встала и принялась собирать на блюдце крошки от печенья. Скатерть совсем уж состарилась, но вышивка гладью сохранила объем и красоту. Сейчас теснота комнаты успокаивала: книги, сундуки, коробки… Соня цеплялась взглядом за детали, решаясь на следующий вопрос.

– А ночные гости, которые отдавали свои беды другим людям… Они не возвращались потом? Не хотели исправить содеянное?

Берта засмеялась сначала тихо, а затем громче.

– Их души слишком черны и покрыты сухой коркой злобы, им не знакомы муки совести.

А Соне эти муки были знакомы, они наполняли грудь продолжительной ноющей болью, будили ночью и не давали покоя утром. Сколько лет ей снится незнакомка, разве можно забыть ее взгляд, полный укора? Они уже стали неразлучны, и далее, год за годом, будут встречаться на краю реальности и сна, чтобы переплести судьбы вновь, но лишь в тех точках, где горе рисует свой страшный узор.

«Она же не пугает меня, а предупреждает, – вдруг поняла Соня. – Девушка с прямыми каштановыми волосами, которую, быть может, я обрекла на страданья, появляется из темноты, чтобы предупредить: беда близко… И еще она просит меня о спасении, ей тяжело…»

– Я должна признаться, – тихо произнесла Соня, сделала шаг вперед, судорожно вздохнула и замолчала, борясь со страхом. Нет, дело не только в незнакомке, есть еще непростительный обман, совершенный пять лет назад в этой комнате. Соня сцепила пальцы перед собой и сжала их, надеясь не струсить, не отступить. Она воспользовалась доверием Берты: украла бутылку и изменила свою судьбу. Слабость и отчаяние тогда одержали победу. – Это случилось давно… я жила здесь, – обрывисто начала Соня, но неожиданно теплый взгляд Берты остановил ее, он будто говорил: «Не старайся, ты не откроешь мне тайну, все в этом доме происходит лишь с моего согласия. Ты поместила свои беды в бутылку? Я сделала все, чтобы это произошло».

– Не старайся, – скрипучим голосом произнесла Берта, и вновь улыбнулась, – ты не откроешь мне тайну. Я знаю гораздо больше, чем может показаться. Твои горести покоятся на краю кладбища, там им самое место.

Глаза Сони наполнились слезами, и долгожданное облегчение коснулось души. Значит, ее ждет прощение? Берта знала, все знала! И она не гневается, ни капельки не гневается, она понимает…

Почудилось, будто комната стала просторнее и светлее, стопки книг и неровные башни коробок с туфлями отступили. Соня, подхваченная порывом чувств, бросилась к Берте, обняла ее и зарыдала. Тревоги, горести, муки совести, сомнения исчезли: пусть ненадолго, но это была радостная передышка.

– Простите меня, – прошептала Соня, – простите. Сейчас я ни за что бы так не поступила.

– Прощают тех, кто виноват, а это вовсе не про тебя, – пряча неловкость, ответила Берта и погладила Соню по голове. – И лучше сядь рядом, а то, неровен час, раздавишь меня. Надо сказать, ты уже не та маленькая тощая девочка-пушинка. – Она усмехнулась и добавила: – Пять лет прошли быстро, я и не заметила их.

Соня долго сидела рядом, держа Берту за руку, они то говорили о чем-то, то молчали. Возвращаться к болезненной теме совсем не хотелось, но главные вопросы пока оставались без ответа.

– Если моя бутылка лежит в земле, то отчего я чувствую, будто кто-то страдает?

– Потому что у тебя чистая душа, и к тому же нам известно далеко не все: время мудрее, у него свои правила и законы.

– А если бы ночной гость, отдавший свои беды другому человеку, все же раскаялся и спросил: как исправить совершенное зло, то чтобы вы ему ответили?

– Ему не пришлось бы спрашивать, я всегда предупреждаю сразу. И тебе скажу тоже, что и всем им. Добро непременно побеждает зло. Стань по-настоящему счастливой, и связь оборвется. Другого способа нет.

Слова Берты удивили Соню. Неужели так легко победить магию зеленой бутылки? Рано или поздно счастье приходит в дом почти к каждому человеку, нужно только подождать… Но потом она поняла, какая сила содержится в этом противодействии. Тот, кто воспользовался таинственным даром Берты и пожелал зла другому, навсегда лишает себя счастья. Иначе его старания станут бессмысленными и рассыплются в пыль.

Какого это – жить и бояться собственного счастья, постоянно гнать его прочь?

Не страшное ли это наказание?

И не страшнее ли оно утраченных бед?

«Зачем же они поступают так?.. Неужели их сердца настолько черствы?»

Но ей-то не нужно бояться счастья. Наоборот, она с радостью примет его! И незнакомка с каштановыми волосами станет свободной. Да, горести вернутся к ней – Соне, но их можно преодолеть, и будут ли они столь трагичными, если ее собственное счастье каждый день станет согревать душу? Оно прогонит зло, не подпустит его близко.

– Стань счастливой, – повторила Берта.

– Это кажется не слишком сложным, – чуть задумчиво ответила Соня.

– А ты попробуй, и мы узнаем. – Темные глаза блеснули.

К сожалению, нужно было возвращаться. Николай Степанович мог уже волноваться, да и Оля не любила надолго оставаться одна, многое зависело от ее настроения. Уже подойдя к лестнице, Соня все же вернулась в комнату и спросила:

– А почему пять лет назад вы разрешили мне взять бутылку?

– Этого захотело Великое Равновесие, – просто ответила Берта.

Трудно представить, что к вечеру солнце засветило ярче, но сворачивая на свою улицу, Соне казалось именно так. Шаг стал легким, и будто за спиной выросли крылья – невидимые, пока еще маленькие, но очень крепкие.

«Только бы не опоздать на ужин… Надеюсь, Николай Степанович не будет сердиться».

В нос влетел ароматный запах булошной, мелькнули перчатки и шляпы в витрине небольшого магазина, затем блеснул указатель с названием переулка. А вот и угол дома, ступеньки…

– Оля несколько раз спрашивала о вас, она сейчас сильно взволнована. У нас же гости. – Лиза приняла зонтик и улыбнулась. – На ужин неожиданно приехал давний друг Николая Степановича – Лев Григорьевич Муромов, помните, он три года назад подарил на день рождения Оли целую корзину роз? Он вырастил их в своем поместье.

– Да, помню, цветы были необыкновенно красивые и пахли волшебно.

– Лев Григорьевич приехал с внуком. Поторопитесь, уже накрывают на стол.

Желая поприветствовать гостей, Соня сразу устремилась в гостиную. Николай Степанович с Олей расположились в креслах и сидели лицом к двери, а Лев Григорьевич и его внук устроились правее, на диване – взгляд сразу цеплялся за рослые и крепкие фигуры.

– Вечер добрый, – произнесла Соня.

Гости поднялись и повернулись к ней.

Потребовалось несколько секунд, чтобы в высоком молодом человеке узнать незнакомца, спасшего ее в доме графини Платоновой. Широкие плечи, осанка, поворот головы, руки…

«Значит, и волосы, и борода у него рыжие», – пронеслась мысль, и Соня постаралась сохранить внешнее спокойствие, потому что уговорить сердце не колотиться столь быстро, не получилось бы.

– Соня, мы тебя заждались, – добродушно сказал Николай Степанович. Он явно был рад встрече с другом.

– Вечер добрый, – произнес молодой человек и кивнул.

«Нет… Этого не может быть… Не может быть…»

Соня качнулась и внутренне сжалась, стараясь справиться с новой волной обжигающих чувств. Она знала этого молодого человека… И еще как знала!

До вдоха и выдоха, до каждого резкого движения, до крика и шепота.

«Не может быть…»

Перед Соней стоял и широко улыбался, получая удовольствие от ее смятения, Лешка Соловей.

Глава 18

Дом Матвея я помнила хорошо, а вот этаж и квартиру – нет. Звонить отцу по этому вопросу я, конечно же, не стала, а просто понадеялась на интуицию и добрых соседей. Бутылка не оставляла выбора, мне требовалась ее история с деталями и мельчайшими подробностями.

Бесспорно, существовала вероятность ошибки, совпадения, к тому же Элина могла что-то напутать или все же оказаться талантливой актрисой, преследующей неведомые мне цели. Но я должна была докопаться до истины. До любой. Докопаться и успокоиться. И в глубине души все настойчивей звучала странная музыка: протяжная, но вовсе не тревожная. Будто зов какой-то… Наверное, поход к Элине стал для меня определенным потрясением, и теперь придется приложить некоторые усилия, чтобы выровнять неустойчивое настроение.

О бутылке я знала не так уж и много. Ее нашел на кладбище друг Матвея – Сашка. Были и другие бутыли, но они куда-то подевались. И все. С таким объемом информации, каши не сваришь.

Я понимала, что, по сути, нахожусь в абсурдном положение. Как, например, приехать к Матвею и произнести: «Привет. Помнишь меня? Я жила у тебя недолго. Кормила кенара, поливала кактус и ела зефир… У меня проблемы. Не слишком серьезные, но лучше их устранить. Понимаешь, пять лет назад я случайно вынула из твоей бутылки беды, и вот теперь они мешают мне жить. Если не трудно, подскажи, как это исправить?» В лучшем случае Матвей посоветует обратиться к квалифицированному врачу, а в худшем – захлопнет дверь перед моим носом. Или посмеется. И, возможно, будет прав.

Но оставалась надежда, что проблема решится просто, и для храбрости я старалась настроиться именно на такой вариант.

К дому я подходила медленно, оглядываясь, вспоминая детскую площадку, коричневые скамейки возле подъездов, длиннющую тощую березу, выросшую за пять лет еще больше, неровную клумбу, напоминающую растекшийся блин. Тогда была весна, а теперь – лето. Кругом зелено и ярко.

Матвей мог отправиться на очередные раскопки. Или у него отпуск. Что ж, придется приехать еще раз, а потом еще….

А, если он сменил работу? «Суббота, десять часов утра – есть шанс его застать».

Подъезд я узнала. Этаж или восьмой, или девятый, или десятый. Стены недавно перекрасили и почтовые ящики тоже. Вдохнув запах краски, я зашла лифт, чуть помедлила, прислушавшись к внутреннему голосу, выбрала десятый и не ошиблась. Вот она – темная зеленая дверь под номером сорок два…

В подобных случаях нужно действовать быстро, иначе победу может одержать притихшая трусость. Я нажала кнопку звонка и отступила на шаг, будто дверь была живая и могла, как минимум, открыть глаза и зевнуть.

Каким стал Матвей? Сбрил ли бороду? Любит ли по-прежнему светлую одежду? Остался ли таким же веселым? Женился или нет?

За пять лет жизнь человека может измениться круто: взлеты, падения, опять взлеты… Но я очень надеялась, что увижу прежнего Матвея, и мои теплые детские воспоминания не померкнут.

– Кто там?

– Я… м-м… к Матвею.

Дверь открылась, и я увидела симпатичную девушку лет семнадцати в свободном летнем сарафане бирюзового цвета и босиком. Светлые волосы собраны в высокий хвост, голубые глаза сияют, над губой – маленькая аккуратная родинка.

– А его нет, – извиняющимся тоном произнесла девушка и торопливо добавила: – У вас что-то срочное? Вообще-то Матвей не скоро приедет, но, если нужно, я скажу ему, что вы приходили.

– Он уехал по археологическим делам? – спросила я, пытаясь понять, как долго продлится отсутствие.

– Нет, он там… – она небрежно махнула рукой, считая, что пояснения не слишком важны. – Наверное, на моем лице отразилась высокая степень растерянности и огорчения, девушка отошла и добавила с легкостью: – А вы проходите, я могу позвонить ему прямо сейчас. Я племянница Матвея. Даша. Но он запрещает мне называть его дядей. – Она улыбнулась.

Ее звали так же, как и мою школьную подругу, и от этого стало тепло и приятно.

Коридор совсем не изменился, я узнала обои и шкаф, а вот в кухне произошли перемены, но они все же были незначительными и не затрагивали мебель. Наверное, Матвей сменил шторы, и вроде на стене появилась картина: огромная неуклюжая рыба плывет к линии горизонта, а сзади к ней прицепилась маленькая лодка, в которой с книгой спокойно сидит человек.

– Меня зовут – Дина, – представилась я и коснулась спинки стула. Вот на этом месте я обычно сидела и пила чай со сладостями. И ела яичницу с беконом.

– Очень приятно. Эх, Матвей недоступен… Ну, это немудрено, связь плохая, – сказала Даша и положила мобильный телефон на стол. – А вы его по институту знаете, да? Он ваш препод? То есть преподаватель?

– Нет, – я тоже улыбнулась. – Несколько лет назад Матвей подарил мне древнюю вещицу, и так получилось, что теперь мне необходимо узнать ее судьбу: откуда она. Неожиданно понадобились хоть какие-нибудь подробности… Вот я и приехала спросить. Номера телефона, к сожалению, у меня нет.

– А, ну раз такое дело, то записывайте. – И Даша продиктовала номер. – Матвей на озерах, там связь дурацкая, ловит в зависимости от того, на каком месте стоишь. Вы присаживайтесь, я минут через пять опять позвоню, вдруг повезет. Мне торопиться некуда. – Она и сама села на стул, подперла щеку кулаком и притянула к себе пакетик с печеньем. – Я здесь временно живу, напросилась к Матвею. Стыдно признаться, три дня маму уговаривала! Она почему-то побаивается моей самостоятельности. А чего волноваться? Я взрослая. Мы с девчонками здесь уже две вечеринки устроили, и ничего, стены на месте. – Даша засмеялась, и на ее щеках появились ямочки. – И чисто, между прочим.

Я вздохнула с облегчением, когда оказалось, что мобильник Матвея недоступен. Наверняка я бы потеряла дар речи или начала выдавать нечто невнятное, если бы Даша передала мне трубку. Я попросту не была готова к этому. «Доброе утро. Я – Дина… м-м… э-э…» Воспоминания кружили надо мной яркими бабочками, и мне не хотелось отмахиваться от них, наоборот, я бы с удовольствием предложили им сесть на руку. И пусть их крылья трепещут, оставляя на коже невидимую пыльцу тех далеких мгновений.

Второй раз Даша собиралась позвонить через пять минут, и у меня появилась возможность задать вопросы. Я села и автоматически перевела взгляд на подоконник, но, увы, кактус отсутствовал.

– У Матвея был кенар… Хвостик. Можно на него посмотреть?

– Он улетел года три-четыре назад. Случайно. А я его, между прочим, мечтала забрать себе. – Даша смешно сморщила нос. – Окно вроде оказалось открытым, хорошо хоть летом это произошло. Думаю, Хвост нашел новых хозяев, он же людей особо и не боялся.

– Жаль, что улетел.

– Это точно.

Я искренне расстроилась, потому что увидеть сейчас оранжевого кенара, было бы настоящим чудом. Это как отправиться на машине времени именно в тот день и час, когда я очутилась в этой квартире впервые.

– А на каких озерах Матвей?

– На искусственных. Хотя, я в этом не слишком-то разбираюсь… – Даша вновь улыбнулась, выпрямилась и поправила тонкую лямку сарафана. – В Подмосковье. Маме моей помогает. У нас дачный участок есть – около пятнадцати соток, и рядом с ним лет десять назад озера раскопали для рыбаков. Места там очень красивые! Одно озеро, кстати, точно настоящее, всегда оно было. Длинное такое… – Даша взяла мобильный телефон, и я мгновенно напряглась. – Мама сначала две комнаты сдавала, но это не очень удобно и денег мало, а потом решила построить еще три маленьких домика. Соседняя турбаза не резиновая, а желающих порыбачить много. Маме каждый год отказывать приходилось, жалко же.

– Конечно, жалко.

– У меня родители давно развелись, я отца с тех пор и не видела. – Даша небрежно махнула рукой, показывая равнодушие к давно затерявшемуся во времени отцу, мол, ну и пусть, сами справимся. – Так что, как говорит мама, это разумное вложение денег в наш бизнес. Она кредит взяла. – Даша набрала номер Матвея еще раз, но он опять оказался недоступен. – А вообще мне здесь скучно, вот хоть с вами поболтала. Мама, наверное, обрадуется, когда узнает, что самостоятельная жизнь не произвела на меня особого впечатления. – Смешинки запрыгали в голубых глазах Даши.

– Молодец Матвей, помогает вам.

– Да, он мой герой! И балует меня с детства. Нам домики эти довольно быстро поставили, а он сказал, что со внутренней отделкой сам справится. Чтобы дешевле вышло. Вроде у Матвея сейчас настроение не очень… – Даша подалась вперед и произнесла тише, будто ее кто-то мог услышать: – Любовь у него всю жизнь непонятная. Бабушка с моей мамой разговаривала, ну, а я подслушала… Бабушке все известно! От нее не спрятаться, не скрыться!

Речь, конечно, шла девушке, которую я впервые увидела на фотографии, а уж потом в ресторане. Кажется, ее звали Кристиной.

– Любовь – штука сложная, – философски ответила я, не зная, что еще добавить. Мне хотелось, чтобы словоохотливая Даша продолжила рассказ, но задать вопрос не решилась.

– Ой, там все сложно. Он ее любил. Она вышла замуж за другого. Родился ребенок. Траля-ля, прошли годы… У Матвея, естественно, были другие девушки, я его однажды сама в кафешке с симпатичной брюнеткой застукала. Но, одно дело погулять, а другое… – Даша развела руками. – А совсем недавно Кристинка с мужем поругалась, и, как я поняла, объявилась опять в жизни Матвея. Дружеские беседы, охи, ахи… Тут, к сожалению, подробности заканчиваются. – Даша усмехнулась, скептически посмотрела на телефон и отложила его в сторону. – А где-то месяц назад она вернулась к мужу, Матвей сразу собрался и уехал приводить в порядок домики. К августу хочет закончить, чтобы мама начала их побыстрее сдавать. Там и осенью отлично рыбачат, и зимой под Новый год народу много. Знаете, наверное, в ближайшее время звонить бесполезно. У вас же есть теперь номер, вы вечером попробуйте.

– Да, спасибо большое, – искренне поблагодарила я Дашу, поднимаясь. – А далеко находится дачный участок? Я бы смогла съездить и поговорить с Матвеем, сегодня день свободный, и погода отличная.

– Полтора часа на электричке, а потом или автобусом, он раз в час ходит, или на такси. Рублей пятьсот-семьсот заплатите. Ориентируйтесь на турбазу «Левый берег», не заблудитесь, а нужен вам будет дачный поселок «Озерное». Так, запоминайте как добраться… – И Даша подробно объяснила и назвала точный адрес.

Покидая квартиру, я уже знала, что поеду. Почему-то встретиться с Матвеем было гораздо проще, чем позвонить. И я должна была его увидеть, слишком много воспоминаний навалилось на меня сразу. «Жизнь прекрасна, да. Верь в это всегда», – кажется так говорил Матвей пять лет назад. Интересно, повторил бы он эти слова теперь?

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Никогда раньше Соня не задумывалась о том, что Соловей – это прозвище, а не фамилия. Как же могло произойти так, что бесстрашный и дерзкий Лешка, гроза побирушек, сейчас сидит напротив, блистает манерами и неторопливо ест пирог с яблочным повидлом?

Но стоит ли удивляться, разве пять лет назад она предполагала, что окажется в доме Абакумовых и будет носить красивые платья, вплетать в волосы ленты, засыпать и просыпаться в чистой постели?

Голос Лешки стал грубее и громче, но как же приятно его слушать, даже несмотря на то, что душа при каждом слове подпрыгивает и сжимается.

Лешка…

Алексей.

Нет, она еще не готова называть его официально, хотя безупречный вид Соловья располагает именно к этому. Но придется, раз он – внук Льва Григорьевича Муромова, и к тому же нельзя показывать, что они знакомы.

Так вот отчего он скрывал внешность в доме графини Платоновой… И его короткостриженая рыжая борода тоже сбивает с толку.

«Лешка меня спас. Теперь я знаю, отчего он оказался рядом. – Соня задержала дыхание, пытаясь до подробностей вспомнить появление Соловья в темной комнате второго этажа графини. – Он попросту увидел меня во время ужина или танцев и пошел следом… Господи, спасибо».

Соня подхватила ложкой маленький кусочек пирога и перевела осторожный взгляд на Лешку. Она и не сомневалась, что он смотрит на нее с ироничной полуулыбкой, чуть прищурившись, стараясь приободрить и смутить одновременно.

«Ты же меня узнала, правда?»

«Как можно тебя не узнать…»

«Не сердись, что не представился у Платоновой. Я хотел тебя удивить. Надеюсь, это у меня получилось».

«Но как… почему…»

«Я все расскажу потом, потерпи».

Его взгляд обжигал, радовал, волновал, поднимал к небесам и кидал в бездну.

– Значит, решился? – голос Николая Степановича долетел далеким эхом, но тут же стал четче и вернул Соню из мира воспоминаний в реальность. – Давно пора. Я уж боялся, что ты со своими розами позабудешь нас совсем.

– Ничего не могу поделать, – усмехнулся Лев Григорьевич, – после военной службы они захватили меня целиком и полностью. Я и сам не думал. Сейчас у меня сто сорок пять сортов, и везут мне их со всего света. Не поверишь, я трясусь над каждым!

– А вот поверю, Лева, – засмеялся Николай Степанович.

– Только мысли об Алексее заставили меня вернуться, снять чехлы с мебели и начать наконец светскую жизнь. Не хватало еще, чтобы и он стал садовником, уж больно мы с ним похожи. Опасаюсь!

Теперь они засмеялись оба.

Лешка действительно очень походил на деда, и при встрече Соню это даже поразило. Оба высокие, плечистые – костюмы непременно под заказ шить. И рыжие. Безусловно, одна порода. И сразу видно, как Лев Григорьевич гордится внуком и внешней схожестью. Это раньше Лешка недоедал и был худой (на жидком супе матери Прохора разве вес наберешь?). Но прошли годы, многое изменилось, и сейчас перед Соней сидел совсем другой человек – молодой привлекательный мужчина, за спиной которого можно с легкостью спрятаться.

– Как же прекрасно, что вы решили вернуться в Петербург, – сказала Оля и улыбнулась. – Я до сих пор помню те розы, что вы мне прислали на день рождения, но нельзя же лишать нас вашего общества.

– Вот чуток обживемся и начнем приглашать гостей, – ответил Лев Григорьевич. – Алексей в Петербурге бывает, а я уж совсем отвык от театров, музыки и танцев. Думаю, надо устроить вечер по поводу нашего возвращения. Суббота следующей недели – отличный день. Пожалуйста, считайте это официальным приглашением, и учтите, я не приму отказа.

– А мы и не подумаем отказываться, – Оля повернулась к Николаю Степановичу. – Да, дедушка?

– Прибудем обязательно. Я, правда, собирался в Иваново, но поездку можно легко перенести. И у меня предложение: давайте поедем вместе. Путь не такой уж и длинный, за два часа управимся. Лева, в моем поместье, честно говоря, роз нет, но зато какие красивые озера рядом… А хвойный лес! Там совершенно по-другому дышится.

– Верю, ты же знаешь, я всегда недолюбливал город.

– А что нравится вам? – спросил Соловей и заглянул в глаза Соне.

«Никто не ведает, что мы знакомы», – мысленно ответила она.

«Да, это наш секрет».

«И теперь мы будем видеться часто?»

«Безусловно, я еще успею тебе надоесть».

– Я люблю природу, – коротко произнесла Соня и поймала теплую улыбку Лешки.

– Вот и отлично, вот и договорились! В понедельник поедем, а во вторник утром вернемся, – подвел итог Николай Степанович. – Лева, но, если понедельник не подходит, выбирай любой другой день.

– Зачем же другой? Решено!

Почувствовав на себе пристальный взгляд Оли, Соня попыталась унять волнение. Она никому не сможет рассказать, что ее объединяет с Лешкой Соловьем. Чердак с побирушками навсегда останется тайной.

* * *

Дима теперь звонил и писал с незнакомых номеров. Я удаляла сообщения и не брала трубку. Иногда накатывало холодное равнодушие, а иногда – нервы натягивались, требуя спасительную чашку крепкого кофе и кусочек молочного шоколада. Сладкое всегда успокаивает, а кофе – напиток путешественников. Пьешь и отвлекаешься от повседневных мыслей.

Мне не хотелось менять номер телефона, но по пути в поселок «Озерное» я сделала это, доверив спасительные цифры только самым близким. Какое же облегчение переполнило душу…

– И что ты удумала рыбу ловить, – улыбнувшись и покачав головой, сказала бабушка на прощание. – Ноги там не промочи.

– Это уединенное место, метнусь туда-обратно и вернусь, – ответила я, скрывая подробности предстоящей поездки. Пришлось выкручиваться, нельзя же рассказывать про зеленую бутылку и скопившиеся во мне несчастья.

Странно, чем дальше я удалялась от Москвы, тем спокойнее мне становилось. И уже не так страшно было вновь появиться в жизни Матвея. Набравшее силу любопытство перекрывало все остальное, улыбка растягивала губы, и я отворачивалась к окну, желая скрыть от пассажиров электрички свое трепетное волнение.

Дачные участки расположились островками с двух сторон утоптанной пыльной дороги, и то сливались, то отдалялись друг от друга. Яблони, вишни, березы, сирень тихонько шумели, доверяя листву легкому ветру. Я шла бодро, выхватывая взглядом номера домов, чувствуя, как сердце учащает ритм в ожидании встречи…

Глава 19

Участок Даши и ее мамы тянулся к лесу, и поэтому не выглядел широченным. С левой стороны утопал в зелени рядовой дачный дом желтого цвета, с открытой верандой, трубой и забавным флюгером в форме петуха. Справа выстроились три домика: одинаковые, темно-коричневые, с современными белыми пластиковыми окнами. Небольшая кухонька и комната – наверняка, это все, что вмещало в себя гостевое пространство, но рыбакам вряд ли требовалось большее, тем более что речь шла об удобном отдельном жилье вблизи щедрых озер.

Калитка скрипнула за моей спиной, и почудилось, будто теперь я совершенно отрезана от остального мира, я перенеслась на необитаемый остров, на котором… мне придется выживать?

Коротко улыбнувшись, а прошла вдоль новых домов. От третьего несся стук молотка, и сразу стало ясно, куда двигаться дальше. Но я не торопилась, я вдыхала ароматный воздух и мысленно повторяла: «Нечего волноваться, мы же вообще старые добрые друзья, подумаешь, пять лет не виделись… Вспомнит же он меня…»

Впереди маячили заброшенные грядки, а за ними, скорее всего, мать Даши сажала картошку. Цветы кругом только многолетние: розы, уже отцветшие пионы и ирисы, стойкие ярко красные и белые лилии, нежные сиреневые флоксы.

– Красиво, – тихо произнесла и подошла к третьему домику.

Первая ступенька, вторая… Я открыла дверь и, как и ожидала, оказалась в небольшом помещении, где около узкого окна влезло бы самое необходимое для кухни, включая скромный стол. А противоположная стена вполне подходила для вместительного шкафа, куда удобно убирать верхнюю одежду и обувь.

Дверь в комнату была распахнута, и я просто сделала несколько шагов.

Матвей стоял ко мне боком. Загорелый, лишь в шортах и кроксах. Футболка небрежно свисала с табурета, на полу царил бардак из опилок, больших и маленьких досок. Взгляд выхватил инструменты и пластиковую бутылку с водой на подоконнике.

Нет, Матвей не стал другим, все такой же стройный, сильный, уверенный, высоченный. Правда, с тех пор я подросла, но разница между нами все равно оставалась приличной. И борода никуда не делась, вот только чуть-чуть подстричь бы ее не мешало. Видимо, проживая в одиночестве, Матвей не слишком о ней заботился.

Он взял следующую доску, подошел к стене и резко обернулся.

Да, меня вполне можно было назвать Великой Неожиданностью…

– Привет, – сказала я, не зная, обращаться на «ты» или на «вы».

– Привет, – ответил Матвей, забыл про доску, потянулся к футболке, но потом передумал одеваться и подошел ко мне. – Заблудилась? – Челка съехала на лоб, и он провел рукой по волосам.

«Лучше бы он надел футболку», – мгновенно пролетела первая обжигающая мысль.

Я хорошо помнила, какое впечатления в детстве произвели на меня мышцы Матвея. Теперь история повторялась, и мне пришлось поднять голову и встретиться с ним взглядом, чтобы избежать смущения. Но голубые глаза смотрели пристально, и особо легче не стало.

– Нет, – наконец, выдохнула я и окончательно и бесповоротно превратилась в девочку-подростка, отправленную отцом в чужую квартиру поливать кактус и кормить маленькую добрую птичку.

– Уже хорошо, – ответил Матвей и улыбнулся. – Тогда поинтересуюсь: какими судьбами? Дом снять? Первый, в принципе, уже готов, но я в него только часть мебели перенес. Подойдет?

Он меня не узнал… И, конечно, в этот момент мне нужно было отрицательно покачать головой и сказать: «Нет, спасибо. Я – Дина Овсянникова. Помнишь, жила в твоей квартире? У меня вот бутылка в сумке, сейчас достану…» А потом сразу, не медля, задать интересующие меня вопросы, получить ответы и умчаться обратно в Москву. Но мозг будто укутали ватным одеялом – не достучаться и не пробиться, и через пару секунд я услышала свой голос:

– Подойдет.

«Я останусь только на одну ночь, отдохну. Здесь каждое дерево лечебное, природа же… Прислонюсь, и буду беды изгонять и заодно забуду все плохое, – попыталась я оправдаться хоть как-нибудь, не веря, что приняла такое решение. – А завтра обязательно расскажу, кто я. Или Матвей вспомнит меня сам».

– А вещи где?

– Я без вещей.

– Спешно пришлось уехать? – Улыбка стала тоньше.

– Да, – кивнула я и, вживаясь в роль, спросила: – а сколько будет стоить проживание?

Матвей развернулся ко мне спиной, подошел к табурету, взял футболку и натянул ее. Он явно медлил с ответом, решая, какую сумму назначить, и я отчего-то забеспокоилась, что она окажется слишком высокой.

– Если ты будешь готовить мне завтрак, обед и ужин, а потом еще мыть посуду, то живи бесплатно. Кстати, ты готовить-то умеешь? – И Матвей посмотрел на меня так, будто пытался определить по внешности, справлюсь я со сковородой и куском мяса или нет.

Готовить я умела стандартные блюда: жареная картошка, котлеты, омлет, борщ, курица в кляре… Что-то получалось лучше, что-то хуже. Как у всех. Плов, например, никогда не удавался. Но почему Матвей отказался от денег?

– Готовлю я вполне нормально.

– Вот и отлично, занимай первый дом от калитки. Кровать там уже есть, белье потом принесу. Как тебя зовут?

– Дина.

– Матвей.

Только оказавшись на свежем воздухе я немного отошла от шока и смогла понять, что произошло: мозг меня предал.

«Здесь очень хорошо. Пожалуй, останусь на несколько дней», – полетело сообщение к бабушке.

Первый дом по планировке ничем не отличался от того, где мы разговаривали с Матвеем. Но при входе стоял стол с двумя стульями, дальний угол в комнате занимала кровать, рядом – кресло и узкий шкаф-пенал, и еще имелась небольшая печка. Однако на полку шкафа я могла положить лишь свою сумку с кошельком, пачкой одноразовых носовых платков и зеленой бутылкой, заботливо завернутую в бумагу для выпечки.

– И как ты собираешься завтра чистить зубы? – спросила я себя, глубоко вздохнула и села на край кровати.

Я уже давно не совершала подобных безумств, и мне требовалось хорошенько подумать, что делать дальше и когда сказать Матвею правду.

«Завтра к обеду и скажешь», – с легкостью посоветовал внутренний голос, но я промолчала в ответ.

Бутылка пусть полежит в сумке, я не стану пока ее доставать.

Матвей не узнал меня, но вряд ли этому стоит удивляться. Я вытянулась, из девочки-подростка превратилась в девушку. Цвет волос стал чуть темнее и более золотистый, косметика… Что еще? Наверное, время и Дима стерли с моего лица восторженность.

– Он не узнал меня, – прошептала я, прислушиваясь к сердцу. Расстраивает меня это или нет?

«Нет не расстраивает».

Улыбнувшись, я закрыла глаза и почувствовала себя перламутровой стрекозой, теперь уже кружащей над необитаемым островом. Почти необитаемым…

Я здесь осталась из-за Матвея, и эта была та правда, которую не имело смысла скрывать от себя. Все то доброе, трепетное, волнительное, что я испытала пять лет назад, вернулось. Так пусть в моей жизни будут несколько вот таких сумасшедших дней.

– Учти, ужинаю я обычно в восемь! – проходя мимо окна, весело крикнул Матвей.

* * *

Кухня находилась в желтом доме, и я решительно приступила к делу. Повязала фартук, открыла холодильник и прошлась взглядом по полкам. Яйца, сыр, сосиски, сгущенное молоко, масло, горчица…

В шкафах я обнаружила различные консервы, крупы, соль, сахар – обычный дачный набор.

С одной стороны, мне хотелось приготовить нечто особенное, с другой, не стоило слишком стараться, демонстрируя излишнее усердие. Поэтому выбор пал на картошку с жаренной докторской колбасой и салат из свежих огурцов. Для натюрморта я еще тонко нарезала сыр и открыла банку маслин. «Кушать подано». И, так как наше общение началось на определенной ноте, я распахнула окно, убрала волосы от лица и крикнула:

– Ужин готов!

Матвей пришел почти сразу, наверное, ему было интересно, что же я наколдовала. Оценивающе оглядев нехитрые блюда, он усмехнулся и отправил маслину в рот.

– Вполне. К красному вину подойдет. – И достал из шкафа бутылку вина.

– Приятного аппетита, – пожелала я, снимая фартук. Считая задание выполненным, я направилась к двери.

– Ты куда?

Притормозив, я обернулась и вопросительно приподняла бровь.

– К себе.

– А ужинать?

– Спасибо, я не хочу.

– Ответ не принимается. – Матвей улыбнулся и указал на противоположный стул.

Ужинать я не планировала, переживания от встречи почти стерли аппетит. А завтра у меня и не будет проблем с продуктами, я собиралась узнать, где ближайший магазин, чтобы купить необходимое и устроиться с определенными удобствами.

– Мы не договаривались о том, что я буду ужинать с тобой, – ответила я ровно, хотя дыхание сбилось.

– Без проблем, давай договоримся. – Матвей достал два бокала, штопор и ловко открыл бутылку. – Не оставишь же ты меня одного наедине с жареной колбасой.

Коротко улыбнувшись, я вернулась, села и так же спокойно произнесла:

– Ладно, но сегодня посуду моешь ты.

Засмеявшись, Матвей поставил передо мной тарелку, бокал и тоже сел, боком к столу, положив ногу на ногу.

– Хорошо. Наверное, это и правильно, будем считать, что этим вечером, ты – мой гость. – Его голубые глаза хитро блеснули, обещая новую уловку. Посуду мне явно не собирались прощать.

– А где ближайший магазин? – спросила я, накладывая на тарелку картошку и маслины.

– Рядом с турбазой, ты должна была ее видеть, когда проходила мимо озер. Магазин работает с девяти утра.

– Чем они торгуют?

– В основном продуктами и хозяйственной ерундой.

– Понятно.

Мне хотелось спросить про одежду, но я не стала, решая разведать все самостоятельно. Я приехала в укороченных летних брюках и обыкновенной футболке, а к вечеру похолодало и остро требовалась хотя бы кофта, не говоря уж об остальном. Похоже, я уже не собиралась оставаться лишь на один день…

– Я отнес в твой дом постельное белье и вещи. Они чистые. Размер подкачал, но иным порадовать не могу, – Матвей будто прочитал мои мысли.

– Спасибо, – тихо ответила я и взглянула на него украдкой.

– Может, расскажешь о себе? Работаешь? Учишься?

– Учусь, буду учителем английского.

– То есть мы с тобой оба педагоги? – Матвей широко улыбнулся. – Я преподаю в археологическом.

– Значит, родственные души, – согласилась я.

– А каким ветром тебя принесло сюда, скажешь?

– Мечтаю отдохнуть от городской суеты.

Ответ на правдивый никак не тянул, но иного не было. Не могла же я отправиться в загородную поездку на несколько дней, не прихватив с собой ничего путного.

Матвей поднял бокал, заглянул мне в глаза и с полуулыбкой произнес:

– За тебя. Жаль, мы уже на «ты», а то выпили бы на брудершафт.

Я чуть маслиной не поперхнулась.

Пара глотков терпкого вина оказалась очень кстати, по телу побежала горячая волна, и я расслабилась, превращаясь в мечтательное облако. Я ни о чем не жалела и даже не представляла, что, например, завтра сяду в электричку и умчусь в Москву.

– Как колбаса? – с умным видом спросила я.

– Удалась, – многозначительно ответил Матвей. Протянув руку, он включил старенькую магнитолу, потратил несколько секунд на поиск нужной волны и откинулся на спинку стула. Музыка зазвучала медленная, а затем поплыла бархатная песня на французском языке. В университете вторым языком у меня как раз был французский, и я автоматически перевела те слова, которые знала, и уловила смысл: «Легко поверить, что день самый лучший… Но небо молчит, спроси у него, почему… Легко поверить, и ты верь, это просто – слушать только свое сердце…»

– Хорошая песня, – сказала я.

Матвей сделал глоток вина, поставил бокал на стол, подцепил вилкой сыр и положил его на свою тарелку. Я чувствовала его ироничный взгляд, и с трудом сохраняла внешнюю непринужденность. «Интересно, если бы ты меня узнал, ты бы встретил меня так же? И мы бы ужинали под романтическую музыку?»

Мне нравилось ловить движения Матвея и сравнивать их с теми, давними. И я многое бы отдала, чтобы узнать, о чем он думает в данный момент. Наверное, мое появление его изрядно развлекло, скучно же целый день прибивать вагонку к стенам. Размышляя, гадая, я и не заметила, как выпила вино.

– Приглашаю тебя на танец. – Матвей поднялся и протянул мне руку.

– Что? – не поняла я.

– Приглашаю тебя на танец, – повторил он и добавил: – ты согласилась на ужин, а он включает концертную программу. Мне будет гораздо приятнее мыть посуду, если ты сейчас мужественно скажешь: «Да».

Ладонь легла на широкую ладонь Матвея, и он мгновенно сжал пальцы. Электрический ток побежал по телу, я поднялась, сделала два шага и замерла, неожиданно ощущая себя неуклюжей.

– Песня сейчас закончится, – зачем-то сказала я.

– Начнется следующая, – ответил Матвей и притянул меня к себе. Его правая рука скользнула по моей спине, а левая остановилась на талии. – Мне начинают нравиться ужины, раньше я их как-то недооценивал, – пошутил он.

Слова коснулись души, я подняла голову и заглянула в глаза Матвею. Несмотря на иронию, вино в бокалах, объятия, я доверяла ему, но он не знал, что танцует с той самой Диной Овсянниковой. Для Матвея я была случайной девушкой, волею судьбы, прибившейся к зеленому берегу дачного участка. И завтра или послезавтра эта девушка вернется в свой привычный мир, а здесь будет также шуметь листва, и продолжит раздаваться стук молотка…

Я вдруг поняла, что оцениваю происходящее неправильно. Я знакома с Матвеем – старшим приятелем, но мне еще только предстоит познакомиться с Матвеем – мужчиной. Пригласил бы он на танец любую другую симпатичную девушку? И правильно ли вот так сближаться, если он не знает, кто я? И почему это сближение происходит столь быстро? И что он скажет потом, когда я покажу проклятую бедами бутылку и начну задавать вопросы?..

– Я, пожалуй, пойду, – сказала я, шагнула назад, и руки Матвея опустились.

– Я тебя обидел? – спросил он.

– Нет. Тяжелый день… Я очень устала и хочу спать.

Безусловно, Матвей заметил перемену в моем настроении, слишком резко я оборвала танец и стала серьезной. Задержав на мне взгляд, он выключил музыку и мягко сказал:

– Спокойной ночи. Завтра с утра буду поменьше стучать, чтобы тебя не разбудить.

Переступив порог своего нового жилья, я закрыла дверь и некоторое время стояла неподвижно, вспоминая каждую минуту вечера. И только потом пошла в комнату. На кровати стопкой лежало постельное белье, серый свитер и голубая рубашка. Это были вещи Матвея, заботливо приготовленные для меня.

Застелив кровать, я сняла футболку, брюки, надела длиннющую рубашку и пожалела, что в доме нет зеркала. Мне бы хотелось увидеть выражение своего лица, чтобы лишний раз убедиться в том, что в ближайшие дни я точно никуда не уеду.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Поместье у Николая Степановича появилось двадцать лет назад, и оно являлось благодарностью за заслуги перед отечеством. Вытянутый зеленый дом, утопающий в разросшихся кустах сирени, стройные березы, трепетные осины, крепкие сосны, вечный аромат полевых цветов – простор и вдохновение о которых можно лишь мечтать.

Со временем Николай Степанович отстроил еще гостевой дом, лодочный причал и две беседки: большую (с резными скамейками и столом) и маленькую, куда приносили мягкие кресла из главного дома. В поместье Николай Степанович обычно проводил вторую половину лета, но любил приезжать и весной, когда начиналось цветение, и красота природы буквально завораживала.

За хозяйством круглый год присматривал Кузьма с семьей, и по приезду Николая Степановича, Олю и Соню всегда встречали пироги: то с рисом и яйцом, то с капустой, а то и ватрушки.

– Хорошо у тебя, согласен. Когда я здесь бывал последний раз? Лет семь назад. – Лев Григорьевич пригладил рыжие волосы, щедро окрашенные сединой на висках, и откинулся на спинку кресла. – Как тебе Алексей?

– Достойный молодой человек. Ты поступил правильно. В этом вопросе я совершенно не придерживаюсь старых взглядов.

– А что мне оставалось делать, если брак Владимира закончился ничем? Его непутевая жена сбежала в Псков с любовником, а он предпочел Францию и теперь сожительствует не пойми с кем. С художницей… И при этом незаконнорожденный сын Владимира брошен и влачит жалкое существование у совершенно посторонних людей. Мать Алексея тоже была непутевой, служила в нашем доме, а потом уехала в неизвестном направлении, оставив ребенка на диване рядом с моей спальней. Только ее и видели! Да ты эту историю знаешь… Я и сам сначала не хотел признавать Алексея, мало ли кто где согрешил… Все думал, женится Владимир, и появятся у меня внуки от хорошей женщины, им все и завещаю. Так нет же! Видно, наказал меня Господь за гордыню. – Лев Григорьевич тяжело вздохнул и поднял голову к небу.

– Не кори себя, дело житейское. Да и когда получилось бы разбираться с сыном и внуком, если ты дома бывал три месяца в году. У нас с тобой тогда другая семья имелась – служба. Я вот тоже многое упустил… – Николай Степанович оглянулся и посмотрел на Олю, Соню и Алексея. Они стояли на ступеньках дома и о чем-то разговаривали. В беседке было свежо, с озера дул легкий ветерок, и мечталось лишь о чашки крепкого чая.

– Хорошо, Владимира уговаривать не пришлось, хотя он бы не посмел мне перечить. Я его вызвал в Петербург и потребовал признать сына без лишних разговоров. Если б ты знал, как я теперь счастлив. Будто смысл жизни появился. Алексей упрямый, весь в меня! Чувствую кровь нашу Муромскую!

– Женить его пока не думал?

– Торопить не стану, но и тянуть не дам. Он еще молод, успеет, однако правнуков, понянчить уже хочется. – Лев Григорьевич хохотнул и тоже обернулся. – Красавицы у тебя подрастают. – Кто знает, кто знает… – многозначительно добавил он.

Николай Степанович улыбнулся и подумал: «Я бы с радостью отдал Олюшку за Алексея. И тогда бы моя душа была век спокойна».

Глава 20

Я проснулась в восемь. До открытия магазина оставался час, и можно было позволить себе немного поваляться и подумать. Прошлый вечер эхом отзывался в душе, и мне нравилось сочинять новые ответы на вопросы Матвея. То они были более спокойные и даже рассудительные, то острые и колкие.

Конечно, ему скучно здесь, и я, к тому же, наверняка кажусь странной. Откуда взялась, зачем приехала, где вещи – не понятно… Но тайное рано или поздно станет явным, и, возможно, я довольно скоро сниму с бутылки бумагу для выпечки и озвучу цель приезда. Буду ли я при этом выглядеть глупо? И как археологи относятся к древним проклятьям? Верят ли они в них?

Утром царила прохлада, и я накинула на плечи серый свитер Матвея. Нужно успеть вернуться к завтраку и приготовить яичницу с сосисками или какой-нибудь омлет. Я собиралась обследовать грядки, вдруг отыщется укроп или петрушка.

Магазин представлял собой небольшое помещение, разделенное стеллажами на две части: продуктовую и хозяйственную. Если первая половина была довольно стандартной – полки и холодильники, то вторая включала отдел для любителей рыбалки: с огромными сапогами, выстроенными на полу в ряд, спинингами, катушками для спиннингов, поплавками и средствами от комаров.

Одежда, в основном мужская, ассортиментом не радовала. Я выбрала две тельняшки (теплую и тонкую), майку и носки. И все это по размеру мне совершенно не подходило. В углу я обнаружила ненужные мне женские ситцевые халаты и – о, чудо! – стопку обыкновенных трусов в горошек и цветочек. Зубная щетка, расческа… Да, жизнь заиграла новыми красками.

Овсянка, молоко, яйца, йогурты, сыр, хлеб, печенье и мой любимый зефир в шоколаде отправились в пакет, и обратный путь получился весьма бодрым.

Матвей не дождался меня и позавтракал сам, в раковине лежали: доска, нож и кружка с ложкой. Наверное, он быстро сделал бутерброды, попил чай и пошел работать, и, наверное, мне нужно было заглянуть в третий домик и сказать: «Доброе утро».

Вымыв посуду, для начала я решила все же обследовать территорию.

– Стучит, – отметила я, ловя доносящийся стук молотка, ставший уже привычным.

Матвей временами устраивал стрижку травы, поэтому участок не выглядел запущенным. Однако грядки заросли сорняками, но до появления постояльцев, бороться с ними не имело смысла. Я отыскала укроп, чеснок, лук, кабачки. Рядом с баней имелись три клубничные грядки и два ряда смородины, преимущественно черной.

За домом под навесом стояла машина Матвея.

Вернувшись в кухню, я решила проявить заботу, сварила в турке кофе, перелила его в кружку и направилась в третий домик. Новые ступеньки и полы не склонны к скрипу, и в комнату я зашла бесшумно. Матвей обил вагонкой уже две стены и приступал к третьей. Все те же шорты и кроксы, и футболка лежит на табурете.

– Доброе утро, – произнесла я.

– Доброе, – Матвей обернулся и посмотрел внимательно, будто хотел уловить мое настроение.

– Я сварила тебе кофе. А то завтрак прогуляла…

Он улыбнулся и опустил молоток на пол. Я подошла ближе, поставила кружку на подоконник, и аромат кофе мгновенно потянулся по комнате, дразня аппетит.

– Спасибо, я и не мечтал о таком счастье. В магазин ходила?

– Да, откуда ты знаешь?

– Догадался, – Матвей пожал плечами, улыбнулся, а потом добавил: – Нагло заглянул в твое окно, думал, звать тебя к завтраку или нет. – Продолжая смотреть на меня, он сделал глоток кофе, затем прислонился плечом к стене и шумно вздохнул. – Спасибо еще раз.

В голосе Матвея присутствовала искренняя благодарность, и мне это было бесконечно приятно. Отчего-то сейчас между нами чувствовалась определенная неловкость, быть может, это давал о себе знать незаконченный танец.

– Здесь есть книги? – спросила я. – Мне бы хотелось взять одну и почитать.

– Да, в доме полно, бери любую.

Считая утреннюю встречу законченной, я кивнула и направилась к двери. Спину прожигал взгляд Матвея, и понадобилась вся сила воли, чтобы не обернуться.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Соня держалась. Ее щеки не вспыхивали и не бледнели, голос звучал ровно. Приняв правила игры, она ждала той минуты, когда сможет поговорить с Соловьем наедине. Лешка… Алексей. Да, теперь уже Алексей. Или все же нет? Она путалась и мысленно называла его то привычно кратко, то полным именем.

Соловей не отходил ни на шаг, всегда был рядом, будто тоже надеялся остаться вдвоем и не хотел упускать подходящий момент.

Час на поезде, разговоры обо всем и ни о чем, политическая дискуссия Николая Степановича и Льва Григорьевича, болтовня о званных вечерах и пышных балах… Дорога пролетела незаметно. Взгляды пересекались, задерживались, обжигали, притягивали и волновали душу.

После чая с сытными пирогами и обхода поместья, старшее поколение устроилось в малой беседке. Лев Григорьевич еще на вокзале заверил Олю, что приглашение на субботний ужин в силе, и она хотела говорить только об этом.

– Алексей, когда вы последний раз танцевали?

– На дне рождения графини Платоновой.

– Вы там были? Как жаль, я не видела вас…

– Я ушел довольно рано.

Оля изменилась, и чем дальше, тем заметнее это становилось. В беседах с Соней она больше не вспоминала Александра, говорила сдержанно и временами даже казалась задумчивой. Платье для поездки выбрала не яркое, а нежное, цвета чайной розы, волосы собрала в строгую прическу, позабыв о буйстве кудряшек.

«У меня такое чувство, будто я повзрослела, – сказала она Соне, когда они остались одни в комнате левого крыла. – Мне хочется начать новую жизнь, очень интересную».

Прогулка к озеру показалась бесконечной. Не слишком широкая дорожка вмещала троих, но локти часто соприкасались, и Соня каждый раз просила сердце не стучать столь громко. Вернувшись к дому, они некоторое время разговаривали, стоя на ступеньках, а затем Оля с улыбкой предложила:

– Давайте играть в прятки, как в детстве. Только я не стану водить.

– Полагаю, водить нужно мне, я с удовольствием возьму на себя эту роль, – поддержал Соловей и огляделся. – Деревья, трава высокая… Думаю, вам будет несложно обхитрить меня.

– Соня, играем? – спросила Оля.

– Да. – Она мгновенно почувствовала на щеке обжигающий взгляд Лешки. Конечно, они оба думали об одном: это возможность обменяться хотя бы парой слов. «Обязательно найди меня», – мысленно попросила Соня и сдержала порыв поднять голову и посмотреть на Соловья.

– Только я не могу быстро ходить, – произнесла Оля, напоминая про хромоту. Она быстро глянула на Алексея, пытаясь уловить его реакцию.

– Вам не о чем беспокоиться, я довольно сносно умею считать, и вы, если пожелаете, наверняка успеете добраться даже до Петербурга, – весело ответил он.

Зеленые глаза Оли довольно блеснули, и она решительно произнесла:

– Считайте, Алексей.

Соня понимала: у нее не много мест, чтобы спрятаться. Вернее, ей нужно укрыться так, чтобы она исчезла и для Николая Степановича, и для Льва Григорьевича, и для Оли. Никто ни с какой точки поместья не должен видеть ее.

– Обещаю, не подсматривать, – пошутил Лешка и широко улыбнулся.

Соня посмотрела направо, потом налево и приняла решение – веранда гостевого дома.

– Отворачивайтесь, – засмеявшись, сказала Оля и, как только Соловей развернулся, устремилась к большой беседке.

– …пять, шесть, семь, восемь…

Соня торопливым шагом направилась к дому, свернула за веранду и прислонилась спиной к шершавой стене. Здесь голос Соловья был почти неслышен, затем он вовсе утонул в шелесте листвы берез и шепоте травы.

По земле скользнула тень, а следом появился Лешка.

– Как трудно и как легко тебя найти, – произнес он и, сбросив светский лоск, превратившись в того самого Соловья, метнулся вперед и обнял Соню так крепко, что у нее перехватило дыхание.

– Это ты… Это ты… – затараторила она, прижимаясь щекой к плотной ткани его жилета.

– Почти я, – ответил он, чуть ослабил хватку, отстранился и заглянул Соне в глаза. – Мы все уезжаем завтра утром, значит, вечер наш. Я ничего не знаю, о том, как ты жила все эти годы и как оказалась у Абакумовых. Назови место. Где здесь можно поговорить под покровом ночи?

Он улыбнулся, и память откинула Соню на пять лет назад. «Не вздумай хорошо петь. Кто их знает…» – предупреждал тогда Соловей, но она не послушалась, и годы сначала разделили их, а потом, наоборот, столкнули на дне рождения графини Маргариты Ильиничны.

– Это ты… – вновь произнесла Соня и на несколько секунд зажмурилась, пытаясь хорошенько впитать головокружительное мгновенье, чтобы потом вспоминать его до мелочей. – Лестница в кухне… маленький чердак… Но дверь может быть закрытой.

– В два часа, – быстро ответил Лешка и добавил: – Двери я взламывать умею, не сомневайся. – Сделав два шага назад, он громко крикнул: «Нашел!» хитро прищурился и прошептал: – Где же нам еще встречаться, как не на чердаке?

Остаток дня Соня еле сдерживала улыбку и изо всех сил старалась быть внимательной. Это с трудом получалось во время ужина, зато фанты помогли отвлечься и даже расслабиться. Льву Григорьевичу удавалось придумать необычные задания, и каждый ждал, какое испытание достанется именно ему. В комнате стоял хохот, Николай Степанович наигранно возмущался и обмахивался газетой, а Оля звонко смеялась, записывая в тетрадь все прозвучавшие задания, их позже можно будет повторить с подругами. В шуме и веселье мимолетные взгляды терялись, и Соня иногда смотрела на Соловья.

Ночь сгущала краски неторопливо. Луна осветила озеро, звезды привычно разбежались по небу, звуки стихли, часы на первом этаже пробили полночь. До встречи оставалось два часа, и Соня не могла спокойно сидеть и ждать. Она, потушив свечи, то ходила по спальне, то останавливалась около окна, то ложилась на кровать и вновь звала те чувства, которые переполнили душу и тело, когда Лешка Соловей крепко ее обнял.

Бой часов… Один, два…

Соня выскользнула из комнаты и, осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, направилась к кухне. Сейчас довольно большой дом казался маленьким и даже тесным, будто сдвинули стены, и теперь нужно быть вдвойне внимательной, чтобы не задеть стул или не споткнуться о край ковра. Лестница не издала скрипов, и Соня ее искренне поблагодарила. Узкая дверь поддалась легко, будто только и ждала гостей.

Небольшой чердак с низкими балками потолка представлял собой хорошо организованный склад ненужных вещей. Здесь хранились стулья на случай приезда большого количества гостей, кухонная утварь, не нашедшие себе места вазы, корзины… Лунный свет слабо пробивался из двух маленьких окон, но его было вполне достаточно, чтобы увидеть Лешку Соловья. Он сидел на сундуке, привалившись к стене, положив ногу на ногу, и улыбался.

– А у вас здесь неплохо, – сказал он. – Я вообще люблю чердаки. Иди сюда, садись рядом.

Соня бесшумно прошла вперед и села на свободное место. Локоть коснулся локтя, и к плечу побежали мурашки.

– Я боюсь, – честно призналась она, даже не представляя, что скажет Николай Степанович, если обнаружит ее здесь. С внуком Льва Григорьевича.

– А разве может случиться что-то плохое? – Лешка вопросительно приподнял правую бровь и заглянул Соне в глаза. Он находился столь близко, что его дыхание смешивалось с ее дыханием, и от этого тело окутывала слабость.

– Нет, – она улыбнулась.

– Пусть нас найдут, не жалко. Возможно, это будет даже весело.

– Мне все еще не верится, что это ты… Я еле сдерживаюсь, чтобы не коснуться тебя и не проверить, – честно призналась она и смутилась.

– Поверь, я буду счастлив, если ты начнешь меня трогать, – тихо засмеялся Лешка и добавил: – Ох, послушал бы меня сейчас дед, хотя, уверен, в глубине души он еще тот разбойник.

– Но как ты стал внуком Льва Григорьевича?

– А я всегда им был, – просто ответил Лешка. – Я незаконнорожденный. Года три жил в доме отца, потом меня отправили в деревню, и это было самое беззаботное время. Поля, леса, коровы… И самое главное – никому нет дела до тебя. Свобода. Но в двенадцать лет меня вернули в Петербург и отдали на обучение в плотницкую мастерскую, откуда я благополучно сбежал. – Лешка усмехнулся, видимо вспоминая то время. – Меня довольно быстро поймали, определили в приют, я опять сбежал, опять поймали и отдали портовым торгашам, где я неплохо жил около года. Потом было рыболовецкое судно, сильная простуда, берег. За мной издалека присматривал секретарь Льва Григорьевича, в какие-то моменты он появлялся и пытался повлиять на мою судьбу, однако потом опять исчезал, и я делал что хотел.

– Но как ты оказался у Прохора?

– С каждым годом секретарь деда занимался мной все меньше и меньше. Однажды он отвел меня к старому французу, занимающемуся типографским делом, и после этого уже не появлялся. Француз пил и довольно скоро разорился, он-то и подарил меня Прохору. Как видишь, все совсем не сложно. – Лешка помолчал немного, взял руку Сони и тихонько сжал ее. – После твоего исчезновения с чердака, мы долго гадали, где ты…

– А я… Но, нет, сначала расскажи до конца свою историю.

– Я уже собирался сбежать от Прохора и заняться каким-нибудь делом, но тут появился мой дед, и жизнь превратилась в кошмар… – Лешка вновь засмеялся.

– Французский и танцы? – понимающе улыбнулась Соня.

– Да. Но начать пришлось все же с русского. Моя безграмотность не знала границ. Дед сказал, что не предъявит меня обществу, пока я не стану достойным его фамилии. Честно говоря, меня это беспокоило меньше всего, но со временем я понял, какого это, иметь семью… Теперь вот стараюсь не разочаровывать деда. – В глазах Лешки запрыгали смешинки. – Но, когда совсем уж прижимает своей военной муштрой, сбегаю в Петербург. А теперь твоя очередь делиться секретами, так куда тебя отвел Прохор, и почему ты живешь у Абакумовых?

Соня и не думала, что это так приятно, когда тебя держат за руку. Расслабившись, она позабыла о страхах и хотела только одного: чтобы ночь длилась как можно дольше. Она рассказывала о себе подробно, да и не получилось бы иначе – Лешка постоянно задавал вопросы, и даже мелкие детали не ускользали. Магазин певчих птиц… Берта… Хвостик… Николай Степанович и Оля… Соня умолчала лишь о зеленой пузатой бутылки и бедах, хранившихся на ее дне.

– …я не знаю, как так получилось у графини Платоновой. Мы танцевали, а потом…

– Не нужно вспоминать тот вечер, – перебил Лешка и добавил: – Не волнуйся, утром я навестил эту скотину, тебя больше никто не побеспокоит. И не вздумай опять меня благодарить.

– Хорошо, не буду. – Соня улыбнулась.

– Мне нравится, когда ты меня слушаешься. – Лешка широко улыбнулся в ответ. – И все же удивительно, что ты была столь близко… Помнишь, Петька слопал твой суп?

– Да.

– Мать Прохора явно морила нас голодом.

– Почему же сразу не сказать, кто ты? – Соне почудился шорох, и она прислушалась. Но, нет, тихо.

– Слишком много волнений для тебя в один день. И я хотел, чтобы мы встретились по-другому.

– Теперь у тебя борода…

– Не нравится? Хочешь сбрею?

– Не знаю, – честно ответила Соня. – Я, наверное, еще не привыкла.

Лешка взял ее руку, поднес к своему лицу и прислонил к щеке.

– Не такая уж и колючая, правда? – спросил он.

– Совсем не колючая, – прошептала Соня и неожиданно почувствовала, как глаза наполняются слезами. Будто тысячу лет она скиталась по миру, шла сквозь непогоду от дома к дому и вот наконец остановилась около родного порога, где все знакомо до каждой черточки и запаха.

– Ты что? Я напугал тебя? – Лешка сдвинул брови, а затем сграбастал Соню в крепкие объятия и торопливо произнес: – Не вздумай плакать. Я понятия не имею, что нужно делать, когда девчонки плачут… Я увидел тебя у Платоновой и глазам своим не поверил… Хотел растолкать всех к чертям собачьим, схватить тебя и унести прочь. Не смей плакать. Ты никогда не должна плакать.

– Мне просто очень хорошо, я не знаю, как объяснить… – прошептала Соня.

– Значит, в субботу ты не откажешь мне? И хотя бы пять танцев будут моими? – в его голосе вновь появилась ирония.

– Не верю, что ты умеешь танцевать.

– Да меня прокляли четверо учителей, прежде чем я научился! – Соня засмеялась, и Лешка выпустил ее из объятий. – На дне рождения графини, я выяснил, где ты живешь. И, поверь, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы оторвать деда от его драгоценных роз. Надеюсь, мы теперь будем видеться часто. Обещаешь?

– Обещаю, – ответила Соня, искренне веря в это.

Глава 21

Облаков стало больше. Проплывая, они прятали солнце, и жара начала сдавать свои позиции. Так что погоду можно было вполне назвать комфортной. Устроившись в открытой беседке с книгой, я читала увлекательную историю про юную сироту, случайно попавшую в мастерскую к известной портнихе. Не терпелось узнать, кого она полюбит, когда вырастит: соседского мальчишку, спасшего ее во время пожара, или младшего сына разорившегося графа, мечтающего о военной службе. Битва сердец обещала быть нешуточной.

На обед я приготовила макароны по-флотски и нажарила кабачки. Сочетаемость блюд оставалась под вопросом, но собирать урожай необходимо, потому как кабачки-кабаны – это зло.

– Надо мне метнуться на озеро и раздобыть рыбу к ужину. Приготовим на мангале. Будет вкусно и отлично подойдет к белому вину.

– У тебя и белое вино есть? – спросила я, отправляя доску и сковородку в раковину.

– Да. Иногда думаю, наступит день, и принесет ко мне ветром прекрасную незнакомку… А у меня в винном погребе пусто. Как видишь, удручающая картина получается.

Я не знала, что ответить, и поэтому быстро переключила разговор на другую тему:

– Надеюсь, тебе повезет с рыбой. Ловить ее не сложно.

– Да? Может, попробуешь?

Пять лет назад я остро угадывала настроения Матвея, и сейчас во мне проснулась та же «болезнь». Его чувства были легки и ироничны, и он опять собирался бросить мне вызов, вот только я пока не знала – какой? Но что-то беспокоило Матвея, хорошее или плохое – не ясно… На губах играла полуулыбка, а голубые глаза смотрели серьезно и настойчиво пробирались мне в душу. Что он хотел там обнаружить, прочитать? К великому сожалению, это оставалось загадкой.

Поднявшись, Матвей взял свою тарелку, подошел ко мне и положил ее в раковину. Еще утром я заметила, что он привел в порядок бороду, теперь она вновь была короткостриженой, и добавляла образу не мятежности, а характерности и особенности. Мне нравилось думать, что эта перемена исключительно для меня.

– Я пробовала рыбачить на первом курсе университета. Ездила с друзьями на пикник. Правда, я мало сидела с удочкой, но все равно поймала одного ерша. А моя подруга вытащила три приличных по размеру рыбины.

– Уверяю тебя, это не простое дело.

– Ерунда. Удочка, червяк, терпение – и все.

– Ты попробовала один раз и уже делаешь выводы.

– Я видела, как ловят другие. Да и мой опыт можно считать удачным.

– А ты упрямая. – Матвей усмехнулся, нажал кнопку чайника и продолжил: – Давай тогда докажи свою правоту. Предлагаю спор. Если за два часа ты поймаешь пять рыбешек, я выполню любое твое желание, а если не поймаешь, то сразу там же, в озере, искупаешься. Идет?

– Вообще без проблем, – выпалила я и замерла, запоздало сообразив, к чему был этот разговор. Матвей нарочно не соглашался со мной, распалял, стремясь заманить в очередную ловушку.

Мне требовалось время, чтобы понять, отчего он так поступает, не хотелось чувствовать себя лекарством от скуки, но могла ли я… нравиться ему?

Я гнала от себя подобные мысли и на то была весомая причина – Кристина.

«У Матвея, естественно, были другие девушки, я его однажды сама в кафешке с симпатичной брюнеткой застукала. Но, одно дело погулять, а другое… А совсем недавно Кристинка с мужем поругалась, и, как я поняла, объявилась опять в жизни Матвея… Тут, к сожалению, подробности заканчиваются… А где-то месяц назад она вернулась к мужу, Матвей сразу собрался и уехал приводить в порядок домики…» Слова Даши я не могла забыть или проигнорировать. Хотя бы потому, что помнила перевернутую фоторамку, а еще выражение лица Матвея, когда он узнал, что Кристина ждет ребенка. И я помнила, как он выпил лишнего, потому что не получалось справиться с чувствами…

Время прошло.

Я повзрослела и стала другой.

И Матвей изменился тоже?

Любит ли он Кристину до сих пор?

Что испытал он, когда она поругалась с мужем? Надежду? Это предположение болью отозвалось в сердце. Выключив воду, я спокойно посмотрела на Матвея, мол, наловлю я сто килограммов рыбы, не сомневайся, и на уху хватит, и на ужин еще нажарим.

– Тогда собирайся, не будем откладывать в долгий ящик столь многообещающее мероприятие, – поймав мой взгляд произнес Матвей.

– Ты пойдешь со мной?

– Конечно, очень хочется посмотреть на твой успех.

Хорошо говорить «собирайся», когда у тебя есть плавки, а что делать, если нет купальника?

* * *

Наверное, раньше я не понимала красоты озер. Напротив нас изящно клонились к воде плакучие ивы, вдалеке, правее, на светло желтом песчаном берегу отдыхала семья с двумя совсем маленькими детьми, а рядом с мостком покачивались две лодки – зеленая и голубая. С левой стороны берег изрядно зарос сочной травой, и она была такая стройная, будто ее недавно причесали расческой.

Матвей выдал мне обыкновенную удочку, что порадовало, со спиннингом я бы не чувствовала уверенности.

– Спасибо за червей, – вживаясь в роль рыбака, сказала я и принялась подбирать место, где бы устроиться.

– Не за что, – ответил Матвей. Сел на траву и вытянул ноги. – На участке их много, не жалко.

Если бы он постоянно не следил за каждым моим движением, то было бы намного легче. Но я держалась молодцом: не упала в обморок, когда нацепляла червяка на крючок и не растерялась, когда закидывала удочку, и этот самый червяк упал в траву.

Ловля рыбы – довольно скучное занятие, сидишь и смотришь на воду. Я даже хотела взять книжку на озеро, но рыбаки так не поступают, их внимание должно быть приковано к поплавку. Просидев десять минут, я пришла к выводу, что моя душа не знает азарта. Я не сомневалась в удаче, за два часа можно поймать двадцать рыб, а не пять. Пусть они будут маленькие, ну и что, уж какие водятся.

Поплавок чуть прилег, будто ему стало скучно, и я коротко вздохнула. Результатов хотелось бы получить побыстрее.

– Что-то не клюет, – серьезно, даже с долей озабоченности за мой успех, сказал Матвей. Но в его глазах прыгали смешинки. – Добегу до магазина, куплю чего-нибудь.

Он вернулся довольно скоро с бутылкой простой воды и большой плиткой молочного шоколада с изюмом и лесными орехами. И следующие десять минут мы сидели рядом, ели шоколад и смотрели на поплавок. В тельняшке я чувствовала себя настоящей морячкой-рыбачкой, вот только ерши, караси и прочая чешуйчатая живность продолжали игнорировать червяка. Мое нетерпение начинало возрастать.

– Я знаю, ты смотришь на воду и мысленно отгоняешь рыбу, – обвинила я Матвея. Поднялась и закинула удочку в сотый раз.

– Если бы я обладал такой силой мысли, – усмехнулся он, – поверь, я бы пожелал кое-что другое.

– Утром лучше ловится, а сейчас день, поэтому поблизости никто с удочкой и не сидит.

– Да, обстоятельства таковы, и ничего не поделаешь.

От этой философии легче не стало.

Поплавок дернулся, я резко рванула удочку на себя, но ни рыбы, ни червяка на крючке не наблюдалось…

– Она сорвалась! – с досадой воскликнула я, и сморщилась, переживая великую потерю и отчаянную трагедию.

– Крючок зацепился за корягу, – прокомментировал Матвей, стянул майку, лег на траву и закинул руки за голову. – Не расслабляйся, уверен, скоро зеркальные карпы приплывут к нашему берегу. – Он улыбнулся и посмотрел на меня прищурившись.

В этом взгляде присутствовала ирония, но все же он был добрым, отчего в моей душе мгновенно расцвели полевые ромашки. Я уже начинала привыкать к полуобнаженному виду Матвея, но, если бы он был ниже ростом, худее и не отличался спортивным телосложением, у меня получилось бы отвернуться гораздо быстрее. Так, во всяком случае, я себя оправдала.

Через два часа произошло неожиданное: спор я проиграла вчистую, ни одна даже самая крохотная рыбешка не удостоила меня вниманием. Последние полчаса Матвей уже не шутил, он лишь улыбался, предвкушая победу. Рядом с берегом суетились мальки, и пронеслась отчаянная мысль: «Если быстренько поймать их, то можно ли посчитать, что с заданием я справилась?»

– Жду тебя в пучине морской, – сказал Матвей, и в купальных шортах довольно легко зашел в воду. – Как видишь, совсем не холодно. – И он поплыл с той свободой движений, которая присуща, наверное, только истинным Ихтиандрам. На середине озера развернулся, нырнул, вынырнул, тряхнул головой, смахивая с лица капли воды, и устремился обратно. – Иди ко мне, – произнес Матвей, приблизившись к берегу, выпрямившись. Вода доходила ему до пояса.

Рассматривала ли я проигрыш? Да, но слабо. В таких случаях лучше выполнить обещанное без лишних разговоров, и тогда непринужденность частично скроет смущение.

Оставшись лишь в трусах, лифчике и тонкой тельняшке, я поблагодарила магазин за мужские размеры одежды. Тельняшка на мне смотрелась мини-платьем, а это было даже неплохо. Она скрывала все, что требовалось. Но я никак не могла поблагодарить магазин за широкие хлопковые трусы в мелкий цветочек.

Матвей протянул руку, и я бы соврала, если сказала, что пошла в воду неохотно. Очень хотелось, чтобы мои пальцы коснулись его пальцев.

– Осторожнее, – предупредил Матвей, – дно неровное, попадаются камни. Плавать умеешь?

– Да, – ответила я, не в силах сказать что-то еще. Волнение перехватило дыхание, но я продолжала идти. Край тельняшки намочила вода, и ткань сначала прилипла к телу, а затем расправилась.

Сделав шаг вперед, Матвей притянул меня к себе, и я совершенно неожиданно оказалась в кольце крепких рук. И я услышала, как бьется его сердце.

– Это естественное озеро, в него, в отличие от остальных, не запускают рыбу, – сказал Матвей. – Здесь и за сутки пять рыбешек не поймать.

Я подняла голову и заглянула в глаза Матвея, чувствуя, как он сильнее прижимает меня к себе.

– Ты меня обманул?.. – выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь.

– Разве? – он вопросительно приподнял брови. – Я сказал себе после спора: кругом полно озер, пусть будет то, к которому она пойдет сама. Вот видишь, это не я тебя сюда привел, а судьба. – Взгляд Матвея вдруг стал совсем другим. Теперь он смотрел на меня нежно, и я запоздало сообразила, что и обнимает он меня так же. Я просто не сразу это поняла. – Динка, у тебя слишком большие глаза и слишком редкое имя, чтобы я тебя забыл. Неужели ты полагала, что я тебя не вспомню и не узнаю?

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Душа парила. За завтраком Соня оживленно беседовала и, как заклинание, мысленно повторяла: «Я счастлива, очень счастлива».

Теперь дорога до Петербурга казалась совсем короткой – всего час на поезде, но пусть же минуты растягиваются, и стук колес сливается со стуком сердца.

– Мы увидимся в субботу, совсем скоро, – сказала Оля и посмотрела в окно на убегающие деревья и поля.

– Да, время летит незаметно, – поддержал Лев Григорьевич. – Сначала я полагал устроить небольшой ужин, но это категорически не получилось. Признаться, во время нашего с вами отдыха, я неожиданно понял, что соскучился по обществу и шуму. Вот увидите, тряхну стариной и станцую!

– Боюсь, глядя на тебя, и мне захочется, – усмехнулся Николай Степанович.

– Чем больше гостей, тем лучше, – улыбнулась Оля и перевела взгляд на Алексея.

Но он смотрел на Соню.

«Не забудь про пять танцев», – говорили его глаза.

«Не забуду».

«Жаль, что придется расстаться до субботы, однако я должен помочь деду. Подготовка к ужину идет полным ходом, вот только еще много дел».

«Я рада, что ты обрел семью…» – Уголки губ Сони дрогнули, но она сдержала улыбку.

– К сожалению, я не могу участвовать в быстрых танцах. – Оля продолжила внимательно смотреть на Соловья. – А мне бы хотелось исполнить польку.

– Ерунда! – громогласно объявил Лев Григорьевич. – Желания прекрасных дам должны исполняться. Не надо оглядываться на других, моя дорогая, делайте, что велит душа.

– Ольга, позвольте мне уже сейчас пригласить вас на польку, – галантно предложил Алексей, искренне сочувствуя внучке Николая Степановича. Безусловно, тяжело всю жизнь терпеть хромоту и ограничивать себя во многом. – И не отказывайтесь от кадрили, поверьте, я смогу вас поддержать в нужную минуту.

Оля счастливо улыбнулась, коротко вздохнула и тихо произнесла:

– Благодарю вас.

Дорога утомила Николая Степановича. Вернувшись домой, он сразу отправился в кабинет, где, вооружившись газетами и чаем с медом, погрузился в чтение. Алексей ему нравился все больше и больше: чуткий, внимательный, явно не пройдоха, который, увлекшись азартными играми, может спустить состояние на ветер. И, кажется, Олюшка ему нравится… Как вовремя и с пониманием Алексей пригласил ее на польку и кадриль. Не пустоголовый юнец какой-нибудь! И к тому же речь идет о внуке друга… Тут и думать нечего. Пусть встречаются чаще, а там все устроится.

Распустив волосы, Соня некоторое время стояла около зеркала. Она одна, и никто не помешает вспомнить прикосновения рук и слова… «Я увидел тебя у Платоновой и глазам своим не поверил… Хотел растолкать всех к чертям собачьим, схватить тебя и унести прочь. Не смей плакать. Ты никогда не должна плакать».

– Не буду, – прошептала Соня и прижала ладонь к щеке. – Совсем у тебя борода не колючая…

Послышались торопливые шаги, и она обернулась.

В комнату зашла Оля и плотно закрыла дверь. В ее зеленых глазах застыл лед, хотя лицо оставалось спокойным, будто ничто не беспокоило душу. Вздернув подбородок, она несколько секунд постояла молча, затем усмехнулась, сделала пару шагов вперед и сказала:

– Наверное, я сейчас буду говорить долго, но ты меня уж выслушай. Еще несколько дней назад, я полагала, что Александр – это именно тот молодой человек, который мне нужен. Но вот… – она развела руками, – я даже не вспоминаю о нем. В один миг он перестал для меня существовать. И знаешь почему? Потому что теперь я знаю, что такое настоящее чувство. Мне не нужен никто кроме Алексея. И это серьезно. Думаешь, я не видела, как Александр глядел на тебя? Видела. И я не допущу повторения этой истории. А сейчас все намного хуже… – Ее щеки вспыхнули от ненависти, пальцы сжались в кулаки. – Впрочем, я обещала себе проявлять сдержанность. Нет, я не позволю тебе украсть мое счастье. – Оля нарочно медленно подошла к столу и провела пальцем по гладкой столешнице, рисуя простенький узор или букву. – Ты влюблена в Алексея, не отрицай. Ты смотрела на него украдкой много раз, я видела. Не знаю, что и когда ты ему наговорила, а только… – Замолчав, Оля резко развернулась и холодно произнесла: – Запомни хорошенько: ты не нужна ему. Совсем не нужна!

Слова стрелой вошли в сердце, у Сони перехватило дыхание и онемели губы. Будто тысячи тончайших иголочек проткнули кожу.

Чувства к Лешке Соловью – это то тайное, необходимое, бесконечное, нежное, доброе, родное, что есть у нее. Как потерять или как отдать его улыбку, шепот, крепкие объятья, смех?..

«– Надеюсь, мы теперь будем видеться часто. Обещаешь?

– Обещаю».

Она была осторожной. Да она даже себе не смела признаться в чувствах! Как же могла заметить Оля?..

– Я не понимаю, почему ты так разговариваешь со мной, – ровно ответила Соня, не двигаясь с места.

– Потому что ты – никто. Маленькая замарашка из магазина. – Оля презрительно фыркнула. – И ты не смеешь ни на что претендовать. Алексей будет моим. Я хочу выйти за него замуж. И пусть все видят, какой у меня муж, и завидуют. Он не такой, как другие, а в сто раз лучше.

«Да, он не такой, – мысленно согласилась Соня. – Он тоже, как и я, знает, что означают холод, голод и одиночество. И он самый лучший».

Но она ни за чтобы не стала обсуждать Лешку Соловья с Олей. Наоборот, все слова о нем мгновенно окаменели, точно душа пыталась защитить самое дорогое. Вырвать из груди – невозможно, только если приглашать отчаянную погибель.

– Что же ты молчишь? – с вызовом спросила Оля.

– Мне нечего тебе сказать.

– Я не отдам Алексея, ясно? Я сделаю все, чтобы ты исчезла из его жизни. Как вообще ты могла подумать, что он полюбит тебя? Как смела смотреть в его сторону?

Не дожидаясь ответов на вопросы, оставив дверь распахнутой, Оля решительно вышла из комнаты. Она шла, хромая, так быстро, как позволяла правая нога. Ненависть душила, перед глазами все всплывал и всплывал образ Алексея.

Как он смотрел на Соню…

Каким светлым был его взгляд при этом…

«Не отдам, не отдам, не отдам!»

Около кабинета дедушки Оля остановилась, взялась за массивную ручку двери и успокоила дыхание. Нет, чувства к внуку Льва Григорьевича Муромова – не каприз. Душа переворачивается, зовет и требует следующую встречу. И танец, и прикосновения, и главные слова…

– У Алексея есть только один недостаток, – прошептала Оля. – Он богат, и ему совершенно не нужно мое состояние.

Глава 22

Матвей подхватил меня на руки и понес к берегу. Шок настолько завладел и сознанием, и телом, что я потеряла дар речи, и замерла, точно маленькая птичка, опасающаяся абсолютно всего: и ветра, и дождя, и снега. И к тому же не представляющая, по какому маршруту отправит ее судьба в следующий момент.

– Ну что, отважная девчонка, пойдем пить чай? – мягко с улыбкой спросил Матвей. – Расскажешь, как очутилась здесь.

Его отношение поменялось резко, и невозможно было не заметить этого. Теперь я стала той самой Динкой, с которой надо возиться и о которой необходимо заботиться. Я превратилась в младшую сестру, и мне уже предлагался не бокал красного или белого вина, а чай.

– Когда ты узнал меня? – наконец спросила я. Вопрос прозвучал тихо, но Матвей услышал.

– Как только ты назвала свое имя, то есть почти сразу. Ты зашла в домик, и я почувствовал, что мы ранее встречались, оставалась малость – лишь вспомнить.

Значит, с первого дня Матвей вел свою игру… Он пытался меня смутить, зацепить, чтобы я перестала увиливать от правды, призналась, кто я, и объяснила свое загадочное появление в дачном поселке «Озерное». Не могла же я свалиться ему на голову просто так. А если скрываю наше знакомство, то получается: дело нечисто.

– Ясно…

Матвей поставил меня на траву, заботливо отжал мокрый край тельняшки, и вода тонкими струйками потекла по моей ноге. Подхватив вещи и удочку, сунув ноги в кроксы, он посмотрел на меня, щурясь от солнца, и спросил:

– Тебя, наверное, моя мать прислала?

– Нет, – удивилась я и покачала головой.

Но стоило ли удивляться, если мать Матвея была против его отношений с Кристиной, и, скорее всего, сейчас она вновь пыталась оградить сына от этой девушки. Некоторым родителям свойственна излишняя опека над детьми, особенно, когда дело касается любви и возможного брака. Наверняка мать Матвея знала, что Кристина поругалась с мужем и опять постучалась в дверь ее сына… Вспомнив об этом, я нервно принялась кусать нижнюю губу.

А какая еще версия появилась бы сразу? Да, меня вполне можно было отправить в «Озерное» присматривать за Матвеем, уж не погрузился ли он в пучину депрессии, например… Или просто на разведку.

«Отец, конечно, и сейчас дружит с Ларисой Григорьевной, если не ошибаюсь, так зовут мать Матвея».

– Неужели?

– Я не знакома с твоей мамой. Честно.

– Тогда твое появление здесь меня удивляет, потому что иных объяснений я не нахожу. – Матвей усмехнулся по-доброму. – Я в какой-то мере сбежал из Москвы, захотелось тишины, и чтобы меня – двадцативосьмилетнего здорового мужика, чуть-чуть поменьше воспитывали. Ты с отцом видишься?

– Нет. – Мы неторопливо зашагали по дороге к участку. – У него родился сын, и моя персона утратила остатки интереса.

– Надеюсь, ты не расстраиваешься? Знаешь, есть такая штука – равновесие. Со временем оно расставляет все по своим местам, и рано или поздно рядом появляются те, кому ты действительно нужен или нужна. Веришь мне?

– Да, – я улыбнулась. Отчего-то появилось ощущение, будто гора с плеч свалилась. Наверное, иногда важно услышать простые и понятные слова от человека, который… М-м… Я тихо вздохнула и улыбнулась.

Матвей взял меня за руку и сжал ее, видимо желая поддержать. Мы так и пошли дальше. Я чувствовала тепло и грубоватые подушечки его пальцев, правда, в эту минуту они казались невероятно нежными… Сдержав очередной счастливый вздох, я покосилась на Матвея, поймала на его плече три родинки, расположенные треугольником, и сразу отвела глаза в сторону.

Пять лет назад в моей душе поселилась подростковая влюбленность к заботливому молодому человеку – высокому, красивому, доброму… Он щедро пригласил меня в свою взрослую жизнь, и я долго вспоминала те дни. А что теперь? А теперь то чувство вернулось, вот только сила его иная. Мне кажется, дрожит земля. И я дрожу вместе с ней. Только потому, что в руке Матвея – моя рука…

– Признавайся, напугал я тебя приглашением на танец? А то душа у меня не на месте, переборщил немного.

– Вовсе нет, – ответила я. Как же не хотелось, быть в глазах Матвея младшей сестрой. Да пусть бы случился этот танец! И, может, я жалею, что сбежала тогда…

Пила ли я когда-нибудь столь вкусный чай? Вряд ли. Мы устроились на веранде с чашками, овсяным печеньем, белым хлебом и малиновым вареньем. За небольшим круглым столом, напротив друг друга. Матвей смотрел на меня неотрывно, его взгляд был любопытным, изучающим, добрым и еще… Он переворачивал душу.

– Динка, я бесконечно рад тебя видеть. – Матвей откинулся на спинку стула и улыбнулся. – Какая же ты стала…

– Выросла? – я тоже улыбнулась.

– Да. – Он хотел еще что-то сказать, но сдержался. А жаль, каждая фраза для меня была значимой.

– Сначала казалось, что ты непременно меня узнаешь сразу, а потом, вовсе нет…

– Ну, чего уж скрывать, пара минут мне потребовалась. Долго меня искала? – Матвей зачерпнул ложкой варенье, полил им хлеб и положил получившийся сладкий бутерброд на мою тарелку. Малиновая капля потекла по румяной хрустящей корочки и остановилась на полпути.

– Нет, мне помогла Даша. Очень хорошая у тебя племянница.

– Мне следовало догадаться. – Матвей кивнул и добавил весело: – Представляю, сколько всего она тебе наболтала. Она же пока все тайны мадридского двора не выдаст, не успокоится. Люблю ее и за эту непосредственность тоже. – Он помолчал немного, и я почувствовала, как между нами появляется неловкость. Настойчивая, томительная, наполняющая душу волнением. – А я увидел тебя и подумал: «Странно, откуда взялась эта красивая девчонка? Одна… Сбежала от проблем что ли? Может, помощь нужна?» И решил нагрузить тебя общественными работами в виде готовки и посуды. Чтоб не скучала и не сидела в своем доме безвылазно. – Глаза Матвея хитро блеснули. – Но я довольно быстро понял, кто передо мной. Ты меня удивила, Дина. – Сделав большой глоток чая, он вернул чашку на стол. – А теперь открывай свои секреты: почему ты здесь и почему не сказала сразу, кто ты?

Но на эти вопросы не существовало простых ответов, а те, что были, не получилось бы произнести легко и непринужденно. Ясно же, что как только я озвучу цель визита, и Матвей поделится подробностями, связанными с бутылкой, у меня не останется причин находиться на этом дачном участке. Я должна буду собраться и уехать, но разве этого хочет сердце? И не превращусь ли я в глупенькую, наивную особу в глазах Матвея? Да, он – археолог, и многое повидал, но фантазии относительно различных артефактов – это несколько другое. Цыганки, зеленые сосуды, пыль времен, древние проклятья…

«А не призналась я, что мы давно знакомы, потому… м-м… Потому что мозг меня предал», – наверное, я могла выдать лишь такое объяснение.

– Мне было интересно, изменился ты или нет. С тех пор же прошло пять лет. И еще… Узнаешь ли ты меня? – немного замявшись, произнесла я и решила побыстрее перейти к основной теме. Увиливать уже бы не получилось, да и не было в этом смысла. – Обещай, что не станешь смеяться, – попросила я, мысленно подбирая слова. – Причина, по которой я приехала не совсем… обычная. Вернее, она почти невероятная.

– Тебе удалось меня заинтриговать еще больше.

– Помнишь, ты подарил мне бутылку?

– Нет. – Матвей пожал плечами.

– Ну, ты достал из шкафа ящик с разными артефактами и сказал, чтобы я выбрала какую-нибудь вещицу на память. Подожди, я сейчас… – Желая сократить объяснение до минимума, я быстрым шагом направилась в свой домик, достала зеленую бутылку из шкафа, стянула с нее бумагу и устремилась обратно на веранду. Странно, почудилось, будто бутылка вдруг стала гораздо тяжелее, точно тайна, заключенная в ней, весила как минимум килограмм. – Вот. – Я поставила бутылку на стол и села.

– Да, теперь вспомнил. Это Сашкина находка, и я тебе ее подарил.

– Понимаешь… – И чуть помедлив, сбиваясь, я принялась рассказывать о давних подозрениях бабушки, про порчу и сглаз, а также о встрече с цыганкой и о том, что мою судьбу уже несколько лет терзают беды из загадочного зеленого сосуда. Прозвучала история довольно неплохо, я даже похвалила себя за стройную сюжетную линию и отсутствие продолжительных «э-э-э». Матвей слушал молча, не перебивал и вовсе не смеялся, что, конечно же, радовало. – А в моей жизни больше и не было таинственных сосудов. Пустая и при этом запечатанная бутылка – необычно же, да? И она зеленая, – закончила я самую сложную часть истории. – На всякий случай мне бы хотелось узнать подробности: где конкретно ее нашли? Может, это место особенное. Короче, нужна зацепка. Хотя я понимаю: цыганка могла ошибиться или перепутать… Я гоню от себя мысли, что она обманула меня намеренно. Зачем ей это? С меня даже денег не взяли за визит.

Глядя на бутылку скептически, Матвей повертел ее в руке. Для него уж точно она весила, как пушинка. Стекло поймало луч солнца и блеснуло, точно хотело сказать: «Да, ты угадала, я храню магический секрет».

– Безусловно, в жизни случается всякое, – сказал Матвей. – Нам в институте каких только историй на подобные темы не рассказывали. Поверь, ими детей пугать на ночь можно. Признаться, я не особо верю в древние проклятья, но, раз ты волнуешься, и, к тому же, этот подарок получен именно от меня, то… – Матвей вернул бутылку на стол. – Представляешь, если я тебе беды подкинул, а? Нда, хорошего мало. – Он взял мобильник. – Сейчас тряхнем Сашку, и пусть признается, где это чудо дивное нарыл. То есть известно, что на кладбище, но раз требуются подробности, будем их искать. – Набрав номер, Матвей замер, ожидая ответа друга. – Сашка теперь отец двух кудрявых девчонок. Новую жизнь начал, к радости своей матери. Домой шкатулки, тарелки и кувшины больше не таскает, у него появились другие увлечения. Вот, например, на прошлой неделе интересовался, умею ли я заплетать косички? – Матвей улыбнулся, помолчал немного и наконец произнес: – Здорово, дружище! Сильно занят? Пара вопросов имеется.

Но неведомый мне Сашка помочь не смог. Он помнил лишь то, что кладбище обнаружили случайно под складами, а сам он искал гораздо левее, потому что с официальных раскопок выносить ничего нельзя. Сашку поразило полчище комаров, взявшееся не пойми откуда, и потом несколько раз во снах к нему приходила одна и та же женщина – старая, сгорбленная, с длинными седыми волосами, в древней одежде, со странной полуулыбкой. Так, по мнению Сашки, может улыбаться только тот, кто знает гораздо больше других. И эта старушка не проронила ни слова, а просто смотрела и явно о чем-то думала, будто взвешивала свои мысленные «за» и «против», и не получалось понять, хорошая она или плохая. Но Сашка ее совсем не боялся и даже расстроился, когда старушка перестала сниться.

– Похоже, интересной информацией мы с тобой не разжились, – подвел итог Матвей и развел руками. – Но должны же мы тему проклятий добить. Поступим следующим образом: ты сейчас забываешь эту историю, не думаешь о плохом, отдыхаешь, а я через неделю вернусь в Москву и нарою хоть что-нибудь про загадочные бутылки. Честно скажу, шансов мало. Сашка тогда сильно был увлечен ими и библиотеки с интернетом штурмовал с утра до вечера, но мимо… Однако попробовать мы должны. Да, Динка?

Слова Матвея означали одно: наше общение не закончится прямо сейчас или завтра. Мы обязательно созвонимся, а может, и встретимся. Уже в Москве. Если честно, в этот момент я была готова схватить бутылку и расцеловать ее! Пять лет неприятностей и бед – это ерунда по сравнению с тем счастьем, которое ручейками побежало по телу, делая меня практически невесомой. Безусловно, стоило вцепиться в край стола, чтобы не воспарить к облакам.

– Хорошо, я очень благодарна тебе. Огромное спасибо. Тысячу раз!

– Не смущай меня благодарностями, – мягко улыбнулся Матвей. – Я пока не заслужил их, но обещаю стараться. – Он накрыл ладонью мои пальцы, заглянул в глаза и добавил: – Давай отметим нашу встречу, а то мы так этого и не сделали. Закатим ужин на две персоны… Обещаю вести себя прилично. – Матвей шутливо подмигнул мне и вопросительно наклонил голову на бок.

– Мы так и не потанцевали… Помнится, я сбежала, – тихо произнесла я и задержала дыхание, чувствуя неловкость. Щеки порозовели, и в этом можно было не сомневаться.

– А ты к тому же мне проспорила. Ночью вода теплая, самое время отдать долг и решиться на заплыв. Зайти в воду по пояс – это категорически не считается.

Я подняла глаза, не сомневаясь, что встречу улыбку, но Матвей смотрел серьезно, и я почувствовала, как таю под его взглядом. Бывают секунды, когда перестаешь принадлежать себе и…

Матвей резко встал, нервно провел рукой по волосам и сказал:

– Поработаю до ужина, немного осталось.

И он ушел, оставив меня на веранде.

«Жизнь прекрасна, да. Верь в это всегда», – в который раз вспомнились слова Матвея, и я, подперев щеку кулаком просидела еще минут пять неподвижно, с удовольствием слушая стук молотка, несущийся от третьего домика.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

– Соня, Николай Степанович ждет вас в кабинете, и, кажется, он не в духе, – заглянув в комнату сказала Лиза. – Лучше поторопитесь.

Уже предчувствуя беду, но еще надеясь, что разговор пойдет не об Алексее Муромове, Соня привела волосы в порядок и покинула спальню. Она шла по мягкой ковровой дорожке то ускоряя, то замедляя шаг. Плечи расправились сами, будто организм подготавливался к очередному удару судьбы.

– Обстоятельства таковы, – сухо начал Николай Степанович, – что тебе необходимо спешно уехать. – Он сделал вид, будто внимательно изучает бумаги, но неожиданно покрасневшие уши указали на внутреннюю борьбу, напряженные нервы и раздражение. – В Иваново. Ты поживешь пока в поместье. Сегодня я отправлю Кузьме спешное письмо, и уже вечером он его получит. – Николай Степанович все же отложил бумаги, поднял голову и посмотрел на Соню. Выражение лица выдавало волнение, однако сжатые губы говорили о том, что решение принято и обсуждению не подлежит. – На поезд тебя посадит Лиза, а на станции встретит Кузьма. Вещи я переправлю позже, пока возьми самое необходимое. Ступай.

Николай Степанович не желал отвечать на вопросы, но как можно было их не задать? Соня задержала дыхание и попыталась настроиться на разговор. Оля… Она поговорила с дедушкой, и вот… Но что она сказала?

«Меня разлучают с Соловьем. Это ссылка?»

– Николай Степанович, могу я спросить, отчего мне нужно уехать? Из Иваново мы вернулись несколько часов назад.

– Я считаю, так будет лучше для всех… У Оли сейчас трудный период и… – Он не намеревался говорить правду, но иного ответа не существовало. Николай Степанович замолчал, достал из кармана монокль, однако не стал его надевать, а довольно небрежно положил перед собой и сцепил пальцы. Кустистые брови, окрашенные сединой, встретились и замерли. – Это не то решение, которое я буду обсуждать. В десять утра ты должна быть на станции.

– Но насколько я еду?

– Возможно, ты пробудешь в поместье несколько месяцев. Я позже сообщу о возвращении.

«Ссылка… Да, это ссылка». Соня почувствовала, как боль ручьями распространяется по телу и устремляется к душе, чтобы обвить ее своими обжигающими веревками и задушить.

Лешка… Соня сжала ткань юбки, стараясь найти хоть какую-то опору и устоять на месте. Нет, она не увидит Соловья в субботу. И музыка никогда не подарит пять обещанных танцев. Не прозвучат слова. Не встретятся взгляды. Что Оля сказала Николаю Степановичу, и почему он так жесток?

– Несколько месяцев… – эхом повторила Соня, понимая, что, возможно, это означает – вечность. Даже день сейчас – вечность! – А нельзя ли мне уехать позже? В воскресенье? – Ей понадобились все оставшиеся силы, чтобы задать этот вопрос.

В голове Николая Степановича еще звенели слова внучки: «Дедушка, я буду искренна с тобой. Я и не думала, что так случится… Я полюбила… Алексея… Но Соня делает все, чтобы привлечь его внимание. Ты не замечал, однако это так, я наблюдала за ними и вчера, и сегодня… Дедушка… дорогой, милый, от тебя зависит мое будущее. Только от тебя!»

Оля говорила долго, но ее дальнейшие слова и не требовались. Николай Степанович готов был сделать все, чтобы внучка вышла замуж за Алексея Муромова.

«И какая удача, что Олюшка полюбила его, да и он, я видел, смотрит на нее по-доброму. И будет полька… И кадриль! Да как же хорошо все устраивается. Но Соня? Нет, нет, мы с ней договаривались, она должна знать, что не ей первой выходить замуж. Однако Алексей – отличная партия, и приданное Сони совсем не играет в данном случае роль… Олюшка полюбила. Олюшка моя».

Мысли метались, и Николай Степанович был одновременно счастлив и растерян. Нет, ему не нужно выбирать. Соня – хорошая девочка и всегда была верна семье, но она чужая. И, даже если Олюшка ошибается, нельзя рисковать. Никаких соперниц поблизости быть не должно.

– Исключено. Ты уезжаешь завтра утром, – твердо ответил Николай Степанович и, заканчивая разговор, добавил: – У меня много работы, ступай.

Соня вышла из кабинета, не чувствуя ног. За дверью пряталась Оля, видимо, ей было важно услышать слова дедушки. Ее лицо сияло от радости.

– Я забыла кое-что сказать, – произнесла она с усмешкой. – Ты теперь мне не интересна и не нужна. Мы выросли, я выйду замуж за Алексея и… Для тебя больше нет места в нашей жизни. Хотя, – глаза Оли сверкнули, – дедушка стареет, и лет через десять ему понадобится человек, который бы за ним ухаживал. Лучше ты, чем кто-то другой. Старики иногда бывают такими капризными… – Она сморщила нос и засмеялась.

Глава 23

Выбор пал на шашлык. Замаринованное мясо румянилось на углях, щедро наполняя воздух ароматами лука и специй, а мы стояли рядом с бокалами красного вина и предвкушали ужин. Я – бездельничала, Матвей свободной рукой переворачивал шампуры и обещал самую вкусную телятину на свете. Отличное разделение труда.

– Этим летом я еще не ела шашлык.

– Безобразие, конечно. – Матвей поставил бокал на уложенные вдоль дома доски и подошел ко мне ближе. – Оставайся со мной на неделю, вместе вернемся в Москву. Буду тебе готовить мясо и рыбу каждый день. Торжественно клянусь.

В его голосе присутствовала ирония, но взгляд обжигал, и я, совершенно неожиданно для себя, струсила.

– Мясо почти готово. Может, я пойду накрою на стол? Нужно еще овощи помыть…

Матвей приподнял брови и искренне засмеялся:

– Динка, я такой страшный?

– Нет, – я сначала улыбнулась, а потом тоже принялась смеяться. Предложение Матвея вполне можно было назвать фантастическим. Даже в самых смелых мечтах я не рисовала подобной картины. Неужели я могу остаться в любимом первом домике и каждое утро пить чай с Матвеем? И как-нибудь мы действительно приготовим на ужин рыбу. А потом сядем в машину и поедем, болтая по пути обо всем на свете. – Я автоматически так ответила… Не знаю почему… – оправдываясь, добавила я. – А вообще надо подумать.

– Тебя же сейчас никакие дела в Москве не держат, на дворе каникулы.

– Скорее всего, останусь.

Матвей заграбастал меня в охапку, прижал к себе и сказал в мою макушку:

– Вижу, умеешь ты принимать правильные решения.

Если бы получилось схватить этот момент, унести в свой домик и спрятать под подушку, я бы непременно так поступила. Наверняка, каждую ночь мне снились бы прекрасные сны, которые не улетучивались бы по утру, а оставались надолго в памяти. Или они превращались бы в разноцветных бабочек и порхали в душе целый день.

Дыхание Матвея сбилось, он опустил руки, подошел к мангалу, перевернул шампуры и попросил:

– Пожалуйста, притащи глубокую тарелку, мясо готово.

Уже темнело. Из-за комаров пришлось отказаться от веранды, и мы устроились в кухне. Шашлык с аджикой, помидоры, зелень, наивкуснейший бородинский хлеб и терпкое красное вино – настоящая гастрономическая гармония на острове в пятнадцать соток. Пока мы ели и разговаривали о пустяках, я постоянно думала о словах Матвея. Да, я хотела остаться (еще как!), уехать завтра было бы тяжело.

А если это предложение из вежливости? Хотя вроде нет…

И в каком качестве я останусь? То есть…

Забота очень приятна, однако, чем дальше, тем больней чувствовать себя младшей сестрой.

«Но Матвей обнял тебя около мангала», – напомнил внутренний голос.

«А разве сестер не обнимают? – возразила я. – Наши отношения теперь иные. Они… уютные что ли…»

Я могла бесконечно разговаривать с собой и при этом избегать главных и острых вопросов. И все они касались Кристины. Если в душе у мужчины живет столь сильное чувство, и он несет его через годы, то на что можно надеяться?

«У Матвея, естественно, были другие девушки, я его однажды сама в кафешке с симпатичной брюнеткой застукала. Но, одно дело погулять, а другое…» Даже юная Даша знает ответ.

– Мне нравится смотреть, как ты готовишь, – призналась я. – Жаль, мясо в меня уже не лезет.

– Ты слишком мало ешь.

– И это ты говоришь про меня? Да я сейчас побила все мировые рекорды по поеданию шашлыка.

– Тогда есть отличный тост, – сказал Матвей, отложил вилку и поднял бокал. – За девчонку, которая с легкостью бьет рекорды. А если серьезно… Я благодарен тебе за то, что ты приехала. Мне с тобой очень хорошо. – Он потер шею сзади, будто его мышцы были напряжены и захотелось их расслабить. – За тебя, Динка.

Именно этот глоток вина показался особенно вкусным, точно его смешали с миллионами сказочных «можно» и «нельзя». Не знаю, откуда взялась смелость, а только я встала, включила музыку, развернулась, заглянула в глаза Матвею и уверенно произнесла:

– Приглашаю тебя на танец.

Почему в жизни не получается замедлить действие, как в кино? Отчего нельзя прокрутить один и тот же эпизод несколько раз, чтобы вновь и вновь чувствовать замирание сердца, чтобы впитывать пристальный взгляд, настойчиво пробирающийся к душе, и повторно переживать скольжение сильных рук по талии и спине?

Вместо ответа Матвей встал, притянул меня к себе, убрал от моего лица волосы и осторожно, чуть касаясь, погладил по щеке тыльной стороной ладони. И эта нежность получилась такой простой и естественной, что я даже не смутилась. Будто иначе мы и не могли начать танец.

– Ты каким-то невероятным образом оказалась здесь, – шепнул Матвей.

– Это все бутылка… – ответила я и улыбнулась.

* * *

Петербург. Далекое прошлое…

Поезд задерживался, и Соня отпустила Лизу. Теперь, когда она осталась одна, не было необходимости демонстрировать спокойствие или улыбаться. Вокзал – это как раз то место, где плохое и хорошее живет своей жизнью: уезжает, приезжает, смешивается с криками лоточников, суетой пассажиров, запахами дороги… Именно здесь мать оставила Соню и ушла в неизвестном направлении, не сожалея ни о чем, не оборачиваясь. Колючий ветер тогда дул в спину, и волосы все время закрывали лицо…

Лешка Соловей. А он и не знает, что они теперь не увидятся.

Что ему скажут?

Уехала навестить родственников?

Сколько он будет помнить ее – Соню? Или Оля не позволит скучать?

В субботу на вечере у Льва Григорьевича зазвучит музыка, и нарядные пары заскользят по полу. Улыбки, смех…

«Отчего зеленая бутылка не забрала эту беду? Отчего?!»

И как теперь исправить детскую ошибку, если счастье возможно только рядом с…

Соня прижала ладонь к груди и судорожно вздохнула. Столько всего случилось за последние дни: время подхватило ее точно песчинку и понесло вперед, окуная с головой в прошлое, настоящее, будущее… Лешка Соловей. «Значит, в субботу ты не откажешь мне? И хотя бы пять танцев будут моими?»

Нет, будущее померкло. Его не стало.

Соня повернула голову и посмотрела на приближающийся поезд. А она в водовороте событий и не успела или не посмела признаться себе в самом главном: счастье без Соловья невозможно. Ни маленькое, ни большое. Никакое.

– Я не могу без него жить, – слетело с губ, и Соня почувствовала, как в груди становится горячо, будто душа вспыхнула, и ее уж не потушить. Да, они два одиноких сердца, накрепко связанные жизнью на чердаке Прохора, но дело не в этом… – Я не могу без него.

Взгляды и жесты Соловья всплывали в памяти, слова кружили и вызывали улыбку и слезы одновременно.

«– Теперь у тебя борода…

– Не нравится? Хочешь сбрею?

– Не знаю. Я, наверное, еще не привыкла.

– Не такая уж и колючая, правда?

– Совсем не колючая…»

Соня бы все отдала, чтобы сейчас оказаться рядом с Лешкой. Но, если его чувства лишь дружеские, если ему будет также приятно танцевать с Олей?..

Ничего не исправить. Ее ждет поместье, озера, березы и сосны. Ее отправили в ссылку и вернуться нельзя.

Пассажиры засуетились, поезд застучал, зашипел, зафырчал и уехал. Соня осталась стоять на перроне, все еще прижимая ладонь к груди. Она понимала, что сейчас, быть может, совершила непоправимое – Николай Степанович не простит ослушания, но крик души не позволил сесть в вагон.

Развернувшись, Соня пошла прочь от вокзала, шаг ускорялся и дышать постепенно становилось легче. Дорога была одна – к Берте. Там, в магазине певчих птиц, она выпьет чашку горячего чая и согреется, потому что холод завтрашнего дня уже подкрадывается к горлу и сотрясает тело мелкой дрожью.

«Лешка… Лешка… Станешь ли ты меня искать? Увидимся ли мы еще с тобой?»

Соня посмотрела вверх, будто там, среди облаков, мог появиться знак или ответ. Но небо хранило молчание.

Почему нельзя повернуть время вспять, она бы постаралась что-то исправить, изменить, нужно было сделать все, чтобы не оказаться утром на этом ветренном прощальном вокзале…

Около магазина певчих птиц Соня остановилась, взглянула на свое отражение в витринном окне, и попыталась представить, что скажет Берте. Невозможно попроситься обратно, но есть ли у нее теперь дом? «Ты мне не интересна и не нужна. Мы выросли, я выйду замуж за Алексея и… Для тебя больше нет места в нашей жизни». Оля из ревности сделает все, чтобы соперница исчезла.

Аглая стояла за прилавком перед открытой книгой для торговых записей, увидев Соню, она вынула из рукава простого серого платья носовой платок и принялась его нервно складывать. Ее глаза были красными, а вечно веселые конопушки побледнели.

– Доброе утро, – сказала Соня и, уловив нервные движения Аглаи, торопливо спросила: – Что случилось?

– Берта… – выдавила та, и, не в силах больше сдерживаться, зарыдала. – Берта умерла… Она запретила тебе говорить… Вот я даже и записочки не послала… Берта, моя добрая Берта… – Слезы текли по щекам Аглаи, но она совершенно забыла про платок и вытирала их то рукавом, то тыльной стороной ладони. – Вот, как ты последний раз приходила, так она помолилась, легла спать, а на утро уж и не встала. Сказала еще перед сном: «Все я сделала, что надобно было, запомни мой наказ. Помру, зеркало не завешивай, черное не надевай, плакать не смей и Соне потом запрети. Учти, с неба на вас смотреть буду, начнете печалиться, разозлюсь!» А я вот плачу и плачу. А вдруг и правда Берта на меня смотрит… – Аглая всхлипнула, шумно высморкалась в платок и сделала попытку успокоиться. – Уж похоронили, рядом с могилой столько ромашек растет… Она велела еще: «Соне скажешь, только когда она придет, и ни днем раньше. Нельзя ей ничего худого знать сейчас, всему свой срок». Вот откуда она ведала, что умрет? Я ей совсем не поверила, накрыла одеялом, воды оставила и ушла. Дура я, ох, дура!

Соня привалилась к дверному косяку. Клетки зарябили, понеслись по кругу, щебет птиц смолк, а затем, наоборот, вспыхнул. Слезы, накопившиеся за утро, потекли по щекам непрерывно, но рука не поднялась стереть их: тело наполнилось тягучей слабостью, спасенья от которой не было.

– Берта, – прошептала Соня и закрыла глаза.

– Подожди, подожди, – всхлипывая, затараторила Аглая, – я сейчас магазин закрою и провожу тебя в кухню… Тебе сесть надо, подожди, подожди… И не плачь, пожалуйста, не плачь. Я и сама еле держусь, но Берта не велела плакать. Вот точно она сейчас на нас смотрит. Вот точно! Нельзя же ее расстраивать…

Соня и не поняла, как оказалась в кухне, горячий чай обжигал язык, но она не обращала на это внимания.

– Повтори, пожалуйста, еще раз, что она сказала? Но только прошу, не пропусти ни одного слова.

Аглая старательно повторила слова Берты. Несколько раз ее голос срывался, но волна слез уже схлынула, и нервы почти успокоились. Она непрерывно гладила Соню по руке, подливала ей чай и приговаривала: «Ничего не поделаешь, если б знать заранее…»

– Черное я не надеваю, как велено. И понимаешь, у меня такое чувство иногда, будто не умерла Берта, а просто спит в своей комнате. Поднимусь, а она будет лежать там. Или ходит рядом невидимая. Думаю, неспроста она траур по себе запретила…

– Она хотела остаться для нас живой, – тихо сказала Соня. – Такой я ее и запомню.

Два дня она практически не выходила из комнаты Берты. Тяжелая грусть окутала сердце, и не было желания с ней расстаться. Воспоминания, ноющая боль, вязаная шаль на спинке стула, коробки, книги… Приходила Аглая, заставляла поесть, и Соня пила крепкий бульон и ела мягкий пористых хлеб с хрустящей корочкой.

– У моего отца самая вкусная выпечка, а вот я с тестом никогда управиться не могла, – сказала Аглая, когда они вдвоем утром убирались в клетках. – Я почему-то теперь уверена, что Берта смотрит на нас сверху, я чувствую это.

– Я тоже, – согласилась Соня. – Иногда становится очень тепло, и будто кто-то гладит по голове… Съезди со мной, пожалуйста, на кладбище, я хочу положить цветы на могилу.

После кладбища Соня затеяла уборку в кладовой, за работой время летело быстрее, да и здесь в тишине можно было подумать о многом. Вряд ли Николай Степанович начал поиски пропавшей воспитанницы, скорее всего, он и не знает, что она не доехала до нужной станции. Кузьма, наверняка, решил: «Передумали хозяева», и вернулся в поместье.

«Если Аглая не будет против, я бы осталась здесь».

Соня старалась не думать про Соловья, пока не хватало для этого душевных сил. Стоило вспомнить хотя бы один его взгляд, как подступали слезы и отчаяние. Ночью она засыпала с трудом, все казалось, что обязательно приснится девушка с каштановыми волосами. И на ее лице будет скорбь. И она непременно своим появлением предупредит о беде: о точном и бесповоротном расставании с Соловьем.

Но незнакомка не приходила во сне.

– Аглая, эту клетку лучше выбросить, она очень старая, и дно треснуло! – Соня вынесла из кладовки клетку и сразу натолкнулась на Аглаю и худого мужчину с блестящими, тщательно уложенными волосами. – Вечер добрый.

– Мое почтение, – ответил он и кивнул.

– Соня, познакомься, это Андрей Петрович Ворохов из нотариальной конторы. Он приехал зачитать завещание и обрадовался, что ты здесь.

– Вы же Софья Дмитриевна Кожевникова?

– Да.

– Очень хорошо, мне не придется вас разыскивать.

Соня и Аглая заняли стулья возле буфета. Андрей Петрович устроился около окна. Разложив на столе потертую кожаную папку с закругленными металлическими уголками, он перелистнул бумаги и полез в нагрудный карман за моноклем. Погода к вечеру испортилась, дождь застучал по стеклу, нарушая молчаливую паузу.

– Я сейчас разрыдаюсь, – прошептала Аглая. – Как же это печально.

– Держись, – ответила Соня и взяла ее за руку. – Мы должны выслушать последнюю волю Берты. И раз она просила обойтись без слез, так тому и быть.

Андрей Петрович к возложенному на него делу подошел обстоятельно: сначала он озвучил закон, а затем уже перешел к завещанию. Его голос то становился выше, то понижался, слова подскакивали или звучали ровно. Видимо, Андрею Петровичу хотелось читать с выражением, что почти получалось.

– «…Аглае Яковлевне Суховой я оставляю дом с магазином птиц. Она старательно продолжит мое дело, в чем я не сомневаюсь ни на минуту. Так же я оставляю ей пару туфель, находящуюся в синей коробке с серой крышкой, которая лежит в моей комнате в старом коричневом сундуке…»

– Берта, Берта, – Аглая зажала рот ладонью, чтобы не заплакать и замотала головой.

– Ну что ты, что ты, – попыталась успокоить ее Соня.

– А я-то думала, мне съезжать надо будет, – опустив руку, сказала она. – Но я же тут каждый уголочек люблю.

– Уверена, Берта понимала это…

– Позвольте, я продолжу, – перебил Андрей Петрович. – «Софья Дмитриевна Кожевникова, проживающая в семье Абакумова Николая Степановича, получает все остальные туфли, что также хранятся в коробках в моей комнате. Впору ей они не придутся, поэтому пусть Софья поступает с ними по своему усмотрению. А по поводу продажи, она всегда может обратиться к ювелиру Ивану Литке. Он меня хорошо знает, и все у нас обговорено…» Здесь есть адрес, – оторвавшись от завещания пояснил Андрей Петрович.

Теперь Аглая схватила Соню за руку и, подбадривая, сжала ее пальцы. Дождь за окном резко стих, будто кто-то неведомый прогнал тучи, огонь свечи заволновался, запрыгал, смешивая тени на потолке, а потом вытянулся и стал гореть ярче.

– Спасибо, – тихо произнесла Соня, медленно встала, направилась по узкому коридору в магазин, затем вышла на улицу и подняла голову к небу. Уже темнело, но это не имело значения. Душу переполняло так много чувств, что им было тесно.

«Берта, ты где-то здесь… Да, здесь. И ты знала, что я приду сюда, и буду сломлена. И ты не оставляла мне выбора, когда говорила, что разрушить магию бутылки можно лишь счастьем. И ты так же не оставляла мне выбора, когда писала завещание… – Слеза покатилась по щеке, но Соня ее быстро смахнула. – Нет, я не плачу, это просто остатки дождя. Я очень хочу быть сильной, как ты. И хочу быть счастливой. Я не успела рассказать тебе про… Лешку Соловья. Но, наверное, ты знала и это… Обещаю, что никогда не забуду тебя. И я постараюсь не струсить».

Когда Андрей Петрович ушел, Соня подошла к Аглае и спросила:

– Где-то поблизости продаются готовые платья? Я поеду в субботу на ужин, и мне необходимо хорошо выглядеть.

* * *

Если бы меня спросили, как лучше: чтобы дорога до озера оказалась длиннее или короче, я глубоко задумалась бы над ответом.

Мы шли рядом, и наши руки иногда случайно соприкасались, приятно тревожа душу. И было чуть жаль, что поздний вечер перечеркнул краски, и жители дачного поселка давно разошлись по домам. Пусть бы весь мир увидел меня и Матвея вместе. Ну… будто мы пара, и для нас обычное дело – прогуляться к озеру.

Но, с другой стороны, приятно-волнительно идти в темноте, ныряя в льющийся от редких фонарных столбов свет. Если неловкость, а у меня ее было предостаточно, сжимает сердце, то можно попробовать спрятать ее в сумраке. И тогда движения станут более уверенными, и ты чуть сильнее начнешь размахивать рукой, желая по-хитрому увеличить количество прикосновений.

– Подальше есть песочный берег, пойдем к нему? – спросил Матвей и автоматически взял меня за локоть, потому что дорога резко пошла вниз. – Его в этом году специально для купания сделали.

– Да, давай.

Стоило нам преодолеть спуск, а затем подъем, и Матвей убрал руку.

«Вот зачем?.. – мысленно принялась ворчать я, стараясь сдержать улыбку. – Я же могу споткнуться и упасть в любой момент, абсолютно на ровном месте. Меня надо держать крепко. Категорически нельзя отпускать мой локоть».

– Если ты замерзнешь, то потом я согрею тебя горячим чаем с малиновым вареньем. Дашка обожает малину, и здесь хранятся ее несметные запасы. Она запрещает мне привозить больше двух банок за один раз. Говорит, что силы воли не хватает, и боится слопать все за неделю. – Матвей прошел по песку, шагнул в воду и добавил: – Летом вода теплая днем и ночью, и дно с этой стороны отличное, вполне можно устраивать марафонский заплыв. – Развернувшись, он устремился ко мне, расстегивая и снимая по пути рубашку. – Не трусь, я же рядом.

Пять лет назад Матвей говорил мне эти слова, и я их хорошо запомнила, потому что так приятно, когда рядом сильный человек, которому можешь доверять.

Тельняшка выручала второй раз. Я сняла брюки, оставила их на песке, расправила плечи и подошла к Матвею. Ветер скользнул по обнаженным ногам вверх и будто подтолкнул в спину.

– Я проспорила и без проблем выполню обещанное, – легко произнесла я и решительно направилась в воду.

– Удачи, дочь Нептуна, – усмехнулся Матвей, и с разбега бухнулся в озеро, обрызгав меня с головы до ног.

Терять уже было нечего, засмеявшись, скрутив волосы в жгут, я отправилась следом, и уже через мгновение плыла, нарушая покой звезд и луны на глади озера.

– Совсем не холодно.

– Я же говорил!

– А ночью купаться здорово, да?

Сделав небольшой круг, Матвей нырнул, вынырнул, убрал со лба волосы назад и выпрямился. Вода доходила ему до груди, и сейчас его и самого вполне можно было назвать Нептуном.

– Я рад, что тебе нравится. Плыви ко мне.

– Там глубоко…

– Я тебя поймаю.

Выдав несколько торопливых гребков, я вцепилась в плечо Матвея, и он сразу подхватил меня за талию.

– Если я встану, то мне будет по горлышко, – совершая странные трепыхания, пытаясь зависнуть на месте, выдохнула я и случайно глотнула воды. Тельняшка начала всплывать, и я мысленно отругала ее.

– А ты не вставай, – засмеялся Матвей и добавил: – я же держу тебя.

И я замерла, наконец-то осознав, что невесомость уже не требует опоры, она перестала быть непредсказуемой. Мои руки лежали на плечах Матвея, а его ладони замерли там, где у меня, да и у всех обыкновенных людей, начинаются ребра.

– Спасибо, – прошептала я, и пульс забился в учащенном ритме, наполняя тело томительной слабостью. Очень хотелось поднять голову, но несколько секунд я медлила, боясь увидеть выражение лица Матвея. Преодолев страх, я осторожно, лишь кончиками пальцев, погладила его шею немного выше ключицы, и…

– Динка… – выдохнул он, и сам бережно поднял мою голову за подбородок.

Озеро мгновенно показалось бескрайним, исчезли деревья, крыши домов, фонарные столбы. Взгляды встретились, и я потеряла способность двигаться.

Матвей провел большим пальцем по моим губам, его мышцы на плечах и руках стали твердеть, я почувствовала это.

«Пусть у меня будет хоть одна минута, пусть!» – обожгла мысль, и я, даже не до конца понимая ее, прижалась к телу Матвея и коснулась губами его груди. Никогда раньше мне не приходилось испытывать столь губительных чувств. А губительными они были потому, что я потеряла власть над собой, и мне хотелось превратиться в щепку, которую Матвей, точно горная река, унесет куда угодно… И, может, чем дальше, тем лучше.

Слова потерялись или заблудились, я попросту не могла говорить. И даже, если бы озеро оказалось ледяным, я бы не заметила этого.

– Динка… – повторил Матвей, приподнял меня, притянул к себе, и его губы мгновенно встретились с моими.

Горячий, нежный поцелуй отозвался дрожью во всем теле, я утонула в нахлынувших ощущениях. «Так не бывает, так не бывает…» – застучало в висках, но счастье уже окружило меня со всех сторон, и любое сомнение потерпело бы сокрушительное поражение, точно хрупкое суденышко, попавшее в шторм.

Матвей оторвался от моих губ и стал целовать шею, затем вновь вернулся к губам, и на этот раз поцелуй получился настойчивее и глубже. Затем его рука скользнула вверх к моей груди и остановилась.

«Почему? Почему? Почему?..»

Резко отстранившись, секунду помедлив, Матвей погладил меня по голове, как ребенка, и, тяжело дыша, отвернулся вправо. Будто я растворилась в воде и уже не могла представлять интереса. Будто я перестала быть Динкой и превратилась в узловатую корягу, покрытую неровными сучками. Будто последних минут нежной страсти вообще не существовало. Между нами появилась стена – толстая и шершавая…

– Пойдем, – почти спокойно сказал Матвей, глядя вдаль. – А то замерзнешь, надо было взять хотя бы полотенце.

И это был тот момент, когда я окончательно и бесповоротно почувствовала себя ненужной.

– Почему?.. – вырвался из груди еле слышный вопрос и тут же потонул в озере, не надеясь обрести ответа.

Матвей вновь посмотрел на меня. Его взгляд стал совсем другим – взглядом старшего брата, и боль сжала сердце так, что мои глаза наполнились слезами. Дернувшись, вырвавшись из слабо держащих меня рук, я ринулась к берегу с такой скоростью, что истинная дочь Нептуна умерла бы от зависти.

– Динка! – крикнул Матвей. – Остановись!

На берегу мы встали друг напротив друга, я специально вытянула руку вперед, давая понять, что не хочу никакого сближения. Но Матвей все же сделал два шага, и я увидела в темноте, как дернулась его щека.

– Не подходи…

– Динка, ну что ты, малыш… – произнес он, остановившись. – Ты неправильно меня поняла… Хотя, я не знаю, как ты меня поняла! Я очень боюсь тебя обидеть… Понимаешь? Не выдержал, набросился… Первый раз чувствую себя идиотом, который не знает, что делать…

Но я не могла его слушать. Слова Даши звенели в ушах, и я безоговорочно признавала их правоту: «У Матвея, естественно, были другие девушки, я его однажды сама в кафешке с симпатичной брюнеткой застукала. Но, одно дело погулять, а другое…»

Он и не может меня любить. Никак! Потому что в его сердце живет другая…

– Это из-за Кристины, да? – перебила я Матвея, и обняла себя за плечи, чтобы унять нервную дрожь, сотрясающую тело.

– Ты о чем? – на его лице появилось удивление, брови взлетели на лоб.

– Она для тебя много значила тогда… И сейчас значит… – сбиваясь, выпалила я, подхватила с песка брюки, но надевать их не стала. – Кристина поругалась с мужем, и у тебя появилась надежда! Но зачем было… – Дыхание перехватило, и по щекам все же потекли слезы. Я слишком долго держала в себе разрушительную ревность к Кристине. Потому что хотела, чтобы Матвей любил меня в тысячу раз сильнее! И никогда не отворачивался вот так…

– Это Дашка тебе наговорила? – Матвей издал мученический стон и покачал головой. – Старая история с Кристиной не имеет к нам никакого отношения. Она поругалась с мужем – да, приехала – да, но я лишний раз убедился в том, что чувства давно ушли, и несколько лет я попросту страдал ерундой. Я не люблю Кристину, слышишь? Не люблю. Она чуткий человек, и я готов поддержать ее в трудную минуту, я готов посочувствовать и сказать, что нужно хорошенько подумать, помириться с Пашкой и нарожать еще кучу детей. И все! – Матвей сделал один маленький шаг ко мне. – Я помню тебя маленькой, беззащитной, одинокой и брошенной отцом… Веселой девчонкой, но растерянной. И это единственный барьер, который стоит между нами. Я постоянно боюсь сделать что-то не то и тем самым обидеть тебя. И я понимаю, что слишком тороплюсь.

– Я для тебя как младшая сестра, так? – спросила я из последних сил, вытирая слезы.

– Нет, – Матвей улыбнулся. – Вспомни, что было пару минут назад, ну разве с сестрами так поступают? Если я тебя обидел, прости.

Почему я не уехала пару дней назад, когда сказка еще жила на первых страницах? Когда не родилась эта боль, а в душе парили мечты?

Я не могла поверить Матвею, он попросту пытался утешить и успокоить, потому что привык заботиться обо мне… Бабушка права, слишком много невезения в моей жизни, и не нужно придумывать себе то, чего не может быть. Замки из песка всегда смывает волной.

– Я не обижаюсь, – мотнула я головой. – Совсем не обижаюсь. Просто замерзла и пойду в дом.

Не оборачиваясь, быстрым шагом я направилась к дому. Но волнение вцепилось в меня мертвой хваткой, и правая нога стала тяжелеть, медленно, но верно превращая меня в хромую раненную утку. Попытки идти ровно не увенчались успехом, а так не хотелось показывать слабость… «Ну почему именно сейчас!», – подумала я, и попробовала идти быстрее.

– Ты ударилась?! Почему ты хромаешь?! – крикнул Матвей мне в спину и тут же оказался рядом.

– Споткнулась… – буркнула я и добавила: – Ничего страшного.

Но Матвей видимо считал иначе, он с легкостью подхватил меня на руки и понес по дороге. И, да, я сразу почувствовала себя маленькой, растерянной, беззащитной, одинокой…

– Только не сопротивляйся, – устало сказал он. – Я донесу тебя до двери и уйду к себе. Не беспокойся.

Он так и сделал. Оставшись одна в комнате, я долго слушала тишину, а потом приняла решение.

Глава 24

Петербург. Далекое прошлое…

Дом Муромовых Соне помог отыскать младший брат Аглаи. От одиннадцатилетнего мальчишки не могли укрыться никакие тайны Петербурга. Целыми днями он носился по улицам и переулкам с друзьями, пока старшие братья помогали отцу в булошной.

Это только кажется, что подняться по ступенькам, зайти в зал, поприветствовать других гостей – легко. Но это не так… Соня нарочно приехала с опозданием, чтобы смешаться с приглашенными и хотя бы ненадолго остаться незамеченной. Затеряться во время ужина не получилось бы, да и невозможно сейчас съесть хотя бы крошку хлеба.

В каждом полноватом мужчине виделся Николай Степанович.

В каждой светловолосой девушке – Оля.

Но Лешку Соловья Соня не спутала бы ни с кем. Сердце звало и боялось одновременно.

«Я здесь не лишняя, меня же пригласили», – успокаивала она себя, и осторожно двигалась вдоль стены за спинами гостей.

Дом Муромовых очень походил на дом Николая Степановича, здесь так же присутствовала сдержанность, и в обстановке преобладали коричневые и серые тона. Но Лев Григорьевич явно увлекался живописью, столько картин видеть сразу не приходилось.

Гостей было много, большую часть приглашенных Соня никогда не встречала, и от этого становилось легче. Ужин остался позади, непринужденные беседы текли плавно, танцы постепенно притягивали пары. Дальняя часть зала, где располагались музыканты, собрала молодежь, здесь царила более оживленная атмосфера и часто слышался смех.

Выбрав место около группы зеленых кресел, на которых удобно расположились трое пожилых мужчин в мундирах, Соня остановилась. Сейчас ее закрывали две дамы в пышных платья, и можно было немного передохнуть от сильных волнений, и решить, как поступить дальше.

Подойти к Николаю Степановичу и поздороваться? Но что он скажет…

Подойти к Оле? Но зачем…

– Не оборачивайся, – раздался за спиной голос Соловья, и Соня вздрогнула от неожиданности.

– Ты… – выдохнула она и сначала улыбнулась, а потом сжала губы, пытаясь побороть навалившийся страх.

– Николай Степанович сказал: ты надолго уехала к тетке в Калугу. Но вот почему-то я не поверил. – Он усмехнулся. – Абакумов просто не знает, что мы жили на одном чердаке, и мне известно, что никакой тетки у тебя нет.

Соня угадала улыбку Соловья, и сразу стало легче. Он попросил не оборачиваться – и хорошо, душе требовались секунды, минуты, чтобы хоть немного успокоиться. Наверное, Лешка сделал бесшумный шаг и подошел ближе, потому что шею коснулось его дыхание. Или показалось?..

– Мне не разрешили приехать, – честно призналась Соня.

– Я бы уже завтра отправился тебя искать.

– Правда?

– Никогда не сомневайся во мне.

Глаза предательски защипали, но Соня прогнала слезы.

– А где сейчас Николай Степанович и Оля? – спросила она.

– Напротив, но значительно правее тебя. Там, где пейзаж с маками. Почему тебе не разрешили приехать к нам, и зачем эта выдумка про Калугу?

– Не знаю… – торопливо ответила Соня, и мгновенно угадала, что Лешка ей не поверит.

– Уверен, ты знаешь, – просто сказал он. – Но я не стану настаивать, давай сделаем так: потом ты обязательно мне все расскажешь. Договорились?

– Да.

– Обернись, уже можно.

Обернувшись, Соня поняла, отчего Лешка попросил не делать этого сразу. Он сбрил бороду, и сейчас широко улыбался, получая удовольствие от выражения ее лица. Как же он теперь походил на того Соловья… На того, который рассказывал страшные истории на чердаке Прохора, отстаивал уличные законы и шептал: «Не вздумай хорошо петь. Кто их знает…»

– Ты сбрил бороду, – выдохнула Соня.

– Приятно, что ты заметила.

Она подняла руку, желая коснуться щеки Соловья, но вовремя вспомнила: подобные поступки неприемлемы на светских ужинах. Рука опустилась, улыбка тронула губы.

– Я бесконечно соскучилась по тебе, – прошептала Соня, чувствуя, как щеки краснеют. – И я скучала долгие годы… – Она замолчала не в силах продолжить, но потом все же добавила: – Николай Степанович не хотел, чтобы мы виделись, он против нашего… сближения. И поэтому не разрешил…

Лешка Соловей. Алексей Муромов. Он хорошо помнил тот день, когда Петька съел всю гущу из тарелки Сони, и как она бесстрашно бросилась защищать своего обидчика. «Не бей его! Слышишь?! Не бей!» На чердаке Прохора, готовясь к боли, она тоже судорожно вздохнула. То был другой мир, где ей – маленькой, худенькой, беззащитной, надо было учиться выживать. Лешка еще хорошо помнил, как поднял кулак, готовясь ударить, и замер, встретив взгляд больших, переполненных испугом серо-голубых глаз.

Сейчас она смотрела точно так же… Инстинктивно ожидая удара.

Лешка прищурился. Он никогда не причинит ей боль, и разорвет на части любого, кто посмеет обидеть. Когда Абакумов сказал, что Соня уехала, этот званный вечер мгновенно стал пустым, и как раздражало то, что нужно отложить расспросы. «Где она? Где?!» – стучало в висках. Лешка при первой же возможности отвел в сторону деда и сказал: «Прошу, узнай, где Соня. Иначе я вспомню свои беспутные годы, и поговорю с Николаем Степановичем по-другому. У нее нет тетки в Калуге». Глаза Льва Григорьевича сверкнули, и он с усмешкой ответил: «Уж не влюбился ли ты, мой мальчик? Если так, то борись до конца. А я тебе помогу».

В гостях у графини Платоновой, Лешка не смешал Александра с пылью только потому, что боялся напугать Соню еще больше. Он знал: остановиться будет трудно… Но эта скотина уже утром пересчитывала ребра и мчалась обратно в Москву. Жалкий, ничтожный трус.

А на чердаке пришлось молить силу воли, чтобы не подвела, не отступила. Соня совсем близко. Маленькая птичка, которую так хочется прижать и не отпускать…

– Я уже терял тебя, и это не должно повториться. – Лешка улыбнулся тепло и взял Соню за руку. – Я хочу, чтобы всю оставшуюся жизнь ты была рядом. Обещаю, я сделаю все для твоего счастья. Позволь мне это, просто скажи: «Да».

Музыка взвилась к потолку и стремительно полетела по кругу, цепляясь за рамы картин, спинки стульев, бокалы, кружева юбок… Соня сжала пальцы Соловья и почувствовала, как душу переполняет неведомая трепетная радость. И это были новые ощущения: зовущие, рождающие желания, обещающие спасение от всех бед.

– Да, – ответила Соня. – Да.

– Поверь, сейчас ты сделала меня самым счастливым на свете. – Лешка посмотрел в сторону Николая Степановича и Оли, затем отыскал взглядом деда и добавил: – Насколько я разбираюсь в светской жизни, сложные вопросы решаются куда быстрее, если их подкрепить самым обыкновенным скандалом. Доверься мне, хорошо?

Соня доверилась бы Лешке Соловью даже на краю пропасти, и когда он потянул ее к центру зала, она пошла, не раздумывая, боясь только одного: что он сейчас отпустит ее руку, и тепло растворится бесследно.

– Мы будем танцевать? – спросила она.

– Да, ты же обещала мне пять танцев, – весело ответил Соловей, обернувшись.

Теперь присутствие Сони перестало быть тайным, ее больше не загораживали дамы в пышных платьях. Уже через несколько секунд она встретила удивленный и растерянный взгляд Николая Степановича. Но поздно… Вчера Соня отнесла ювелиру Ивану Литке пару туфель Берты, и сейчас на ней было светлое бирюзовое платье с маленькими белыми розами на плечах и по подолу. Она уже не была одинокой, несчастной, незащищенной… Она следовала за тем, кого любит.

– Иди ко мне, – сказал Лешка, и притянул Соню к себе.

Они не заняли одну из свободных позиций в большом общем круге, а встали в центре, привлекая всеобщее внимание. Музыка стихла, а затем зазвучала, изменив тон на более мягкий. Она стала трогательной, нежной и попросила медленных плавных кружений, от которых волнуется сердце и розовеют щеки.

Соня положила руку на плечо Соловью, и они сделала два синхронных шага сначала вправо, затем влево. Поворот, еще поворот, вперед, назад, остановка…

Взгляд Лешки проникал в душу, ласкал, просил, обещал и не отпускал. Соня поняла, что сейчас произойдет, и робко улыбнулась. Но затем смущение ушло, растворилось, оставив после себя легкость, ту самую, которая позволяет забыть тревоги и воспарить над всеми.

– Готова? – тихо спросил Лешка.

– Да.

Соловей прижал Соню к себе, сначала коснулся белых роз на ее плече, потом поднял руку выше и погладил щеку. Он медлил лишь секунду, будто хотел хорошенько запомнить этот момент, а потом наклонил голову. Рыжая челка съехала на лоб, глаза заискрились.

Губы коснулись губ, сила перемешалась с нежностью, и Соня крепче прильнула к Соловью, ловя его горячее дыхание, утопая в собственных чувствах. Слабость пронеслась по телу, и она была столь приятной и желанной, что захотелось отдаться ей немедленно: пусть унесет как можно дальше, где не кружатся пары, не звенят бокалы, где нет гостей…

«Я счастлива… Как же я счастлива…»

Но пары уже и не кружились, они замерли. Лешка чуть отпустил Соню, проложил дорожку поцелуев от губ к виску и прошептал:

– Ты моя, никому не отдам.

Взгляд Сони полетел по залу, он выхватывал изумленные и даже шокированные лица, но происходящее вокруг не имело значения.

Оля стояла, сжав кулаки, сморщившись. Ее глаза источали отчаяние и злобу. «Нет, нет, нет!» – будто кричала она.

Бледный Николай Степанович явно не мог поверить в увиденное.

Лев Григорьевич победно улыбался, будто только что он сам одержал победу на всех фронтах любви: «Ай, да молодец! Весь в меня!»

Впечатлений было слишком много, Соня закрыла глаза, и там, в темноте, неожиданно вспыхнул свет, и появился нечеткий силуэт девушки с прямыми каштановыми волосами. Незнакомка уходила – легко и солнечно, будто никогда и не было печали в ее глазах. Она наконец-то устремлялась в другую жизнь. В свою.

– Я счастлива, – уже вслух произнесла Соня и встретила теплый взгляд Соловья.

– Я прослежу, чтобы так было всегда, – ответил он и вновь притянул ее к себе.

* * *

Бессонница кружила над кроватью до утра, изредка отходя в сторону, а потом возвращаясь обратно. Свернувшись калачиком, натянув одеяло до подбородка, я лежала в обнимку с пузатой зеленой бутылкой и пыталась разобраться в мыслях и чувствах. Не должно быть так, что ты любишь, а тебя нет… Вернее, в этом случае я не могу согласиться на меньшее. Мое сердце попросту не выдержит столько боли. Нужно уехать с первой утренней электричкой, и дома, в Москве, все забудется и пройдет.

– Я тебя опять поставлю на подоконник, – пообещала я бутылке и шмыгнула носом. – Хотя… тогда ничего не забудется…

Я вспоминала наше знакомство с Матвеем, и то, как он отправился в ресторан к Кристине, и как пошел и сел рядом с ней и Павлом, оставив меня с другими гостями, и как переживал, и как выпил лишнего… Картинки сменялись одна другую, и были они настолько яркими, что в семь утра я собралась быстро, вышла из домика, плотно закрыла дверь и направилась к краю поселка, где вызвала такси.

На станции я купила билет и устроилась на короткой рыжей скамейке перрона. Однако сидеть долго не получилось, неведомая сила подняла меня и, поселив в душе еще больший непокой, заставила шагать туда-сюда. Вот только этот непокой имел другие очертания и оттенки… Я почувствовала, как теплеет в груди, будто где-то там, глубоко, под многочисленными слоями времени и памяти, тают внушительные вековые ледники.

И почему-то так сильно они растаяли, что вода брызнула из глаз.

«Да знаю я, знаю, что это слезы…»

Закрыв рот ладонью, стараясь не разрыдаться в голос, я сунула свободную руку в сумку и достала мобильный. Стресс, тянувшийся со вчерашнего вечера, прошел, и, видимо, теперь из меня всхлипами и солеными ручьями выходила щедро накопившаяся боль. Лет за пять накопившаяся.

Я не могу без Матвея, и я не хочу садиться в электричку и мчаться в Москву. Без него. Кожа и сейчас помнит каждое прикосновение, сердце готово все отдать за возможность оказаться рядом.

Отношения с отцом…

Недавняя история с Димой…

Да, вот такие примеры у меня перед глазами.

Наверное, я не умею доверять мужчинам, и, в моем тяжелейшем случае, этому необходимо учиться. Слова Матвея закружились в душе, и я принялась повторять их мысленно, жалея о побеге.

«Она поругалась с мужем – да, приехала – да, но я лишний раз убедился в том, что чувства давно ушли, и несколько лет я попросту страдал ерундой. Я не люблю Кристину, слышишь?»

– Похоже, теперь слышу, – прошептала я и вытерла последние слезы.

Спасибо Даше за номер Матвея… Сделав глубокий вдох и выдох, я торопливо написала сообщение: «Я очень хочу вернуться. Забери меня, пожалуйста, со станции», и, раздумывая лишь мгновение, отправила его. Оставалось надеяться, что Матвей уже проснулся, связь не подведет, и два отчаянных предложения будут прочитаны скоро.

– Обернись, – услышала я за спиной знакомый голос, вздрогнула от неожиданности и развернулась.

Матвей смотрел на меня спокойно, будто вчера мы и не поругались. В светлых потертых джинсах и широкой серой рубашке на выпуск, застегнутой лишь на три пуговицы посередине, он выглядел свободно, с той долей небрежности, которая мне всегда нравилась.

– Я написала тебе сообщение…

– Расскажешь, о чем?

– Наверное, это уже не важно, – выдохнула я и поймала в глазах Матвея добрые смешинки. Скорее всего, я вчера сошла с ума. И сегодня утром тоже. Иначе как еще объяснить купленный билет на электричку?

– Динка, иди ко мне, – сказал Матвей и протянул руку ладонью вверх, будто я была маленькой пугливой птичкой. И этой недоверчивой пичуге лучше сразу показать искренность чувств. – Все, что я сказал – правда…

Но я не дала договорить Матвею, я бросилась к нему, обвила шею руками и уткнулась лицом в его каменную грудь.

– Спасибо, что ты приехал. Спасибо…

– Не успел бы на станцию, рванул бы за тобой в Москву. Проснулся, а тебя нет… – Он отлепил меня от себя и осторожно поцеловал в губы. – Динка, я как только тебя увидел, так пропал, понимаешь? И ты не представляешь, как тяжело сдерживать себя каждую минуту, боясь тебя обидеть. Ты выросла, но в твоих глазах была все та же растерянность, что и пять лет назад. Я не хотел торопиться. А вчера понял, еще секунда – и уже не остановлюсь…

Я прижалась крепче и закрыла глаза, жадно впитывая мгновения и стук сердца Матвея. Как же хорошо…

«– То есть из-за этого на меня и валятся несчастья? А это получится исправить? Противоядие есть?

– Есть. Но оно находится в чужих руках, и от тебя мало что зависит».

Слова цыганки Элины я, конечно, не забыла. И теперь я знала, в чьих руках противоядие… В руках Матвея. И вот так получается, что с сегодняшнего дня они вовсе не чужие. Они самые родные.

– Я счастлива, – прошептала я, улыбаясь.

– Я прослежу, чтобы так было всегда, – ответил Матвей и погладил меня по голове вовсе не как младшую сестру. А как самую лучшую девчонку на свете!

Эпилог

Петербург. Далекое прошлое…

Отчего-то Аглае было страшно открывать синюю коробку с туфлями, и она не торопилась с этим. Но нельзя же пренебрежительно относиться к завещанию и последнему желанию Берты. Тем более, что старой хозяйки не хватает, в магазине певчих птиц все напоминает о ней.

Почистив клетки, убрав разлетевшиеся перья и пух, Аглая заварила чай с мятой и поднялась на второй этаж. Сегодня торговля будет плохой, с ночи льет дождь. Правда, к утру он стал значительно тише, но птиц не любят покупать в такую погоду, даже если очень хочется заполучить яркого поющего кенара.

Коробка уже несколько дней стояла на стопке толстенных книг. И Аглая сначала смахнула указательным пальцем недавнюю пыль с корешка одной из них, затем помедлила, сняла серую крышку и отложила ее в сторону.

Туфли, оставленные Бертой, были большие и старые, стоптанные, потрепанные временем. Пряжки давно потеряли блеск, темно зеленая ткань в некоторых местах разлохматилась. Ничто не украшало их.

Вынув сначала одну туфлю, потом другую, Аглая наклонила голову набок и простояла так некоторое время, пытаясь вспомнить: надевала их когда-нибудь Берта или нет? Но память не дала точного ответа, старая хозяйка магазина любила исключительно красивые туфли, особенные. Так интересно было на них смотреть! Вот только последнее время у Берты болели ноги, и она редко надевала узкую обувь.

На дне коробки лежала записка, и Аглая поспешила ее прочитать.

«Надень туфли и подойди к окну».

– Хорошо, – сказала она, будто Берта стояла рядом и могла ее слышать.

Размер не подошел, но все же туфли были не слишком велики и вполне удобны. Расправив юбку, убрав за ухо светлую прядь волос, Аглая подошла к окну. Странно, что Берта попросила ее об этом.

Прохладное утро, растянувшиеся по небу тучи, мокрая улица, редкие прохожие…

Она не сразу поняла, что картинка меняется. Люди невероятным, непостижимым образом превращаются в вытянутые сосуды, наполненные белым и черным светом. Добром и злом. Нет, это не раскрашены в разные цвета души, это судьбы – у каждого своя, короткая или длинная. Кто-то получит счастья в избытке, кого-то ждут радости и горести в равной степени, а кто-то идет по улице весь темный, и лишь там, где сердце – светло, и бьется за завтрашний день отчаянная надежда.

Разве это справедливо?

Аглая приложила руку к оконному стеклу и замерла, глядя на моросящий дождь. Она почти сразу почувствовала, как тепло ладони смешивается с холодом улицы, устанавливая пока хоть и маленькое, но равновесие.

Испугавшись новых ощущений, Аглая отдернула руку и сразу посмотрела на маленькую девочку-беспризорницу, бегущую вдоль серого дома напротив. Так мало белого, и столь много черного…

– Берта, что ты хотела мне сказать? Я могу это исправить?

Content

Климова Юлия Владимировна Дом певчих птиц

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог