Николай Надеждин

Искры Божьего света. Из европейских впечатлений

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

На обложке:

Иоганн Генрих Блейлер-младший, «Изола Белла», 1837 г.

Составление

Маргарита Бирюкова, Михаил Талалай

Научная редакция

Михаил Талалай

© М. Г. Талалай, составление, научная редакция, статья, 2025

© М. А. Бирюкова, составление, подготовка текста, 2025

© Издательство «Алетейя» (СПб.),2025

Николай Иванович Надеждин

(с. Нижний Белоомут, 1804 – Санкт-Петербург, 1856)

I. Франция

Впечатления Парижа

Выдержки из дорожных впечатлений[1]

1.

«Я во Франции – я еду в Париж – я скоро буду в Париже?» – вот что твердил я беспрестанно, про себя и почти вслух, бродя по узким, кривым старонемецким улицам Страсбурга. Надо сказать, переход от Германии к Франции, несмотря на заветную черту Рейна, совсем не так обрывист и крут, как например в Швейцарии, где один снежный гребень делит окончательно два или три народа, где, сказав поутру на прощанье: «Guten Morgen!», к обеду, часов через шесть ходьбы, слышишь вдруг: «Bonjour!», или «Buono giorno!». С плоской западной стороны Франция бросается в глаза не тотчас по переезде Рейна.

Известно, что Эльзас, составляющий ее Рейнские департаменты, есть старинное достояние Германии, оторванное от прежней Священной империи весьма недавно, в блестящую эпоху завоеваний Людовика XIV. И хотя с тех пор прошло уже более века, хотя узы, соединяющие Эльзас с Францией, сохранились неприкосновенными при всех переворотах и бурях, физиономия его остается поныне тою же, тевтоническою! Особенно Страсбург, столица Рейнской Франции, с немецким именем сохраняет неизгладимые черты немецкого происхождения.

Его дивная колокольня, исполинское дитя искусства, рожденного и взлелеянного германским гением, из глубины облаков, пронзаемых ее неустрашимой стрелою, братски переглядывается с готическими замками, венчающими хребет Шварцвальда. Все прочие здания, церкви и дома, за исключением немногих вновь построенных, смотрят по-немецки. На улицах простодушная германская флегма мешается с французской веселой живостью; вывески и афиши пестреют двуязычными буквами; даже журналы делятся на два столбца: немецкий и французский. Но со всем тем, я уже чувствовал себя во Франции. Я слышал ее язык, эту заповедную святыню наших гостиных, эту привилегированную вывеску нашей образованности, это исключительное достояние нашего высшего общества, слышал на улицах и площадях, из уст кучеров и торговок. Мое грубое ухо не различало оттенков эльзасского произношения, которое дерет слух парижан, но у нас, не для одного меня, показалось бы очаровательной музыкой, возбудило бы тайный стыд и глубокую зависть. И когда, в первый вечер по приезде моем в Страсбург, горничная, явясь убирать мою комнату, заговорила со мной по-французски (да как еще по-французски, не хуже наших образованных барышень с двумястами душ приданого!), признаюсь, я испытал какое-то особенное чувство приятного удивления. Я понял, что нахожусь наконец в той дивной земле, где, как говаривали некогда с простодушным восхищением наши деды, образованность так велика, что и крестьяне говорят по-французски!

Но шутки в сторону, тем более что эти шутки так уже стары, истасканы, и я сам повторяю их по преданию. Говоря серьезно, чувство, испытанное мной при первом шаге на французскую землю, сопровождалось волнением. Сердце билось сильно, кровь обращалась быстрее. Наконец, я во Франции! Сколько нового, занимательного, тревожного, раздражительного заключается в этом чувстве для каждого европейского путешественника, тем более для пришельца из отдаленных краев севера!

Я никогда не был галломаном, никогда не боготворил Франции со слепым суеверием, но, признаюсь, из всех европейских стран, Франция предпочтительно влекла мое любопытство. Не она ли, в продолжение почти двух веков, утвердила за собой честь законодательницы просвещения, образованности, вкуса? Не ее ли считают все средоточием и горнилом европейской жизни? Не она ли, на нашей памяти, угрожала сделаться столицей, митрополией Европы во всех отношениях? Не она ли блеснула всему миру исполинским величием Наполеона? Не она ли и теперь, посредством своего всеобщего языка, раздает венки, подписывает окончательно дипломы всякой европейской знаменитости? Но я был во Франции, и не видал еще Франции!

Франция вся в Париже: там ее центр, ее жизнь, ее бытие; там проповедуют Гизо[2] и Тьеры[3], там живут Бальзаки и Гюго; там кипят все идеи, оттуда разносятся листки, волнующие Европу и новым проблеском гениальной мысли, и новым порывом к усовершенствованию, к развитию жизни, и новым изобретением головной прически… Итак в Париж, в Париж! Прощай знаменитая колокольня, прощайте берега Рейна, прощай Страсбург! Где контора дилижансов?

По законам Франции, у меня отобрали в Страсбурге русский паспорт и снабдили французским от имени Людовика-Филиппа, короля французов, где тщательно означили мое происхождение, звание, ремесло, цель путешествия, и сверх того описали подробно наружные приметы, даже привели рост мой в число метров и сантиметров, разумеется, по глазомеру. Русский паспорт отправлен был в Париж, где я должен был получить его обратно. Вообще французское правительство довольно строго относительно путешественников: надо непременно, чтоб паспорт ваш получил визу ближайшего французского посланника или по крайней мере консула, иначе вас не перепустят через Рейн; потом, тройной оплот неумолимых таможенных застав, неприятельски разрушающих порядок ваших чемоданов; затем, на расстоянии четырехсот верст, три или четыре раза осмотр паспорта, довольно суровый, хотя и с прибавлением безотлучной черты французской вежливости «S’il vous plait, monsieur!». Я выехал из Страсбурга в девять часов утра. Гладкое шоссе, обсаженное с обеих сторон густыми ореховыми деревьями, вилось по прекрасной равнине, покрытой роскошно возделанными полями, усеянной милыми деревеньками. Дилижанс ехал скоро, верст семь наших в час, и я проехал городок Васселону, не имев времени взглянуть на бумажные фабрики и мраморные ломни, которыми он славится в французской статистике. В Саверне, порядочном городке с под-префектурою, трибуналом и коллегией, я увидел себя у подошвы Вожских гор, цепь которых тянется от юга к северу, по направлению Рейна, почти параллельно Шварцвальду. Здесь много остатков тевтонической древности; особенно замечательны палаты древних епископов, обращенные в казармы. Французское самолюбие, вошедшее в пословицу, видит в новом дворце савернском сходство, даже соперничество со знаменитым Вильгельмсгёэ Касселя; я, признаюсь, ничего не заметил.

Въезд на гору, начинающийся почти при выезде из Саверна, в свое время считался дивом инженерного искусства: дорога проведена нечувствительно поднимающеюся спиралью, и патриотическая гордость французских дам воздвигла хотя не прочный, но блистательный памятник этому чуду, выдумав моду убирать голову жемчугом в форме савернского спирального шоссе, что и известно в летописях парижских мод под именем coiffure a la Saverne[4]. С вершины горы я отдал прощальный взгляд Рейну, Шварцвальду, виднеющемуся вдали, и Страсбургской колокольне, рисующейся на его сизом грунте: вид прелестный!

Крепость Фальсбург, укрепленная знаменитым Вобаном[5], приветствовала меня от имени департамента Мёрты, к которому принадлежит. В Саррбурге, где ожидал нас обед, меня потчевали французским народным кушаньем, которым англичане так дразнят своих соседей – лягушечьим фрикасе, от которого я, как православный русский, разумеется, оградился крестным знамением. Это был последний «бург» напоминающий своим характеристическим окончанием Германию: через станцию зазвучали имена уже чисто французские; я въехал в Лоррень или старинную Лотарингию. Люневиль напомнил мне известный договор, заключенный первым консулом Бонапартом с императором Австрийским, урожденным герцогом Лотарингским. Домбаль привел на память имя, так знакомое сельским хозяевам; но, к сожалению, я не мог видеть Ровиля, святилища современной агрономии, который лежит несколько в стороне от большой дороги.

Поздно приехал я в Нанси, где дилижанс должен был остановиться на несколько часов. Это был первый значительный город Франции, мною увиденный. Здесь была некогда столица Станислава Лещинского, возведенного на трон польский рукою Карла XII и два раза низвергнутого Петром Великим – Станислава, дочь которого из скромной изгнанницы, метившей белье и державшей счет столовой посуде, сделалась королевой Франции, женою Людовика XV. Прах его покоится здесь же под мавзолеем Жирардона[6], а память доныне хранится в устах народа, несмотря на перевороты, отодвинувшие так далеко прошедшее от настоящего. Нанси теперь главный город департамента Мёрты; он имеет прекрасную физиономию, выстроен правильно и изящно. Я ходил по нему при свете луны, окруженный фантастическими тенями.

Утро застало меня под стенами Туля, орошаемого Мозелью; знаменитый Вестфальский мир, положивший первые основания европейскому равновесию, здесь поставил межу Франции. Спутник, присевший к нам здесь в дилижанс, объявил, что недалеко отсюда Вокулёр[7], где поэтическая Жанна д’Арк начала некогда свое поприще в скромном звании трактирной служанки, но я напрасно искал его глазами за холмами приближающейся Шампани. В полдень, к обеду (надо заметить, что во французских дилижансах относительно обедов нет той строгой, точной дисциплины, как в немецких; всё зависит от деспотического самовластия кондуктора) мы приехали в Бар-лё-Дюк, главный город департамента Мёзы. Местоположение очень милое, по уступам горы, в виде амфитеатра. Мне предлагали посмотреть на любопытнейшую редкость города – труп, источенный червями, который, говорят, сделан с особенным искусством: но церковь св. Петра, где хранится это диво, находится в верхней части города, и мне не захотелось лезть туда, особенно в полуденный зной.

В Сен-Дизье увидел я Марну, в ее верховье, но уже судоходную; берега ее покрыты лесом. Витри на Марне или Витри-лё-Франсуа, городок прекрасной наружности, напомнил мне своим именем последнего венчанного рыцаря на троне Франции, короля Франциска I, который был его основателем. Между тем наступила другая ночь, под покровом которой въехали мы в Шалон на Марне, древние Каталауны римской Галлии. Дилижанс наш был наполнен веселою толпой молодых французов, ехавших из Витри провесть следующий воскресный день в столице департамента Марны. Шалон довольно большой город; замечателен его древний готический собор с двумя башнями, великолепным порталем и расписными окнами XVI века; дома частью деревянные, что большая редкость во Франции, частью из мелового камня.

По несчастью, я проехал Эперне, родник шампанского, ночью, и потому ничего не могу сказать о вкусе божественной влаги в месте ее рождения. Поутру, в Шато-Тьерри, древнем Castellum Theodorici, ныне подпрефектурном городке департамента Эни, я отдал поклонение статуе Ла Фонтена[8], которого здесь родина. В Ферте-су-Жуарр мне показывали издали замок, где Людовик XVI останавливался, возвращаясь из рокового Варенна[9]. Здесь уже департамент Сены и Марны. Около полудня возник перед нами древний собор Мо, святительская кафедра великого Боссюэта[10]. Французы весьма признательны к представителям своей народной славы: Мо дышит памятью знаменитого пастыря. В соборе его гроб, окруженный благоговением; в епископском саду воздвигнута статуя художником Риттиелем; там показывают, как святыню, аллею из тисов, под сенью которой великий муж обдумывал свои высокие создания. Мо составляет последнюю границу провинциальной Франции; за ним начинаются окрестности столицы – Подпарижье, если можно так выразиться.

Скоро зазвучало в ушах моих имя Ренеи. Где ж этот телеграф, внушивший одну из трогательнейших повестей одному из пустозвоннейших писателей юной Франции[11]? Потом Ливри – Виль-Паризи – и наконец Бонди, последняя станция перед Парижем! Оставалось только два лье[12] до края желаний… Признаюсь, я едва вспомнил, что вижу то самое Бонди, где некогда совершилась трагическая история Обриевой собаки, источник стольких слез для наших театров[13]. Я был весь проникнут, подавлен близостью Парижа. Площадь пестрела омнибусами с волшебной надписью: «от Парижа до Бонди – от Бонди до Парижа». По несчастью, кондуктор дилижанса вздумал не менять лошадей на этой станции; я было обрадовался такой мере. Но это еще более нас задержало; конюха вышли обмывать морды и ноги лошадям, хотя они проехали только одну французскую почту – по-русски верст десять. Сердце рвалось от нетерпения. Вот двинулись, вот поехали.

– Это Париж? – спросил я своего спутника, весьма неразговорчивого эльзасца, завидев на высоте влево прекрасное здание.

– Нет! Это замок Роменвиль!

– Так вот он! – вскричал я, увидев широкую улицу, наполненную народом, при въезде которой стояли род триумфальных деревянных ворот, приготовленных для какой-то иллюминации.

– Нет! Это деревня Пантен!

На улице кипели толпы, гремела музыка. То был народный праздник. Вообще воскресные дни летних месяцев посвящены народным празднествам в окрестностях Парижа; каждая деревня имеет свою очередь, установленную вековым обычаем. Но иллюминация была приготовлена не для этого праздника; это были остатки приготовлений к июльскому торжеству, остановленному ужасным злодеянием Фиески[14].

– Где ж Париж? – спросил я уныло, выехав из Пантена.

Эльзасец промолчал несколько минут и вдруг разрешился протяжным звуком:

– Voila la barriere![15]

Признаюсь, все мечты мои разлетелись в прах при этом слове. Перед нами открылась улица, загороженная решетчатыми воротами, которые в европейских городах заменяют наши рогатки. Эта улица показалась мне гораздо теснее и хуже пантенской. Но то был действительно Париж, столица Франции!

Неизвестный художник. Сен-Мартенские ворота, вход русских войска в Париж 31 марта 1814 г.

Нас спросили, не везем ли мы чего, подлежащего городской пошлине, то есть съестных припасов, вин и т. п. Отрицательный ответ кондуктора отворил свободный въезд в ворота… Так вот я и в Париже! Направо увидел я великолепное здание, примыкающее к заставе. Это водохранилище Вильетское, звено, соединяющее каналы Сен-Дени и Сен-Мартен, посредством которых лука, описываемая Сеною под Парижем, значительно сокращается для судоходства, пристань знаменитого канала Урк, и запас вод для столицы. Парижане, для которых нет полезного без приятного, летом сбираются сюда на купанье, а зимой кататься на коньках. Влево возвышалась на отдаленном горизонте какая-то огромная церковь; после узнал я, что это был знаменитый Пантеон.

Но мне было не до расспросов; я жадно смотрел вперед. На углах переулков, примыкавших к нашей дороге, я читал крупную надпись: «Улица предместья Сен-Мартен». Предместье Сен-Мартен! Кто не знает этого имени, кто не бывал воображением в этом предместии с Бальзаком, с Жуй[16], со всею фалангою ста одного чичероне? Право, мне самому это предместье было знакомее Замоскворечья! Но где ж, однако, Париж? Чем это предместье отличается от нашей Таганки, Рогожской? Дома, правда, все каменные, в несколько этажей – но такие грязные, такие уродливые! Народу много, очень много, но на Тверской и Покровке у нас не меньше; только что на улице не видно русских бород – да и то неправда! Мелькает и это почтенное украшение на устах многих, вероятно, последователей отца Анфантеня[17] или питомцев Юной Франции[18]!

Утомленный однообразием, не представлявшим ничего особенного, ничего оригинального, я хотел было махнуть уже рукой и сказать: «Славны бубны за горами!», как Сен-Мартенские ворота (Porte St. Martin) стали поперек дороги. Эти ворота сами в себе не имеют ничего особенно замечательного. Но ими кончилось предместье; за ними начался Париж. Сцена совершенно переменилась! Мы проехали между бульварами Сен-Мартен-ским и Тамильским. Меня вдруг ослепило и оглушило… Вот настоящий Париж! Вот это чудовище, так прекрасно изображенное Бальзаком; до тех пор мы тащились по его хвосту, теперь только попали в самую пасть!

Да! Это Париж! Чем более погружался я в его внутренность, тем живее испытывал то состояние, которое мы русские так живописно называем «зажорой». В самом деле, меня зажрало в полном смысле; вскоре потерял я способность различать подробности; шум, гам, крик, теснота, чуть не давка на улицах; всё кипит, всё толчется взад и вперед; пестрота невообразимая! Право, настоящий Содом и Гомор! Я помню только, что проехал мимо ворот Сен-Дени, видел конную статую Людовика XIV на площади Побед[19] – и только!

Наконец дилижанс повернул в ворота огромного дома, и я увидел себя на большом круглом дворе. Мне всунули в руку билетец, подхватили чемодан мой на плеча; и прежде, чем я опомнился, я уже был водворен в гостинице Орлеанской, на улице Сент-Оноре, в доме дилижансов Лаффита, Гальяра и комп.[20]

Так въехал я в Париж, проехал половину Парижа, и не имел никакого понятия о Париже, кроме самого смутного, самого хаотического впечатления! В этом отношении, Париж не имеет той выгоды, чтобы с первого взгляда производить какое-нибудь цельное, определенное впечатление, по крайней мере своей наружностью. Он лежит в такой яме, что его с приезда почти ниоткуда не видно. Да и вообще, нет таких точек зрения, с которых бы он представлялся в живописной панораме, как например Москва с Воробьевых гор или с Ивана Великого, как Вена с Каленберга или со Стефановской башни. Ознакомясь с его подробностями, я хотел доставить себе удовольствие окинуть его в целости, одним взглядом. Я всходил на Нотр-Дамскую башню, на купол Пантеона, был на Монмартре, на кладбище Отца Лашеза[21], и признаюсь, нигде впечатление не соответствовало моим ожиданиям.

Виктор Адам. Перевозки Лаффита, Гальяра и комп., 1842 г.

Башни Нотр-Дамские владычествуют над правым берегом Сены, но их подавляет правая сторона, особенно гора Св. Женевьевы, увенчанная Пантеоном. Я входил на одну из этих башен (другая, украшенная трехцветным флагом, заперта для посетителей), входил с «Notre-Dame de Paris» в руке; мне хотелось под руководством Гюго пронестись au vol d’oiseau[22] над дивным городом. Но я видел только безобразную громаду зданий, давящих друг друга своими черепичными кровлями. Течение Сены, посреди которой возвышается Нотр-Дамский собор, представляет некоторую перспективу. Только эта Сена – позор Парижа! Вы не можете вообразить, как дрянна, как ничтожна эта река, особенно середи Парижа. Шириною не больше нашей Москвы-реки, она даже не имеет того преимущества крутобережности, которое дает нашему Кремлю такую очаровательную прелесть. Беспрестанные отмели, высовываясь из плоских берегов длинными желто-серыми языками, застилают ее поверхность, и без того слишком некрасивую, мутную и грязную. Великолепные мосты только что давят ее; огромные здания с обоих берегов так теснят бедную, что она кажется жалкой канавой. Одним словом: вид Парижа с Нотр-Дамской башни, при всем моем уважении к таланту Гюго, не представляет решительно ничего живописного, ничего поэтического.

Томас Гёртин. Вид Пантеона, 1803 г.

С фонаря Пантеона еще хуже. Это огромное по высоте своей здание (249 футов 4 дюйма до верхушки фонаря) стоит на возвышеннейшем месте Парижа, что естественно уменьшает все размеры, сливает все подробности в неразличимую массу. Париж представляется оттуда грудой камней, из которой кое-где высовываются башни старинных и куполы новых церквей, как вехи на межуемой пустоши. Никакого определенного облика, никакой панорамы!

С вершины Монмартра (Buttes Montmartre), откуда русские пушки разгромили последние подопоры Наполеонова престола, Париж виден в ширину, en face[23], если можно так выразиться. Но и здесь впечатление его совсем не живописно. Во-первых, его не видно вполне: взор переносится через ближние кварталы, которые кажутся построенными на дне глубокой пропасти; многие части, направо и налево, маскируются изгибами горы. Во-вторых, то, что и видно, видно слишком издалека, следовательно, сливается для взора.

Лучше всех вид с кладбища Отца Лашеза, особенно с террасы, где стоит кладбищенская часовня. Париж виден отсюда в длину, в профиль. Взор простирается беспрепятственно, верст на семь русскою мерою, от заставы Трона[24], соседней с кладбищем, до противоположной заставы Звезды[25], где заложены Наполеоном великолепные триумфальные ворота, которые и доныне всё строятся. Взглянув отсель на Париж, я вспомнил место из «Тринадцати» Бальзака, где он заставляет Г. Жюля, похоронив свою несчастную жену, оглянуться на Париж, волнующийся под его ногами. В самом деле, противоположность между этой огромной котловиной, в которой кипит столько страстей, волнуется столько жизни, и между мирной, пустынной обителью смерти, где эти страсти утихают, где эта жизнь улегается под холодною доскою гроба – противоположность эта имеет в себе много поэзии. Но отнимите это привходящее, театральное обольщение: взгляните просто на Париж, не думая, откуда и на что смотрите? Всё то же! Огромное поле, засеянное бесчисленными зданиями – и только!

Вообще физиономия Парижа не живописна ниоткуда потому, что ей недостает выпуклостей, которые преломляли бы взор и разнообразили ее плоскую, монотонную поверхность, недостает церквей и башен, которые своими куполами и шпицами составляют истинную красоту города в панораме. В Париже весьма мало подобных зданий. От прежних феодальных твердынь, любивших врезываться в облака своими зубчатыми башнями, не осталось почти ничего в столице Франции. Церкви есть, но их очень мало в сравнении с обширностью города, и притом они так разбросаны, так отдалены друг от друга! Знаменитый Нотр-Дамский собор находится почти в центре, на острове Сены, но он совсем не имеет того величия, чтобы владычествовать над всею массой Парижа и собирать ее вокруг себя в одну живописную панораму. Это не то, что св. Стефан в Вене, мюнстер в Страсбурге, или Домо в Милане.

Две башни, усеченные сверху гладкими плоскостями без шпицев и куполов, едва заметны на пространстве ю тыс. арпанов, покрытом 30 тыс. домами. На всем правом берегу Сены взор различает много две или три значительные башни, из которых выше и резче всех бросается в глаза уродливая масса прежде бывшей церкви Сен-Жак-ла-Бушери[26], ныне обращенной в фабрику.

Левый берег богаче выпуклостями: Сорбонна, Валь-де-Грас[27], св. Сульпиций[28], св. Женевьева[29], аббатство Сен-Жерменское[30], и по обоим концам Парижа – великаны, как будто стоящие на страже: Пантеон и Инвалиды со своим раззолоченным куполом. Но эти два последние здания, бесспорно принадлежащие к великолепнейшим памятникам зодчества, находятся в таком беспредельном расстоянии друг от друга, что их нельзя подвесть под один взгляд во всем их величии. Какое различие от любого немецкого, любого итальянского города! Коротко сказать: Париж в целости не представляет ничего ландшафтного! И вот почему ни один живописец не воплотил его на полотне; вот почему французы довольствуются только отдельными изображениями отдельных памятников своей столицы!

Но если Париж почти ничтожен для глаза, то взамен производит своей необъятной массой удивительное впечатление на другое чувство, на слух! Вы улыбаетесь! Да! Я говорю серьезно, не шутя! Города не безмолвны, они имеют свой характеристический шум, свой так сказать говор! Хотите ли слышать Москву? Ступайте в тихий летний вечер на Воробьевы горы или на сторожевую башню Симонова монастыря. Между тем как дневной шум природы постепенно умолкает под ризою сумрака, вы услышите яснее и яснее другой шум, долетающий к вам из волнующегося под вами города. Этот шум смутен, глух, не определен, как гул отдаленного моря. Но вслушивайтесь пристальнее: вы различите в нем бесконечное разнообразие характеристических звуков, и все эти звуки сливаются в один чудный аккорд, понятный для чувства, красноречивый для воображения!

Париж в этом отношении гораздо красноречивее, гораздо музыкальнее, если можно так выразиться. Это чудовище – я повторяю выражение Бальзака – никогда не умолкает; тишина ночи делает только внятней его оглушительный шум; там нет покоя даже и в таинственный час между полночи и рассвета, столь любимый задумчивостью поэта!

И что это за шум? Не стук запоздалого фиакра, возвращающегося с уединенной беседы, проведенной за дружеским вистом; не тихий говор ночных рыцарей, сбирающихся осадить железную решетку окна, не нарушая общественного спокойствия; не громкая перекличка часовых, или звонкий рог ночного сторожа, раздающийся в немецких городах для успокоения честного бюргера. Нет! Это шум жизни, для которой нет сна, нет отдыха. Право, кажется, народонаселение Парижа чувствует невозможность жить в одно время на отведенном ему пространстве; оно разделило двадцать четыре часа суток, и, тогда как одна половина спит, другая живет и движется. Во мраке ночи Париж запасается для дня. Из-под одеяла вы слышите кряхтенье носильщика, перебранки торговок, вопль ребятишек, преследующих фуры, нагруженные съестными припасами. Самый сладкий сон, который по уверению знатоков бывает на заре, прерывается уже пронзительными криками разносчиков. Вслушайтесь в эти последние: что из них выливается громче, покрывает собою все? Это не наше: «По ягоду, по клюкву!», а возвещение афиш, продажа разных новостей! Заметьте это хорошенько: это тон, который господствует в музыке Парижа; им выражается главная стихия, характеристический признак парижской жизни!

Я не смею взять на себя представить вам эту жизнь в ее подробностях, в ее полном развитии. Конечно, отличительное свойство парижской жизни состоит в удивительной гласности, открытости, публичности; она не любит таиться, она вся наружи, вся на лице. Нигде, кажется, не развита менее семейная, домашняя жизнь; нигде нет такой холодности к Ларам и Пенатам. Парижанин живет за дверьми своего дома. Сен-Жерменское предместье, принимающее наименьшее участие в современной парижской жизни, показывает еще некоторый вкус к отшельничеству: там двери заперты булавою швейцара, улицы пусты и тихи. Но не обманывайтесь этим наружным спокойствием: Сен-Жерменское предместье, чтобы сохранить свое достоинство, пол-сутки отдыхает – с тем, чтоб другие полсутки провести также за порогом: на бульваре, за городом, в театре, на бале. При всем том, я бы взял на себя геркулесовский труд, если б вздумал ловить в очерки эту многосложную, эту бесконечно разнообразную, эту чудовищно пеструю жизнь, от которой глаза разбегаются, мутятся. В Париже миллион жителей: и весь этот миллион живет, движется, волнуется по-своему. Есть, однако, некоторые постоянные оттенки, периодические приливы и отливы масс, подчиненных строгой дисциплине житейских потребностей, которые, в неизменяемом порядке сменяя друг друга, сообщают парижской жизни какую-то историческую последовательность, делят парижские сутки на определенные эпохи, отличающиеся своим особым движением, своим особым шумом. Постараюсь изложить здесь в кратком очерке эту стереотипную историю парижского дня, которая повторяется через каждые двадцать четыре часа в том же порядке.

Еще центр города не успеет порядочно заснуть (а он засыпает после полуночи), как в оконечностях начинается самое деятельное движение. При тусклом мерцании догорающих фонарей тысячи возов, нагруженных зеленью и фруктами, тащатся из окрестных деревень, стуча по мостовой тяжелыми колесами. За растительным царством следует животное: коровье масло, яйца, дичь, птицы. Всё это продается и раскупается оптом до свету; в девять часов утра вы уже не встретите ни одной крестьянской фуры на улицах Парижа; даже пестрый рой молочниц и цветочниц перестает порхать по тротуарам со своими кувшинчиками и корзинками. Народ рабочий, мастеровой, поднимается обыкновенно с шести часов утра. Тут начинается механическая жизнь Парижа: наковальня звенит, дерево визжит под пилой, под настругом, на токарном станке, прялка вертится, челнок ныряет в шелку, в шерсти, в бумаге, кирка и резец сражаются с камнем. В то же время и купец открывает свою лавку.

Но еще раньше встает особый класс людей, купцов и ремесленников вместе, которые делают и продают то, чего нет дороже человеку – здоровье! Я разумею жрецов Эскулапа, которые, дорожа утром, разорванным на билеты, с пяти часов отправляются в больницы, где служат; там ожидают уж их толпы молодых аспирантов, чтобы воспользоваться их теоретическими уроками или практической опытностью. Собственно умственная деятельность просыпается позже. Школы и лицеи отворяются в восемь часов: это период студентов. Они слушают лекции до десяти часов, и потом опять собираются в два пополудни. В десять открываются музеи и библиотеки; они всегда наполнены. Жизнь гражданская начинается в одно время с умственною. С восьми часов адвокаты, поверенные, нотариусы принимают своих клиентов; в девять отворяются суды и палаты; в полдень они битком набиты. Но это всё еще низшие слои гражданской жизни; в верхних движение обнаруживается позже. Высшая администрация и высшие расчеты почивают долго. В восемь часов всё еще пусто на улице Вивьен, в конторах банкиров и негоциантов; передние министров и их канцелярии также пусты. С десяти, не прежде, на улицах рисуется и медленная, ровная поступь биржевого агента, и борзая рысь министерского столоначальника. Курьеры, комиссионеры, просители шныряют взад и вперед. В два часа начинаются шумные операции Биржи и шумные прения Палаты депутатов. Тогда гражданская жизнь Парижа достигает своего зенита. В четыре часа всё вдруг прекращается: суды, конторы, присутственные места, канцелярии – всё запирается. Час обеда! Тогда наполняются ресторации, трактиры, пансионы. Процесс питания поглощает всё. В шесть часов театры и другие публичные увеселения, сады, бульвары, гулянья, кофейные дома наполнены! Все ремесленные работы прекращаются в восемь часов. Зажигаются фонари, лавки освещаются газом. Всё горит и кипит. Позже всех начинает жить Пале-Рояль. Наконец, в одиннадцать часов наружное освещение гаснет, лавки запираются. Деловой народ идет спать. Тогда начинается жизнь высшего класса: это время балов! Таким образом, по общему закону соприкосновения крайностей, высшее общество Парижа сталкивается в заполуночное время с самой низшей ступенью народонаселения; и раззолоченные кареты, возвращаясь к утру домой, встречаются с фурами поселян, начинающих новый день, новое повторение той же истории.

Но это непрерывное кругообращение есть прозаическое выражение жизни. Наблюдать его любопытно и поучительно; каждая волна парижского народонаселения имеет свою отличительную физиономию; из соображения их можно вывесть множество занимательных результатов. Но всё это, должно признаться, носит на себе печать необходимости; всё это более или менее обще и другим городам, где те же нужды, тот же порядок, то же суточное колесо. Интереснее жизнь в ее поэтическом развитии, там, где она не стесняется никакими внешними условиями, там, где она есть свободная игра, свободное выражение народного духа. И в Париже есть особенный, многочисленный класс людей, которых по всей справедливости можно назвать поэтами жизни. Это так называемые flaneurs[31], которых весьма несобственно можно перевесть русским словом: зеваки![32] В них-то жизнь парижская является во всей своей чистоте; в них-то должно ловить и изучать ее коренную, неискаженную физиономию.

Что такое парижский flaneur, зевака? Известно, что все столичные, даже большие провинциальные города служат притоном для людей, которые, не имея нужды в поте лица приобретать хлеб свой, сбираются туда изнашивать жизнь с возможным спокойствием, удобством и наслаждением. Главный характер этих людей, основание их бытия, есть праздность; главная цель – наполнить чем-нибудь полегче эту праздность! Но везде почти, праздность есть мать скуки, по прекрасной аксиоме детских прописей. И у нас есть праздные, но что они делают? Одни пьянствуют, объедаются, иногда пускаются в ханжество или в разнос сплетней – и скучают; другие ездят в театр, развозят визитные билеты, танцуют до упаду, просиживают ночи за картами – и скучают! Это от того, что у нас праздность не наполняется никаким призраком душевного движения, сопровождается совершенным отсутствием всякой даже пустой мысли, всякого даже фальшивого чувства.

Не таков парижский зевака! Это существо, которое ничего не делает – а мыслит, а чувствует, а живет! Он не смотрит, а глазеет на всё, не слушает, а прислушивается ко всему – и счастлив! Его жизнь наполнена, он вечно занят! Чем? – спросите вы; на это нелегко отвечать одним словом, или лучше, должно отвечать одним словом «Всем!». Но я лучше постараюсь набросать здесь в кратком очерке его жизнь, его поэтическое существование. Разумеется, по многочисленности и разнообразию этого класса парижского народонаселения, есть и в нем разные оттенки. Свои особенности имеет парижский гамен (gamin[33]), который, собрав поутру несколько су от доброхотных дателей, от замаранных башмаков, или от чужестранцев, не знающих города, которым всякий низшей степени flaneur навязывается в проводники – собрав, говорю, насущный капитал на целый день и, следовательно, обеспечив себе целые двадцать четыре часа будущности, беззаботно шныряет по улицам, останавливается при каждой толпе народа, провожает громким смехом каждую уродливую физиономию, каждый брызг грязи с колес фиакра на беленькое платьице гризетки или на запачканные табаком брызжи старого кавалера св. Людовика, одним словом, каждое уличное приключение.

Поль Гаварни, «Фланёр», 1842 г.

Свои напротив причуды у ветхого жителя Инвалидов[34], достопочтенного обломка Наполеоновой армии, который на деревянной ноге, с подвязанной рукой, с черной тафтой на лице бродит по Парижу день-деньской, останавливается пред колонной Вандомской с благоговейным умилением, слезящими глазами смотрит на арку Звезды, хвалит старое время и клянет сквозь зубы всё новое; или у счастливого обитателя бистро, который, владея полным умом и наслаждаясь совершенной независимостью, сушит на солнце табачный платок, чертит палкой затейливые арабески на песке, или водит любопытного путешественника по своему жилищу и рассказывает ему по доверенности, на ухо, о привезенной ночью карете с шестью неизвестными, которые вон там, в пятом этаже, где окна с железными решетками. Я возьму среднюю ступень на этой обширной лестнице и расскажу вам жизнь поэта-зеваки, у которого есть тысячи три франков годового дохода, который живет на улице Сент- Оноре, берет полный обед у Вери[35], ходит в Оперу и в Итальянский театр[36], имеет билет в Палату депутатов[37].

Просыпаясь часов в семь и сделавши туалет, он идет в ближний кабинет чтения или, если погода хороша, и недалеко, в какой-нибудь публичный сад, освежиться воздухом и прочитать утренние газеты. Здесь распоряжает он, по указаниям афиш, всею бесконечностью дня. Если в Уголовном суде назначено слушанье какого-нибудь любопытного дела вроде процесса Ла Ронсьер[38], или Исправительная полиция объявляет о богатой добыче воров, бродяг и мошенников, собранных на улицах Парижа, он отправляется в девять часов в Палату судебных мест (Palais de Justice), не забыв мимоходом взглянуть на Моргу[39], где выставляются мертвые безымянные тела. Если заседания еще не начались, или слушаются дела не очень интересные, скучные интермедии, которые дают сначала для съезду, он прохаживается по длинной зале Теряющихся шагов (salle des pas perdus), кланяется с знакомыми адвокатами, вступает с ними в разговор, взвешивает дело и предугадывает заключение трибунала. Когда нет ничего интересного по части судебной, он отправляется в другие публичные места, открываемые для всех с десяти часов, в каждый день недели поочередно: в Луврскую или в Люксембургскую галерею, в Библиотеку, на лекции известных профессоров. Нужды нет, что он всё это видел, что ему нет никакой охоты брать уроки. Он знает, что здесь встретит много людей, заметит различные физиономии, услышит много разных речей, каламбуров, анекдотов, новостей. Всё это дает пищу его размышлению и обогащает запасом для рассказов. Сверх того, везде есть тьма людей невинных, провинциалов, или и вовсе иностранцев, жаждущих просвещения; он предложит им свои услуги, поделится с ними всем, что сам знает и чего даже не знает, будет для нас самым радушным, самым поучительным чичероне. В двенадцать часов – завтрак в кофейном доме, и потом десерт из нечитанных журналов, преимущественно литературных. К двум часам – новое путешествие: или в Бурбонский дворец (Palais Bourbon)[40], послушать шумных прений депутатов, полюбоваться громозвучной речью Одильона Барро[41], запальчивым криком Сальверта[42], грубыми сарказмами Арраго[43], насладиться замешательством Персиля[44] и проклясть холодную, непоколебимую твердость Гизо; или в Ботанический сад (Jardin des Plantes), потолкаться у решеток зверинца, взглянуть еще раз на прогуливающегося жирафа, подразнить русского медведя, выкидывающего разные штуки на дереве; или в Биржу, посмотреть на прилив и отлив курса, на ломку и трескотню волнующихся капиталов, на весь этот гигантский банк, где миллионы лопаются, как ракеты; или наконец, если в душе нет потребности сильных движений, если для разнообразия хочется ей тишины, уединения, чего-то буколически-идиллического, то в Тюльерийский сад, который к тому времени наполняется самыми прелестными картинами семейного счастья, бесчисленной толпой детей, окруженных нянюшками и мамушками, вооруженных веревочкою, мячом, воланом, обручиком – всеми этими забавами резвого, невинного возраста.

В этом последнем случае, наш герой имеет еще ту выгоду, что избавляет себя от труда спешить сюда же к четырем часам, что необходимо; ибо в это время в Тюльерийский сад сбирается высшее общество, beau monde Парижа. Решетки у въезда улицы Риволи загромождаются блестящими экипажами; аллеи и террасы пестреют всею роскошною весной новых мод. Летом, конечно, лучшие цветы парижского общества уносятся за город, и там распускаются на чистом воздухе, под тенью Булонского леса; но для Тюльери всё еще остается довольно! Здесь постоянный приют фашионабля[45], у которого не хватает на тальбюри[46], амазонки, которой жестокая судьба отказала в верховой лошади; сюда стекаются пешеходный дендизм и кокетство в наемной карете.

Неизвестный художник.

Вид Тюильри с высоты птичьего полета, 1848 г.

К пяти часам сад нередко разнообразится другою, менее шумною, но зато более величественною картиною, которой суровая важность отливает весьма резко на этом живом, пестром, блестящем грунте. Депутаты, окончив заседание, по большей части заходят сюда продолжить свои прения, излить негодование, сорвать сердце, приготовиться движением к спокойствию, так необходимому для обеда. Наш герой преследует их любопытными взорами, вслушивается в их речи, угадывает по лицам волнующие их мысли, делает соображения, и потом – сам идет кушать!

Я не буду описывать его обеда, в котором он следует свободному выбору желудка, или предается самовластию ресторационной программы, смотря по обстоятельствам. После обеда он отдыхает за карикатурными журналами, так способствующими пищеварению, или с внимательным участием наблюдает за партией домино, шахмат, если, разумеется, сам не играет. Всё это неприметно доводит его до часа спектаклей. Тут он может выбирать, что ему угодно. В Париже столько театров, и каждый из них имеет свой особый род зрелищ, эффектов, впечатлений. Хочет он понежить слух классической мелодией Расина[47], перенестись мечтами в прошедшее, видеть спектакль осьмнадцатого века во всей его пышности, на фижмах и в париках, с косами и с мушками? Он идет во Французский театр[48]. Хочет ужасов, крови, прелюбодеяний, убийств, кровосмешений, зажигательств, всей этой мрачной фантасмагории девятнадцатого века? Отправляется к Воротам Сен-Мартенским или в Амбигю-Комик[49]. Хочет посмеяться от души, послушать острых куплетцев и эпиграмм, похлопать язвительному намеку на события прошедшего утра, посмотреть фарсов и гримас? На это есть Водевиль[50], Варьете[51], Пале-Рояльский театрик[52]. Наконец, если люди ему надоели, и он жаждет зрелища безмолвного и бесстрастного, но тем не менее ослепительного, великолепного, он может идти в Олимпийский цирк[53], к Франкони, где актеры о четырех ногах, с гривами и хвостами. Коротко сказать, в театрах Парижа он находит каждый вечер всё, что нужно для предохранения себя от скуки, для занятия. Разумеется, если погода хороша, и он предпочитает свежий воздух духоте театра, он может остаться в Тюльерийском саду, где гремит музыка, или отправиться в Тиволи[54], слушать болтовню арлекинов, смотреть великолепный фейерверк. Я не говорю уже о других мелких зрелищах: диорамах, косморамах, георамах[55] и других бесчисленных «рамах», которыми наполнены все углы Парижа.

Но спектакль не есть еще окончательный подвиг, за которым следует успокоение. Возвращаясь домой, он заходит еще в Пале-Рояль, посмотреть на бьющий фонтан, прислушаться к речам, а пуще всего прочесть вечерние газеты… Так проходит целый день поэта-парижанина; на другой то же повторяется, но с разнообразием, с периодическою последовательностью занятий. Парижа достанет не на одну, на две недели, чтобы пройти рундом по всем его любопытным местам, а две недели не шутка! Сверх того, журналы, насущная пища зевак, неистощимы в новостях; они выдумывают их в случае недостатка. И потому парижский зевака всегда имеет занятие, предмет для мысли, для рассказа, для спора (если запальчив); всегда весел, и никогда не скучает!

Теперь, если по этой совершенно пустой и между тем всегда наполненной жизни, определить, в чем состоит основная стихия парижского быта, что служит воздухом и питанием для всей этой огромной, разнообразной массы, живущей на улицах, спящей только дома, не знающей семейных наслаждений, не дорожащей гражданскими обязанностями, жадной к рассеянию и забавам, суетной, живой, легкомысленной, праздной, но не бездейственной, не бесчувственной, не поглощенной одними физическими потребностями, чуждой немецкой флегмы, английского сплина, голландской расчетливости, итальянского безмыслия, славянской беспечности, испанского фанатизма; смело можно отвечать: «Газеты, газеты и газеты!».

Отнимите эту кипу листов, выходящих ежедневно в Париже, рабочее народонаселение его не будет иметь над чем отдохнуть, зеваки – чем заняться. Парижанин без газет не сумеет распорядиться своим днем, не знает, куда пойти, на что посмотреть, во что одеться, о чем поговорить, где даже позавтракать и пообедать; без газет он умрет в антракте великолепнейшего спектакля, его желудок не сварит самого вкусного блюда. В Риме народ требовал: «Хлеба и зрелищ!». В Париже общая потребность, общая нужда, общий крик: «Хлеба и газет!». Какое житье ресторантам и журналистам!

2.

Всем известно, что Франция существует в Париже, что Париж есть голова, которою мыслит, сердце, которым чувствует Франция. Но отчего это? Одно титло столицы не может дать такой важности городу: столица есть в каждом государстве Европы, но нигде она не поглощает в такой степени, как Париж, всей деятельности государства, всей жизни народа. Причина тому находится, во-первых, в тесном единстве всех частей, составляющих Францию, во-вторых, в исключительной единственности Парижа как столичного города Франции. В Германии и Италии, разделенных на множество независимых государств, разумеется, не может быть одного центрального города, который бы сосредоточивал в себе все богатства германской и итальянской народности. Британские острова в политическом смысле составляют одно государство; но это государство слагается из трех соединенных королевств, а каждое из этих королевств имеет свою особую народность, свои нравы и обычаи, свой язык, свои предания, свою столицу.

Конечно, ни Эдинбург, ни Дублин не могут идти ни в какое сравнение с Лондоном по обширности и богатству, силе и политическому значению, но это не мешает Эдинбургу и Дублину быть средоточиями шотландской и ирландской народности, не мешает им состязаться с Лондоном в самобытном развитии мысли, в самобытной философии и литературе, где особенно Эдинбург с давних времен играет роль важную, блестящую. Я не говорю уже об огромных колониях Британии в Азии и Америке, где отношения к митрополии, вследствие такого ужасного расстояния, такой резкой разности во всех условиях жизни, натурально должны быть очень слабы, куда физически не может достигать пример и влияние столицы.

Но во Франции совсем другое дело. Нынешняя Франция есть целое самое плотное и связное, самое однодушное и однообразное. Все провинциальные различия, остававшиеся в ней от Средних веков, теперь сглажены, уничтожены; если в некоторых уголках существуют еще остатки отдельных племен, сохраняющих свою самобытную народность, эти остатки так малочисленны в сравнении с общею массою, так ничтожны умственной жизнью и так давно отучены от политической независимости, что их и не приметишь в целой Франции. И в этой-то однородной массе, уже несколько веков говорящей одним языком, имеющей одни идеи и потребности, одни предания и верования, одну умственную, нравственную и художественную жизнь, в этой, говорю, массе только один город имеет все права и преимущества столицы, только один город возвышается колоссально над всеми и огромностью народонаселения, и сосредоточением всех нитей правительства, и совмещением всех способов к образованию, всех побуждений и средств к развитию жизни. Самое географическое положение Парижа удивительно как способствует к его центральному влиянию: он находится не на краю Франции, а почти в ее средине; тридцать миллионов французов рассеяны вокруг него, и никакие физические преграды, ни горы, ни степи, не затрудняют сношений их с ним по радиусу, которого самая большая длина не простирается и на тысячу верст. Вот почему Франция вся в Париже, вот почему Париж всё для Франции!

Не только в политических переворотах, но и во всех отраслях жизни, в науках, в художествах, в литературе, в промышленности, даже в наречии и выговоре, даже в покрое платья и прическе волос, Париж имеет безусловный авторитет для Франции, дает законы, которые везде исполняются беспрекословно и безропотно. Всё, что может располагать средствами или чувствует призвание, всё, что имеет полный карман или полную голову, спешит в Париж растрясти первый и пустить в ход последнюю. Провинциальные города, между которыми есть много и больших, и богатых, и образованных, каковы, например, Бордо, Лион, Тулуза, Марсель, несмотря на превосходство местоположения, здоровье климата, живопись окрестностей, все они считаются ссылкою, пустынею, Сибирью! Французы, обязанные жить в них недостатком средств или делами службы, обращаются к Парижу, как магометане к Мекке.

Я помню, что в Бельфоре встретил я молодого врача, которого всё наслаждение состоит в том, чтобы всякую свободную минуту приходить в гостиницу, где останавливаются дилижансы, и освежать себя разговором с путешественниками, едущими из Парижа. Наше знакомство с ним продолжалось только полчаса, но в эти полчаса мы, пассажиры дилижанса, несмотря на то, что все были чужестранцы (один англичанин, двое немцев, двое швейцарцев, и я русский), сделались поверенными всего негодования его на провинциальную жизнь и всего энтузиазма к Парижу, выраженного с задушевным красноречием. «Что мы здесь? – говорил он, стуча по столу. – Китайские тени фонаря, который движется в Париж!». И однако молодой человек родом не из Парижа, следовательно, не мог получить к нему привычки; да и Бельфор городок прекрасный, с отличным обществом из офицеров, занимающих крепость, городок почти швейцарский, перед лицом Юры, не больше, как в трехстах верстах от Парижа, следовательно, не какой-нибудь наш Устьсысольск или Стерлитамак. Это было не личное чувство, вынужденное особыми обстоятельствами, но выражение общего народного сознания, что Париж есть средоточие Франции, что Париж есть вся Франция!

И действительно, в Париже сосредоточено всё, чем живет, чем дышит эта нация, считающая себя законодательницей просвещения, образованности, вкуса. Возьмем, например, ее литературу, так славную, так громкую, так соблазнительную своим примером, так ужасную своим могуществом! Литература французская вся в Париже; там ее горнило; там все ее корифеи, наполняющие мир шумом своих имен. Нигде провинциальность не находится в такой решительной несовместности с репутацией, с авторитетом, со славою, как во Франции. Вне Парижа нет достоинства, нет таланта, нет литературы! И вот почему вся французская словесность есть выражение не Франции, а Парижа, не народа, а столицы. Что некогда Буало предписывал в своей «Науке стихотворства» как необходимое правило поэтам:

Connaissez la cour, etudiez la ville![56]

Знакомьтесь с двором и изучайте город!

– то самое исполняется и ныне в буквальном смысле французскими литераторами, только вместо «сопг» надо поставить «гпе», вместо «двора» – «улицу, площадь». Тот же шум, та же бурная, кипящая деятельность, та же ослепительная пестрота, то же суетливое, неугомонное движение, которое поражает вас в Париже, господствует и в литературе французской. Красоты природы, описываемые поэтами, сняты с окрестностей Парижа, изучены в ландшафтах Со, Медона,

Сюреня[57]; жизнь в частных своих сценах носит яркую печать парижских предместий, в общей панораме блестит яркой пестротой Пале-Рояля. Само собою разумеется, что личная разность писателей, рожденных в различных частях Франции, под влиянием разных климатов, под внушением разных преданий, не может не отражаться и в их произведениях; вы узнаете в Шатобриане суровое величие Арморики[58], в Бальзаке цветистую роскошь Турени[59], в Дюма сладострастный зной французского Юга. Но все эти различия подводятся под общий уровень парижского сгиба мысли, парижского образа изложения, парижской риторики и диалектики, всё отпечатлевает более или менее общий тип Парижа!

Итак, французскую литературу надо изучать в Париже. Но в Париже, как я уже имел случай заметить, вся разнообразная игра, весь смутный шум жизни покрывается одной главной потребностью, выражает одно господствующее направление, направление к жизни общественной, гласной, публичной, к политике! Как из всех криков, оглушающих парижские улицы, выливается один громче всех, крик разносчиков, продающих афиши; как во всех задушевных разговорах, образующихся между поэтами парижской жизни, в их прогулках на бульварах, в саду, в театре, в кофейном доме, на выставке, главный предмет составляет 1’ordre du jour[60], сегодняшний вопрос палат, сегодняшняя новость журналов; так и в литературе, которая есть печатное выражение общего мнения, общего разговора, общего движения, просвечивают более или менее, но всегда неизбежно и неотвратимо, политические идеи и страсти!

Литература французская не имеет той отрешенной самостоятельности, какой требуют от нее немецкие ученые. Она не есть плод безусловного, бессознательного и бесцельного вдохновения, не есть чистое излияние души, сосредоточенной в одной себе, переполненной одной собою. Это был всегдашний ее характер, отличавший ее от всех прочих европейских литератур, характер, которому она и теперь остается верною, которого может быть никогда и не утратит, вследствие национального духа французов. Что ни говорят о литературном космополитизме наши подражатели французам, события противоречат им безжалостно; французская словесность есть и была всегда в высшей степени народною, проникнутою характером Франции, или лучше – Парижа. Французы не могут жить вне жизни общественной; это отличает их от немцев и итальянцев, из которых первые живут в себе, последние в прекрасной природе своей благословенной родины. В этом отношении они имеют некоторое сходство с англичанами, с тою, однако важною разницей, что англичанин больше движется вкруг материальных интересов общественной жизни, двигается осторожно и медленно, тогда как француз, со свойственным ему легкомыслием и суетностью, играет идеями этой жизни, тормошит ее в своих основаниях. Отсюда происходит и различие литератур этих народов, председательствующих в ареопаге Европы.

Литература итальянская есть прекрасный цветок, вырастающий под прекрасным небом Авзонии, среди нежных, детских лобзаний с прекрасною природою Юга; она рассыпается цветочною пылью конфетти, блестящей всей радужной пестротой воображения, напитанной всем роскошным сладострастием чувственности. Литература немецкая стелется седым туманом в атмосфере самоисследования, самосозерцания; она мечтает и умствует; рядит идеи в образы, дает смысл бреду. Эти две литературы очевидно противоположны друг другу, но с тем вместе имеют то важное сходство, что обе равно независимы, равно самобытны, не признают цели вне себя, не определяются механизмом жизни. Оттого политика с ними не вяжется, и если, в позднейшие времена, это чужое начало заносилось в них соседними бурями, оно производило болезненные явления, литературные припадки: в Италии крики бешенства, в Германии помешательство, сумасбродства. Литература английская гораздо зависимее: она вся состоит под властью действительности; она есть зеркало жизни. Этот характер она выразила давно с таким блеском в своем великом Шекспире. Канцлер Бэкон[61], отец английской философии, высказал то же самое, когда, рассуждая вообще об умственной жизни, смеялся над бесполезным круженьем жаворонка в воздухе и отдавал преимущество полету сокола, который плавает в высоте для того, чтоб легче заметить и вернее пасть на добычу.

Литература английская действительно подражает этой соколиной зоркости и меткости: она теребит жизнь, над которою носится; она не дает ни одного круга даром, всё с целью, всё с пользою, всё с более или менее близким приложением. Оттого политика в Англии имеет непосредственную связь с литературою. Но это политика материальная, практическая, торговая, политика фактов без идей, с одной выкладкой непосредственных барышей, с одними расчетами процентов; оттого и литература английская, принимая политический цвет, отзывается желчью памфлета, скаредностью наемного пасквиля.

Не то, совсем не то во Франции, хотя и здесь литература также в рабстве, также есть эхо действительности, выражение жизни. Англичанин любит, чтоб было ему тепло на свете, чтобы жизнь покорялась его прихотям, чтобы общество доставляло ему то, что он называет comfortable, в чем состоит идеал его блаженства; если обстоятельства идут напротив, он приходит в бешенство или предается мрачному сплину, клянет свет, ожесточается против жизни, плюет в глаза обществу.

Напротив, француз, ветреный и легкомысленный, но с тем вместе пылкий и живой, предается всем сердцем, всей душой, всем бытием не факту, а идее, выражаемой этим фактом, хлопочет не о цели, а о начале, живет не в расчетах, а в софизмах. Он есть добровольный мученик жизни, мученик света, мученик общества. Ему неважно, чем кончатся для него самого мечты, которые он проповедует, химеры, за которые он ратует; он готов спорить и драться с самим собой, лишь бы иметь минуту торжества; готов оторвать у себя одну руку, чтобы сделать другою красноречивый, эффектный жест, которому бы захлопали зрители.

Таков всегдашний характер французской общественной жизни; такова и французская литература. Политический цвет ее состоит не столько в памфлетизме на текущие события, сколько в извлечении из этих событий самых крайних начал, самых отъемных идей, самых сумасбродных утопий. И вот почему, несмотря на явную противоположность, она братается с немецкою литературою, которая также ищет начал, живет общностями, разрешается в химеры. Только это братство никогда состояться не может, оттого что немец гнездится в неприступных высотах чистого умозрения, тогда как француз кружится в сфере явлений, от которых оторваться не может.

Если продолжить аллегорию Бэкона, то, оставив за английской литературой символ сокола, я бы назвал итальянскую резвым жаворонком, немецкую выспренним орлом, французскую легкой, суетливой ласточкой, которая беспрестанно улетает и прилетает, вестницей разных перемен года; часто, увлеченная слишком раннею мечтой о весне, она попадает на зиму, от которой и замерзает, упорствуя в своей мечте; и горе тому, кто, понадеясь на ее вероломный извет, сбросит с себя зимнее платье: басня о «моте и ласточке», забавлявшая нас в детстве, имеет здесь глубокое, философское значение.

Но я слишком далеко увлекся, я хочу говорить о современном состоянии французской литературы, которой горнило в Париже. Так как отличительный характер ее состоит в зависимости от жизни, в рабстве политике, то естественно следует, что она должна выражать в себе всё разнообразие, всю вражду политических стихий, волнующих Францию. И действительно, французская литература представляет все партии французского общества, со всеми их мельчайшими оттенками, дробностями, котериями[62]. Конечно, и везде литература, которую напрасно величают мирною обителью Муз, раздирается междоусобиями партий, но во Франции литературные партии происходят не из зависти литераторов, не из куска хлеба, отбиваемого друг у друга служителями Аполлона. Нет! Они ведут свое начало из раздробления общественного духа, из междоусобий общественного мнения.

Оттого и распри их выражаются не как в иных прочих литературах: не желчною, злостною полемикой, которая кидается змеей на ненавистного противника, жалит его правдою и неправдою, с тем чтоб, если не задушить, так по крайней мере обезобразить его славу, и тем удовлетворить своей личной злобе, равно и не рыночными, торгашными проделками, перебивающими покупщиков на свой товар, в свою лавку. Литературные партии во Франции идут каждая к своей цели, развивая свои идеи каждая в своей форме; их различие выражается больше догматически, чем полемически. Схватки завязываются только на литературных аванпостах, между журнальными наездниками, но и здесь не для мародерства по карманам читателей, не для того, чтоб отбить от чужой книги и переманить к своей, а чтоб потревожить мысль, пощекотать систему, уязвить партию, к которой принадлежит книга.

Конечно, самое положение французской литературы относительно публики таково, что нет нужды прибегать к подобным дрязгам. Книгу там нельзя уронить бранью: если ругает ее одна партия, то это самое верное ручательство ее достоинства для публики противоположного мнения. Только тогда книга убита, когда все единогласно называют ее пошлою, а это бывает, когда она действительно пошла; ибо при малейшей тени достоинства партия, к которой принадлежит книга, не замедлит поддержать ее всеми силами, чтоб не выдать своих идей, своего учения. Итак, партии французской литературы, происходя не из мелких личных страстей, а из борьбы мнений, имеют высшее значение, чем обыкновенные литературные сплетни; они находятся в войне правильной, методической, постоянной; каждая из них считает в рядах своих большее или меньшее количество признанных талантов; каждая имеет свой круг читателей, свои журналы, своих даже книгопродавцев; каждая образует плотную, сильную массу.

Конечно, везде не без греха; где есть люди, там есть и страстишки, эгоизм, корысть, зависть; и во Франции бывают дезертиры, которые, смотря по ветру, перебегают из рядов в ряды, перечинивают свое перо и перепродают свои таланты, но таких переметчиков неумолимо казнит общее мнение. Разве, когда вся партия вследствие политических переворотов изменяет маневры, перекрашивает знамена, становится в другую позицию, тогда натурально следует раздробление: одни переходят, другие остаются на старом посте, третьи образуют новую фалангу. Тогда, если употребить любимое выражение Наполеона, переделывается литературная карта Франции. Но как скоро всё установится, идеи очистятся, формулы уяснятся, вы увидите опять те же массы, те же враждебные колонны, стоящие друг против друга и выражающие своим разделением политическое состояние общественного мнения.

Недавно еще у нас, в нашей литературе, раздавались жаркие споры о классицизме и романтизме, которые, как и все, перешли к нам из Франции. Но в этом случае, как и во всех прочих, мы заняли у французов только слова, и наделали столько шуму из звуков, которые решительно не имели и не имеют для нас смысла. Во Франции это было совсем другое дело. Там, во-первых, спор основывался на фактах, на действительном раздвоении литературы и литераторов, обнаруживавшемся с обеих сторон не журнальными вылазками и перестрелками, а живою, могущественною литературною деятельностью; во-вторых, это раздвоение, по изложенной зависимости литературы, имело корни свои глубже, соответствовало господствовавшему разделению политических мнений. Известно, что в блистательную эпоху Наполеоновой империи литература французская была в цветистом, но не в цветущем положении. Император не очень жаловал краснобаев, хотя сам он не был бесчувствен к красотам поэзии, любил читать Оссиана[63] и видеть Тальму[64] в трагедиях Корнеля и Расина, но своих поэтов терпел только для того, чтоб было кому написать оду в честь новой победы. Оттого литература империи отличалась заказной напыщенностью, громкой и бездушной фразеологией. Впрочем, этот тон не стоил ей никаких особых усилий; она привыкла к нему со времен Людовика XIV и, несмотря на бурные перевороты, ниспровергшие всё во Франции, одна осталась неизменною, одна, посреди всеобщего разрушения, сохранила прежний этикет, церемонную важность и услужливость XVIII века.

Тяжкий уровень, ходивший по Франции, не помял только величавых париков на мирных служителях Феба, которые благоговейно кадили всякому идолу, преклоняли колена пред всякою властью в это ужасное время; если голова Шенье[65] не уцелела на плечах, так это потому, что он сбросил с себя парик, вздумал ввесть революцию в литературу. Как бы то ни было, литература наполеоновская была верным отражением эпохи великого короля, за исключением только гениальности писателей; она свято держалась преданий вкуса, освященных кодексом Буало[66]; не смела пошевелиться дальше форм, запечатленных авторитетом Батте[67] и Лагарпа[68]. Между тем империя пала, и это опять не произвело никакой существенной перемены в литературе. Поэты не думали перестраивать своих лир, они только обратились с ними к новому порядку вещей, ударили по тем же струнам в честь Восстановления.

Но между тем дух общественный значительно изменялся. Не чувствуя на себе железных удил воли Наполеоновой, Франция опять стала на дыбы, развернула знамена оппозиции. Образовалась партия движения, которая день ото дня становилась сильнее, теснила больше и больше партию упорства, сохранения. В это время подросло новое поколение молодежи пылкой, стремительной, дерзкой, ненавидящей тесноту, жаждущей простора. Эта-то молодежь внесла оппозицию в область литературы, восстала против ее преданий, потребовала льгот, не согласных с ее условными законами. Разумеется, старики вступились за свою славу, которая, сказать правду, вся и состояла в рабском исполнении этих законов, в благоговейном уважении к этим преданиям. И вот образовались два лагеря, началась битва! Те, которые действовали в духе сохранения, упорствовали против вольнодумцев, те ссылались на авторитеты литераторов и памятников, за которыми общее мнение утвердило почетное имя классических; и вот почему сами они назвались или были названы «классиками».

Напротив, юные ратники, проповедовавшие литературную революцию, за недостатком лучшего имени или, может быть, от неясного сознания цели, к которой они стремились, начал, по которым они действовали, удовлетворились странным названием «романтиков», придуманным немцами для означения европейской литературы Средних веков, когда она развивалась из народного духа, самобытно и своеобразно. Эта неточность имени значительно запутала спор в самой Франции; в других же землях, издалека присматривавшихся к ее волнениям, подала повод к самым жалким недоразумениям, к самому бессмысленному пустословию.

Заметьте, однако, здесь два важные обстоятельства, бросающие особенный свет не только на битву классицизма и романтизма, но и вообще на характер французской литературы. Во-первых, классицизм и романтизм, соответствуя двум главным политическим партиям тогдашней Франции, действовали совершенно навыворот относительно выражаемых ими партий. Сторона сохранения в политическом смысле хотела возвратить Францию к Средним векам, к преданиям иерархии и феодализма; между тем классицизм, ее литературное выражение, провозглашал эти предания варварством, упорствовал оставаться в формах, запечатленных кощунством Вольтера, нечестием энциклопедистов.

Напротив, партия движения в политическом отношении неистовствовала против всего средовечного; но романтики, представители ее в литературе, обращались именно к преданиям средних веков и в их феодально-иерархических памятниках находили совершеннейший образец литературной свободы. Противоречие, в самом деле, странное! Но оно переводит нас к другому важному замечанию. Такое фальшивое направление обеих литературных партий служит новым доказательством, что обе они проистекали не из чисто литературных потребностей, были следствиями другого стороннего начала.

Не так тот же спор обнаруживался в Германии, где литература независима от внешних движений. Задолго прежде, еще в прошлом столетии, романтизм сражался с классицизмом по сю сторону Рейна и одержал над ним решительную победу; но это было сражение не во имя париков и кольчуг, не за славу Атридов[69] и Рыцарей круглого стола, Вольтера и Шекспира, Расина и Кальдерона; это было сражение школы и жизни, ремесла и вдохновения, подражательности и народности!

В Германии борьба была чисто литературная, эстетическая, философская.

Но во Франции заботились не об интересах искусства, заботились о торжестве идей другой сферы, идей практических, общественных, для которых литература была только сценою, полем битвы. Романтики искали разрушения существующего порядка, во что б то ни стало литературе; усиливались разорвать цепи классических преданий, чтобы только разорвать их, не думая о том, что подражание средним векам, во имя которых они сражались, есть также рабство, перемена одних цепей на другие. Им хотелось только поставить на своем, осуществить идею разрушения, которой они были органами. Вот почему все теоретические утопии, создаваемые тогдашними романтиками для будущности новой литературы, отличались нелепою чудовищностью, не имели даже здравого смысла: вспомните известное предисловие Гюго к «Кромвелю».

Сначала спор между классиками и романтиками касался лишь формы; люди разного политического вероисповедания встречались под одними знаменами в литературе; настоящее значение партий не было выяснено: романтическая муза Виктора Гюго воспевала мучеников Вандеи[70]; Казимир Делавинь[71]в пышных классических стихах витийствовал против матереубийцы Наполеона. Но мало-помалу смысл вещей прояснялся. При восшествии на престол Карла X, Академия, святилище классицизма, поняла вернее свое положение и обратилась с официальною просьбою к трону защитить ее от революции, грозившей не одной литературе. Тогда вразумились, что дело шло не об одном драматическом триединстве, что восстание было не против только владычества Буало. Виктор Гюго, переставши искать вдохновения в Вандее, объявил торжественно, что романтизм есть «либерализм литературный». Тогда партии сжались плотнее, отделились резче. И между тем, как мы проливали беспощадно чернила, рубились перьями за классицизм и романтизм, во Франции приготовлялась развязка ужасная; узел Гордиев должен был решиться мечом, облиться кровью! Вот каковы эти французы: у них эстетические диспуты дорешились баррикадами!

Июльские дни переворотили всё вверх дном во Франции. Торжеством воспользовались существенно немногие, и эти немногие ожесточили против себя и побежденных и победителей. Это совершенно изменило политическую карту Франции. Прежняя сторона сохранения сделалась теперь оппозицией и чрез то сблизилась, не в началах, а в средствах и требованиях, со своими смертельными неприятелями, с партией движения. Система сохранительная перешла к тем, которые более всех способствовали к разрушению, но теперь уселись на развалинах и хотели сидеть спокойно. Эти люди поняли хорошо свое положение между двумя огнями и потому с первого разу объявили себя защитниками златой средины, juste milieu!

Вследствие такого преобразования общественного духа, и литература, верное эхо политики, решительно перестроилась в рядах своих. Она разделилась на три ополчения, состоящие в тех же отношениях друг к другу, как и три главные политические партии. Но уже заветные имена классицизма и романтизма при новом порядке вещей не могли иметь никакого приложения, никакого смысла. Многие из отчаянных романтиков, упоенные торжеством, пожелали в свою очередь отдохнуть на лаврах и потому перешли к системе сохранительной в литературе; пробравшись или получив надежду пробраться на заповедные академические кресла, они сократили свои порывы и, подобно своим политическим собратиям, захватившим или протянувшим руки к министерским портфелям, составили систему литературного juste milieu, средины между прежнею вольницею романтизма и упорством классиков.

Сам Виктор Гюго, в первых попыхах, присоединился было к этой системе; в своем предисловии к «Гернани»[72] он высказал это направление весьма ясно, говоря, что «в литературе не должно быть ни этикета, ни анархии, а царство законов; ни каблуков красных, ни колпаков красных!». Эта партия увеличилась множеством дезертиров с обеих сторон, особенно по тому соблазнительному искушению, что в перспективе виднелись места префектов и подпрефектов, даже мантия и плюмаж пэра. Она скоро проникла в священную ограду Академии и, в лице Вильмена[73], первого классического проповедника романтических идей на кафедре Сорбонны, сделалась бессменным органом этого ареопага. Итак, я назову эту новую партию французской литературы, полу-классическую и полу-романтическую, партию литературного эклектизма (если можно так выразиться), академической. Она соответствует центру политического духа Франции, есть доктринизм литературный. Теперь остаются стороны правая и левая. Известно, что нынешняя правая сторона состоит из защитников легитимизма; по-видимому, она ищет восстановления законности, но это самое поставляет ее в непримиримое противоречие с существующими теперь законами; однако, верная своему началу, она держит оппозицию во имя преданий, опирается беспрестанно на чувство нравственное, чувство религиозное. Этой партии общественного мнения соответствует и в литературе школа религиозная, христианская, католическая, и с тем вместе восстановительно-монархическая. К ней присоединилась большая часть прежних романтиков, напитанных изучением средних веков; да и глава ее маститый старец Шатобриан[74], единогласно признаваемый всеми партиями отцом романтизма.

Другое противоположное направление принято стороною левою, которая также держит сильную, упорную оппозицию, но уже не во имя преданий, а во имя эманципации человечества, во имя успехов разума, прав природы. Этой партии соответствует другая литературная школа, антирелигиозная, скептическая, вольтерианская, вооруженная бичом сарказма, жалом кощунства. И в ее-то рядах встречается наиболее имен чисто классических, с приемами и замашками прежнего литературного этикета; она происходит по прямой линии от восьмидесятых годов прошлого столетия, убирается в классические воспоминания Греции и Рима, пишет в древних формах эпопеи и сатиры, надевает маску Немезиды, гремит архилоховскими ямбами или заливается звонкой анакреонтической песней. Ее идеал есть Революция XVIII века и Наполеон, не как укротитель, а как сын ее; Наполеон не в мантии Цезаря, а в сером сюртуке и треугольной шляпе, как возвышается он теперь на вершине колонны Вандомской[75]. Посему к этой школе принадлежат большею частью остатки литературы императорской, сохранившие одни поэтические воспоминания об этой блистательной, фантасмагорической эпохе: Беранже[76], воспитанник Люциана[77], Бартелеми[78], певец Пирамид. Впрочем, обе эти школы относятся к временам еще до-июльским. Настоящая, животрепещущая французская литература, litterature du jour[79], истинный плод трехдневных баррикад, отличается от них резко, и тем более от школы академической, которой она представляет решительную противоположность.

Эта литература соответствует крайностям обеих сторон политической оппозиции, крайностям, образовавшимся вследствие анархического направления, к которому июльская революция дала повод, которым она даже ласкала многие рьяные головы, чтобы обеспечить себя в успехе. Ее-то называют «юною словесностью». У нас много толковали и толкуют об этой словесности: ее бранят, позорят, клеймят, четвертуют, а между тем тихомолком сами подражают ее замашкам, спекулируют на ее обольстительные эффекты, на ее соблазнительное очарование. Я всегда был против «юной словесности», я всегда считал ее неистовое сумасбродство несовместным с идеею истинного литературного изящества. Но что прежде только предполагал по соображениям, в том уверился теперь очевидными фактами: что «юная словесность» не есть только отпрыск фанатических идей [17] 93 года, брожение старой революционной закваски XVIII века. В «юной словесности» ощутительно различие двух противных вероисповеданий, политических и религиозных, философских и практических.

Я сказал уже, что эта литература соответствует двум крайностям обеих сторон оппозиции, правой и левой. Итак, есть, во-первых, «юная словесность» демократическая, революционная, санкюлотская[80], extreme gauche[81] литературы: она-то обливается кровью, проповедует разрушение всех общественных связей, воспевает прелюбодейство и кровосмешение, одним словом, воспроизводит все ужасы нравственного и гражданского терроризма. Но, с другой стороны, есть также «юная словесность» мистическая, иллюминатская, сен-симонистская, extreme droite[82] литературы, которая живет мечтами и видениями, проповедует возвращение золотого века, требует совершенной эманципации женщины как первого шага к возрождению общества, одним словом, нежит воображение и чувственность всеми чарами утонченного, духовного сладострастия, морочит всеми замашками восточного шаманизма.

Обе они имеют сходство в наружных формах, отличающихся свержением всех уз приличия, нарушением всех условий общественности; обе бегают с всклокоченными волосами, помутившимися глазами; обе запустили себе бороды, которые теперь, наперекор природе, служат вывеской самой крайней «юности». Но их способы, их следствия, их эффекты совершенно различны, даже противоположны. Первая проповедует совершенное неверие, вторая напротив до безмерности суеверна; та разочаровывает жизнь, эта окружает ее волшебным сиянием; та действует гальванически, эта погружает в сладкий магнитный сон; там кошмар, здесь сомнамбулизм; там в результате отчаянное бешенство, здесь мистическое помешательство. И так вот главные партии современной французской литературы. Разумеется, они имеют множество оттенков, сливающихся, переходящих друг в друга. Но самостоятельность принадлежит только пяти сказанным направлениям, которые вполне соответствуют пяти политическим разделениям французского общественного духа.

Так как прелесть новости и резкость крайности имеют могущественнейшее действие на массы, то не удивительно, что «юная словесность» в обоих своих видах тотчас после появления своего заглушила все прочие, сосредоточила на себе общее внимание, завербовала под свои знамена все молодые таланты, жаждущие славы и эффекта, одним словом, сделалась господствующею. В течение пяти лет она распространилась так быстро, действовала так ярко, так оглушительно, что грозила овладеть единодержавно всей французской литературой. Сила ее сделалась так велика, соблазн так могуществен, что многие академические парики, забыв приличную их званию сановитость, увлеклись общим головокружением, стали принимать модный опиум, опьянели и вообразили себя юными. Пример этого жалкого заблуждения, не извиняемого молодостью и пылкостью, представляет злополучный Казимир Делавинь, которого последние драматические произведения носят все признаки литературного неистовства.

Но здесь случилось то же, что случается всегда с упрямцами по слабости характера, которые долго не принимают нововведений, оттого что не имеют довольно смелости, но потом, уставши от бесполезного сопротивления, видя, что их никто не слушает и не замечает, становятся вдруг ренегатами, бросаются стремглав в пропасть, которую прежде проклинали; судьба любит тешиться над подобными чудаками; они обыкновенно опаздывают, принимают моду тогда, как она уж прошла, выносилась, облиняла. В самом деле, этих пяти лет быстрого, блистательного торжества достаточно было, чтоб истощить все силы «юной словесности», совершить всю ее историю. Теперь «юная словесность» решительно одряхлела; теперь борода ей совершенно кстати. Лучшие таланты, поддерживавшие ее своим блеском, исписались, перешли через край, надоели себе и публике; сволочь задних рядов только что довершает ее позор, дорезывает ее смердящий труп. Неистовство «юной словесности» заменилось каким-то отупением, словно после продолжительной оргии; если она и теперь еще буянит, то уж с похмелья.

Любимые писатели возбудили какую-то остуду в публике; «Анжело» Виктора Гюго забавляет только чернь; за уроками Жюль Жаненя[83] зевают; Дюма поскакал в Италию за новыми впечатлениями, видя, что старые наводят скуку. Сказки черные, синие и зеленые облиняли; романы задушевные, цинические, беспардонные не удаются; драмы уголовные, спаленные, акушерские едва держатся у ворот Сен-Мартенских и в Амбигю-Комик, и то по преданию, для охотников. Кажется, смертный час пробил для «юной словесности»; на нее и не нападают уж теперь, из естественного снисхождения к лежачему; и я, право, не знаю, как быть нашей «Библиотеке для чтения», где ей взять текста для своих страниц, дышащих такой явной ненавистью и таким тайным пристрастием к «юной словесности»; разве, приняться за старое, повторять зады! Впрочем, от этого ничуть не легче школе противоположной, академической, которая как мало содействовала падению «юной словесности», так же мало может и выиграть от этого падения.

Во Франции не любят париков, на ком бы они ни были: Вильмен потерял свою народность как скоро сделался бессменным секретарем Академии. Нельзя также ожидать лучшей будущности и для школы, живущей идеями XVIII века, школы республиканской, наполеоновской, либерально-классической. В рядах ее есть блестящие таланты; но они работают на неблагодарном поприще, строят отвлеченные химеры, которые давно изобличены опытом, хотят ослепить рассудок насильственным напряжением воображения. Я причисляю сюда Барбье[84] и Кине[85], поэтов с пылкою душой, но которых огонь больше блестит, чем греет, которые, подобно Иксиону[86], сжимают в жарких объятиях туманный призрак. Если откуда можно надеяться возрождения французской литературы, так это конечно из школы христианской.

Для нас, привыкших считать Францию страною нечестия, это может показаться парадоксом. Но я думаю так не без основания. Во Франции, даже в самом Париже сохраняются под пеплом, нанесенным революциями, искры древнего католического благочестия. Конечно, церкви Парижские редко бывают полны; но зато немногие, приходящие повергнуться пред алтарем, повергаются с искренним чувством, молятся усердно. Это не то, что в Италии, где в церквах назначаются rendez-vous, где религия прикрывает суетность и разврат своими обрядами.

Я был в Нотр-Дамском соборе 15 августа, в день храмового праздника Успения Богородицы. Служба была великолепная; ее совершал архиепископ с многочисленным духовенством; один из лучших композиторов сочинил новую музыку для обедни. И, признаюсь, я был поражен до изумления таким стечением народа из всех классов общества, такой благоговейной тишиной во время службы, такой жадностью святительского благословения, которое Г. де Келень[87], сказать правду, раздавал со всею грациею католического прелата. Проходя в ризницу, по совершении священнослужения, архиепископ во всем блеске великолепного облачения, вдруг раздвинул стеснившиеся вкруг него ряды и возложил свою пастырскую десницу на прекрасное дитя, висевшее у груди матери.

Боже мой! Как это поразило зрителей, с каким любопытством подбегали они взглянуть на это избранное дитя, и как будто искали, не осталось ли на его головке лучей святительского благословения! Нет! Французы не все нечестивы! Здесь уже не было никакой подготовки, никакой умышленной зрелищности, как могли некоторые предполагать при известном «Те Deum», петом за несколько пред тем дней в той же церкви, в присутствии короля и министров. Правда, в тот же самый день я видел в Амбигю-Комик драму, где на сцене представлялся архиепископ в полном облачении среди церкви, и представлялся в таком ужасном, возмутительном виде, что публика готова была закидать его каменьями; но зато в той же пьесе выведено было лицо деревенского священника, сосредоточивавшее на себе главный интерес драмы, и это лицо представлено было в самом чистом, небесном свете; в уста его были вложены чистейшие христианские правила, и общий эффект пьесы был торжество этих правил.

Я увлекся невольно в эти посторонние рассказы, но они имеют отношение к моему предмету, они доказывают, что во Франции не угасло чувство религиозное, что искры его может раздувать поэзия, и что пламя это в свою очередь может согреть новой жизнью общество и – литературу. Ужасное июльское злодейство прошлого года заставило содрогнуться самых закоренелых поборников нечестия; все увидели, что религия есть единственный ковчег, где может спастись общество среди бурного потопа анархии. Я помню, что накануне 15 августа, когда в палате депутатов президент закрыл заседание среди жарких, неконченых споров, и на шум членов: «И так до завтра!» отвечал со свойственною ему тонкостью: «Нет, мы отдохнем завтра и послезавтра; завтра праздник Нотр-Дамский, Успение, а там воскресенье! Мы сходим к обедне!». Ни одного сардонического звука не раздалось в самых крайних рядах левой стороны, а представители Франции на это не очень деликатны!

Всё это доказывает, что религиозная стихия мало-помалу проникает и внедряется во все поры общественного состава Франции. Стало, и в литературе, верной спутнице общества, неминуемо должно отражаться то же. Разумеется, полного возрождения надо ожидать не от одряхлевшего красноречия Шатобриана, не от ослабелых струн Ламартина[88], не от устаревшей мечтательности Балланша[89]. Подрастающее поколение, верно, выведет новые, свежие таланты, которые бодро потекут вслед за обновленным обществом, почерпнут новую, мощную жизнь из этого вечно полного, никогда не иссякающего источника вдохновения.

Но я залетел уже в будущность? Что ж настоящее? Что еще заметили вы в современной французской литературе, там, на месте? Какое значение имеет она в обществе, какой вес, какую силу? Судя по рассказам журналистов, литература в Париже должна быть огромным могуществом, puissance[90], status in statu![91] Она составляет нынешнюю аристократию французского общества! Она отворяет путь ко всем почестям, осыпает золотом своих служителей, дает им мантии пэров и портфели министров! Вы, конечно, видели корифеев современной литературы? Это должны быть люди важные, великолепные, великомощные! Верно, весь Париж снимает перед ними шляпы, приветствует в них славу своего отечества, удивление Европы! И как они ходят, как смотрят? В их поступи и осанке должно быть что-нибудь особенное, необычайное, внушающее невольное почтение, заставляющее задуматься или, может быть, и содрогнуться! Дюма, верно, смотрит зверем, Поль де Кок[92] делает глазки всем хорошеньким гризеткам[93], Сю[94] жует табак, тянет грог, ругается по-матросски!

Эти вельможи французского общества должны быть очень оригинальны!

Да! Они очень оригинальны в своих сочинениях, повестях, романах, драмах, но люди как люди в своей жизни, в своих общественных отношениях и приемах. Я видел многих из них: иных вскользь, мимоходом; других в действии: на парламентской трибуне, на профессорской кафедре, в Атенее, в Королевской библиотеке; к некоторым ходил на дом. В другой раз опишу подробно впечатления, оставленные во мне каждым из этих людей. Теперь скажу только вообще, что в Париже, как и везде, во всё время моего путешествия, я находил людей меньше, чем воображал, тогда как напротив природу везде встречал выше всякого воображения. Может быть, это было вследствие особенного устройства моего организма, спорить не буду: я рассказываю мои личные впечатления, которые принадлежат мне собственно. Но дело не в том: пусть творец «Антони» и «Ричарда Дарлингтон»[95]смотрит самым добрым малым, пусть автор «Саламандры» и «Атар-Гюля»[96] отличается всею утонченностью, всею мягкостью светского изящного образования, пусть сочинителя «Монферратской молочницы»[97] можно счесть за доброго деревенского священника или много-много за почтенного мануфактуриста из предместья; вы хотите знать, как велика их сила в обществе, как далеко простирается их гражданская аристократия? Ответ на это самый полный, самый удовлетворительный заключается в смысле и значении французской литературы, изъясненном мною выше.

Я сказал уже, что существенный характер этой литературы состоит в совершенном отсутствии самостоятельности, в рабской зависимости от политики, следовательно, и судьба литераторов не имеет внутреннего, самостоятельного обеспечения, зависит от первого дохнувшего ветра. Особенно при нынешнем колебании обстоятельств, литература кружится на том же быстром колесе, которое из минуты в минуту переворачивает вверх дном Францию. Сегодня Капитолий, завтра скала Тарпейская![98] Вообще июльские дни обещали много литературе, и в самом деле, в первые минуты успеха первый лов достался людям, подвизавшимся на поприще литературном, писателям и ученым; но за что? Не блистательные курсы в Сорбонне и не красноречивые прения на паркете Трибунала, не «История европейской цивилизации» и не «История революции французской» дали доступ Гизо и Тьеру к кормилу правления, а журнальные статейки, политические брошюрки, резкий тон, отъявленный образ мыслей. Красноречие Шатобриана исторгло слезы в палате пэров в последнее его заседание, и однако Шатобриан нашелся принужденным бросить свое пэрство, потому что к его красноречию не было уже политической симпатии. И так в высшей сфере общественной жизни литература французская совсем не имеет той силы и важности, какую приписывают ей издали. Францией управляют не литераторы, а государственные люди с литературным образованием. Одно только важное преимущество принадлежит литературе во Франции, что она не считается низким, плебейским ремеслом, несовместным со способностью к высшим государственным занятиям.

Да! Звание литератора есть почтенное звание во Франции, так же точно почтенное, как звание офицера и чиновника, негоцианта и артиста. Литературный труд считается наравне со всеми ветвями гражданской деятельности; литературное достоинство признается славою общества и награждается наравне с прочими общественными заслугами. Со времен Наполеона крест Почетного легиона не раз давался за усердную службу Аполлону, или по крайней мере под ее предлогом, без всякого предосуждения статуту ордена или общему мнению. Что касается до чисто общественного значения литераторов в кругу сограждан, то оно соразмеряется с личным достоинством характера писателей, и опять с их политическим вероисповеданием и поведением: это последнее есть главное основание всех общественных связей и симпатий.

Ожидать общественного уважения к чисто литературному достоинству в стране, где нет самостоятельной литературы, было бы противусмысленно. Это не то, что в Италии, где прекрасно сложенный сонет увенчивался в Капитолии, не то, что в Германии, где добродушный мужичок привез большой воз дров Геллерту[99] в знак сердечного благоговения к таланту баснописца. Некогда венчали и Вольтера в Париже, но за что? Карету Шатобриана провожали с кликами восторга и рукоплесканиями, но когда? Теперь Шатобриан живет в отдаленном уголку Парижа, и никто его не знает, никто не хочет знать о нем. Знаменитейшие современные писатели, которых имена производят такой волшебный шум в Европе и за пределами Европы, ходят по парижским бульварам непримечаемые, безвестные, и только разве услужливый чичероне кивнет на них слегка головой, чтоб указать любопытному иностранцу.

Даже в других классах, имеющих другие более вещественные права на значение в обществе, владеющих деньгами, фабриками, поместьями, есть какое-то тайное недоброжелательство, какая-то зависть, весьма естественная в карманах, набитых талантами, к головам с талантами. Это нерасположение подкрепляется еще и тем не совсем ложным подозрением, что литература в последние времена обнаружила в себе слишком резко разрушительную стихию, враждебную материальной собственности. Мне случилось быть свидетелем одной любопытной сцены на этот счет. Я был в трибунале, когда судили Распайля[100], издателя журнала «Reformateur» («Преобразователь»).

Распайль был арестован по важному, государственному подозрению, тотчас после взрыва адской машины; но в ту же пору и найден невинным. Между тем судья, возвращая ему свободу, слишком неосторожно выразил это общее чувство: «Теперь-то попался ты в руки!». Распайль отвечал ему еще неосторожнее. Из этого завязалось дело, и, несмотря на красноречивое защищение Распайля, его осудили, по буквальному приложению слов закона, за оскорбление судьи в исправлении должности. Это осуждение не произвело никакого особенного участия в той самой публике, которая разливалась в слезах, слушая справедливый приговор убийце Ла Ронсьеру[101]. И так, со стороны общего уважения литературе французской в настоящее время завидовать слишком нет причины. Остается последнее обстоятельство, денежные доходы литературы. И в этом отношении мы смотрим на нее уж слишком преувеличенно. Мы полагаем, что литература во Франции есть новый Пактол[102], струящийся золотом, что литераторы французские, подобно древнему Мидасу, превращают в очаровательный металл всё, к чему ни прикоснутся. Умерим наши мечты. Конечно, талант признанный, вышедший в люди, вошедший в моду и в славу, берет хорошие проценты со своих произведений. Но в Париже и не слышно о писателях, которые бы одним пером нажили себе поместья и указывали на них, как на верный патент литературного бессмертия, в то время как прочие документы их славы подвергаются сомнению, признаются фальшивыми. Да и каких трудов, каких усилий стоит литератору, чтоб добиться, наконец, до права иметь голос, спекулировать на литературной бирже! В это время искуса, всегда продолжительного, часто выводящего из терпения и убивающего юный талант отчаянием, состояние писателя есть самое жалкое. Он работает как поденщик, из куска хлеба, на фабрике журналиста, на прилавке книгопродавца.

Прочтите исповедь Дюма; пересмотрите длинный список первых романов Бальзака, которые ныне только сделались известны и стали читаться. В Париже играют теперь «Чаттертона» Альфреда де Виньи[103]; и эта грустная картина поэта, не признанного, отвергнутого, убитого обществом, нисколько не кажется преувеличением, гиперболой; она находит подтверждение в свежих современных фактах. Давно ли Эскусс и Леба, два молодые человека с талантом и надеждами, задушили себя угаром в отчаянии? Давно ли одна молодая девушка, с проблеском гения на челе, умерла в буквальном смысле от нищеты, и в трогательном послании завещала человеколюбию Гизо судьбу своей бедной матери, угрожаемой той же участью? Стало быть, и во Франции, и в Париже, как везде, удача делает все; и если литература зашибает копейку, то в той же пропорции к истинному достоинству, с той же зависимостью от случайности, от счастья, как и во всех прочих отраслях промышленности, труда, деятельности.

Я бы опустил одну из замечательнейших примет современной французской литературы, если б не сказал ни слова о необыкновенно деятельном участии, которое с некоторого времени принимают в ней женщины. Это явление вообще не новость; во Франции издавна нежнейшая половина рода человеческого меняла иголку на перо, вязала вместо кружева фразы. Имена Скюдери[104], Севинье[105], Коттень[106] и других давно занимают почетное место в истории французской литературы. Но теперь удивительно это дружное, внезапное ополчение дам, выстроившихся в самостоятельную литературную фалангу, пустившихся во вся тяжкая книжного ремесла и, следовательно, в журнальные сплетни, в политические котерии. Бывало, нежные пальчики их бегали по бумаге для благородного развлечения, для нравственной пользы детей, иногда для лаврового венка славы, но с большою скромностью, в весьма тесных границах, без притязаний на решение важнейших вопросов жизни. Теперь из-под блондовых чепцов, убранных нередко по последней моде, выглядывают такие резкие идеи, такие мудреные теории, такие отчаянные системы, что, право, подумаешь, нет ли самой буквальной истины в баснословном предании об амазонках, и не возобновляется ли это удивительное явление теперь, разумеется, в формах XIX века.

Нынешние литературные амазонки Франции суть выражения эманципации женщин, требуемой бешенством «Юной Франции» и сумасбродством сен-симонизма. Начала этой эманципации должно искать раньше, в ту эпоху, когда уличные торговки сентябрствовали в Париже, кричали на галереях Законодательного собрания и, наконец, вломились в Конвент и разогнали представителей Франции с их курульных кресел. Но в литературе эта эманципация была выражена в первый раз знаменитою г-жою Сталь[107], так упорно сражавшейся с Наполеоновыми штыками литературной булавкой, так много содействовавшей к романтической оппозиции в литературе. В некотором отношении, с ней можно поставить в параллель старушку Жанли[108], возвышавшую около того ж времени свой чувствительный голос в защиту прежнего порядка вещей, в пользу классицизма XVIII века. От этих двух героинь, которых статуи непременно надо обуть в синие чулки, ведет свое начало дамская французская литература, которая до июльских дней примыкалась к двум главным партиям классицизма и романтизма. Теперь она следует общей судьбе французской литературы. Между нынешними писательницами есть академическая котерия, которая, сказать правду, всех сноснее, потому что всех умереннее, занимается преимущественно вышивкою стиля, работою в тамбур по канве риторики. В ней особенно замечательны имена двух Ге, матери и дочери.

Но зато есть и свои ультра, которые, верно, негодуют на природу, что она отказала им в возможности отпустить бороду для совершеннейшего выражения их литературной «юности». Между ними первое место принадлежит знаменитой г-же Дюдеван[109]. Сказать правду, эта литературная эманципация прекрасного пола не находит большого сочувствия во французском обществе, хотя женщина там вообще имеет более свободы, меньше привязана к домашнему очагу, чем у нас, ходит без нарушения приличия в кофейные дома и вместе с мужчинами читает журналы. Какое-то тайное чувство говорит французам, что закон салический должен иметь такое ж, по крайней мере, приложение к литературной аристократии, какое некогда имел к гражданской. Народ надрывается со смеху в водевилях, где так остроумно, так едко осмеиваются притязания женщин на сферу, возвышающуюся над пределами буфета и кухни. В Тюльерийском саду указывают друг другу, пожимая плечами, с жалкой улыбкой, на этих тружениц типографии, которые в утренние часы, после проведенной за лампою ночи, проходят подышать чистым воздухом, освежить истощенные силы; с бледным лицом и красными глазами, закутанные в большую шаль, в полинялой шляпке, вышедшей из моды, без корсета, потому что корсет жмет вдохновение, без перчаток, чтобы свободнее кусать ногти, на которых остаются следы чернил, с корректурой, торчащей из ридикюля!

Эти несчастные, в самом деле, жалки; они променяли прекрасное назначение добрых жен и почтенных матерей, назначение, данное им самою природою и заключающее в себе столько истинного блаженства, на работу неблагодарную, труд, несовместный ни с их силами, ни с их привычками. Конечно, прекрасна и трогательна картина г-жи Гизо[110], которая облегчает ученую работу своего мужа, делает для него выписки, переводит, разделяет в полном смысле его жизнь, есть верная ему помощница и сотрудница; но это другое дело; здесь чувство долга, а не претензии. Я не знаю, но что-то неприличное, неловкое, несовместное выражается в чернильных брызгах на чепце женщины, если она хвастается этими брызгами. Гораздо приятнее видеть милых, прелестных художниц за живописными станками перед картинами Луврского музея или Люксембургской галереи; палитра и кисть как-то лучше идут к ним; красочные пятна не так марают их платье. Признаюсь, заходя в неоткрытые дни в эти святилища французского искусства, я чувствовал особенное наслаждение в этом смешении живых головок с головами, смотрящими на них с одушевленного полотна…

Но, при виде женщин-писательниц мне всегда приходили в голову стихи Пушкина:

Не дай мне Бог сойтись на бале,

Иль при разъезде на крыльце,

С семинаристом в желтой шали,

Иль с академиком в чепце.

До свидания, любезные читатели! Я устал сам, конечно, утомились и вы! Покойной ночи, приятного сна! Предполагаю, читая меня, вы задремали…

Телескоп. 1836.

№ 1. Современная летопись. С. 172–202;

№ 5. Современная летопись. С. 81–119.

II. Германия

Путешествие по Рейну

Выдержки из дорожных воспоминаний

Кому не известно имя Рейна – имя, соединенное с таким множеством воспоминаний, древних и новых – первое в летописях и в балладах, в истории и в народных сказках, на весах европейской политики и в устах европейской поэзии?

Да! Нет в Европе реки, которая б соединяла в себе столько разнообразных, могущественных, очаровательных прелестей – для ума и для воображения, для любопытства и для мечтательности, для наблюдателя-философа и для праздношатающегося туриста, для любителя древностей и для искателя новых впечатлений!

Рейн протекает самую лучшую, самую населенную, самую обработанную, самую разнообразную, самую живописную часть, сердце Европы. Он составляет ее главную артерию, по которой разлились некогда просвещение и образованность с Юга на Север, по которой ныне переливаются промышленность и торговля, сок и кровь современной жизни.

Рейн разделяет в Европе две главные ее половины «западную и восточную», горнило страстей и седалище мысли, волю и ум, движение и покой, силу центробежную и силу центростремительную; это диафрагма великого европейского организма! В струях Рейна глядятся остатки тевтонической старины, обломки римского классического великолепия, памятники простодушного благочестия и дикой силы средних веков; и священный прах их истоптан следами всех переворотов, взволнован дыханием всех бурь, пронесшихся над Европой во времена Новые. Здесь Рим боролся с сынами Арминия[111], христианство с дикой поэзией саг, протестантизм с католичеством, революция с тысячелетним порядком идей и вещей!

Да! Рейн – река первая[112], река единственная, река par excellence[113] в Европе! Тибр, конечно, славнее, но он давно высох, запруженный обломками тысячелетий. Дунай – больше, но жизнь еще не проникла во всю длину его, он кончается в Турции, на гробах древнего и колыбели нового мира. Рейн есть блистательнейшая страница европейской жизни!

Итак, на Рейн – на Рейн! На Рейн – хоть за тем, чтоб освежиться струей, воспоившей столько веков, столько преданий – за тем, чтоб выпить иоганнисбергского в месте его родины, вспомнить добрых монахов, приготовивших этот драгоценный нектар, и на их разрушенных гробницах, на их обновленных погребах пропеть им вечную память!

Рейн, после Дуная, есть величайшая река европейского запада. Он протекает до 200 немецких миль, что составляет около 1.400 наших верст; принимает в себя до 12 тыс. рек, речек и потоков. Начало Рейна в ребрах Сен-Готара: он свергается с восточного склона этого исполинского узла Альпов под именем Верхнего Рейна и, соединясь прежде со Средним Рейном недалеко от славного Дизентисского аббатства, потом с Нижним Рейном близ Рейхенау, знаменитого профессорством нынешнего короля французов[114], образует реку в 250 футов ширины под стенами Хура или Коира, столицы Граубинденского кантона. Затем, подобно всем альпийским рекам, поглощается великолепным бассейном Боденского или Констанцского озера[115].

Здесь кончается детство Рейна: отсюда выбегает он уже взрослым юношей, исполненным силы и отваги. Сначала, несмотря на свою быстроту и рьяность, он дозволяет судам носиться по его хребту, но под Шафгаузеном, встречая на пути своем гряду скал, закипает всей своей яростью, грудью ломит преграду и, разорвав ее, свергается стремглав с уступа гор знаменитым в Европе водопадом. Отсюда до Базеля течение его есть цепь водопадов, не так высоких, как первый, но тем не менее грозных, свирепых; между тем к нему приливают соединенные волны Лиммата, Аара и Рейсса, родного брата его, свергающегося с того ж Сен-Готара. В этом периоде, он отделяет от Швейцарии великое герцогство Баденское.

С Базеля Рейн поворачивает крутым углом на север, с легким склонением к востоку, и течет в расширяющейся больше и больше долине, между хребтами Шварцвальда и Вожских гор. Здесь он делит Баден от Франции и Рейнской Баварии, потом прорезывает владения великого герцога Гессен-Дарм-штадтского; сила его увеличивается волнами Мура и Неккара. С Майнца, вскоре по соединении с Майном, он делает вдруг крутой поворот на запад и, чрез то открывая весь свой южный берег благодатным лучам полуденного солнца, образует прелестное Рейнгау, эдем Германии, родник рейнвейна.

У Бингена, при устье Наэ, он принимает опять направление на север, врезываясь в оплот гор, ставших снова поперек его пути, и среди этих гор пробирается фантастическими изгибами до Кобленца, где обогащается струями Мозели, приняв перед тем особую дань от Лана. Во всё это время он делит герцогство Нассау от великого герцогства Дармштадтского и Рейнской Пруссии.

С Кобленца, где оба его берега становятся прусскими, левая сторона значительно понижается, холмы ее нередко отступают от русла и каймят берег прелестными долинами, тогда как правая всё высится и наконец раскидывается перед Бонном исполинскою группою Семигорья. Здесь кончается героическое мужество Рейна. Отсюда начинается его величественный отдых, в широком просторе и однообразном спокойствии. В Нидерландах он становится старцем, разделяется на множество ветвей, образующих Голландскую дельту, этот Египет северной Европы, отдает часть струй своих уже другим рекам, Маасу и Исселю и, наконец, поглощаемый болотами, истощаемый каналами, теснимый плотинами, всё дряхлея и дряхлея, едва добирается сквозь пески жалкой канавой до Северного моря, где исчезает навеки. Прекрасная, полная, совершенно доконченная жизнь! Поучительнейшая страница из всеобщей биографии природы! Красноречи-вейший эпизод в великой поэме мироздания!

Во всех исчисленных периодах своего течения Рейн имеет большую или меньшую занимательность. Но живописнейшей частью его, по всем правам, считается пространство от Бингена до Бонна, которое назвал я периодом героического мужества дивной реки. Здесь в высшей степени ландшафтная картинность соединяется с поэзией воспоминаний. Обыкновенно, протягивают живописную часть Рейна от Кельна до Майнца: так, по крайней мере, составлены все его панорамы, которыми Германия и Англия снабжают любопытство путешественников[116].

Но я видел всё это пространство; я проехал Рейн два раза водой, и в третий прошел пешком по берегам его, и признаюсь, на мои глаза, в моих впечатлениях, Семигорье и Бингенский Яр (Бингерлох) остаются пределами его самой лучшей, самой оригинальной, самой поэтической части!

Рейн нельзя назвать широкою рекою; я не видал его ниже Кельна, и потому ничего не могу сказать, каков он при входе в Нидерланды, в последние минуты нераздельного бытия своего, но под Кельном он немного чем шире нашей Оки под Коломной; горы стесняют его еще уже. Главный отличительный характер физиономии Рейна (разумеется, я не имею права пускаться здесь в химические и другие ученые исследования, а выписывать их считаю ненужным) – главный, говорю, характер физиономии этой реки, как я видел ее простым глазом путешественника, состоит в удивительной быстрине и мутно-зеленом цвете волн, остатках горного происхождения. Это, впрочем, черты общие Рейну с Дунаем, по крайней мере в верхней части последнего, которую я видел; это черты всех больших рек, сливающихся с темя Альпов. Я говорю – больших; потому что реки меньшие, также быстрые, также мутные, имеют, однако, цвета разные, вероятно, от грунта, служащего ложем их потоку; они не столько зелены, сколько красны, иногда почти даже кровавы.

Таков Майн, который, вливаясь в Рейн, долго идет особой багряной струей, не поглощаясь густой зеленью последнего. С вершины Эренбрейтштейна соединение Мозели с Рейном представляет также занимательную борьбу цветов темно- бурого с зелено-сизым, долго оспаривающих владычество друг у друга. Разумеется, эта мутность должна отнимать у вод Рейна годность для питья, и жители берегов его, так же, как и берегов Дуная, осуждены б были на участь Тантала, если б соседние горы не кипели бесчисленными ключами. Другая невыгода для поэтов, которые не видят в струях его волшебного отражения небесной лазури с ее звездною, золотою битью.

Да! Надо признаться, небо не дрожит в Рейне, как в стихах любимого нашего поэта[117]. И я, увидев в первый раз Рейн в прелестную июльскую ночь, при полном сиянии месяца, напрасно искал в струях его отсвета этого фантастического светила, задушевного друга и поверенного самых сладких поэтических мечтаний. Впрочем, эта невыгода отчасти вознаграждается другим, особым эффектом. Струи Рейна, особенно когда спираются с обеих сторон горами, стелются сизой пеленой, на которой фантастически волнуются мрачные тени утесов, колышутся силуэты замков. Этот эффект особенно поразителен в узких изгибах Рейна между Кобленцом и Бингеном.

Но особенная, характеристическая прелесть Рейна, особенно в живописнейшей его части, состоит в очаровательной красоте окрестных ландшафтов и в могущественной поэзии воспоминаний, которыми усеяны эти ландшафты.

Течение Рейна, особенно между Бингеном и Кобленцем, состоит из беспрестанно ломающихся колен, которые делают из него цепь прелестнейших озер, кругом, по-видимому, спертых горами. Беспрестанно находитесь вы среди небольшого бассейна, на поверхности овального зеркала, оправленного в богатые рамы. И эти рамы отличаются удивительным разнообразием физиономии: то видите себя заключенными в грозной ограде диких, неприступных скал, страшно обнажающих свои голые, каменные ребра, на которых нет приюта для мха, нет ночлега для птицы; то находитесь среди амфитеатра прелестных холмов, покрытых сочною, роскошною зеленью, перевитых янтарем и пурпуром винограда, увенчанных купами стройных тополей, могучих дубов, густых орешин. Вот грозный оплот утесов расступился и зияет на вас мрачной пастью глубокой долины, хлещет бурным, шумящим потоком; здесь богатым ковром скатывается испещренный цветами луг до самой реки и расстилается вдоль отлогого берега узорчатою каймою; там высовывается из волн гряда суровых базальтов, о которые с ревом дробятся могучие струи, осыпая их седые головы крупным жемчугом брызгов; здесь блестящим изумрудом плавает прелестный островок, как будто нечаянно оброненный природой из рога изобилия, эпизод из Виргилиевых буколик, отрывок из Геснеровой идиллии. Одним словом – «Что шаг, то новая картина!»[118].

Вам кажется, что не вы скользите по течению реки, а пред вами раскатывается волшебная фантасмагория очаровательнейших призраков… Вы пожираете их жадными взорами, вам бы хотелось приковаться, прильнуть, слиться с ними навсегда, а они бегут, как облака, гонимые ветром, как мечты разыгравшегося воображения! Душа ваша переполнена, она хочет облегчить себя, вы испускаете крик удивления – слышите ли, как внимательное, чуткое эхо подхватило ваше восклицание, передало его скалам, раздробило на тысячи отзвуков! Где вы? В каком волшебном краю? Это не человеческие голоса… это говор духов, заветных жителей очарованной страны, возмущенных вашею нескромностью!

Да! На Рейне я понимаю это простодушное суеверие средних веков, завещавшее нам столько прекрасных легенд, фантастических сказок! Я воображаю отважного охотника тех времен, юношу воображением и младенца умом, завлеченного преследованием быстрой лани или свирепого вепря на эти пустынные берега, в эту заколдованную ограду утесов: он надувает свой звонкий рог, чтоб дать весть отставшим спутникам – и вдруг тысячи голосов откликаются ему со всех сторон… панический страх охлаждает его кипящую кровь – он содрогается невольно – шепчет тайную молитву – и стремит назад борзого коня, полный радости, что отделался одним испугом от лукавой злобы невидимых сил, бестелесных жильцов недоброго места!

Да! Народная поэзия всегда есть отголосок фантазии, пораженной чудесами неразгаданной природы; отсюда ее высочайшая местность, сообразность с окружающей природой! На цветущих, открытых берегах Иллиса она создала прелестных нимф, дриад и гамадриад, дружно ласкающихся к человеку; на диких, спертых берегах Рейна поселила фантастических гномов, эльфов и ундин, враждебно играющих слабостью смертного, лукавых в ласках, своенравных в приязни, неумолимых в злобе! Рейн есть колыбель германской мифологии – мутной и зыбкой, как его волны, седой и таинственной, как скалы, сторожащие берега его!

Но ландшафтная очаровательность Рейна возвышается еще более следами жизни, воспоенной его струями, воскормленной его утесами. Жизнь эта родилась позже, чем в южных, издревле заселенных странах Европы, но зато она развилась так быстро, разлилась так широко и доныне входит основным, хотя и переработанным началом в горячую кровь европейского организма!

Вокруг Рейна гнездились лучшие, благороднейшие племена Германии, обновившие на Севере мир, состарившийся на Юге! Они считали себя детьми Рейна, они исполнены были к нему сыновнего благоговения. Волны его имели для них сверхъестественную, божественную силу: известно, что древние германцы бросали в них своих детей, чтоб укрепить их члены и увериться в верности их матерей; если дитя пожиралось рекою, они не жалели об нем, они видели в нем залог своего бесчестия, негодный лишай, возращенный преступлением, оскверняющий благородную чистоту национального древа. Им и было за что любить Рейн, чествовать его как народную святыню: он долго служил оплотом их независимости от натисков всемогущего Рима. Сколько раз его хищные орлы, не удерживаемые заветной чертой Эвфрата и Нила, принуждены были останавливать свой полет на берегах Рейна, гнездиться в его скалах, остря когти на неприступную добычу!

Когда Цезарь перекинул свои легионы чрез его заколдованную межу, он считал это блистательнейшим из своих подвигов. Множество урочищ, деревень и городов сохраняют доныне в своих искаженных именах следы римского пребывания, римской стойки: здесь была зимовка войск (Konigs-Winter – Hibernia Regis), там римский лагерь (Kamp – Campus), римская вилла (Romersdorf – Villa Romana), римский окоп (Ballendar – Vallum Romanorum), римская мола[119] (Mallendar – Mola Romanorum), римские погреба (Wintel – Vini Celia). Память многих героев Рима прикована к берегам Рейна неразрешимыми узами: вы слышите имя дочери Германика в полном названии Кельна – Colonia Agrippina (колония Агриппинина), имя Сенция, полководца Августова, в Зинциге – Sentiacum, имя Траяна в Трехтлингсгаузене – Trajani Castrum (лагерь Траяна), имя Друза в развалинах старой Бингенской крепости и в мосте чрез Наэ. Но всё это следы пришлого, чужого владычества, памятники не столько славы, сколько бесславия Рейна.

Другая жизнь зародилась здесь на трупе издыхающего Рима: жизнь могучая, роскошная, самобытная; жизнь под сенью креста и меча, в власянице отшельника и железной кольчуге рыцаря! Да! Рейн был электрической цепью, по которой христианство разлилось до севера Европы; на утесах Рейна воспитался первый цвет европейской гражданственной жизни, поэтическое рыцарство. Берега Рейна усеяны монастырями и церквами, башнями и замками. Блистательнейшие памятники готического зодчества, этой дивной кристаллизации дивного духа Средних веков, великолепнейшие соборы и неприступнейшие твердыни тянутся вдоль Рейна исполинским ожерельем: страсбургская колокольня и собор кельнский, Гейдельберг – Афины тевтонического искусства, и Кобленц – Термопилы германской стратегии.

Рейн был свидетелем самого блистательнейшего могущества католической иерархии: при его берегах существовали все три духовные курфюршества Германии. Рейн был средоточием самого неукротимого, самого бурного феодализма: на его берегах каждый замок был столицею непокорного барона, с остервенением грызшего цепь мнимой подчиненности, раздражавшей только его необузданное буйство.

Рейн был средоточием древней Священной империи, наивеличественнейшего из фантастических призраков Средних времен; на берегах его возвышалось царственное седалище, где избирали и низлагали цезарей; в окрестностях лежат Аахен и Франкфурт, где их помазывали и венчали во главу христианского мира!

Коротко сказать: вся великолепная поэма или лучше весь фантастический роман Средних веков изображен на берегах Рейна крупными, вековечными буквами! Конечно, эти буквы теперь обломаны, разметаны, обесчещены. Разрушительный гений Новых времен, ищущий обновления в уничтожении всего минувшего, устремил первые порывы своей ярости на Рейн и, как будто водимый тайным инстинктом, хотел, осквернив колыбель прошедшего, тем вернее укрепить себе настоящее и будущее. С Тридцатилетней войны до Французской революции Рейн подвергался беспрестанно ужасам войны, был сценою кровопролитнейших битв, раскаленных всем неистовством религиозного и политического фанатизма. Рыцарская запальчивость Густава Адольфа[120], хвастливое честолюбие Людовика XIV, железная воля Наполеона окружали Рейн заревом пожаров, прудили трупами и развалинами.

Теперь спокойствие воцарилось на берегах его, меж обломков минувшей жизни. Монастыри обращены в фабрики и фермы; замки валяются печальными руинами, поросшими мхом и диким кустарником, обращенными в гнезда птиц и логовища зверей. Но эти развалины не онемели, это запустение красноречиво: неумирающее предание приковано к ним веками, их не оторвет никакая сила. Каждый обломок, каждая руина говорит воспоминанию, крылит воображение: дела давно минувших дней восстают из-за них трогательными, очаровательными легендами… Не пренебрегайте этих легенд, не считайте их только игрушками мечтательности, шипучею пеною приятного, но бесплодного упоения…

Нет! В этих легендах кости минувшего, разметанные временем, облекаются живою плотью, кладбище истории закипает жизнью, празднует свое воскресение! Ты хочешь переселиться в древний классический мир, тлеющий под прахом тысячелетий: ступай, опустись в копи Геркуланума и Помпеи, где найдешь скелет его, окамененный лавою; он красноречивее всех книг на свете расскажет тебе о мире Виргилия и Горация, внушит предчувствие мира Софоклова и Фукидидова!

Хочешь узнать Средний романтический мир, это великолепное тысячелетие Европы, из которого непосредственно произошла, которым приготовлена и воспитана нынешняя жизнь: ступай на Рейн – взгляни на эти орлиные гнезда, развешанные по его скалам, на эти мирные обители, кроющиеся на дне его долин – отдели себя от настоящего, не слушай скрипа машин, визга колес или воя ветра, бродящего по опустелым развалинам – но приклони доверчивый слух к рассказу пастуха, к легенде старого священника, к сказке деда, окруженного своими внуками… И эти развалины сложатся, восстанут пред тобою – ты поймешь, какой дух веял в них, какая кипела жизнь; ты разгадаешь, как мог родиться такой дух, как могла образоваться такая жизнь – поймешь, как смирение отшельника могло потрясать, располагать венцами, как меч рыцаря решил судьбы народов, как чувство, чувство могучее, беспредельное, всепоглощающее, не обузданное ничем, сосредоточенное в одном себе, могло наполнить собой одним историю стольких веков, стольких племен – поймешь всю эту поэзию веры, чести и любви, которая ныне кажется нам сладкою, несбыточною мечтою, но тогда была жизнью – истинной, действительной жизнью!

Да! Рейн сколько восхитителен для любителя природы, столько ж, или еще более, поучителен для наблюдателя, изучающего настоящее и будущее человечества в прошедшем, растящего надежды из воспоминаний!

Путешествовать по Рейну можно трояко. Во-первых, по обоим берегам проведены прекрасные шоссе, с которыми нераздельна память Наполеона. Эти дороги вьются змеями вдоль Рейна, то подымаясь на утесы, то опускаясь почти до самых струй реки, нередко перекидываясь отважными мостами через глубокие пропасти, иногда прорываясь под грозно нависшие скалы. Сообщение по этим дорогам устроено как нельзя лучше, со всею немецкою аккуратностью: вы можете сесть в дилижанс, взять экстра-почту, нанять лон-кучера.

Такое путешествие имеет свои прелести, но оно ограничивается видом только одного противоположного берега; тот, по которому вы едете, натурально должен пропадать для вас, потому что нельзя видеть того, что над вами. Другой способ путешествия пешком; он несколько выгоднее, потому что не связывает вас нитью шоссе, дает свободу отклоняться в сторону, по тропинкам, на высоты, для открытия живописнейших видов; но односторонность панорамы нисколько тем не расширяется.

Всего лучше третий способ плаванья по Рейну. Этот способ опять разделяется на два. С давних времен заведены поспешные суда, род водяных дилижансов, между Кельном и Майнцем; ныне число их простирается до 36. Они ходят взад и вперед с 15 марта по 1 ноября ежедневно, остальную ж половину года, по крайней мере, три раза в неделю, если лед не прерывает сообщения. За весьма умеренную цену можно ехать на них с лошадьми и экипажами; в случае нужды можно взять отдельное, для себя одного, судно, разумеется, с платою за всё, как в сухопутных дилижансах. Путешествие от Кельна до Майнца вверх по реке продолжается от трех до четырех, обратно, вниз, от двух до трех дней; с 1 мая по 1 сентября сокращается днем в обоих случаях. Но учреждение пароходов значительно подорвало этот способ. Пароходы ездят теперь от Страсбурга до Роттердама, где встречаются с другими пароходами, приводящими Роттердам в непрерывное сношение с Лондоном, а оттуда, пожалуй, с Гамбургом; так что посредством их путешественник с границ Швейцарии может в пять-шесть дней очутиться в Лондоне, а оттуда в трое суток в Гамбурге, откуда пять, много шесть суток до Петербурга.

Удивительная быстрота! Но здесь дело не о том. Путешествие по Рейну на пароходе есть самое удобное, самое покойное и самое живописное. Вы имеете пред собой дивную реку в полной панораме! Присоедините сюда разнообразную пестроту общества, представляющего удивительную смесь «одежд и лиц, племен, наречий, состояний»[121], особенно в летние месяцы – и вы поймете всю прелесть такого путешествия.

Правда, чрезмерная быстрота плаванья, особенно вниз по реке, не дает довольно времени всмотреться, впить в себя очарование окрестностей, которые мелькают пред глазами волшебною фантасмагорией; но, во-первых, эта быстрота замедляется, если вы обернетесь назад, вверх по реке; во-вторых, я и не рекомендую этого способа путешествия как единственного, которым можно удовольствоваться. Путешественник-любитель пройдет сначала пешком, чтобы вглядеться в подробности, а потом в быстром полете на пароходе схватит все эти подробности в связи, составит из них целую, великолепную картину.

Мы сели на пароход в Бонне[122]. Очаровательная картина, которой мы любовались еще из города с террасы университетского сада, развернулась пред нами в неизъяснимом великолепии, как скоро понеслись мы руслом Рейна. Вправо[123] живописные развалины замка Годесберга венчают вершину холма, резко отделяющегося на прекрасной равнине, которая стелется вокруг Бонна. Но всё поглощается исполинскою громадою Семигорья на другом берегу реки, которое можно назвать гигантским перистилем к святилищу красот Рейна. Семигорье (Siebengebirge), называемое в древности горою Ретическою (mons Rheticus), а потом горою Зибенскою или Зиберийскою (Siebenus, Sieberius), образуется окончанием большого горного хребта, проходящего чрез Туринген, Фульду и Веттерау до Рейна. Оно называется так от семи главных вершин, которыми венчается его масса. Еще из-за Кельна виднеются эти вершины сизою, темною тучею, висящею в облаках, и манят, тревожат воображение. Но тогда форма их неразличима, эффект могуч, но неопределенен. По мере приближения туча эта становится гуще и гуще, наконец, принимает определенные черты и разрастается в седмиглавую гидру, угрожающую врезаться в облака, пронзить небо. Все эти семь глав имеют особые наименования: Драхенфельз, Волькенбург, Штромберг, Левенберг, Ноннен-Штромберг, Эльберг и Геммерих. Опишу замечательнейшие из них.

Драхенфельз, или Скала Дракона занимает главное место в группе Семигорья как по своей высоте, так и по выгодному положению на первом плане картины. Она возвышается над самым Рейном крутою, почти отвесною стеною. Бока ее покрыты зеленью, виноградниками и другими кустами, но вершина состоит из груды камней, обглоданных веками и свирепством стихий. На юго-восточном склоне пьедестала виднеется устье пещеры, которая, по преданию, в старые времена была жилищем дракона, сообщившего горе свое имя. Говорят, что окрестные жители, погруженные во мрак идолопоклонства, приносили в жертву этому чудовищу людей из пленников, добытых войною.

Мартин Цайллер. Драхенфельс, 1646 г.

Раз случилось, что в числе пленных находилась молодая девушка редкой красоты, воспитанная в христианстве. Она внушила такую любовь двум главным вождям, что старейшины, опасаясь кровавых следствий от их ревности, решили принесть ее в жертву дракону. Прекрасная девушка, одетая в белое платье, увенчанная цветами, была отведена на гору и привязана к дереву подле камня, служившего алтарем чудовищу. Народ стоял на известном расстоянии, оплакивая несчастную. Вот, с первыми лучами солнца, пролившимися из-за горы, чудовище вырвалось из своей берлоги и ринулось с яростью на жертву. Но бесстрашная дева, вперив светлый взор на небо, снимает с груди маленькое распятие и противопоставляет его лютому врагу. Дракон отшатнулся назад и со страшным свистом бросился в глубину соседних лесов, где исчез навеки.

Народ, пораженный чудом, преклонил колена пред спасенною, но она показывает им орудие спасения, проповедует истинную веру в истинного Спасителя, и Драхенфельз становится колыбелью христианства в окрестностях. Другое позднейшее предание говорит, что чудовище было умерщвлено Зигфридом.

Гораздо выше пещеры, почти под самой вершиной, расчищена площадка, где воздвигнут обелиск в честь подвига более нового, но зато меньше баснословного: им увековечена память двух храбрых воинов из туземцев, погибших при переходе через Рейн в кампанию 1814 года.

На самой вершине висит почти в воздухе живописная развалина замка, носившего имя горы и давшего то же имя владевшей им фамилии, угасшей в конце XVI века. Драхенфельз отличается особым цветом каменьев, из которых составлена его масса; цвет этот иссера-красный. В его ребрах выломаны глыбы, из которых построен знаменитый Кельнский собор; места взломов видны и поныне, они называются соборными ломнями (Dombruch).

На восток от Драхенфельза возвышается Волькенбург, соединяющийся со Скалой Дракона посредством гребня, называемого Репе-Кемерхен. Говорят, что эта гора была выше всех из Семигорья, но вершина ее сломлена временем; теперь она имеет вид усеченного конуса. В старину она также венчалась замком, называвшимся Волькенбург, или Облачный Город (Woltenburg), вероятно оттого, что скрывался в облаках; от замка и гора получила свое имя; теперь не существует и следов его.

Штромберг называется иначе Петерсберг или гора св. Петра, по небольшой часовенке в честь апостола Петра, находящейся на его вершине. Предание рассказывает трогательную легенду об этой горе и часовне. В окрестностях Семигорья жил некогда храбрый и прекрасный рыцарь Дитрих фон Шварценек. Увлеченный духом времени, он решился принять крест и идти против неверных; почему отправился в Шпейер, где св. Бернард[124] воспламенял мужество верных своим красноречием. На дороге он заехал в замок Аргенфельз, где был принят со всеми ласками гостеприимства. Старый бурграф, владелец замка, имел две дочери. Младшая из них, по имени Берта, пленила сердце благородного рыцаря, и сама почувствовала к нему любовь; по крайней мере, так можно было заключить из горести ее при отъезде Дитриха, в котором новая страсть не заглушила принятого долга. Рыцарь отправился в Палестину, но судьба была к нему немилосерда; он был взят в плен сарацинами. Обремененный цепями, он находил всё свое утешение в мысли о Берте, мечтал о любви ее и дал тайный обет построить церковь, если Бог избавит его от плена, возвратит на родину и соединит с Бертою. Молитва его была услышана; христиане взяли город, где он томился в неволе, и разбили его оковы. Дитрих не медлил ни минуты; он бросился на корабль и полетел в Европу. Путь его стремился прямо к Аргенфельзу, но каково было его изумление, когда он увидел груду обломков на месте высоких стен и башен замка! Одни хищные птицы гнездились в развалинах, поросших уже высокою травою.

Старый пастух рассказал ему печальную повесть, что враги бурграфа напали на него, сожгли и опустошили замок, что сам бурграф пал от рук их на проломе, а благородные его дочери, вероятно, сделались добычей пламени, ибо никто не знал, куда они девались. Пораженный Дитрих чувствует, что мир опустел для него, что жизнь иссякла в его жилах. Он вспомнил обет, данный им в Палестине, и решился исполнить его в самом диком, в самом уединенном месте окрестностей, дабы там окончить и дни свои. С этою мыслью углубился он во мрак окружных лесов и случайно достиг вершины Штромберга. Вдруг, в самой густой чаще, покрывавшей эту вершину, видит он маленькую келейку; возле стоит каменное распятие, и пред ним на коленях отшельница, погруженная в молитву. Боже! Это Берта! Несчастная вместе с сестрой, по приказанию отца, удалилась из замка в минуту нападения и, под руководством старого оруженосца, чрез подземный ход достигла хижины угольщика, где нашла безопасный приют. Когда обе сестры узнали про смерть бур-графа и опустошение замка, они продали свои драгоценности и построили на Штромберге келейку, чтоб посвятить дни свои Богу. Разумеется, явление Дитриха изменило решительность Берты, но сестра ее, не привязанная ничем к миру, осталась в своем уединении. Дитрих, счастливый супруг Берты, построил отшельнице другую келью, и при ней церковь, во исполнение обета. Праведница скончалась, и прах ее покоится на месте ее труженичества. Впоследствии несколько монахов поселилось здесь, по приглашению архиепископа Бруно, но они не могли привыкнуть к дикости и запустению этой негостеприимной высоты, и скоро сошли в соседнюю долину.

Остальные вершины Семигорья также покрыты руинами древних замков.

Говорят, что большая часть Семигорских замков построены еще в IV веке (около 368 года) императором Валентинианом, для обуздания квадов, которых непокорность была даже причиною его смерти. Разрушение большей части их приписывается императору Генриху V.

У подошвы Семигорья, на самом Рейне, лежит прекрасная деревенька Кенигсвинтер, зимовка римских войск, Hibernia Regis. Отсюда прелестный вид по реке до самого Кельна, но преимущественно на Годесберг, находящийся на противоположном берегу. Годесберг состоит из деревни, расположенной вокруг холма, увенчанного руинами. Деревня славится своими минеральными водами, известными под именем Драичских, которые своим качеством сходны с водами Швальбаха и Спа; эти воды имеют довольно посетителей.

Развалины отличаются своею глубокою древностью. Многие антикварии полагают здесь старинное национальное святилище германцев, которое римляне называли Ara Ubiorum, и которое по всем указаниям находилось в окрестностях Бонна. Они даже полагают, что в самом имени Годесберга скрывается испорченное имя бога Бодана или Меркурия, храму которого этот холм служил основанием. Но известно, что бог Бодан не имел никаких храмов у германцев; почему имя это скорей можно производить от старинного Goding или Gaugericht, окружного суда, который, вероятно, заседал здесь во времена Средние. В существующих развалинах очевидно римское происхождение.

Народное предание говорит, что в старинные времена какой- то иноземный государь пришел сюда с многочисленным войском, что он был в союзе с злыми духами и построил им здесь храм, где умилостивлял их человеческими жертвами и с помощью их владычествовал над Рейном, до прибытия христианских священников. Кажется, это предание должно относить к императору Юлиану Отступнику, который действительно стоял в Бонне со своими легионами, и на Годесбергском холме мог построить языческий храм вместе с замком. По восстановлении христианства холм этот посвящен Архангелу Михаилу, в честь которого воздвигнута на нем церковь, которая и доныне существует между развалинами.

В Новейшие времена страна эта была свидетельницею нового отступничества, более романического. Во время Реформации, курфюрст-архиепископ кельнский Гебгард[125] предался новому учению и разорвал связи свои с католичеством самым торжественным образом, вступив в брак с прекрасной Агнессой графиней фон Мансфельд. Это отступничество подало повод к жестокой войне. Католики предали проклятию Гебгарда, и его курфюршество, с саном архиепископа, отдано было Эрнсту Баварскому[126]. Гебгард укрепил Годесберг сильным гарнизоном из голландцев. Его прекрасная супруга укрылась на другой стороне Рейна, в замке на вершине Левенберга, где довершила соблазн христианства, подарив дитя изверженному архиепископу. Между тем Эрнст осадил Годесберг и взорвал его в 1593 году. Твердыня, первоначально основанная отступничеством, отступничеством и погибла!

Очаровательный ландшафт Семигорья заключается погасшим вулканом Ротесберга, увенчанным развалинами Роландзека.

При подошве его Рейн разделяется на два рукава и омывает прелестный островок, называемый Ноннерверт, или иначе Роландсверт.

Уильям Тернер. Остров Ноннерверт, 18оо-е гг.

Здесь предание, сохраненное в устах народа и в старинных хрониках, помещает сцену трогательного происшествия, получившего новую свежесть в прекрасной балладе Шиллера «Рыцарь Тоггенбург», известной и нам в прекрасном переводе Жуковского. Неизвестно почему поэт отступил в своей балладе от предания, перенес место действия в Швейцарию и отдал в нем главную роль Тоггенбургу, тогда как она принадлежит Роланду, знаменитому племяннику Карла Великого, первенцу рыцарства. Я расскажу здесь предание в его первобытной чистоте.

Роланд, скучая бездействием мира, отправился вниз по Рейну из Ингельгейма, любимого местопребывания Карла Великого. Буря, застигшая его вечером, принудила его искать гостеприимства в одном из Рейнских замков, где он нашел самый ласковый, самый радушный привет. Юная, прекрасная Гильдегонда, дочь гостеприимного рыцаря, вышла предложить хлеб и вино путнику, по старинному обычаю германцев. Взор ее воспламенил Роланда. С той минуты судьба его решилась. Он полюбил Гильдегонду. На другой день, когда имя славного гостя сделалось известно, его окружили новыми ласками, удержали еще на день в замке. В этот день Роланд вырвал признание взаимности из целомудренных уст Гильдегонды, которая полюбила его равной любовью с первого взгляда; он выпросил у ней розу, сорванную в уединенной прогулке по саду, где было объяснение, украсил ею свой шлем и, поклявшись в вечной верности прелестной деве, получил от ней взаимную клятву. Но «прекрасное недолговечно», сказала Гильдегонда, отдавая заветную розу Роланду, по свидетельству предания.

Шум новой войны с неверными увлек Роланда далеко от берегов Рейна. Гильдегонда живет любовью и ожиданием; слух ее лелеется славой подвигов возлюбленного, которые у всех на устах. Так проходят дни, месяцы – так проходит год. Наконец узнают, что славный мир скоро возвратит героя, увенчанного лаврами. Вдруг, в один вечер у ворот замка является рыцарь, покрытый пылью, требующий гостеприимства. Это был один из спутников Роланда. Какая радость! Заходит речь о славном витязе – о ужас! – рыцарь был свидетелем, как Роланд возле него пал, увенчанный славой – обремененный ранами… Прошло восемь дней – и Гильдегонда, для которой всё погибло на свете, заключилась в мирной обители на островке Нонненверт. Местный епископ, родственник ее фамилии, из уважения к ее горести и всегдашнему благочестию, сократил для ней время искуса. Через три месяца —

Узы вечного обета

Приняла она,

И погибшая для света

Богу отдана!

Но Роланд остался жив; раны только воспрепятствовали ему лететь к Гильдегонде. Едва мог он сесть на коня, как вихрем помчался на берега Рейна… Увы!

Пышны праотцев палаты

Бросить он спешит,

Навсегда покинул латы,

Конь навек забыт…

…

И в убогой келье скрылся

Близь долины той,

Где меж темных лип светился

Монастырь святой!

Так протекло два года, в безотрадных муках. Рыцарь видел только слабый блеск лампад в кельях тружениц; пение их в храме доносилось к нему смутными отголосками; но он думал в каждом окне видеть тень Гильдегонды, в каждом звуке слышать ее голос: это было всё его блаженство! В одно утро он заметил могилу, приготовляемую на кладбище обители; тайное предчувствие повлекло его в первый раз к заповедным стенам монастыря: то было последнее убежище праху Гильдегонды. Роланд был свидетелем погребения… На другой день, «…туманно утро было»; у входа в хижину рыцаря читалась развязка печальной драмы:

Мертв он там сидел,

Бледен ликом, и уныло

На окно смотрел!

Шиллер не только изменил местность предания, но дал ему совершенно особое выражение, особый нравственный цвет. В его балладе Тоггенбург с неразделенной любовью, без очарования взаимности, умирает перед окном суровой девы. Вымысел поэта глубже, идеальнее; но рассказ предания больше естествен, ближе к действительности жизни; баллада чарует воображение, предание падает на душу; любовь несчастная, без разделения, имеет свою сладость, она может наполнять собой жизнь, ей не нужно соединения; любовь несчастная, разделенная, истощает жизнь; и одного несчастия много для сердца – каково ж двойное?

Келья Роланда, по преданию, находилась у подошвы Ротесберга. Но имя его осталось при замке, венчающем скалу, построение которого то ж предание приписывает родственникам рыцаря. Замок этот разрушен Генрихом V, вместе с Семигорскими. Теперь остается от него живописная развалина арки, заросшей терновником, обвитой плющом. При путешествии вниз по Рейну она рисуется очаровательно на первом плане семигорского ландшафта.

Монастырь, в котором страдала несчастная Гильдегонда, исторически известен с XII века. Настоящее здание, отличающееся обширностью и великолепием, построено в 1773 году после большого пожара. Когда весь левый берег Рейна отошел к Французской империи, Нонненверт разделил его участь. Наполеон, неумолимый враг всех религиозных обетов, определил уничтожить его вместе с прочими. Но Жозефина, очарованная прелестью воспоминаний, соединенных с такою роскошью ландшафта, упросила императора дозволить постриженным сестрам кончить в нем дни свои. Пруссия, которой достались эти владения в 1815 году, оставила его в том же положении. Назад тому лет пять или шесть, две или три последние сестры, схоронив всех прочих, не имели духа вырыть сами себе могилы; они оставили монастырь… И теперь мирное жилище отшельниц, проданное одному честному бюргеру, превращено в трактир!

За Нонненвертом Рейн образует великолепное озеро. Влево – большая деревня Рейнбрейтбах, окрестности которой славятся лучшим из красных туземных вин, известным под именем блейхарта. Вправо – городок Ункель; под ним, с противоположного берега, тянется через Рейн цепь базальтовых колонн, из которых многие высовываются из волн своими сизыми верхами. Одна группа их образует так называемый Малый Ункелыптейн: Большой, составлявший огромную скалу среди волн, взорван французами в начале текущего века. Плаванье между этими подводными глыбами небезопасно в малую воду; судовщики расскажут вам множество несчастных происшествий, случающихся здесь и ныне.

Новый перелом Рейна выводит вас в новое озеро, но уже с другими рамами. Вместо отлогих скатов, развертывающихся зелеными, цветущими лугами, влево, по правому берегу Рейна, тянется цепь сизых базальтовых гор, которая над деревенькою Эрпель возвышается скалой до 720 фут. Эта скала, называемая Эрпелер-Лей, представляет удивительное разнообразие живописнейших форм, в которых неистощимая причудливость природы застудила лаву давно погасших вулканов; здесь надо видеть натуральные образцы этих легких, тонких, так затейливых, так изукрашенных колонн, на которых готическое зодчество любило возносить к небесам свои громадные создания. Человеческая сметливость нашла средство обратить в пользу и эти, по-видимому, бесплодные скалы. В их расселинах ставятся корзины, наполненные землей, где посажены виноградные кусты; на лучах солнца, впитываемых и удерживаемых черным цветом базальта, кусты эти достигают высшей степени зрелости и дают лучшее из белых туземных вин, известное под именем лейвейна. Против Эрпеля, из-за горы св. Аполлинария, увенчанной церковью, где почивают мощи угодника, давшего имя горе, мощи, славные чудотворной силой исцеления, особенно для эпилептических припадков, показывается городок Ремаген, римский Rigomagum или Rigodulum по Аммиану Марцеллину[127]. Окрестности его наполнены остатками римлян, из которых видно, что еще Марк Аврелий и Люций Вер проводили здесь шоссе, оконченное совершенно через четырнадцать веков французами.

На противоположном берегу за Эрпелем, позади руин Оккенфельза, возвыщающегося над деревенькой того ж имени, на скате гор рисуется Линц, с замком; последний построен над самым Рейном в XIV столетии, для собирания пошлины с судов и прикрытия граждан от неприятелей, Энгельбертом III, архиепископом Кельнским, феодальным владетелем города. Как замок, так и все дома выстроены из базальта; улицы вымощены им же. Линц славится ныне промышленностью и торговлей своих жителей; гимназия его считается лучшей по устройству.

Ян ван Колл. Линц-ам-Райн, 1694 г.

С Линца Рейн делает новый излом, давший название Криппа (Kripp) двум деревням, окружающим угол преломления. Новая панорама! Вправо – прелестная, широкая равнина, на которой, в некотором расстоянии от Рейна, возвышается великолепная готическая церковь городка Зинцига, древнего Sentiacum. В его имени, как я уже заметил выше, находят имя Сенция, полководца Августова. Старинные легенды переносят сюда знаменитую битву Константина с Максенцием, сопровождавшуюся известным явлением Креста с надписью: «sv тоотф vim»[128]и решившую торжество христианства. Ныне доказано, что эта битва дана была под стенами Рима; но в старину не вдавались в критику и верили от всей души преданию. В церкви запрестольный образ представляет видение Константина; вне городка существовал некогда монастырь в честь св. Елены. Что-нибудь, да было ж причиной, что эти имена сделались святыней места!

В долине, прорезываемой Ааром, бурным потоком изливающимся в Рейн с гор Эйфеля, виднеется замок Ландскрон, потом замок Ольбрик. На противоположном берегу, где всё еще тянется базальтовая цепь скал, возвышаются развалины Аргенфельза и Даттенберга. Но главное место во всем ландшафте принадлежит величественной башне, оставшейся от руин старого замка Рейнек. Башня эта, во 150 футов вышины, стоит на диком утесе, окруженная глубокими пропастями. Ее считают остатком древней римской твердыни. До XVI века замок Рейнек принадлежал фамилии графов фон Рейнек, потом достался Варсбергам. В XVII веке он куплен фамилией Зинцендорф, славной покровительством знаменитым Моравским братьям и основанием Гернгута.

Французы отняли его у Зинцендорфов, которые в вознаграждение переменили титул графский на княжеский. Теперь развалины замка принадлежат одному из преждебывших графских егерей, который владеет и домиком, величающимся именем нового замка. Еще дальше – руины Гаммерштейна, служившего некогда убежищем злополучному Генриху IV, преследуемому анафемой Григория VII. Между обоими замками простирается прекрасная Брольбахская долина, ведущая к озеру и аббатству Лаахскому. Перед ней видны были остатки древней стены, а при упадке воды открывалось, говорят, большое железное кольцо, к которому прикреплялась цепь, замыкавшая Рейн еще при владычестве Римлян.

Вот является древний город Андернах, со своими руинами, башнями и церквами, расположенными живописным амфитеатром на левом берегу течения Рейна. Римляне называли его Antenacum, Artonaum, Antonense Castellum. Аммиан Марцеллин упоминает об нем в числе городов, завоеванных Юлианом на Рейне в экспедиции 359 года, под именем Antunnacum. Настоящее имя его производят от немецкого «die Andere nach», т. е. «следующий после» Трира, курфюрсты которого были его феодальными владетелями.

При Августе, Друз Германик построил одну из пятидесяти башен, которыми он славился; эта башня разрушена Цивилисом[129], взбунтовавшимся против Гальбы. Впоследствии, Андернах был пограничной крепостью империи, главной квартирой военного префекта, последним пунктом кантонированья верхне-рейнской армии. Позже, франкские короли Австразии имели здесь свои палаты; последний, обитавший в них, был король Зигберт. На основании одного места из поэмы Венанция Фортуната[130] «De Navigio suo», который был в Андернахе и называет его Antonnacense Castellum, утвердилось верование, что короли из этих палат ловили рыбу в Рейне.

Иоганн-Габриэль-Фридрих Поппель. Андернах, 1852 г.

Если это не есть следствие недоразумения, как полагают некоторые критики, то река должна изменить свое течение. В Средние времена Андернах сделался одним из цветущих городов Рейна по торговле. Но он должен был упорно отстаивать свою независимость от сильных и хищных соседей. Сначала достался он курфюрсту Трирскому, потом перешел в руки архиепископов Кельнских, которые на развалинах римской крепости построили крепкий замок, не столько для отражения внешних врагов, сколько для обуздания самых жителей. В 1475 году император Фридрих, в вознаграждение за услуги, оказанные ему в войне против Бургонцев, дал городу много привилегий, между прочим, право пошлины, отнятое у Линца, взбунтовавшегося против императора. Это подало повод к непримиримой вражде между обоими городами, которая еще более усилилась во время Карла V, когда жители Линца в одной схватке изрубили безжалостно андернахцев, а тех, которые сдались в плен, отпустили домой с обрезанными ушами. Ненависть эта возросла до такой степени ожесточения, что в продолжение веков в известные дни на площади Андернаха говорили проповеди против жителей Линца, и это возбуждало такой фанатизм в слушателях, что беда линцянину, который попадался тогда им в руки. Французы уничтожили этот варварский обычай, но и доныне, говорят, несмотря на близкое соседство, ни одного брачного союза не заключается между жителями Андернаха и Линца. Теперь оба они принадлежат Пруссии.

Под Андернахом ложе Рейна стесняется, волны мчатся быстрее. Противоположный берег каймится крутыми скалами. На одной из них виднеются развалины Фридрихштпейна, называвшегося в старину Чертовым домом (Teufelhaus); говорят, построение его было весьма изнурительно для народа, который и прозвал его этим именем. Но вот река снова разливается широким бассейном, перспектива которого венчается прелестным городком Нейвидом.

Нейвид, столица медиатизированного княжества Вид-Нейвид, существует не более века. Он построен графом Фридрихом-Вильгельмом[131] в 1737 году на месте деревни, называвшейся Лангендорф. Преемник его, граф Александр[132], любивший пышность, науки и искусства, распространил и оживил эту новую резиденцию, снабдив ее большими привилегиями и объявив совершенную терпимость для всех вероисповеданий. Теперь Нейвид имеет самое разнообразное население: протестанты, католики, гернгутеры, меннониты, жиды – все живут братски. Городок кипит деятельностью; он очень красив, чист и, говорят, имеет большое сходство с северо-американскими городами. Благодаря просвещению своих владетелей, он славится любопытными коллекциями по части наук и искусств.

В Мон-Репо, летнем дворце князей, хвалят чрезвычайно кабинет натуральной истории, в особенности богатый произведениями бразильской природы, которые собраны на месте князем Максимилианом и описаны им же в подробном сочинении, изданном с гравюрами. Но еще замечательнее собрание древностей, для которого отведен особый флигель при княжеском замке. Это собрание состоит из остатков римских, находимых преимущественно в окрестностях: оно не уступает берлинскому в богатстве. Судя по этим остаткам, можно заключать, что бассейн Рейна, при котором расположен Нейвид, имел большую важность для римлян.

Отсюда они владычествовали над Рейном и держали в страхе своих лютейших врагов, зигамбров и каттов. В названии Ремерсдорфа, преждебывшего бенедиктинского аббатства, обращенного ныне в ферму, кто не слышит имени древних властителей мира? Это аббатство во всех старых документах называлось Villa Romana. На холмах, позади его, открыты следы римского укрепления, занимающего до 500 шагов в окружности: с него начинается так называемый Окоп язычников (Heydengraben), длинный ров, которого следы тянутся далеко по горам от Зига, впадающего в Рейн под Бонном, до Лана, омывающего Эмские бани, и который, вероятно, составлял часть линии, проведенной Друзом для означения самых первых границ римского владычества в Германии. Другой подобный ров называется Дорогою язычников (Heydenweg). Множество статуй, алтарей, сосудов и других утварей выкапывается беспрестанно в окрестностях. Замечательно, что все эти остатки изуродованы и обезображены насильственно; это дает повод предполагать, что германцы, завладев снова этими местами, жестоко выместили свое угнетение над всем, что осталось от их притеснителей.

Почти против Нейвида, на левом берегу реки по течению, возвышается огромная башня, сообщившая близь лежащей деревне имя Вейссентурма (белой башни); она была некогда сторожевою. Здесь, по всей вероятности, происходила первая переправа Юлия Цезаря через Рейн, описанная им в четвертой книге «De Bello Gallico»[133]. Самое местоположение должно было привлечь сюда выбор полководца: Рейн разделяется здесь небольшим островком, представляющим естественную опору переправе. В Новейшие времена, те же самые выгоды заставили французов избрать это место для троекратного перехода Рейна в течение трех лет сряду (1795,1796,1797).

В последний раз переход совершен был под командою генерала Гоша[134], при отчаянном сопротивлении со стороны австрийцев, которые наконец должны были уступить напору, возбужденному особенно геройским мужеством капитана Гро. Память этого славного дела увековечена памятником, заложенным, но не оконченным, возле Вейссентурма, на одиноком холме, в честь генерала Гоша, который в том же году от изнурения долговременной службы умер в Ветцларе. На этом памятнике, видном с Рейна, читается надпись: «L’armee de Sambre et Meuse a son General Hoche» (Армия Самбры и Мезы своему генералу Гошу). Он уже разваливается.

Немного выше, на противоположном берегу видна деревня Урмуц, где полагают место второй переправы Юлия Цезаря, когда он шел против каттов. Удобства и здесь очень велики, так что французские инженеры при втором из переходов французской армии долго колебались между Урмуцом и Вейссентурмом, и только голос искусного капитана Суэ, умершего впоследствии в Египте, решил в пользу последнего, где за год пред тем уже была совершена переправа. Еще выше, возле Энгерса, называемого иначе Цолль-Энгерс и Куно-Энгерштейн, вероятно, от имени храброго архиепископа Трирского Куно[135], построившего здесь замок для обеспечения Рейна от разбойников-рыцарей, видны остатки древнего римского моста, строение которого приписывается Випсанию Агриппе[136] за 38 лет до Р.Х. Обломки этого моста замечены антиквариями в колоннах, поддерживающих и доныне свод бывшей залы капитула в Ремерсдорфском аббатстве.

Живописный ландшафт Зайнской долины расстилается влево, по правому берегу течения. На первом плане порядочной городок Бендорф, славный своими железными заводами. Вдали, на холмах – руины замка и аббатства Зайн, над потоком того ж имени, по которому называется и долина. Церковь аббатства обращена ныне в приходскую, но в ней сохраняются еще памятники прежних рыцарей – владетелей замка и патронов обители. Граф Генрих, сын основателя замка, представлен в колоссальном виде над своей гробницей, держа правую руку на голове дитяти. Предание говорит, что исполинский рыцарь, желая приласкать своего ребенка, раздробил ему череп тяжестью своей железной руки; меч его, весом в 25 ливров, долго сохранялся в Эренбрейтштейне.

Имя Энгерс, звучащее в именах трех местечек и происходящее от старинного имени Ангерисгау, принадлежавшего всему кантону, уступает место римским звукам в именах Валлендара (Vallum Romanorum) и Маллендара (Mola Romanorum). Против них плавают в Рейне два островка: Грасверт и Нидерверт. На последнем существовал женский монастырь, светившийся «меж темных лиц», подобно Нонненвертскому. По обоим берегам находились точно такие ж монастыри, один в Валлерсгейме, ныне загородный домик, другой в Бесселихе, ныне ферма. Благочестивые сестры, жившие в этих трех обителях, так близких друг от друга, могли соединять свои голоса в один хор, отглашаемый звонкими берегами Рейна.

Уже давно чернеется вдали исполинская громада Эренбрейтштейна. Наконец, она перед вами. Вправо – Мозель бурно врывается в недра Рейна и долго спорит с его могучими волнами… – Кобленц!

Кобленц есть самое натуральное перепутье в живописном путешествии по Рейну. Пароход, идущий вверх реки от Кельна, высаживает здесь пассажиров для ночлега; в обратном путешествии от Майнца, останавливается ненадолго около полудня. Из Кобленца можно делать много прелестных экскурсий по обоим берегам Рейна: влево, по течению Мозели – до Трира и дальше; вправо, по течению Лана – до Эмса, и потом по всей роскошной цепи Тавнуса, кипящей минеральными источниками. Я был в Кобленце два раза, в первый раз прожил пять дней, и это время причисляю к лучшим минутам моего путешествия[137].

Людвиг Ланге. Кобленц, 1830-е гг.

Непосредственно за Кобленцем, в волнах Рейна плавает островок Оберверт, или Магдалененсверт, также некогда служивший убежищем отшельницам. За ним расстилается прекрасный ландшафт, вправо увенчанный развалинами Штольценфельза, слева покрытый деревеньками, опоясывающими устье Лана и заимствующими от него свои названия.

Лан, после Неккара и Майна, есть наибольший из притоков Рейна с правой стороны. Он берет свое начало в Вестервальде и змеится бесчисленными излучинами во владениях Гессена и Нассау. Нижняя часть его судоходна до Дица. При устье своем Лан отделяет Рейнскую Пруссию от герцогства Нассавского. На правом берегу его – деревня Нидерланштейн составляет последнее прусское местечко; на левом – Оберланштейн, с прекрасными видами с террасы замка, упоминаемый еще Авзонием в его поэме о Мозели, начинает владения Нассау. Ландшафт венчается руинами замка Ланека, принадлежавшего некогда рыцарям Храма[138]. При устье Лана русские перешли Рейн 1 января 1814 года.

Почти против устья, на противоположном берегу, возвышается Гордая скала, увенчанная живописными развалинами Штольценфельза. Этот замок принадлежал курфюрстам-архиепископам Трирским. В конце XIV и в начале XV века, архиепископ Вернер[139], увлеченный горячкою времени, собрал в нем шарлатанов, которые, обещая ему открытие философского камня, разорили в конец легковерного прелата. Отсюда происходит народное предание, что в Штольценфельзе зарыты несметные сокровища, но другой легковерный архиепископ Иоанн напрасно старался отыскать их. Замок разрушен французами. Теперь он принадлежит наследному прусскому принцу[140], которому подарен от имени города Кобленца, великолепным актом, написанным на пергаменте. Принц отделал в развалинах одну залу, из которой вид очаровательный.

Деревушка под Штольценфельзом называется Капеллен. Недалеко от ней, за новым изломом Рейна, небольшой городок Рензе[141] смотрится в волны. Здесь, шагах в четырехстах от города, на самом берегу существовало некогда так называемое Царственное седалище (Konigsstuhl). Сюда собирались курфюсрсты для совещания о важнейших делах Священной империи; здесь провозглашали мир Божий; здесь нередко избирали и низлагали императоров. Патриархальная простота отличала это седалище; оно состояло из осмиугольника, поддерживаемого семью столбами вокруг и одним посредине, без всяких украшений.

Вход был с полуденной стороны по четырнадцати ступеням. Наверху лежало семь камней, где восседали семь курфюрстов, под открытым небом. Оно возвышалось от земли на 17 рейнских футов, имело в диаметре 24. Вероятно, это место получило такое назначение оттого, что находилось в соприкосновении с областями четырех рейнских курфюрстов, так что, в случае нужды, каждый из них мог в несколько минут явиться на совещание. С высоты Седалища видны четыре маленькие городка, принадлежавшие этим четырем князьям, и именно Ланштейн во владениях Майнцского, Капеллен Трирского, Рензе Кельнского курфюрста, а Браубах, несколько повыше, в ленной зависимости пфальцграфа.

Город Рензе был обязан поддерживать этот достопочтенный памятник, и за то пользовался большими привилегиями. Французская революция продала его на своз; теперь место, где он был, обозначено четырьмя простыми каменьями; но, говорят, прусское правительство имеет намерение воздвигнуть здесь монументальную колонну[142].

Против почти, на другом берегу Рейна, существует доныне маленькая церковь, где в 1400 году, по зрелом размышлении, курфюрсты Иоанн Майнцский, Фридрих Кельнский, Вернер Трирский и пфальцграф Роберт признали императора Венцеслава[143] недостойным престола кесарей. Это низложение, провозглашенное с высоты Царственного седалища, предано во всеобщее известие грамотой, подписанной в Ланштейне.

Якоб Фюрхтеготт Дильманн. Королевский трон близ Ренса, 1847 г.

Я уже говорил о Браубахе: это маленькой городок, славящийся своими медными и серебряными рудниками, равно обработкою этих металлов. Подле него, на диком, мрачном утесе возвышается замок Марксбург, единственный из замков Рейна, избегший разрушения. Замок этот построен ландграфом Гессенским Иоанном Удалым[144] и посвящен имени евангелиста Марка. Прежде он служил государственною тюрьмою, но, доставшись герцогу Нассавскому, обращен в инвалидный дом. Положение его на скале, обтекаемой вокруг Рейном, удивительно живописно, особенно в обратном путешествии из Майнца. На мои глаза, он не уступает в дикой романтической красоте Семигорскому ландшафту.

За Марксбургом бассейн Рейна оправлен в более кроткие, идиллические рамы. Горы понижаются и раскатываются по берегам зелеными коврами лугов. Несколько деревушек, которых имена представляют разные вариации коренного имени Шпей (Остер-Петер-Миттель-и-Нидер-Шпей), увиты виноградниками. На грунте ландшафта, в густой зелени, покрывающей темя прелестного холма, рисуется Либенек, бывший увеселительный замок фамилии Шенкерн-Вальденбург, красивой сельской архитектуры. Рейн круто ломается о высокую гору левого берега, вы видите перед собой Боппарт.

Боппарт, Bodabriga и Boperdia римлян, основан на развалинах одной из крепостей Друза. Впоследствии, короли франкские имели здесь свои палаты, которых развалины еще видны. В Средние времена он получил права имперского города, но в XIV веке отдан императором Генрихом VII в ленное владение брату его Бальдуину, архиепископу Трирскому. В старину он имел много монастырей и дом рыцарей Храма; эти последние отличились своими подвигами при осаде Птолемаиды. Ныне важнейший из монастырей, основанный помянутыми рыцарями в XII веке, обращен в бумажную фабрику. Собор, называемый Оттосбург, есть почтенное готическое здание, увенчанное двумя пирамидальными стрелами. На горе прекрасное имение иезуитов, Якобсберг, принадлежит теперь кобленцской гимназии.

Это что за развалины, венчающие две скалы, разделенные живописной долиной? Это Либенштейн и Штернфельз[145], известные под общим, поэтическим названием Двух братьев (Zwei Bruder). Предание сохраняет об них прелестную повесть. В старинные времена жил здесь сильный, могучий барон, отец двух сыновей. Он утешал свою старость воспитанием юношей и еще молодой девушки сироты, наследницы богатых владений. Элиза (так было ее имя) блистала всей красотой юности; оба брата влюбились в нее страстно, и оба скрывали страсть свою. Но старик был прозорливее; когда Элиза достигла возраста, в котором могла располагать собою, он предложили ей выбрать между любящими юношами. Скромная девушка колебалась, страшась огорчить того или другого, но старший брат, считая младшего счастливее, убедил сам Элизу дать решение в его пользу. Отец благословил выбор, соединил руки юной четы и отложил брак до недальнего срока. Дорого стоило самоотвержение благородному юноше, который пожертвовал брату счастьем всей своей жизни. Он решился искать славной смерти в битве с неверными и принял крест в Рензе под знаменами императора. В то время св. Бернард проповедовал крестовый поход; мужество кипело во всех сердцах; знамя спасения развевалось на всех замках. И младший брат увлекся общим энтузиазмом. Старый отец не удерживал его; Элиза плакала, но слезы ее остались тщетны. Юный жених обнял невесту, и во Франкфурте присоединился вместе с братом к знаменам Конрада. Скоро отец умер, не дождавшись возвращения детей.

Смерть его заставила воротиться старшего брата. Он любил Элизу с той же силой, но, верный чувству долга, владел своей страстью и оказывал братскую нежность Элизе. Прошло два года: вдруг приходит весть, что младший возвращается из Палестины, но не один: его провожает молодая супруга, гречанка. Элиза, пораженная вероломством, решается оставить свет и взять покрывало. Но старший брат кипит благородною местью; он бросает перчатку к ногам вестника, присланного к нему братом, и восклицает: «Вот мой ответ клятвопреступнику!». Бой на смерть назначен между замками Либенштейном и Штернфельзом, когда младший брат водворился в последнем со своею гречанкой. Но прежде чем они схватились, Элиза явилась ангелом-примирителем и обезоружила братьев. Совершив этот подвиг, она исполнила свое намерение, изрекла роковой обет.

С тех пор Либенштейн сделался жилищем безутешной горести, тогда как Штернфельз оглушался шумным, безумным весельем. Но кара постигла преступника. Вероломцу досталась жена, которая была его вероломнее: молодая гречанка, окруженная толпой услужливых рыцарей, забыла долг и стыд. Старший первый узнал бесчестие брата и известил его о неверности иноземки. Месть закипела в груди оскорбленного супруга, но изменница спаслась от угрожающего ей кинжала тайным бегством. Тогда старший поспешил к брату и обнял его с нежностью. «Будем горевать вместе, – сказал он, – посвятим нашу жизнь братской любви и памяти Элизы, дух которой будет невидимо с нами!». Они соединились, жили и умерли вместе, неженатые, бездетные. С ними прекратился род их, осталось одно воспоминание, прикованное к руинам их замков.

В долине, под навесом скалы, увенчанной этими руинами, покоятся мирные остатки обители Борнгофен, принадлежавшей некогда капуцинам. Говорят, что она составляла часть владений прекрасной Элизы. Теперь здание обращено в частную собственность, но церковь, построенная славным рыцарем Бромсером Ридесгеймским, сохраняет прежнее назначение, хотя уже и не так посещается богомольцами, как бывало. Густая ореховая аллея соединяет ее с деревенькою Камп, построенной на месте древнего римского становища (Campus). Пропустим долину Эренталь, славную своими рудниками и романтической дикостью; пропустим деревню Гирценах, с прежде бывшим аббатством, окруженным виноградниками; пропустим и величественные развалины Турмберга, владычествующие над живописным местечком Вельмихом. Мы приближаемся к великолепнейшей сцене Рейна. Прекрасна картина Семигорья, очаровательна панорама Кобленца, восхитителен ландшафт Марксбурга: но вы еще не знаете самой дикой, самой романтической красоты рейнской природы; если не были в Санкт-Гоаре, если не видали Рейнфельза и Катце, не кружились в водовороте Гевирра и Банка, не слыхали волшебного люрлейского эха… Остановитесь: здесь святилище поэзии Рейна!

Грозные, дикие скалы теснят с обеих сторон реку и сжимают ее до 300 туазов ширины. Яростно мечется Рейн, отбиваемый утесами то в ту, то в другую сторону. Видите ли вправо, на прусском берегу, узенькую полоску домов, церквей и башен, которую с одной стороны грозит задавить крутая скала, с другой река унесть своим бурным потоком: это Санкт-Гоар. Против него, на другом берегу, другая подобная полоска теснится скалой еще выше, выдерживает напор волн еще неистовее: это Санкт-Гоарсгаузен. Оба они получили свое имя от св. Гоара, древнего отшельника, поселившегося здесь спасаться и спасать бедных рыбаков, единственных жителей этого дикого ущелья. Келья труженика, сделавшаяся святыней окрестностей, отдана была Пипином Коротким Ассуэру, аббату Прумскому, который, получив подтверждение Карла Великого на этот дар, построил здесь монастырь и церковь. В XII веке монастырь получил коллегиальное образование. Вокруг него составился город. Впоследствии аббаты Прумские заложили его графам Катценель-богенским, и скоро Санкт-Гоар сделался столицей графства. Он разделял его участь, до тех пор как достался Франции, от которой уже перешел к Пруссии. Во время Тридцатилетней войны испанцы увезли с собой мощи св. Гоара, палладиум города; теперь в католической церкви остается только его колоссальная статуя старинной готической работы.

Имя прежних владетелей Санкт-Гоара сохраняется доныне в руинах замка, возвышающегося на противоположном берегу, над Санкт-Гоарсгаузеном. Замок этот называется Катценелленбоген, с прибавлением прилагательного Новый (Neu), в отличие от Старого (Alt Katzenelnbogen), который находится глубже в горах, на Лане. Катценелленбоген есть искаженное Kattemelibocum которое в свою очередь происходит от древнего германского племени каттов, жившего в окрестностях горы Мелибока, ныне Malchenberg (между Дармштадтом и Гейдельбергом). Замок построен в конце XIV века графом Иоанном III из династии Гессенской; разрушен по приказанию Наполеона. В просторечии его называют сокращенно Катце, что значит по-немецки кошку (die Katze); и вероятно, в соответственность этому значению, соседние развалины Турмберга называются мышью Маус (die Maus).

Но главную красоту этой сцены составляют величественные руины Рейнфельза, владычествующие над Санкт-Гоаром. Из всех Рейнских твердынь, только один Эренбрейтштейн может состязаться с ними огромностью и диким величием. Некогда на месте их находился монастырь Мальтенбург; в 1219 году граф Катценелленбогенский, Дитер Богатый, превратил этот монастырь в замок, откуда владычествовал над Рейном и грабил проходящие суда. Окрестные жители вышли из терпения и составили известную Рейнскую конфедерацию, в которую вошло до шестидесяти городов. Замок был взят и разрушен со многими другими, служившими также притоном разбою.

Но в XIII веке трудно было городам бороться с могущественным феодализмом. Рейнфельз возник снова грозною, неприступною твердынею. В XV веке он был сценою ужасного злодейства, нередкого в летописях Средних веков; капеллан замка отравил в нем графиню Катценелленбоген из чаши Причастия, и был за то сожжен всенародно в Кельне. В 1699 году, Рейнфельз выдержал сильную атаку французов под предводительством маршала Тальяра; небольшой гарнизон, командуемый храбрым гессенским полковником Герцем, отразил мужественно неприятеля, несмотря на его превосходные силы. Но в 1794 году он сдался революционной армии и взлетел на воздух. Теперь руины его принадлежат одному негоцианту, который сделал в нем дачу с прекрасными садами.

Вид Санкт-Гоарского ландшафта удивителен, особенно при свете луны. Тогда всё это разнообразие живописных подробностей, сжатых в такой узкой раме, представляется волшебной фантасмагорией призраков. Река, по какому-то оптическому обольщению, теряет свою быстроту, кажется гладким, неподвижным зеркалом, оправленным в исполинские рамы. Малейший звук пробуждает тысячи отголосков в утесах. Думаешь, что находишься в царстве фей, у подножия их очарованных чертогов. Природа раздражает воображение; воображение цветит природу!

Неизвестный художник. Санкт-Гоар, 1834 г.

Дикая прелесть этого средоточия рейнских красот не ограничивается Санкт-Гоарским бассейном. Под самым городом река делает крутой излом, мечется на утесы и образует два ужасные водоворота у правого берега. Первый называется Гевирр, от немецкого Gewirr (смятение): это яр, клубящийся с бурным неистовством; мутный песок, изрыгаемый его жерлом, сообщает ему особый цвет, отчего он называется иначе Зандгевер (имя, которое прежде принадлежало Санкт-Гоару и теперь осталось за ним в просторечии). Долго думали, что этот водоворот имеет подземное сообщение с Бингенским Яром; это мнение основывали на том, что обломки судов, поглощенных в Бингерлохе, часто находились в пучине Гевирра. Почти непосредственно за этой Сциллой свирепствует Харибда; этот другой яр, называемый Банк (die Bank, родовое имя всех мест реки, где находятся подводные каменья), еще ужаснее, еще пагубнее для плавателей. Волны кипят, разбиваясь о скалы, частью покрытые водой, частью торчащие на поверхности. Ярость пучины усиливается падением Рейна, которого ложе, на пространстве 105 туазов, вдруг опускается на 5 футов. Горе неосторожным плавателям, увлеченными ее неистовством! Но человек нелегко поддается природе, даже в самом ужасном ее рассвирепении; он богат на выдумки, которыми если не одолевает ее, то умеет защищать себя. С давних времен самое простое средство спасает пловцов от обоих водоворотов: с судна или с плота бросают привязанное бревно, называемое «собакой» (Hund), в самое жерло пучины; это бревно, зажранное яром, удерживает суда так, что волны не могут бросить их на утесы берега.

Вот, наконец, и скала Люрлей[146], знаменитая своим необычайным эхом; она заключает собой этот дивный эпизод рейнской поэмы! Скала Люрлей, обнаженная, дикая, мрачная, возвышается на правом берегу реки, в углу крутого излома. Она вся из аспида, как показывает самое имя ее, сложенное из lur, lauter (звучный) и ley (аспидный камень). Против ее, такая ж другая. Звук, пересылаемый ими друг к другу, повторяется до пятнадцати раз. Действие этого чудного эха особенно ощутительно на середине реки и на маленьком мысе левого берега. Догадливые немцы имеют здесь человека, который при каждом проезде парохода играет в рог и стреляет из ружья. То и другое пробуждает удивительные отклики.

Говорят, что прежде эхо было еще звучнее; вероятно, обвалы скалы ослабили его действие. Старинные люди, не умея объяснить себе этого явления, поселили здесь ундину, неземную деву, чаровавшую слух пловцов коварными песнями, с тем чтоб, овладев их вниманием, повергнуть потом в зияющие пучины водоворотов. Ее видали на скале при свете луны, в таинственные часы сумерек и рассвета. Иногда она забавлялась благодеяниями, указывая молодым рыбакам места, где закидывать сети. Слух об этой сирене возбудил любопытство юного рыцаря, сына рейнского пфальцграфа. Он отправился к чудной скале на закате дня и увидел прелестную деву с золотыми кудрями, увенчанными цветочной диадемой. Песни ее очаровали юношу, он велит гребцам править к берегу, бросается из лодки – и исчезает в волнах Рейна.

Раздраженный отец предается ярости; один из храбрейших его вассалов вызывается схватить злодейку и бросить в пучину. Вот толпа лодок, наполненных смелой дружиной, окружает дивную скалу при наступлении ночи. Ундина стоит на вершине; в руках ее длинная цепь из кораллов. «Что вам надобно?» – спрашивает она с лукавой кротостью. – «Тебя, нечестивая колдунья! – отвечает предводитель дружины. – Ты узнаешь, как глубока пучина Рейна!». Он дает знак к нападению, но бестелесная дева бросает свою цепь в волны и грозным голосом произносит заклинание. Рейн закипел, взрытый бурным ураганом; разъяренные волны хлещут пеною до вершины утеса; две из них превращаются в двух белых коней и уносят на хребтах своих Ундину. С тех пор не стало волшебных, пагубных песен, но коварная дева всё еще забавляется людьми, повторяя голоса их. Нынешние немцы не боятся этих откликов; они в свою очередь забавляются ими, со свойственным немцам остроумием. Когда лодка, наполненная обер-везельцами, проходит мимо Люрлея, кто поотважнее и повольнодумнее, кричит во весь голос: «Wie heiBt Herr Burgmeister von Ober-Wesel?» («Как зовут бургомистра обер-везельского?»). Скала отвечает повторением: «Esel, Esel, Esel» (Осел, осел, осел)! И немец доволен!

Прежде чем расстанемся с этой очарованной стороной, заключу рассказом об одном странном обряде, совершавшемся некогда в Санкт-Гоаре. Этот обряд назывался посвящением в орден Ошейника, по-немецки Hansband. Говорят, что дети Людвига Добродушного, Карл и Пипин, в знак своего примирения повесили на воротах Санкт-Гоарских ошейник из желтой меди, который и оставался здесь весьма долго.

Неизвестно как, этот ошейник подал повод к учреждению следующей церемонии. Всякий, в первый раз проезжающий чрез Санкт-Гоар, был окружаем толпою людей, которые приводили его к воротам и надевали на него этот ошейник, спрашивая: как он хочет быть крещен, вином или водою? Обыкновенно отвечали: вином; и тогда провожающие, которые назывались кумовьями, отводили его в трактир под вывеской Лилии, где предлагали ему большую стопу старого вина, которую крестник должен был осушить три раза: за здоровье императора, ландграфа Гессенского и всей честной компании. Кумовья, разумеется, повторяли эти тосты и потом вписывали имя новокрещенного в книгу, нарочно заведенную, которая и теперь хранится в Санкт-Гоаре. Если ж случалось, что иной выбирал крещение водою, его тотчас окачивали из двух ушатов, которые были наготове. Никто не мог избежать этой церемонии: многие князья, графы, рыцари записаны в книге, с означением дня крещения. В городе показывают и теперь два серебряные кубка, подаренные для этой церемонии Эрнстом ландграфом Гессен-Рейнфельзским. Память этого обряда сохраняется в немецкой простонародной поговорке: «Cinen hanseln!», что значит: «Сделать с кем штуку, подтрунить над кем».

Последнее воспоминание Санкт-Гоара представляется в скале, называемой Санкт-Гоарсбетт, где, по преданию, была первая келья святого отшельника, просветившего христианством эту дикую пустыню.

За новым поворотом Рейна открывается новый ландшафт обер-везельский. Он состоит из городка Обер-Везеля и развалин замка Шенберга с прекрасною легендой семи дев.

Обер-Везель, у римлян Vesalia Superior, также Vesania и Ficelia, представляет живописную картину своими зубчатыми стенами, башнями и церквами. Говорят, христианство существовало здесь уже при Александре Севере. Готический собор Богородицы, с великолепным хором, принадлежит к XIV веку. Над самым Рейном примкнута к стенам часовенка, воздвигнутая в честь св. Вернера, который, по преданию, замучен здесь жидами (1287). Башня, называемая Круглою, есть лучший пункт ландшафта. Обер-Везель славился прежде многочисленностью и великолепием церквей, монастырей, часовен. Французы, взяв его в 1689 году, сожгли, взорвали, разграбили, так что теперь едва остаются следы прежней его славы. С XIV века он принадлежал к курфюршеству Трирскому, быв прежде вольным имперским городом.

Уильям Томблсон. Обервезель, 1840 г.

На вершине крутого утеса, владычествующего над развалинами города, покоятся руины Шенберга. Это колыбель знаменитой фамилии, которой корень относится ко временам Карла Великого, а отрасли прославились в разных странах Европы, под именем Сконбургов, Сконенбургов, Шомбергов, Шембертов и Бельмонтов (французский перевод немецкого Schonberg – Belmont).

Один из ее потомков, родившийся от брака графа Шенберга с дочерью лорда Дюдли, играл важную роль в истории XVII века. Друг английского короля Вильгельма II, потом маршал Людовика XIV, соперник Тюрення и Конде, он защитил в Португалии Браганцский дом от Испании; потом, вследствие Нантского эдикта, воротился опять в Англию, где, высланный против претендента в Ирландию, пал в битве при Бойне (1690): героическая смерть его увековечена картиною Уэста. Говорят, что имя «прекрасной горы» дано этому замку от семи прекрасных девушек, некогда в нем живших.

Молодые графини привлекали к себе толпы влюбленных рыцарей. Но, избалованные лестью, надменные своей красотой, они забавлялись только своими искателями, мучили их ложными надеждами и втайне смеялись над их страданиями. Наконец, благородные рыцари вышли из терпения; они поняли, что ими играют, и, согласясь, объявили бесчувственным красавицам, что если они в течение месяца не изберут себе супругов из числа их, то они оставят навсегда замок и не допустят впредь ни одного нового искателя к графиням. Делать было нечего. В назначенный срок рыцарям выносят семь пергаментных свертков, на которых написаны имена счастливцев. Какая странность! Выбор прекрасных сестер пал на самых безобразных, самых уродливых из искателей. Рыцари удивились; кто с горестью, кто с гневом, поздравили увенчанных соперников. Идут к невестам, но их нет. Внизу раздается громкий хохот; беглянки удаляются в прекрасной гондоле вниз по Рейну, в другой замок, принадлежавший им на Лане.

Но кокетство в те времена считалось преступлением, оскорбляющим землю и небо. Заревела буря, Рейн всколыхался – и когда пронеслась гроза, на месте, где была гондола, выставились из волн семь скал, не так прекрасных, но также холодных и бесчувственных, как погибшие графини. Скалы эти, видные и ныне в низкую воду, называются Семью девами (Sieben Jungfrauen).

Вот плавает среди волн другая скала, созданная руками человеческими, крепость Пфальцграфенштейн, или просто Пфальц, имеющая вид каменного корабля. Это необыкновенное здание, как будто вырастающее из реки, служило государственною тюрьмою. Предание говорит, что пфальцграфини приезжали сюда родить будущих властелинов Рейна.

Против самого Пфальца, на правом берегу реки, лежит городок Кауб. Над ним высятся развалины Гуденфельза, где некогда имела свое пребывание прекрасная графиня Гуда, любимица императора Ричарда. К нему надо всходить по множеству лестниц. В Тридцатилетнюю войну, Густав Адольф имел здесь жаркую схватку с испанцами; и теперь показывают утес, с которого он управлял боем, давал приказания. В 1814 году прусская армия перешла Рейн, под командою Блюхера[147], возле Кауба. Замок Гуденфельз был прежде пощажен французами, но в 1807 год продан на своз за несколько сотен флоринов.

Миновав водоворот, называемый das milde Gefahrt (бурный проход), клубящийся почти под стенами Пфальца, но не так опасный, как предшествовавшие, вы поворачиваете вправо и видите себя пред ветхим, маститым Бахарахом. Живопись ландшафта имеет в себе что-то мрачное, унылое; остовы развалин печально громоздятся друг на друге. Бахарах производят от римского Bacchi Ага (алтарь Бахуса), который, говорят, действительно существовал на маленьком островке, или лучше камне, видном и теперь среди волн против города. Эта этимология оправдывается и ныне виноградниками Бахараха, дающими превосходное вино, особенно в жаркие годы, когда заветный камень Бахуса при упадке воды совершенно выходит из волн.

Вино это, вошедшее в народную немецкую пословицу[148], встречается даже на суровых страницах истории важным, могущественным фактом: за четыре фудера этого нектара император Венцеслав возвратил городу Ниренбергу привилегии, которые было отнял, и за которые бедный город тщетно предлагал ему io тыс. флоринов. Известно также, что папа Пий II, славный в ученом мире под именем Энея Сильвия, выписывал ежегодно по фудеру этого вина для своей первосвященнической трапезы. Одна часть города увита лозами, вьющимися по скату горы; другая смотрится в Рейн, растягиваясь вдоль берега. Говорят, что вид Бахараха имеет сходство с видом Иерусалима. Город окружен древнею стеной с двенадцатью башнями; некогда она смыкалась в цельный круг замком Шталеком, которого развалины покоятся теперь одиноко на крутом утесе. Замок Шталек был жилищем Гогенштауфенов, гвельфов, Виттельсбахов. После Тридцатилетней войны, в продолжение которой его брали из рук в руки восемь раз, он был возобновлен курфюрстом Пфальцским Карлом Людвигом; французы взорвали его окончательно во время войны за Орлеанское наследство. У подножия этих развалин лежат другие, не менее мрачные и унылые: это остатки готической церкви св. Вернера. Древняя легенда говорит, что этот мученик был брошен убийцами в Рейн, но тело его, действием чуда, понеслось вверх по реке из Обер-Везеля и достигло Бахараха. Церковь эта принадлежала к лучшей эпохе готического искусства. Собор, посвященный теперь протестантскому богослужению, принадлежит к XII веку и замечателен своим византийским стилем.

От Бахараха Рейн представляет длинную перспективу, оканчивающуюся высотами Нидервальда. Оба берега увенчаны почти непрерывными руинами: влево Сарек, Ноллинген, Фирстенек; вправо Фирстенберг, Зоннек, Кеймбург, Фалькенбург. Глубокие долины прорезывают гряды скал и зияют на Рейн своими мрачными устьями. Виноград горит на утесах; прелестные деревеньки плавают в зелени, раскатывающейся на берегах.

Налево заметьте долину Виспер, прорытую рекой того ж имени. Эта долина, отличающаяся романтической дикостью, считалась любимым жилищем духов, издевающихся над смертными. Сколько преданий о разных затейливых шутках, которыми они дозволяли себе дурачить бедных путников в старое блаженное время! И доныне окрестные жители слышат их лукавый шепот в ветре, который временами ходит по этой долине; этот ветер называется Виспервинд. У самого устья реки лежит местечко Лорх или Люрик, часть которого вдается в долину. Здесь некогда две виселицы означали границу пфальцграфства и Майнцского курфюршества; отсюда начинается знаменитое Рейнгау.

Подле Лорха возвышается скала Кедрих, известная иначе под именем Чертовой лестницы (Teufelsleiter). Предание говорит, что один из бестелесных жителей Висперской долины раз попросил гостеприимства у старого Сибо фон Лорх, жившего в соседнем замке, но рыцарь, известный своим жестокосердием, отказал ему в приюте, несмотря на бурную ночь. На другой день двенадцатилетняя дочь его Гарлинда исчезла. Искать, искать – всё напрасно. Наконец, замечают на вершине Кедриха девушку: это Гарлинда. Нет возможности взобраться на утес; при малейшем покушении камни срываются с горы и угрожают раздробить всякого дерзкого; между тем раздается в воздухе голос: «Так награждается отказ в гостеприимстве!».

Старик сыплет милостыню бедным, дает богатые вклады в монастыри, делает обеты за обетами; ничто не помогает, очарование не прекращается. Наконец, появляется в окрестностях храбрый Рутельм, возвратившийся из битвы с неверными в Венгрии. Он решается освободить несчастную, но как? В раздумье бродит он вокруг неприступной скалы; она крута, как стена. Вдруг является пред ним старый карлик, похититель Гарлинды. Он знает желание рыцаря, объявляет ему, что Гарлинда его питомица, что она прекрасна как Божий день, и что он отдаст ее ему, если рыцарь въедет верхом на вершину утеса. «Да! Если б я имел крылья!» – вскричал рыцарь, вышедши из задумчивости, усиленной словами исчезнувшего карла. «Крыльев не нужно!» – отвечает ему другой голос. Рыцарь оборачивается. Старая карлица стоит возле него. «Это брат мой, – продолжает она, – старик, которого ты видел. Он мстит отцу Гарлинды, но мне жаль бедной девушки. Ты ее достоин! Ступай в Висперскую долину и позвони этим колокольчиком у рудника, который там найдешь. Младший брат наш сделает тебе лестницу, если ты попросишь его моим именем!»

Как сказано, так и сделано. На другой день рыцарь въехал на утес по чудной лестнице, отстроенной за ночь волшебной силою гномов. Он нашел там прекрасную Гарлинду в прелестной беседке, убранной кристаллами, раковинами, кораллами и другими сокровищами гор и волн. Разумеется, любовь в то ж мгновенье соединила сердца юной четы. Воспитатель Гарлинды явился, злой, рассерженный: он понял измену своих родных; но слово было дано. Однако он не утерпел, чтоб не сорвать сердца на счастливом рыцаре. «Ступай-ка назад тою ж дорогой, – сказал он Рутельму, – невеста твоя придет с нами». Рыцарь бесстрашно спустился со скалы и нашел Гарлинду в объятиях отца. Старушка-карлица дала своей любимице кучу драгоценных каменьев в приданое и не забывала при каждых родах счастливой супруги навещать ее с богатыми подарками. Старик Сибо, разумеется, исправился уроком. А лестница, которая осталась навсегда, прослыла Чертовой.

Замки, представляющиеся вправо, разрушены еще императором Рудольфом Габсбургским, оттого что во время предшествовавшего междуцарствия сделались притонами самого наглого разбоя. Я боюсь утомить внимание беспрестанным повторением легенд, привязанных к каждому из них, а то бы рассказал еще одну, относящуюся к замку Фалькенбургу, от которого остается теперь одна печальная руина главной башни, возвышающаяся на левом берегу Рейна, между Рейхенштейном и Кеймбургом. В другое время передам ее любителям.

Под Фалькенбургом находится деревня Трехтлингсгаузен, иначе Дрейксгаузен, где антикварии находят место древнего лагеря Траянова. Против ней, на другом берегу, интерес более свежий, более существенный соединен с деревенькой Ассмансгаузен, славной своим красным вином, первым из рейнских. Здесь река делает последний изгиб до большого поворота, образующего Рейнгау. Вправо еще видны развалины двух-трех замков, меж которыми величаво красуется Фогтсберг или Новый Рейнштейн. Влево возвышается Нидервальд, с руинами Эренфельза. Промежду кипит Бингенская пучина и плавает среди волн знаменитая Гаттонова башня. Это эпилог Рейнской поэмы!

Новый Рейнштейн называется так в отличие от соседнего замка, называемого просто Рейнштейном или Старым Рейнштейном. Его прежнее название было Фохтс, или Фаутс-Берг. С XIV века он принадлежал знаменитому Куно Фалькенштейну, про которого осталось столько любопытных преданий. Ныне он есть собственность принца Фридриха Прусского, который проводит в нем лучшее время года. Следуя прекрасному внушению поэтической мысли, принц восстановил этот замок из развалин, совершенно в прежнем его виде. Работа поручена была известному архитектору Куну[149], который исполнил ее с отличным искусством. Весь характер старинного рыцарского замка воспроизведен с удивительной верностью: наружный фасад зданий, внутреннее расположение комнат, даже форма окон, расписные стекла, подъемные мосты, вьющиеся снаружи лестницы, террасы и зубчатые бойницы – всё переносит вас во времена минувшие. Местоположение замка удивительно живописно: он гнездится на крутой, обрывистой скале, грозно нависшей над самым Рейном; береговая дорога пробита под этой скалой почти глухим, подземным коридором. Каждый раз, как проходит пароход, пушка стреляет с вершины замка; пароход отвечает тем же на приветствие. Нередко сам принц со своим обществом выходит на террасу и раскланивается с пассажирами, приносящими ему искреннюю благодарность за прелестное зрелище, которым рука его дополнила восхитительные красоты Рейна.

Уильям Томблсон. Замок Райнштайн, 1840 г.

Вот пучина Бингерлоха, с ревом проваливающаяся сквозь гряду подводных каменьев. Теперь она уж не так страшна, как прежде. Правительство прусское докончило работу многих веков, взорвав главную скалу, вкруг которой кипели опаснейшие водовороты; обломок ее лежит на берегу, в память благодетельного труда. Но и теперь еще волны пенятся и кружатся на недобром месте; и теперь еще самые пароходы берут меры предосторожности, когда идут вверх по реке, припрягают лошадей или волов, чтоб не быть отброшенными назад силой пучины. Древнее предание приписывает образование Бингенского Яра волшебной силе. Говорят, что эти горы запирали прежде Рейн и образовали из него огромное озеро между Вожскими горами и Тавнусом, Оденвальдом, Шварцвальдом. Тогда не было ни песчаной равнины Дармштадтской, ни широких лугов Альзаса, Рейнской Баварии и Рейнского Гессена; всё это было поглощено водою. Злой волшебник пользовался тем ко вреду окрестных жителей, заливал беспрестанно поля и деревни их наводнениями. Но один из окрестных государей овладел волшебником и, как он, подобно древнему Антею, получал всю свою силу от земли, повесил его в железной клетке на воздухе. Взмолился несчастный и дал слово не только прекратить свои злодеяния, но даже совсем высушить озеро и превратить его в плодоносную равнину, если возвратят ему свободу. Его выпустили, он заклял воды, и Рейн, прорвавшись сквозь горный оплот, провалил избыток своих волн в Бингенскую пучину. Басня, под которою, вероятно, скрывается темное воспоминание геологической катастрофы!

Почти у самой пучины возникает из волн башня, называемая Гаттоновой, или Мышиной (Mausthurm). Известно предание об архиепископе Майнцском Гаттоне, заеденном будто бы мышами за скупость и бесчеловечное жестокосердие к бедным во время голода. Составленная из него прекрасная баллада Саути[150] прекрасно переведена на наш язык Жуковским. Впрочем, неумолимая критика Новейших времен подвергает сомнению это чудесное предание. Имя «Mausthurm» производят не от «Maus» (мышь), а от «Mauth», по-старинному «Maus», означающего пошлину, «мыт» наших предков. Следовательно, Мышиная башня есть собственно мытница, таможенная застава, где собирали пошлину с проезжающих. Положение ее перед самым яром среди реки, и возвышающиеся против ней, на правом берегу, руины Эренфельза, другого столба заставы, значительно подтверждают это мнение. Точно такие ж башни существовали для той же цели между Страсбургом и Базелем, близ Гуннинга, нынешней французской крепости, из которых одна существует поныне.

Наэ врывается в Рейн непосредственно перед башней и, конечно, увеличивает своим стремлением силу Бингенского Яра. Левый угол ее впадения образуется массивным Рупертсбергом, на котором покоятся развалины древнего монастыря св. Гильдегарды[151], ныне обращенного в прусскую таможню.

История Гильдегарды весьма замечательна. Она родилась во владениях могущественного графа Спонгейм и с пяти лет почувствовала влечение к отшельнической жизни. Нежнейшая дружба связала ее с Юттою, дочерью графа Спонгейм, которая также приняла покрывало. Смерть подруги погрузила ее в глубокую меланхолию. Тогда начала она иметь видения. Долго скрывала она их, но, сделавшись больна, открыла своему духовному отцу, который убедил ее не таиться более. Гильдегарда не знала грамоте, но тогда, имея от роду сорок два года, выучилась не только читать и писать на отечественном языке, но даже по-латыни. Это было в первой половине XII века. На соборе Трирском она сделалась известною папе Евгению[152]и св. Бернарду, как видно из ее напечатанных писем. Слава ее собрала вокруг ней множество благородных дам, желавших посвятить себя Богу, и тогда граф Спонгейм, отец Ютты, прежний господин Гильдегарды, купил для ней Рупертсберг. В 1148 году она переселилась сюда с осьмнадцатью монахинями.

В сочинениях ее, сохранившихся доныне, дышит пламенный энтузиазм, глубокое прозрение в мир духовный и неумолимая строгость к тогдашнему развращению духовенства. Это последнее обстоятельство внушило к ней уважение многих протестантов; Каве и Арнольд писали ей похвалы, Флавий Иллирикус считает ее предтечею Реформации. В герцогской библиотеке в Висбадене сохраняется доныне ее кольцо с надписью: «Люблю страдать!», оно подарено ей св. Бернардом. В Новейшие времена монастырь Гильдегарды был убежищем другому духовидцу и пророку, известному в XVII веке под именем Бартелеми фон Гольцгаузен. Его сочинения в свое время волновали Германию. Но особенно известно его пророчество о падении Стюартов в Англии. Карл II лично с ним виделся в Бингене, получил от него сбывшееся предвещание, что он взойдет на трон своих предков, и с тем вместе важный пророческий совет: «Cave не catholicam romanam religionem restaures» (Бойся восстановить римско-католическую религию)! Монастырь этот разрушен шведами в Тридцатилетнюю войну.

Старинный мост, перекинутый через Наэ, соединяет Рупертс-берг с Бингеном…

Здесь конец живописнейшей части Рейна! Здесь начинается другая панорама, другие виды, другие впечатления! Теперь пойдемте на вершину Нидервальда, бросим последний взгляд на дикое величие Рейна. Нидервальд опоясывается с трех сторон изломившейся в Бингене рекою. Вершина его покрыта густым лесом. Прежний владелец, граф Остейн, постиг красоту этой прелестной высоты: он выбрал лучшие точки зрения, расчистил их и украсил беседками, храмами, террасами. Нынешний помещик, граф фон Бассенгейм, следует его планам и не только поддерживает старое, но сделал много новых прибавлений. Первый пункт зрения, встречающийся на дороге из Ридезгейма, есть так называемый Храм (Tempel)[153]. Отсюда вид на Рейнгау, вид великолепно-очаровательный. Затем следует графский замок, двор которого замечателен эхом, не уступающим люрлейскому…

Георг-Михаэль Курц. Вид от Храма на Нидервальде близ Рюдесхайма, 1842 г.

Вдруг ведут вас в подземелье, называемое Очарованною пещерою (Zanberhohle); вы идете несколько времени в совершенной тьме, по узкому подземному коридору; наконец, входите в круглую подземную ж залу; отворяют окна, и вы видите себя точно в очарованной пещере. Картины, с которыми вы уже простились, воскресают снова перед вами: вот Рейнштейн с пышно развевающимся флагом, вы видели его над собой, теперь он под вами; вот Лорх со своей лестницей; а там – Бахарах со своим палестинским ландшафтом… Но оставьте эту пещеру, ступайте на так называемый Россель, высочайший пункт Нидервальда, где построена беседка вроде башни, с открытою террасою.

Под вами, в недосягаемой глубине, Рейн кипит, проваливаясь в пучину; башня Гаттонова едва мелькает в зелено-сизых волнах; Эренфельз кажется оброненной грудой каменьев; Рупертс-берг преклоняется смиренно с замками, торчащими в его ребрах; вправо – длинная нить Рейна, сжатого скалами; влево – Бинген со своими башнями и церквами; перед вами русло Наэ, теряющееся в сизой дали, на которой мрачною, густою тучей рисуется исполинская громада Доннерсберга (Мон-Тоннер)… Чудное, единственное зрелище! Германия едва ли может хвалиться другим подобным…

Мы записали свои имена в книге, предложенной услужливой проводницей… Прощай, Рейн, в своем диком, фантастическом, рыцарском величии!

Возвращаясь, мы зашли опять в Темпель… Прошедшее кончилось… Будущее расстилалось перед нами безбрежною синевою… Здравствуй, новый Рейн! Что-то ты нам скажешь?

Телескоп. 1836. № 3.

Современная летопись. С. 494–562.

III. Швейцария

Очерки Швейцарии

1.

Люцерн. – Окрестности города. – Гора Пилат и Риги. – Озеро Четырех кантонов. – Прогулка по городу. – Торвальдсенов лев. – Собор и арсенал.

Мы въехали в Люцерн[154] ровно в четыре часа пополудни. Дилижанс провез нас почти через весь город, на другую сторону Рейссы, где находится почтовой двор.

– Где вы остановитесь? – спросил меня старший из трех англичан, моих спутников, который один только умел сказать несколько слов по-французски, не прибегая к помощи карманного лексикончика. Чудные люди эти англичане! Шатаются по всей Европе, не имея про запас ни одного языка, кроме собственного! И, что особенно удивительно, ни один трактирщик, даже в Швейцарии, не умеет говорить по-английски, а между тем их понимают, знают, предупреждают все их желания! Отчего ж это так? Оттого что англичане, по крайней мере, в прежние времена, запасались слишком изобильно красноречием металлическим, звонко-понятным, обольстительно-убедительным.

– Не знаю, – отвечал я. – Вы как думаете?

– Господа! – подхватил почтовой писарь, выскочивший навстречу дилижансу. – Рекомендую вам «Лебедя», чудную, прелестную гостиницу: дом новый, только что отделанный, превосходно обмеблирован, стол отличный. Все милорды останавливаются там…

Я осмотрел себя с ног до головы, стараясь угадать, по какой причине услужливый писарь мог счесть нас милордами. Такое самолюбие было во мне очень извинительно. Британцы, мои спутники, не имели в себе ничего милордского: простое платье, не отличающееся никакою странностью цвета и покроя, физиономия почти обыкновенная человеческая, с выражением больше флегмы, чем надутого, спесивого эгоизма или мрачного, отчаянного сплина – всё это ясно показывало, что мои, впрочем, весьма почтенные товарищи никак не заслуживали такого великолепного приветствия. Впрочем, одного взгляда на себя достаточно было увериться, что и я мог походить только разве на английского милорда Георга наших московских изданий, которые, конечно, не доходили до Люцерна. Почему я тотчас сообразил и догадался, что услужливый писарь хочет сделать спекуляцию на наше самолюбие: это внушило мне недоверчивость к его рекомендации.

– А еще где можно? – спросил я, оглядываясь вокруг и вынимая из кармана неразлучного своего Эбеля[155].

– «Белая Лошадь», «Золотой Орел», «Весы», – отвечали голоса носильщиков, которые собрались вокруг дилижанса.

Я отыскал Люцерн в Эбеле: там стояло по обыкновению, что все реченные трактиры заслуживают доверенность путешественников. Но при «Весах» прибавлено: «На берегу Рейссы, с прекрасным видом на Риги, Пилат, озеро и Альпы».

– Я предпочитаю «Весы», – сказал я, обратясь к моим спутникам.

Но, верно, название милордов достигло своей цели. Англичане выбрали «Лебедя».

Чемоданы наши взвалили на тележку, которую потащил по мостовой дюжий носильщик. Мы опять перешли Рейссу через длинный мост[156]. Англичане сманивали меня к «Лебедю», но я устоял непоколебимо на «Весах». Этот трактир был ближе; они проводили меня до дверей, где я и расстался с ними, не без надежды увидеться в прогулках по городу.

Первое чувство, первое увлечение: я всегда ему верил, всегда следовал, и никогда не обманывался. Не обмануло оно и теперь: я сделал чудесный выбор. Кому ни приведется быть в Люцерне, рекомендую склониться на сторону «Весов». Прекрасная гостиница! Такие чистенькие комнатки! Такая проворная услуга! Такая добрая хозяйка! А пуще всего такое дешевье в сравнении с прочими швейцарскими трактирами!

Но где же прекрасный вид, который выговорил я первым условием при отводе себе комнаты? Я побежал к окну, как скоро переступил порог. Подо мною катились быстрые струи Рейссы, из которых почти вырастала гостиница. Влево изумрудное зеркало озера. Но где ж горы? Солнце, весь день боровшееся с тучами, наконец высвободилось из-под них и сияло во всей красе на голубой тверди. Только по местам висели еще сизые тучи, словно свинцовые пятна, возмутившие мне душу зловещим предчувствием.

Понимаете ли вы отчаяние путешественника, заехавшего в Швейцарию в дурную, ненастную погоду? Достигнуть цели своих желаний, вступить в это святилище великолепнейших чудес природы, быть среди них – и не видать ничего в египетской мгле непроницаемых туманов! Право, это хуже мук Тантала[157]!

– Я очень несчастлив, – сказал я, обратясь к хозяйке, которая сама явилась прибрать мою комнату. – На погоду нет надежды!

– Отчего же, добрый господин? Я так думаю, напротив. Посмотрите-ка на Альпы. Они все с утра покрылись снегом. Это верный знак.

Я знал, что, когда дождь превращается в снег на Средних Альпах, погода, наверное, должна перемениться; так стояло и в Эбеле: но где ж эти Альпы? Я взял свою трубку, и действительно, на отдаленном горизонте, опоясывающем озеро, различил округлости гор, белевшиеся подобно застывшим валам взбунтованного моря.

– А эти тучи? – возразил я недоверчиво.

Хозяйка взглянула в окно и улыбнулась.

– Господин, верно, еще недавно в Швейцарии? Это не тучи, это наши горы. Вот Пилат, а там Риги. Я вам ручаюсь, что погода будет прекрасная. Да не угодно ли вам чего? Кофе… шоколату… чаю?

Я пробормотал что-то в ответ и прирос к окну в неизъяснимом удивлении.

– Как? Ужели в самом деле горы? – Да где ж их основания? Как же они связываются с землей? Это шутка! Горы висят в воздухе!

Я не знал еще, что облака, рассеваемые солнцем, прилипают к исполинским бокам гор, обвиваются вкруг них, перехватывают их пополам и, мало-помалу редея, сливаются в один цвет с атмосферическим воздухом, так что опытный лишь глаз может различить их седую пелену, спускающуюся по ребрам гигантов, а между тем эти гиганты уже приветствуют своими осеребренными вершинами благодатное светило.

Мне подали кофе и при нем сот свежего, душистого меду, по швейцарскому обычаю.

Прошло не более получаса в некоторых распоряжениях с моей стороны, насчет совершенного водворения в данной мне комнате. Управившись, я подошел опять к окну: какая чудная перемена!

Швейцарский календарь, основанный на вековых наблюдениях, не обманчив. Снег недаром покрыл темя Средних Альп. В эти полчаса полог туманов совершенно распахнулся, и я увидел вокруг себя строй исполинов.

Иоганн-Рудольф Дикенман.

Город Люцерн на фоне горы Пилатус, 1830-е гг.

Прямо пред глазами возвышалась гора Пилат, упирающаяся своими корнями в западный берег Люцернского озера. Вышина этой горы простирается до 7.080 футов над поверхностью моря и до 5.760 над озером. Имя ее производят от латинского «Mons Pileatus» (Гора в шляпе), данного ей потому, что вершина ее большей частью бывает покрыта облаком, похожим на большую нахлобученную шляпу. Это облако питается преимущественно парами, выходящими из небольшого озера, находящегося на одной из верхних террас горы, называемой Бриндлен-Альпе. Иногда оно рассевается в воздухе, но чаще, приросши к темю горы, всё растет, всё тучнеет, всё становится гуще и мрачнее, до тех пор пока разразится ужасною грозою.

В старину окрестные жители приписывали это явление таинственной причине, основанной на древнем народном предании, которое давало другое происхождение и самому названию горы. Думали, что гора Пилат названа так, потому что была местопребыванием судии Спасителя, Понтия Пилата, который, доведенный до отчаяния угрызениями совести, бросился наконец в помянутое озеро, называющееся и теперь в народе «Пилатовой лужей»: его-то проклятую тень видели в громах и бурях, вырывающихся из озера. Иначе называлась эта гора Фракмонт, т. е. «Mons Fractus» (Раздробленная гора), потому что высочайшая из семи вершин ее раздроблена надвое.

Вид Пилата из Люцерна запечатлен мрачным, ужасающим величием: вся восточная его сторона представляет обнаженные ребра истерзанных стихиями скал. Вид с горы, говорят, принадлежит к великолепнейшим в Швейцарии. Уверяют, что в ясную погоду с помощью трубки можно видеть с ней до 13 озер и различить даже страсбургскую колокольню.

Рассказывают также об удивительных гротах, прорытых самою природою в недрах верхних скал: один из них, называемый «Скважиной св. Доминика», идет сквозь всю гору; никто до сих пор не мог пройти его из конца в конец, даже дойти до таинственной статуи, которая виднеется при ее противоположном отверстии, называемом «Скважиною лунного молока», и как будто представляет человека, облокотившегося на стол, со сложенными накрест ногами, в положении стража пещеры. К сожалению, я не решился идти на эту гору, которая, хотя, кажется, висит над городом, но требует до шести часов крепкой ходьбы только в один конец.

В это время одна швейцарская газета напечатала известие, будто на Пилате найден труп убитого и ограбленного путешественника, с подозрением, что виновником убийства должен быть проводник несчастного. Все швейцарские проводники, которые составляют особый, многочисленный класс народонаселения, подчиненный своим законам и формам, сделали протест против этого известия, которому досель не было примеров и которое действительно оказалось ложным. Впрочем, не это удержало меня от путешествия: я сделал себе другой план, и очень скупился на время.

Против Пилата, на восточной стороне озера, воздымается величественный купол Риги, по латыни «Mons Regius» (Царь-гора). Это название весьма прилично величавому положению горы, царски возвышающейся между озерами Люцернским, Цугским и Ловерцским, под зеленою порфирою роскошных Альпийских пастбищ.

Риги представляет громаду совершенно отдельную, одинокую, не связанную с другими окружными горами. Вышина ее простирается до 5.676 футов над поверхностью моря, следовательно, гораздо ниже Пилата. И вид ее несравненно кротче, не так дик и ужасен. Бока Риги усеяны шалашами. Множество часовен и крестов, возвышающихся друг над другом, свидетельствуют благочестие древних швейцарцев, не погасшее и ныне в народе. До сих пор каждое воскресенье горные пастухи и жители окрестных деревень собираются, особенно в церкви Богородицы-на-Снегах, где, помолясь, проводят праздник в гимнастических играх, так любимых горцами. Дни св. Магдалины (22 июля) и св. Лаврентия (10 августа) принадлежат к годовым праздникам, на которые собирается множество богомольцев и посетителей: первый дается при так называемой Капуцинской гостинице и есть собственно пастушеский праздник, второй на Холодных водах. Вершина Риги называется Кульм (Culmen): на ней поставлен крест, видимый в хорошую Долондовскую трубку из Цюриха[158], и устроена прекрасная гостиница. Вид оттуда восхитительный; круг зрения простирается больше чем на 200 верст.

В 1820 году на самом острове Кульма построили род деревянного бельведера для тригонометрических измерений, которым не оставляют пользоваться и путешественники. Прогулка на Риги есть один из прекраснейших эпизодов швейцарского путешествия.

Горная тропа к вершине Риги в Альпах

Центральной Швейцарии. Гравюра XIX в.

Между этими двумя исполинами толпа других, постепенно возвышающихся гор составляет богатую раму великолепного Люцернского озера. Всех ярче бросаются в глаза утесы Биргенштока, преломляющие бассейн озера с юга. Из-за них возвышается Блюм-Альпе; здесь Титлис, Криспальт; там грозное темя Веттергорна, покрытое вечным снегом. Люцернское озеро принадлежит к прелестнейшим озерам Швейцарии. Оно называется иначе Озером Четырех лесных городов, потому что так назывались в древние времена четыре вкруг него расположенные кантона: Люцерн, Швиц, Ури и Унтервальден. Подобно всем озерам Швейцарии, оно принимает в себя Рейссу[159], свергающуюся с вершины Сен-Готара нитью бурного горного потока, и выпускает ее могучею рекой при самом Люцерне. Длина озера от Люцерна до Флюэлена содержит около 9 лье, а самая большая широта между Кисснахтом и Альпнахом не больше 5 лье. Поверхность возвышается над морем на 1.320 футов. Глубины в иных местах до 66о футов. Плавание по нем небезопасно по причине частых бурь и неприступных утесов, в иных местах перпендикулярно вырастающих из волн, так что нет возможности пристать к берегу, если захватит буря. Сверх того, около Флюэлена нередко огромные камни срываются с гор и падают в озеро. Между тем нет другого средства пробраться от Люцерна до Флюэлена, через который лежит большая Итальянская дорога, единственный путь сообщения между Ломбардиею и Северною Швейцариею. Так как перевоз составляет главную промышленность жителей трех малых прибрежных кантонов, то они никак не соглашаются на введение пароходов, которые так облегчают путешествие на других больших озерах Швейцарии. Надо ввериться искусству и опытности судовщиков, и они, правду сказать, мастера своего дела. Зато какое наслаждение можно купить ценою этой отважности? Берега Люцернского озера не имеют себе подобных в дикой, романтической прелести, перед которой ничто могучая кисть Сальватора Розы[160].

Все эти подробности узнал я от доброй г-жи Миллер, хозяйки «Весов», которая явилась скоро спросить, не имею ли я нужды в проводнике, чтоб погулять по городу.

– Натурально! Покорно благодарю! Сделайте милость!

– Мартын! – крикнула она, вышедши на лестницу. – Пошлите Мартына к господину № 16.

– Ну вот, – подумал я, – ныне поутру читал я в газете «La Jeune Suisse» ужасную выходку против нас, русских, за то, что будто у нас считают людей не по именам, а по нумерам: г-жа Миллер, верно, не читает этой газеты; иначе она, конечно б, не дозволила себе такого северного варварства…

Явился Мартын. Это был маленький человек, лет за пятьдесят, немного косой, немного хромой, но живой и легкий, как перо. Глаза его горели так светло, язык ворочался так быстро, что я тотчас догадался, что в естественный огонь его характера попало несколько капель виноградного масла.

– Куда угодно господину? – спросил он меня, смерив с ног до головы своим косым взглядом.

– Смотреть город, – отвечал я. – С чего бы начать только?

– Разумеется, с Торвальдсенова «Льва», – отвечал Мартын, – а там в собор… а там в арсенал… а там, если успеем…

– Хорошо, хорошо! Договорим дорогою.

Мы отправились.

В полуверсте, не больше, за чертою города, вправо от большой дороги в Цюрих и Цуг, находится прелестный Английский сад полковника Пфифера[161]. Здесь увековечена память храбрых швейцарцев, погибших в Париже в несчастные дни ю августа и 2–3 сентября 1792 года[162]. Памятник достоин воспоминания!

В скале, к которой примкнут сад, высечен лев, символ благородного мужества сынов Швейцарии, пронзенный копьем; он издыхает, прикрывая собою щит, украшенный лилиями, которого защищать больше не может. Наверху ниши, занимаемой львом, читается надпись: «Helvetiorum fidem ac virtuti»[163]

Внизу следующая подпись:

Die X augusti, II et III septembris, MDCCXCII, haec sunt nomina eorum qui ne sacramenti fidem fallerent,

fortissime pugnantes

cedderunt:

duces XXVI.

(следуют имена)

milites circiter DCCLX,

(следуют имена)

sollerti amicorum cura

cladi superfuerunt:

duces XVI,

(следуют имена)

milites circiter CCCL,

(следуют имена)

Huius rei gestae cives aere collato perenne monumentum posuere Studio C. Pfyfer, arte Thorvaldsen, opera A. Ahorn[164].

Только гений Торвальдсена мог так верно постичь и так достойно выразить поэзию увековечиваемого воспоминания. Создание удивительно как просто, но выражение исполнено дивного величия: обломок копья остался в теле умирающего льва; он поднимает свою могучую лапу, как будто отражая новый удар; полуотверстые очи, готовые сомкнуться навсегда, сверкают еще угрозою; на лице написана благородная скорбь и величественное терпение сраженного, но непобежденного мужества. Агорн, молодой художник из Констанца, исполнил это высокое произведение по модели, присланной Торвальдсеном из Рима. По несчастию, во время перевоза драгоценная модель вся обилась, так что строители памятника пришли в отчаяние, но полковник Пфифер, главный распорядитель предприятия, имел терпение собрать все осыпавшиеся крошки гипса, привесть их в порядок и прилепить снова к модели. Мысль памятника была мгновенным наитием в художнике: получив письмо из Люцерна, содержавшее в себе просьбу соорудителей, Торвальдсен тотчас взял карандаш, набросал эскиз на обороте того ж самого письма и отослал назад в ту ж минуту. Так внезапно вдохновение в душе гения!

«Умирающий лев» Бертеля Торвальсдена (памятник посвящен доблести швейцарских гвардейцев, погибших во время штурма дворца Тюильри в Париже ю августа 1792 г.). Гравюра XIX в.

«Умирающий лев» высечен цельный из скалы, в которой находится, горельефом. Длина его, от оконечностей лица до начала хвоста, простирается на 28, вышина на 18 футов. Род пещеры, где он представлен лежащим, имеет 44 фута длины на 28 высоты. Вершина скалы покрыта густым кустарником; подошва омывается небольшим бассейном чистой, ключевой воды, в котором плавает маленькая лодочка; кругом раскиданы группы деревьев; под ними устроены скамейки для посетителей.

Я долго сидел, погруженный в созерцание дивного произведения. После сказали мне, что на поднятой лапе Торвальдсен с намерением или по невниманию пропустил пятый маленький ноготок, который и сама природа едва намекнула в организации льва. Этот важный недостаток с модели перешел и в памятник, и, Боже мой, как ухватились за этот промах записные знатоки, должностные критики! Если б я был так коротко знаком с конструкцией) льва, что знал бы наизусть все его когти, признаюсь, мне никак бы не вошло в голову считать их в это время.

Другие мысли возникали из моих ощущений. Вот, думал я, разрешение задачи новой современной пластики! Вообще утверждают, что эта ветвь искусства погибла безвозвратно с классическим гением греков и римлян, что только греки и римляне могли кристаллизовать свои идеи в формах нагой, бесстрастной пластики, что только их идеи, физические, материальные, дозволяли себя ваять, лепить и отливать без насилия смыслу, без ущерба выражения. Но вот произведение, где богатая нравственная мысль высечена из нагого камня, где целый эпизод жизни воплощен в бесстрастных формах ваяния. Эта простая одинокая фигура не заключает ли в себе целой, красноречивой картины? Вот тайна нынешнего искусства, стремящегося во всем к единству, к слиянию! Тогда как живопись своею перспективой состязается почти с пластикой, резец спорит с кистью в выразительности…

Мои эстетические мечты прерваны были живым разговором в собравшемся возле кружке. Я обернулся: старый солдат, седой как лунь, но еще свежий и бодрый, с глазами, не потухшими от лет, проповедовал что-то трем мужчинам и двум дамам. Мартын подвернулся под мой взгляд с предупредительным ответом:

– Это старый инвалид, из тех, что дрались в то время…

Я подошел к беседующим:

– Да, – говорил ветеран, – такие вещи не забываются; я вижу, как теперь, это ю августа. День был жаркий. Но зачинщики были не мы. Нам запрещено было строго стрелять, кроме как для защиты. О, если б король не послушался этого бездельника в шарфе, если б он остался с нами…

– Но… – прервал один из мужчин (они были все французы), – известно, что вам запрещали стрелять, оттого что не успели сделать всех приготовлений…

Ветеран замолчал с приметным насилием, потом прибавил:

– Господам не угодно ли видеть часовню?

– Мы ее видели.

– Покажите мне, – сказал я.

– С удовольствием.

Мы отделились от группы. Нетрудно было отгадать, что я был не француз. В старике кипело, и он едва отвернулся, как негодование его вылилось огненною лавою:

– Вот они, эти французы! Их отцы бегали ко мне за табаком, а они изволят теперь рассуждать. Известно? Да кто их извещал? Я сам был, сам видел, сам знаю… Приготовления? Нас было тысяча двести человек… Когда бы еще с утра велено было действовать, мы бы смяли эту сволочь с Карусельной площади… А то король сам был причиною… Поверить этим мошенникам! Вы бы посмотрели, как при первых выстрелах вся эта сволочь пустилась наутек, как они давили друг друга! А тут новое приказание: опять не стрелять… Да, Лудовик погубил себя и нас… Но вот и часовня…

Она стояла шагах в десяти от памятника, меланхолически осененная деревьями. Над дверями простая и выразительная надпись:

«Invictis pax!»[165]

Мы вошли в часовню. В ней царствовала глубокая тишина.

– Как же вы спаслись? – спросил я старого воина.

– Как? Бог спас! Я был в том взводе, который провожал королевскую фамилию в это мошенническое собрание. Мы возвращались назад, как раздались выстрелы, и сделалась суматоха. Мы удвоили свои шаги на помощь товарищам, как новое повеление короля заставило нас опять воротиться. Стрельба прекратилась на минуту; это ободрило бездельников: они кинулись со всех сторон на замок… Боже мой! Какой поднялся вой, крик, смятение: точно свету преставленье! Мы разрывались от бешенства, а делать было нечего… Ах, сударь! Если б вы, как я, видели трупы ваших друзей, родственников, терзаемые перед вашими глазами с зверским бесчеловечием; если б вы видели, как женщины, дети рвали на куски их члены… О, эти французы ужасные люди! Я сам видел своими глазами, как многие из приближеннейших к королю дворян, которые с утра надели было наши мундиры, чтоб защищать Тюльйери, сбросили с себя эти мундиры и, выскочив полураздетые, спасали свою презренную жизнь, испуская громче всех возмутительные крики, свирепствуя бешенее всех над трупами погибших за них жертв, тогда как их матери, сестры, жены оставались там, в замке, преданные в добычу диким зверям…

Ветеран понюхал табаку, чтоб скрыть свою чувствительность, которая выступала крупными каплями на его глазах.

– Потом, – прибавил он спокойнее, – нас заперли у Фельян… Вот что спасло нас… Посмотрите на этот покров на алтаре, – прибавил он, быстро перерывая сам себя, с явным намерением дать другое направление разговору.

Я подошел к алтарю. На прекрасно-вышитой пелене была следующая трогательная надпись по бордюрам:

«Ouvrage de S. A. R. Madame la Dauphine, Marie-Therese de France, en 1825, donne a la chapelle du monument du 10 Aout 1792 a Lucerne»[166].

Что должна была чувствовать дочь Лудовика XVI, когда вышивала эту пелену? Роковой день ю августа записан кровавыми буквами в ее сердце!

– Видели ль вы после принцессу? – спросил я старика.

– Видел, да не узнал! Не такою осталась она в моих воспоминаниях io августа… А она и тогда уж чувствовала… Не то, что маленький дофин, который резвился в то время, как злодеи вели его…

– Много еще ваших товарищей остается вживе?

– Нет, немного. Иные были так глупы, что опять отправились во Францию… Дали ж им знать себя французы в 30-м году! Все погибли в Вавилонских казармах. И поделом! Черт нес на галеру! Нет, нога моя не будет во Франции… Я живу здесь при памятнике… Вот мой домик.

Я простился со старым воином, благородным остатком благородной дружины. Швейцарцы народ чудный! Они издавна привыкли продавать свою кровь, но, раз продавшись, ни за что не перепродадутся.

Мартын между тем калякал с Французами, которые всё еще стояли у памятника. Он узнал в одном из них знакомого, которого года два назад водил по горам.

– Теперь в собор, – сказал он, подбежав, как скоро заметил выход мой из часовни. – Это по дороге… А дали ль вы что-нибудь инвалиду?..

– Да возьмет ли он?

– Возьмет, как дадите.

Я послал к нему с Мартыном два или три бацена. Ветеран снял свою фуражку и крикнул громко: «Merci, monsieur!».

Брать деньги от путешественников во всей Европе не считается низким; всякая полушка принимается с благодарностью.

Собор, посвященный св. Леодегарду, патрону Люцерна, есть старинное здание, основание которого относится к 695 году. Он стоит на небольшом возвышении, на берегу озера, близ истока Рейссы; всё это возвышение, вместе со зданиями, называется Двором. Мне показали орган, величайший во всей Швейцарии, с 3 тыс. дудками, но орган надо слышать, а не видеть. Картина Ланфранка, представляющая «Христа на горе Элеонской», достойна замечания. Решетка хора составляет предмет гордости люцернцев.

Из собора мы пошли через Рейссу по длинному мосту, называемому мостом Часовни[167]. Мост этот, простирающийся в длину на тысячу футов, построен еще в 1303 году; он весь крытый. Внутренность его украшена 200 картинами, представляющими героические подвиги швейцарцев и чудеса из жизни св. Морица и Леодегарда, покровителей Люцерна. Вид, особенно из башенки, разделяющей мост пополам, удивительный. Весь бассейн озера перед вами.

На той стороне Рейссы, мы зашли в иезуитскую церковь, прекрасное здание, построенное в 1667 году, с запрестольною картиною Ториани[168]. Она находится близь бывшей иезуитской коллегии, где теперь помещаются присутственные места и квартиры профессоров лицея.

Любопытство мое с избытком вознаградилось в арсенале. Здесь собраны замечательнейшие памятники героических времен Швейцарии, ознаменованных блистательным участием Люцерна.

Известно, что Люцерн первый присоединился к союзу, заключенному между тремя кантонами: Швицом, Ури и Унтервальденом, присоединился после знаменитого сражения при Моргартене, в 1315 году. Спустя семьдесят один год после этой битвы, герцог Австрийский Леопольд, сын Леопольда, пораженного при Моргартене, сделал новое покушение на юный союз. Предводительствуя 6 тыс. отличной кавалерии, он проникнул до Зембаха, местечка в Люцернском кантоне, верстах в десяти от самого Люцерна. Союзники выставили только 1.400 человек, из которых 400 было люцернцев; они были вооружены алебардами, коротенькими шпажками и деревянными досками вместо щитов. Всадники Леопольда спешились и грозили раздавить ничтожную горсть своею тяжелою фалангой.

Тогда-то Арнольд фон Винкельрид[169], из Унтервальдена, обрекши себя на смерть, подобно древнему Децию[170], и вскричав: «Я проложу вам дорогу, братья, не забудьте моей жены и детей!», кинулся вперед, схватил в обе руки тучу копий, устремленных на его грудь, и сломил тяжестью своего падения железную стену всадников. Этим необычайным подвигом решилась победа. Сам Леопольд пал на поле битвы; немногие из его воинов избежали истребления, тем более что конюхи, оставленные при лошадях, прежде еще обратились в бегство и отняли все средства к спасению. Это было 9 июля 1386 г. Швейцарцы сохранили воспоминание об этой знаменитой битве в народной песне, где содержится простодушное и энергическое описание всех исторических подробностей этого славного дня, как дети благочестивой Гельвеции пред началом сражения пали на колена и вознесли громогласно молитвы свои к Превечному: «О Иисусе Христе, всемогущий Боже, во имя Твоего страдания, пошли помощь Твою нам бедным грешникам! Избавь нас от скорби и напасти[171]!»

В Люцернском арсенале[172] я видел драгоценнейшие памятники этой великой битвы: городское знамя, обагренное кровью шультгейсса Гундольдингена[173], который носил его во время сражения и пал с ним; верхний плащ герцога Леопольда; железный ошейник, в который будто бы австрийцы хотели заковать мятежного шультгейсса. Есть также остатки добыч, принесенных л юцернцами из славных битв при Муртене (Морате) и Грансоне, в 1476 году, против Карла Смелого[174], последнего страшного врага швейцарской независимости.

Не менее важные, но более грустные воспоминания соединены с каскою и секирою Цвингли, падшего в междоусобной войне швейцарцев за веру, при капелле между Цюрихом и Люцерном, 1531 года. Ульрих Цвингли[175], «Лютер Гельвеции», – современник Виттенбергского преобразователя[176], но действовавший независимо от него, сам собою. Прежде священник в Гларусе, потом проповедник в знаменитом Эйнзидельнском аббатстве, восставший против торга индульгенциями, производимого в Швейцарии другим Тетцелем[177], монахом Самсоном, отвергнувший все лестные предложения пап, хотевших почестями купить его покорность, Цвингли посеял семена, сжатые Кальвином[178], и оросил их своею кровью, пав с орудием в руках под знаменами Цюриха, первого последователя реформы.

Люцерн и доныне принадлежит к католическим кантонам Швейцарии. По управлению церковному, он относится к епархии Базельского епископа. В гражданском отношении, он занимает третье место в союзе после Цюриха и Берна. Город Люцерн, вместе с Цюрихом и Берном, разделяет право быть очередным местом собрания сейма и резиденцией форорта, которые управляют общими делами союза, в силу договора 1815 г., утвержденного на Венском конгрессе. В кантоне считается до юо тыс. жителей, на 12 лье длины и io ширины; народонаселение города полагается в 7.500 душ. Правление, после 1831 года, чисто демократическое; оно представляется двумя советами: малым и большим (состоящим из юо членов, избираемых на 6 лет); судебная власть строго отделена от исполнительной; председатель называется и теперь шультгейссом. Для Союза Люцерн обязан выставлять 1.734 человека войска и платить ежегодно 26.010 франков.

2.

Приготовление к пешеходству. – Кисснахт. – Развалины Гесслерова замка. – Часовня Телля. – Цугское озеро. – Арт. – Гольдау. – Ужасная катастрофа.

Поздно воротился я в трактир, проводив захождение солнца на «Мосте Двора», который соединяет город с собором. Этот мост имеет в длину 1.380 футов, также крытый, и украшен множеством картин на дереве, взятых из Священной истории. С середины этого моста чудеснейший вид на Альпы; в пособие путешественникам поставлен здесь столб со множеством рук: каждая указывает на гору и на ней имя горы. Мартын делал красноречивые комментарии на эти указания; он рассказывал о прелестях путешествия по всем этим горам. По всему видно было, что он хотел быть моим проводником. Но я, признаюсь, с первого взгляда не почувствовал к нему большой доверенности.

Однако я воспользовался многими из его замечаний, чтобы снарядиться должным образом к пешеходству, которое решился начать с Люцерна. На утверждение я внес все мои планы к верховному судилищу г-жи Миллер, которая совершенно их одобрила. Сообща мы сделали программу дорожного гардероба.

Издатели руководства для путешествия по Швейцарии, Эбель, Люц, Блотцгейм и другие, входили в самые мелочные подробности насчет скарба, который должно брать с собой пешеходам; со всею немецкою аккуратностью они определяют даже покрой, вес, материю и цвет платья, в которое надо одеваться, и важно уверяют, что малейшее отступление от их предписаний влечет за собою неизбежную опасность простудиться, сбиться с ног, потерять глаза, даже сорваться и полететь в пропасть. Я имел больше доверенности к г-же Миллер, тем более что ее советы весьма благоприятствовали системе бюджета, определенного мной на путешествие.

Так как я ходил уже пешком по Рейну, то имел в запасе много вещей, назначенных в программе туристов: китель, или рубашку со множеством карманов, надеваемую сверх всего вместо сюртука, башмаки, стиблеты, непромокаемый плащ, зонтик и дорожный ранец. Сверх того, в Париже купил я другую блузу, во французском стиле. Стало, покупать вновь было почти нечего. Я наполнил мой ранчик тройным числом сорочек, носков и платков, взял про запас по экземпляру жилета, исподнего платья, стиблетов и башмаков: все это прикрыл альбомом, неразлучным спутником моего путешествия, да для карманов оставил дорожную чернильницу, стальное перо и Эбеля. Мартын, хотя с тайною досадою, свернул мне плащ в каток и связал вместе с зонтиком по законам равновесия так искусно, что обе эти вещи можно было перекинуть через плечо коромыслом. Вот и все мои сборы.

На другой день я сложил всё остальное свое имущество в чемодан и велел нести его на почту, чтоб переслать в Милан. Мне сказали, однако, что пересылка эта будет сопряжена с неудобствами, потому что на австрийской границе непременно будут разбивать чемодан, а таможенные служители неохотники и немастера укладывать опять вещи. Подумав, я решился сделать адрес в Беллинцону poste restante[179] и получил в приеме квитанцию. Денег за пересылку не взяли, даже не сказали, сколько будет стоить, говоря, что на месте возьмут, что следует.

На чужой стороне грустно расставаться с вещами, которые имеем право называть своими, которые были везде с тобой, от которых пахнет дымом отечества. Я испытал это чувство, расставаясь со своим чемоданом.

Мне советовали доехать до Бруннена в дилижансе, который скоро отправлялся. Я послушался этого совета, тем более что товарищей мне не было, а ехать одному на лодке до Флюэлена очень дорого. Притом дилижанс должен был ехать дорогою любопытною по многим отношениям.

В назначенный час я простился с доброю г-жою Миллер, дал Мартыну франк и явился в почтовой дом. Дилижанс был уже готов. Пассажиров никого не было. Я положил свой ранчик, плащ и зонтик внутрь кареты, а сам сел напереди с постильйоном, чтобы свободнее любоваться видами.

Мы выехали ровно в полдень. Дорога пошла восточным берегом озера, склоняясь налево по живописному изгибу Кисснахтского залива, омывающего северную сторону Риги. Скоро миновали мы развалины двух старинных замков, из которых один принадлежал Рудольфу Габсбургскому. При меггенской церкви, замечательной своею древностью, я в первый раз увидел путешествующего капуцина, с длинною бородой, обнаженною головою, босыми ногами и тыквою в руке. Капуцин, по-моему, живописнее всех католических монахов. Наконец, мы прибыли в Кисснахт, прелестную деревеньку на оконечности залива, у подножия Риги. Кисснахт верстах в семи от Люцерна; он принадлежит уже к кантону Швицскому.

Так как я ехал совершенно один, то мне нетрудно было уговорить постильйона остановиться здесь на четверть часа, чтоб сходить взглянуть на развалины замка Гесслера[180]. Сюда надменный фогт вез Телля, чтоб усмирить его буйство в оковах. Замок разрушен в 1308 году, через три месяца после смерти Гесслера. Вид с холма, занимаемого развалинами, великолепный. Сами развалины, кроме имени, ничего не имеют замечательного.

Ф. Вильнёв. Руины замка Габсбургов в городе Кюснах, 1825 г.

Тотчас за Кисснахтом начинается узкая, продолбленная в каменьях дорога, называемая die hohle Gasse[181]. Теперь она сделана ездовою; дилижанс без труда подымается по ней. Но дикость ее не совсем изгладилась. На переломе холма, под густою, мрачною тенью деревьев стоит «Часовня Телля»[182]. Здесь, 18 ноября 1307 года, герой Швейцарии спустил роковую стрелу, пробившую навылет Гесслера. Соскочив отважным прыжком с лодки, которая везла его, он выпередил фогта и дождался его в самом узком проходе «глубокой стежки». И теперь показывают утлый пень, покрытый седым мхом, принадлежавший, по преданию, тому самому дереву, об которое оперся Телль, чтобы натянуть тугие рога своего лука. На фронтисписе часовни изображено это действие грубо, но выразительно. Дряхлая старуха, исправляющая должность кистера[183] при часовне, предложила мне книгу, где путешественники записывают свои имена.

Вскоре зазеленела изумрудная полоса Цугского озера. Оно невелико; верст 15 в длину и версты 3 в ширину. Мы спустились к той части его, которая называется «верхнею». Влево, вдали, белелся городок Цуг, главный в кантоне того же имени. Озеро выливается в Рейссу речкою Лорец, которая проходит чрез него, вытекая первоначально из озера Эгери. Физиономия Цугского озера дышит идиллическою, кроткою прелестью. Только у южной оконечности его, с одной стороны исполинская громада Риги, с другой Руффи, застилают его кристалльную поверхность своими мрачными тенями. Эта часть озера называется der milde Strict. Версты четыре ехали мы берегом, миновали деревеньку Обер-Иммензэ, и наконец приехали в Арт. Здесь надо было пересесть в дилижанс, едущий из Цюриха в Бруннен; он не приходил еще.

Арт – прекрасное и довольно большое местечко кантона Швицского на берегу или, лучше, на оконечности Цугского озера. Колоссальная пирамида Риги обрывается над ним перпендикулярною стеною. Здесь главный притон путешественников, отправляющихся на эту знаменитую гору. В самом Арте нечего особенно заметить, кроме разве красивенькой церкви в честь св. Георгия, и еще фонтана, бассейн которого сделан из одной цельной глыбы гранита.

Но окрестности Арта ознаменованы ужаснейшим происшествием в летописях Швейцарии. Это обвал Руффи, погребший под своими развалинами злополучную деревню Гольдау. Я хотел тотчас идти на следы этой страшной катастрофы. Но мне сказали, что дилижанс скоро приедет, что он поедет мимо самых развалин, и что я могу, согласясь с пассажирами, остановиться и осмотреть их.

В самом деле, не прошло четверти часа, как рог постильйона раздался под окнами «Черного орла», где я велел приготовить себе чашку кофе. Двери отворились, и вошли двое приехавших. Один из них был честный бауэр, со всем добродушием и наивностью швейцарской физиономии. Другой – аббат, лет пятидесяти, с легким снегом на голове и лицом, исполненным выражения, особенно в глазах, ярко сверкавших из-под высокого лба. Я раскланялся с ними и представил себя как будущего спутника.

– Я еду недалеко, – сказал первый. – Мне только до Швица.

– А вы как? – спросил меня аббат.

– Не знаю сам, – отвечал я. – Пока до Бруннена.

– Вы путешествуете без плана?

– Да, – отвечал я.

– По крайней мере, верно, до Сен-Готарда?

– О, конечно.

– Так вы мне попутчик.

– Господа! – сказал я. – У меня до вас просьба. Мне хочется взглянуть на развалины Гольдау. Можете ли вы мне это позволить?

– С удовольствием, – отвечал аббат. – Сегодня мы не можем пуститься дальше Бруннена. А на дворе еще рано.

– Гольдау? – примолвил второй путешественник, который в это время раскланивался приятельски с трактирщиком, трактирною служанкою и несколькими посетителями трактира из околодка. – Я, пожалуй, провожу вас туда. Посмотреть есть что.

– В таком случае не надо медлить, – подхватил один из посетителей. – До Бруннена отсюда часа четыре, особенно чрез Швиц.

– О, еще успеют! – перервал проворно хозяин «Черного орла». – Господа, может быть, хотят отдохнуть? Не угодно ли чем подкрепить себя, г. аббат?

Аббат сделал отрицательный знак. Я заметил, что он смотрел на меня пристально своими ястребиными глазами.

– Я готов совсем, – отвечал я своим товарищам. – Пойдемте сей же час.

Хозяин «Черного орла» сделал кислую мину. Но делать было нечего. Он проводил нас до дилижанса и, скрепя сердце, пожелал доброго путешествия.

Мы проехали версты три под навесом Риги. Предуведомленный постильйон остановился.

– Выходите, – сказал швейцарец, – вот Гольдау[184].

Нет, никогда не забуду я впечатления, произведенного на меня первым взглядом на это ужасное поле развалин. Если можно дать образ исполинской идее древних о борьбе титанов с богами, его надо списать с Гольдау. Целые горы, взгроможденные друг на друга, застилают пространство долины версты на две или более, от Обер-Арта до Леверцского озера. Солнце сыпало яркий блеск на голые ребра этих скал, торчавших друг из-под друга, и из их острых углов, не заволокнутых ничем, ни даже малейшею плевою растительности, извлекало море искр, которые мешались с мрачными тенями впадин, уже обросших тощим кустарником, налитых стоячею водою. И, знаете, какая первая мысль выяснилась во мне из толпы ощущений, объявших душу при этом зрелище? Эта ужасная картина запустения не произвела во мне того, что называют эффектом «высокого», того трепетного изумления, за которым следует благоговейное чувство смирения перед грозным всенизлагающим могуществом природы. Я видел не поле битвы, усыпанное обломками стихий, которые ожесточились друг на друга в бурном разгаре своих сил. Здесь не было той высокой поэзии природы, которою запечатлен шумный разгул бунтующего моря, взрыв вулкана, игра подземных огней, дыхание урагана: это было прозаическое падение одряхлевшей глыбы, подточенной временем; это было жалкое свидетельство не могущества, а бессилия природы, которая не может воспротивиться тлению. Вот почему душа моя поникла, а не возвысилась при этом зрелище.

Медленно поднялись мы среди обломков и остановились на возвышеннейшем их пункте. Аббат остался в дилижансе. Нас было только двое.

– Знаете ли, – сказал мне мой спутник, – ведь я был свидетелем обвала; ведь всё это было перед моими глазами.

Франц-Хавер Тринер. Сход оползня в селении Гольдау кантона Швиц 2 сентября 1806 г.

– Как? – вскричал я. – Так расскажите ж, расскажите мне, ради Бога.

– Я живу теперь в Швице, но родился в Зевене, вот в той деревеньке, что видите там, на берегу озера. Отец мой знался со многими в Гольдау, имел здесь коротких приятелей. Я бегал сюда еще ребенком и знал всю деревню не хуже нашей. Славная была деревня! А какие люди! Настоящие швейцарцы, швейцарцы старого века – не то, что нынешние выродки!

Спутник мой был приметно растроган.

– Как теперь вижу я прелестные домики, погребенные тридцать лет под этими ужасными развалинами. Здесь, около места, где мы стоим, красовалась маленькая часовня; я помню острый шпиц ее башенки. Сколько, бывало, раз копался я в золотом песке Аабаха, который весело змеился вдоль деревни! Да, сударь, в золотом: из этого песку вымывали чистое золото. Старик Эйкорн, кум и приятель моего деда, особенно любил меня; у него было такое огромное семейство, словно у Иакова; внучата, моих лет, были такие милые! Как, бывало, мы играли, бегали вместе, лазили по горам, прыгали через ручей, катались по лугу! А когда стали подрастать, когда мне и Каспару Эйкорну минуло осьмнадцать лет, бывало, на праздниках в Арте, на Риги, у нас в Зевене, схватимся пробовать силу, тянуться, бороться, вертеть друг друга… Вы не видали наших горных игр, вы не знаете, что такое «Schwingen, Ausnehmen, Zusammengreisen, Schwung, Gammen, Hacken»[185], вы ничего этого не знаете…

– Продолжайте, ради Бога, продолжайте! – перервал я. – Как же случилось несчастье?

– Да, это было ужасное несчастье. И так вдруг, так неожиданно… в одну минуту ничего не осталось, всё погибло! Однако, сударь, это было не в первый раз… Исстари здесь было множество обломков, заросших мхом и кустарником. Старики рассказывали, что вот там, в Ретене, была целая деревня, от которой не осталось никаких следов, только названия урочищ всё оканчивались на брехен: Альмендбрехен, Гублисбрехен – понимаете[186]? Покойный дед помнил, что, когда он был еще ребенком, огромная лавина камней свалилась с Гниппенштока и чуть-чуть не задела Арта. Я сам в детстве помню порядочный обвал тут же; мне было тогда лет десять. Но таковы мы швейцарцы: никакая сила не оторвет нас от места, где мы родились, где жили и умерли наши отцы, наши деды. Знаете ли, сударь: в здешних кантонах все мы простые крестьяне, а считаем наших предков, гордимся их добрым именем не хуже иных баронов! Старик Эйкорн говаривал, бывало, с особенным наслаждением, что он тридцатый в своем роде, и что семь поколений этого рода жили и умерли на том самом месте, которое он сбирался оставить трем новым поколениям. Останься половина деревни после последнего несчастья: я уверен, что она не двинулась бы ни на пядь со своей усадьбы, продолжала бы спокойно существовать среди развалин…

Слушайте ж… Это было в 18°6 году, 2-го сентября. Проливные дожди шли несколько дней. Погода еще не установилась. День был серый, но дождя не было, ветер стих. Путешественники, обрадовавшись сухому и тихому дню, хлынули на Риги. Я сам вызвался проводить туда же одно семейство, приехавшее из Франции.

Мы отправились об эту пору, часа в четыре, располагаясь ночевать в гостинице, если не дойдем до Кульма. Вот мы повернули с большой дороги у креста, которого отсюда не видно, и встретились с путешественниками, которые уже спускалась с Риги. Проводник их был из Ловерца, мой знакомый. Я спросил его, какова дорога, с кем он идет и куда. Он отвечал, что дорога еще сыра, господа из Берна, а идут они отдохнуть в Гольдау. Бедные! Они отдохнули там навеки!

Мы поднялись несколько в гору и остановились перевесть дух. Натурально, обернулись назад полюбоваться долиною. Встретившееся общество подходило к крытому мостику, который вел в деревню чрез Аабах. Вдруг раздался шум и треск. Несколько глыб оборвалось с Гниппенштока и полетело в долину. «А! а! – вскричал я. – Господа очень счастливы. Какое чудесное зрелище! Это не всегда удается видеть».

Новый шум и треск, и опять посыпались каменья, обросшие кустарниками, даже целыми деревьями. Мои французы закричали и захлопали в ладоши от восторга. Я сам был в приятном изумлении. Мы не спускали глаз с Гниппенштока. Вдруг вся эта ужасная масса зашаталась; леса, скалы, гребни заколыхались. Я думал, что у меня мутится в глазах, оттого что гляжу слишком пристально на одно место. Вдруг раздался такой гром, такой гром, что, я думал, небо обвалилось… Всё задрожало под нами… Французы упали на колена… Тьма, такая ужасная тьма, словно света преставленье…

Все это была одна только минута – одна минута, не более! Гром издыхал в глухих перекатах. Но я долго протирал глаза – и не видел ни зги. Пыль столбом лежала на всей долине… Прошло несколько минут… Я опомнился. Темное чувство сказало мне беду; я бросился стремглав назад, кинув своих французов, бледных, оцепенелых, полумертвых… Пыль начала улегаться, редеть. Первое увидел я озеро: оно вздулось, выплеснуло из берегов, затопило Шванау; Зевенская колокольня плавала в воде… Ах, отец мой, мать, братья… Колена мои подгибались, но я летел как стрела.

Вдруг нет дороги… Обломки скал, елей, хижин, рассеянных по Гниппенштоку, перелетели чрез долину и загромоздили бока Риги… Видите там эти каменья? Всё это оттуда. Я не знал, что делать. Бросился опять в гору, попал кое-как на бойную дорогу в Унтердехли и спустился в долину. Жители стояли обезумелые, немые, точно пьяные или шальные; дети выли во весь голос; стада мычали… Боже мой, какое зрелище!

Между тем озеро отхлынуло немного. Кое-как добрался я до Зевена… Половины деревни нет: заплеснуло водою и смыло! К счастью, Бог помиловал наш дом и всю семью… Я нашел мать без памяти от испуга; отец громко зарыдал, увидев меня, и бросился ко мне на шею. Он считал меня пришельцем с того света.

Всю ночь провели мы на открытом воздухе, не смыкая глаз, бродя как тени. Народу набежало отвсюду: из Швица, из Муотты, из Бруннена. Никто не смел идти дальше, боясь нового обрыва. У нас под ногами земля ходила ходнем.

Утром пыль улеглась совершенно, озеро почти ввалилось в берега. Несколько молодых людей отправилось взглянуть на место разрушения; я с ними…

Боже, Боже! Куда всё девалось?.. Ни Гольдау, ни Бузингена, ни Ретена; озера весь конец засыпан; Ловерцу досталось хуже Зевена: всю почти деревню затопило.

На развалинах кипел уже народ – оттуда, отсюда. Несколько оставшихся несчастливцев бродили взад и вперед, отгадывая места своих жилищ, и только их рыдания нарушали глубокое безмолвие, царствовавшее в толпе… Вдруг раздались крики: «Стон, стон! Слышите ли? Копать!»

– Как стон? – вскричал я.

– Да, сударь, стон! Вы думаете, несчастные все и погибли в одну минуту? Как не так! Иных отрыли живых через два, три дня…

Я чувствовал, что кровь остановилась в моих жилах, волосы стали дыбом…

– Через два, три дня?

– Да. Мы бросились все к месту, где слышались стоны. Здесь на отлете от деревни должна была стоять хижина Лингарда Вигета. Несчастный сам спасся. Он обирал свой огород перед самой хижиной. Вдруг раздался крик в деревне: «Гора! Гора!» Он обернулся: Гниппеншток валился. В беспамятстве бросился он бежать. У него жила девушка двадцати трех лет, Франциска Ульрих; она схватила пятилетнюю девочку, стоявшую подле ней, и кинулась в хижину за оставшимся там ребенком, который спал в колыбели. Гора обрушилась. Бедный Лингард был в исступлении; он ломал себе руки, рвал волосы. Век не забуду я голоса, каким он заклинал нас помочь ему, спасти несчастные остатки его семейства; он обнимал наши колени, осыпал нас самыми ласкательными именами и самыми дикими ругательствами.

Мы принялись за работу. Стоны слышались явственнее. Потом женский голос и крик дитяти. Лингард то неистовствовал, то стоял как каменный. Наконец добрались до щеп хижины и нашли под сводом, образовавшимся из двух глыб, взгроможденных друг на друге… нашли бедную Франциску и маленькую Марианну. Они пробыли под развалинами четырнадцать часов. У ребенка переломлена была нога. Франциска вся в крови, перешиблена чуть не пополам. Однако они остались обе живы. Франциска недавно умерла, а Марианна хромает поныне… Она теперь замужем в Штейнене…

– Скажите, что рассказывала эта девушка? Что с нею было? Помнила ли она?

– Как же? Всё помнила. Лишь только вбежала она в хижину, всё потемнело вокруг, хижина опрокинулась как будто в какую бездну, сама Франциска полетела вниз головой, и обеспамятела на несколько минут. Образумясь, она почувствовала кровь, текущую по лицу, но никак не могла дать себе отчета в настоящем своем положении: что она? где она? Добрая девушка думала, что пришел час преставления света, что всё на земле погибло, что она одна только дышит, и что скоро начнется страшный суд. Между тем во мраке послышался крик дитяти. Это была Марианна, которую она утащила с собой. Ощупав ее подле себя, она старалась кой-как утешить ее; наконец, дитя заснуло. Франциске осталось одно: молиться. Вдруг дошел до ее слуха колокольный звон. Вслушиваясь, она признала колокол Штейнберга, звонивший к вечерне; потом зазвонили в Штейнене: «Слава Богу! Стало, земля еще цела; стало, не всё погибло». Надежда спасения блеснула в ее душе. Долго тянулась для ней ночь. Новый звон в Штейнберге дал ей знать, что настало утро. Марианна проснулась и опять стала плакать; бедненькая умирала с голоду. Тут послышались ей сверху голоса и рыдания. Она собрала все силы и стала кричать…

– Однако, – перервал рассказчик, – постильйон машет нам рукою… Аббат тоже высунул голову из коляски… Пора идти… Взгляните еще раз на это поле разрушения: оно уж начинает зарастать… Взгляните на Гниппеншток: следы обвала еще приметны…

Я поднял глаза. Длинный, широкий рубец виднелся на обнаженном челе Гниппенштока, одного из исполинских отростков Руффи. Время не загладило его, и долго еще не загладит… А между тем по развалинам Гольдау прыгали козы, глодая траву с каменьев… Пастух весело перекликался с горным эхом… Из трактира, примкнутого к глыбе, под которою может быть раздавлено несколько семейств, выглядывал трактирщик в синем колпаке, вероятно, с видами на наши карманы… Люди! люди!

– Ну что? Всё ли видели? – спросил меня аббат.

– Всё, то есть ничего, – отвечал я. – Это ужасное происшествие! – А много погибло? – спросил я, обращаясь к первому спутнику.

– Во всех трех деревнях считали до пятисот человек, не включая путешественников и других захожих людей…

3.

Ловерцское озеро. – Швиц. – Следы Суворова. – Бруннен. – Начало Швейцарского Союза. – Гритли. – Скала Телля. – Флюэлен. – Альторф. – Башня Телля. – Взгляд на три основные кантона Швейцарии: Швиц, Ури и Унтервальден.

– Такие происшествия здесь нередки, – заговорил аббат по-французски. – Швейцарцы к ним привыкли. Эти добрые люди считают их наваждением злых духов. За несколько дней перед несчастною катастрофою пастухи, охотники и дровосеки заметили множество новых трещин на Гниппенштоке, которых прежде не видали; каменья местами отваливались и падали с горы; под землей раздавался глухой шум. Они рассказали это в деревне; все крестились, а один добряк пришел к священнику и просил окропить святой водой принадлежащий ему участок, говоря, что на нем что-то нечисто.

– Тем хуже, – возразил я. – Погибнуть так, без борьбы, без сопротивления, не имев даже минуты измерить опасность, взглянуть ей в лицо и встретить, по крайней мере, с мученическою преданностью, если не с геройским мужеством, погибнуть, как гибнут насекомые, раздавленный ногой путешественника – это тяжело… Бедное человечество!

Аббат взглянул на меня внимательно.

– А вы стаивали перед гибелью, заглядывали в лицо опасности, или говорите так, по воображению?..

Я не отвечал ни слова.

– Так я вам скажу, что бывают случаи, когда в тысячу раз славнее и благороднее исчезнуть мгновенно под пятою рока, чем упорствовать и бороться. Я это очень знаю по свежему, недавнему опыту…

Я бросил на него пристальный, вопросительный взгляд.

– Вы видите перед собой, – продолжал аббат с легкою полуулыбкой (иначе он не улыбался), – священника Швейцарского полка, бывшего в службе Карла X. Я видел лицом к лицу несчастную июльскую революцию… Я находился в казармах, когда зажгла их бунтующая чернь. Согласитесь, что изжариться на медленном огне этого костра, подобно св. Лаврентию – стоило участи несчастных, погребенных здесь в одно быстрое мгновение… О, государь мой, в тысячу раз лучше сделаться жертвой бездушной природы, которая всегда есть орудие мудрого, всё ко благу направляющего Промысла, чем видеть себя преданным на растерзание буйным человеческим страстям…

– Но вы могли подкреплять себя чувством…

– Никаким…

– Смотрите, – перервал нас честный бауэр, вероятно наскучивший разговором, из которого не понимал ни слова, – смотрите – вот Ловерцское озеро; мы подъезжаем к Зевену… А вон та башня – Штейнен, где жил Вернер Штауффахер, один из трех наших освободителей.

В самом деле, карета наша катилась вдоль озера. Оно очень невелико: версты четыре в длину и около двух в ширину. Посредине его плавает островок Шванау с полуразвалившеюся башнею, по которой порос кустарник. При всей своей словоохотности, наш спутник не умел мне ничего сказать об этих развалинах, кроме того, что они принадлежат теперь одному из его знакомых, которого назвал по имени. Во времена Телля тут был австрийский гарнизон, как я узнал после.

Внимание наше обратилось на два исполинские зубца горы Митен, выставившиеся вдруг на горизонте. Их дикая нагота под лучами солнца отливала каким-то пурпурным цветом необыкновенного эффекта. Аббат, принявши участие в новом разговоре, начал рассказывать про знаменитую Эйнзидельнскую обитель, которая находится по ту сторону горы. Это великолепное аббатство Бенедиктинского ордена, куда доныне стекается множество богомольцев из всех концов Швейцарии, особенно 14 сентября, в день Воздвижения. Говорят, что в этот день число их простирается иногда тысяч до двадцати. Здесь родился знаменитый Теофраст Парацельс[187]. Цвингли, как я уже говорил, был приходским священником местечка, находящегося при монастыре. В 1798 году аббатство много потерпело от французов, но богатства его и теперь очень велики. Аббат Эйнзидельнский в 1817 году два раза отказался от епископского сана, которым хотел почтить его папа.

Чтобы завезти нашего спутника, дилижанс поехал чрез Швиц, столицу кантона. Это небольшое местечко, которое даже не называется городом. Оно лежит у подошвы Митена, окруженное прелестным швейцарским ландшафтом. Всех жителей до 4 тыс. Есть очень миленькие домики, но всё простой, сельской архитектуры. Церковь одна, да два монастыря: женский доминиканский и мужской – капуцинов. Между тем это столица маленькой Швицкой республики, управляемой совершенно демократически, посредством «мирской сходки». Здесь мы простились с нашим добрым, говорливым спутником, который так заторопился, что забыл в карете свой узелок и зонтик.

Из Швица дилижанс повернул вправо, огибая юго-восточную сторону Риги. В деревеньке Ибах, верстах в двух за Швицем, аббат, оставшийся моим единственным спутником, указал мне площадку, окруженную скамьями, где ежегодно в мае месяце собирается мирская сходка кантона. Не продолжая начатого прежде разговора, он обратил мое внимание на устье долины Муоттской, которое прорезывалось влево из гор, с замечанием, что здесь было кровопролитное сражение между Суворовым и Массеною[188].

– Суворов! – вскричал я, услышав это имя, так глубоко русское, хотя в искаженном французском произношении. Надо быть за несколько тысяч верст от отечества и в течение нескольких месяцев не слыхать ни одного русского слова, чтоб почувствовать впечатление, произведенное на меня этим именем. – Суворов! – повторил я снова. – Продолжайте, ради Бога.

Аббат пронзил меня своим ястребиным взглядом.

– Вы, верно, земляк его? – сказал он опять со своей quasi-улыбкой.

Я кивнул головой в знак утверждения.

– Мне очень приятно найти в вас русского, – продолжал аббат. – Я люблю русских. Я давно знаю их. Когда Корсаков дрался с Массеною, я жил в Цюрихе, где моя родина. Храбрый народ русские! Суворов делал чудеса, о которых теперь сохраняются баснословные предания швейцарцев. К числу этих чудес принадлежит переход его через Кинцигкульм[189] – видите вон там высокую гору. Никто до тех пор не отваживался проходить через нее, кроме самых отважных охотников[190]. Суворов из Альторфа пустился на этот отчаянный, больше, чем Аннибаловский подвиг. Он перешел Кинцигский гребень и спустился в Муоттскую долину. Тут, в самой узкой теснине, встретил его Массена[191]. Два раза схватывался он с ним, и сколько французов слетело в Муотту, речку, которую мы сейчас переедем! Но положение благоприятствовало французам, и русские должны были чрез Прагель отступить к Гларису. У нас долго не верили этому переходу, и когда уверились, то стали креститься от изумления. Да, Суворов оставил здесь чудные воспоминания[192]…

Александр Коцебу. «Сражение в Мутенской долине 20 сентября 1799 года», 1855 г.

Признаюсь, в это время в память мою невольно втеснились великолепные стихи Державина на переход Альпийских гор[193]; и никогда, скажу искренно, душа моя не сочувствовала так глубоко, так полно великому певцу побед русских.

– А между тем вот и Бруннен, предел нашего сегодняшнего путешествия, – сказал аббат.

Дилижанс проехал несколько домиков и остановился на самом берегу Люцернского озера, к которому мы опять приехали, обогнув Риги. Вышедши из кареты, мы увидели перед собой вывеску «Орла», красующуюся на единственной гостинице Бруннена, где после неизбежного приглашения хозяина не замедлили водвориться.

– Что вы намерены делать? – спросил меня мой спутник.

– Я думаю прежде всего позаботиться об ужине, хотя еще и рано. Мы, конечно, ужинаем вместе?

– Не забудьте, – возразил торжественно аббат, – что я католический священник; сегодня пятница, и я могу есть только постное.

– О, не беспокойтесь, – отвечал я, улыбаясь. – И я буду с вами поститься. Я не католик, но принадлежу к Церкви, которая также свято чтит посты. Я не священник, но, – тут возвысил я голос и сказал с не меньшею торжественностью, – sum magister Sacro-Sanetae Theologiae, reverendissime pater[194]…

Латынь моя поразила аббата. Он опять взглянул на меня пристально, чтобы видеть, не шучу ли я.

– Ergo similis simili gaudet[195], – отвечал он. – Но я растерял свою латынь на дороге жизни, – примолвил он с прежнею улыбкой. – Будем говорить попросту. Только позвольте, я сам распоряжусь насчет ужина. В Швейцарии я дома, а вы в гостях: мне надо вас потчевать…

– А потом нехудо бы погулять немного, – сказал я.

В это время ударили в колокол.

– Нет, – отвечал патер, – слышите? Это Angelus. Я должен идти в церковь. Итак, до свидания.

Я вышел из трактира. Солнце еще не село. Трактирщик, угадавший мое намерение, показал мне влево тропинку, ведущую к одной из лучших точек зрения. Эта тропинка извивалась по кровлям домов, расположенных в несколько этажей по скату берега. Следуя ей, я дошел до площадки, с которой действительно чудесный вид не только на озеро, но и назад до самого Швица. Долго стоял я, любуясь первым прекрасным швейцарским вечером. Солнечный шар уже закатился за горы, но лучи его еще сверкали на озере и в прорезах долин. С другой стороны небосклона серповидный месяц выкатывался из-за вершин гор, осыпанных легким пухом снега. Всё было тихо. Только внизу звонил еще колокол, да невдалеке, почти на ровной поверхности с моей площадкой, раздавались слабые крики ребенка, которого убаюкивала на руках молодая женщина, вероятно, хозяйка стоявшей возле хижины. Как прост, как естествен, как умилителен этот единственный шум, нарушавший большую тишину успокаивающейся природы! Звон колокола и крик младенца: отголосок невинного чувства с земли и приветный зов к небу! Это основные звуки идиллической гармонии.

Бруннен, маленькая деревня Швицского кантона, стоит на крутом изломе озера, расходящегося отсюда двумя рукавами к Люцерну и к Флюэлену. Здесь изливаются из него струи Муотты, той самой речки, в которую, по выражению аббата, слетело столько французов от штыков русских. В летописях Швейцарии эта маленькая деревня незабвенна. Здесь в первый раз заключен был союз, положивший основание ее независимости. Это важное событие увековечено памятником слишком простым, но который, может быть, тем более приличен, напоминая простоту времени, которому принадлежит. На берегу озера, у самых почти волн, стоит маленькое здание, род сарая или анбара; в нем, кажется, складываются товары, провозимые через Бруннен, и учрежден род таможни для собирания пошлины. На стене этого-то здания снаружи изображены три освободителя Швейцарии, или, как называют их просто, «три Швейцарца» (drei Schweizer), самой грубой малярной работой. Над ними читается крупная надпись: «Dier geschah der erste ewige Bund, anno 1315, die Grundfeste der Schweiz»[196].

Я долго смотрел на эти колоссальные фигуры, которые в сумраке вечера казались исполинскими тенями, сошедшимися снова на совещание о своей возлюбленной Гельвеции.

Возвратясь в трактир, я нашел своего почтенного спутника в обществе. Один англичанин только что сошел с Риги; он устал во всем смысле слова; пот лил с него градом; задыхаясь, едва мог он говорить, а говорить было надо, потому что надо было ужинать. Внимательный трактирщик с подобострастием слушал его поручения, перерываемые беспрестанною одышкою. Он говорил самым скверным, ломаным французским языком. Между тем мой аббат приятно беседовал с его женою, довольно еще молоденькой, белокуренькой англичанкой. Он говорил свободно по-английски и, не прерывая нити разговора с супругою, служил иногда толмачом супругу по части ужина.

Нас угостили вкусною форелью, лучшим рыбным блюдом Швейцарии. По окончании трапезы, перед которою благочестивый патер не забыл сказать benedicite, я пожелал доброй ночи честной компании и отправился в назначенную мне каморку.

На другой день стук у дверей разбудил меня. Солнце уже светило в окна. Я узнал голос аббата.

– Mon cher frere! – кричал он мне из-за дверей. – Лодка уж нанята. Я отправляюсь в церковь отслужить обедню, и буду готов чрез полчаса. Не угодно ли и вам поторопиться?

Нечего было делать. Я встал и в несколько минут кончил весь свой туалет.

Перевоз путешественников и товаров в Люцерн, Штанцштад, Флюэлен, Буохс и другие приозерные места есть главнейший промысел жителей Бруннена. Лодки различаются числом весел или гребцов, которых бывает от 2 до 9, с соразмерным увеличением платы. Мы взяли себе двухвесельную и заплатили до Флюэлена около 6 франков, с тем, чтоб завернуть к Гритли и к часовне Телля. Расстояния всего считают два лье с четвертью.

Утро было прелестное. Солнце сияло во всем блеске на голубом своде неба, не подернутом ни одним облачком. Величаво смотрели с обеих сторон колоссальные ряды гор; левый, где орлы русские пролетели некогда с Суворовым, несравненно грознее, диче, обрывистее. С правого Унтервальденского берега несся протяжным эхом звон колокола белевшей на высоте часовни. Аббат тихо читал свой бревиарий и по временам крестился. Я не прерывал его и тихо наслаждался зрелищем Альпийской природы.

Вильгельм Телль – легендарный народный герой Швейцарии из кантона Ури. Гравюра XIX в.

Лодка привалила к правому берегу и остановилась. Аббат поднял глаза.

– Вот Гритли[197], – сказал он мне, – я не пойду с вами; сделайте милость, не мешкайте.

Узкая тропинка начиналась у самого того места, где мы пристали. Я начал подниматься на гору. Сначала она была довольно крута, но потом поднялась по отлогому скату горной лужайки, покрытой густою, сочною травою и несколькими кустарниками. За этой лужайкой следовала новая круть, взобравшись на которую, я увидел примкнутую к горе небольшую швейцарскую хижину, окруженную деревьями. Из ней навстречу ко мне шла маленькая девочка лет пяти с тремя простенькими цветочками в руке. Она подала мне их и указала знаком, чтоб я шел за нею влево. Несколько выше, отец ее пробирался из хижины в ту же самую сторону. Скоро открылось глазам моим маленькое здание, двери которого уже были отперты Швейцарцем.

Я вошел в это простое, убогое святилище. Три родника бьют на том самом месте, где три праотца швейцарской независимости, представители трех лесных кантонов, Вернер Штауффахер из Швица, Эрни (Арнольд) Анден-Гальден из Унтервальдена и Вальтер Фирст из Ури, сошлись ночью, 18 ноября 1307 года, и поклялись жить или умереть для Швейцарии. Гритли или Ридли – так называется эта альпийская полянка – стелется по подножию Зелисберга. Она принадлежит к Унтервальдену. На самой простой работы фонтанах, из которых бьют родники, написаны имена трех первоначальных кантонов: «Ури, Щвиц, Унтервальден». Добрый швейцарец говорил мне, что они вышли из земли в ту самую минуту, как произнесена была клятва. Замечательно, что этот клочок земли куплен и обстроен на сумму, пожертвованную королем Прусским, государем Нефшательского кантона.

Мне подали деревянный стакан, и я выпил несколько капель воды из всех трех родников. Так водится. Эта патриархальная простота очаровательно-трогательна. Три цветка, данные девочкой, я благоговейно уложил в свой дорожный гербарий.

Почти против Гритли, на другой стороне озера, находится скала и часовня Телля[198], другой классический памятник Швейцарии. Мрачный, грозный Ахзенберг обрывается почти отвесной стеной над волнами. Вышина его простирается на 5-34° футов над поверхностью озера; само озеро имеет здесь глубины до боо футов. В этом-то диком, неприступном месте Вильгельм Телль выпрыгнул из лодки, на которой везли его из Альторфа в подземелья Киснахтского замка, оттолкнул ее ногой и скрылся на утесы, где едва смеют скользить легкие Альпийские козы. Место это с тех пор называется «Прыжком Телля» (Tellen Sprung). На нем выстроена часовня. Волны озера плещут на грубые изображения, покрывающие ее стены и представляющие разные черты из жизни героя. Ежегодно в этой часовне отправляется в память его торжественная обедня, на которой присутствует бесчисленное множество швейцарцев, все в лодках: выйти на берег некуда. Подъехав, я увидел алтарь, украшенный простыми альпийскими цветами. Гребцы сняли колпаки и набожно перекрестились. Но аббат на этот раз изменил своему благочестию; он сидел спокойно; между тем был также швейцарец…

Наконец забелелась башня Флюэлена и ряд домов, смотрящихся в озеро. Мы вышли на землю кантона Ури.

Ф. Вильнёв. Флюэлен в кантоне Ури на берегу Фирвальдштетского озера, 1825 г.

Перед трактиром под вывеской «Золотого Креста» стояло множество повозок, колясок, шарабанк. Нас окружили извозчики в синих блузах и проводники с длинными альпийскими палками.

– Куда везти? – Куда проводить?

Мой аббат взглянул на одного извозчика и заговорил с ним по-итальянски.

– Тьфу пропасть! – подумал я. – Какой язычник этот патер! Он, верно, не потерялся бы при Вавилонском столпотворении…

– Государь мой, – сказал он, обратясь ко мне, – этот молодец берется довести нас до Сен-Готарда, и очень недорого. Согласны ли вы?

– Совершенно, – отвечал я.

Аббат ударил по рукам с извозчиком.

– Пусть же закладывает лошадей, – сказал я. – А мы отправимся пешком в Альторф.

– Нет, – отвечал он, – я не люблю ходить. Я останусь здесь.

– Ну, так я пойду вперед и заготовлю маленький завтрак.

– А где?

Извозчик назвал трактир под вывескою «Оленя».

– Смотрите ж, не забудьте, что ныне суббота. Я опять буду есть постное.

– Хорошо, – отвечал я, смеясь, и пустился один в дорогу.

От Флюэлена до Альторфа версты две, не более. Дорога шоссе. Я шел минут двадцать.

В Альторфе первый предмет, поразивший меня, была довольно высокая башня, вся расписанная снаружи. Подошедши ближе, я увидел, что это история известного яблока, сбитого Теллем с головы сына, по приказанию Гесслера[199]. Под изображением длинная надпись, объясняющая событие. Эта башня, по преданию, выстроена на месте, где была липа, у которой стоял Телль во время ужасного опыта. Небольшой фонтан, находящийся от ней в некотором расстоянии, говорят, означает место, где поставлен был сын его. Я вымерял это расстояние: ровно полтораста шагов.

Что-то подобное истории яблока рассказывает Саксо Грамматик[200] о короле Датском Гаральде; и это подало повод нынешним скептикам утвердиться в сомнении, что все предание о Вильгельме Телле не более как народная легенда, чистый вымысел. Этим господам надо съездить в Швейцарию: там камни возопиют против них, а люди просто закидают каменьями. Мудрено не верить событию, которое так глубоко запечатлело на этих горах все подробности. Довольно вспомнить о ежегодном богомолье, совершаемом поныне в часовне Телля: основанием такому торжественному обычаю не могла быть басня. Эта часовня построена через тридцать лет после смерти Вильгельма, и притом на освящении ее присутствовало сто четырнадцать человек, лично знавших Телля, которых имена сохраняются в Альторфском архиве. Фамилия Теллей в мужском колене существовала до 1684 года, в женском же прекратилась только в 1720 году. Последние отрасли ее были Иоанн, Мартын и Верена Телли.

Альторф только и интересен этими воспоминаниями. Недавно, после пожара, открыли в нем подземную темницу, в которой, по единогласному утверждению, заключен был Телль, когда отказался кланяться шайке Гесслера. В какой-нибудь версте находится деревенька Аттингаузен, где жил Вальтер Фирст, тесть Телля, один из «трех швейцарцев». Немного далее, Бирглен, родина самого Телля. На месте дома его выстроена также часовня.

Итак вот где родился союз Швейцарии, в течение пятисот лет сохраняющий свое существование, союз, который в самом младенчестве мог выдержать отчаянную борьбу с главами Священной Римской империи, которого в наши времена не могла раздавить пята исполина, видевшего под ногами своими большую часть Европы! Чудное дело: колыбелью этого союза были самые мелкие, самые дикие области Швейцарии! Жители их не имели чем дорожить, не имели что защищать, кроме одной своей личности!

Три первоначальные кантона (Urkantone) сохраняют доныне свою древнюю простоту, больше, чем другие области Швейцарии. Они и теперь малолюднее почти всех прочих кантонов. Швиц имеет в себе 30.100, Унтервальлен 19.100, Ури только 11.800 жителей. По федеративному акту 1815 года, в числе двадцати двух кантонов, составляющих Швейцарский Союз, они следуют непосредственно за управляющими кантонами: Цюрихом, Берном и Люцерном. Тем же актом определено их участие в составлении союзной армии и союзного бюджета, соразмерно их народонаселению и средствам: Швиц вносит в общую казну 3.012 франков и выставляет 602 солдата, Унтервальден 1.907 франков и 382 солдата, Ури 1.184 франка и 236 солдат.

Правление во всех трех кантонах чисто-демократическое, действующее через «мирские сходки»[201]. Жители самые ревностные католики, добрые и простые люди, здоровые, крепкие, но мало привычные к ручной работе, и потому непромышленные и бедные. Главное и почти единственное занятие их скотоводство. Рогатый скот, особенно в кантоне Ури, считается самой крепкой породой из всей Швейцарии. Они мастера делать сыры – вот и всё. Только в Швицком кантоне, который многолюднее, богаче и образованнее прочих, с некоторого времени начали заниматься пряжей сырца и хлопчатой бумаги. Конечно, эта древняя, патриархальная простота нравов, занятий и нужд имеет свою прелесть; но, любуясь ею, нельзя воздержаться от грусти при виде глубокого невежества, в котором погружена эта колыбель Швейцарии. Здесь нет признаков девятнадцатого века; всё как будто продолжаются еще времена Телля. В последние годы прошлого столетия, когда бурное дыхание Французской революции, прорвавшись в горы Швейцарии, «в семьдесят четыре дня разрушило древний союз, стоявший четыреста девяносто лет»[202], эти же кантоны были второю колыбелью народной независимости. Телль ожил в лице мужественного Рединга, который дерзнул противостать всемогуществу Бонапарта, уже хватавшегося за императорскую корону Франции, и новый союз, имевший целью восстановление союза древнего, заключен был опять в Швице.

Литературные прибавления к Русскому инвалиду. 1837.

№ 22 (29 мая). С. 207–212;

№ 23 (5 июня). С. 217–221;

№ 24 (12 июня). С. 227–231.

Базель

(Из путевых записок)

Нельзя ничего вообразить себе прелестнее местоположения Базеля и окрестностей его. Подъезжая к этому городу по дороге из Великого герцогства Баденского, я приказал кучеру остановиться, вышел из коляски и долго, с наслаждением, с восторгом, любовался очаровательным видом…

Там, где на течении своем из верхних Альпов Рейн становится наиболее судоходным, омывая немецкий, французский и швейцарский берега, лежит Базель[203], – почти на возвышеннейшей точке очаровательной равнины, далеко пролегающей между Юрой, Шварцвальдскими и Вогеаскими горами. На юг и восток от города лежит Швейцария, на запад – границы Франции и, наконец, на правом берегу Рейна – Великое герцогство Баден.

Я не мог довольно налюбоваться всеми чудесами богатой, роскошной, во вместе строгой и величественной швейцарской природы. Правда, я был не один… и после первого немого восторга я мог поделиться впечатлениями, произведенными на меня дивным видом… и, может быть, Цшокке[204] прав, когда говорит:

«Мир везде одинаков: не дурен, и не очарователен; он есть бесцветная картина, которую наша душа сама должна покрыть надлежащими красками. Мы сами даем жизнь и прелесть миру… и расположение нашего сердца есть волшебная сила, которая может превратить пустынную, дикую степь в земной рай».

Может быть, Цшокке и прав, но так как тут дело идет не о тогдашнем расположении моего сердца, то…

Базель лежит в умеренном климате; холод в 12–13 градусов и жар, в 25 градусов, считаются там большою редкостью. Роскошно произрастают там виноград, благородные плоды и разного рода хлебные растения. Многочисленные источники чистой, прозрачной воды и превосходные водопроводы, окружающие город, пользовались известностью еще во времена Римлян. По наблюдениям геологов, образование слоев базельской земли есть следствие «продолжительной борьбы элементов и значительных земных переворотов». Базель лежит под 47°33′ северной широты и 25°19′ южной длинноты, занимает пространства около 8 % квадратных миль, на коих находится от 23.500 до 24 тыс. жителей.

Рейн разделяет город на две неравные части, из которых лежащая по правую сторону реки называется Меньшим, а по левую – Большим Базелем.

Несколько лет тому назад я уже был в Базеле… несмотря на то, теперь почти не узнал его. Он уже не имеет прежнего старого, негостеприимного, мрачного вида имперского города; со дня на день он становится веселее и светлее. Несмотря на всё желание не рассердить господ художников, называющих варварами господ домохозяев, дерзающих чинить, подкрашивать и перестраивать разваливающиеся дома свои, мы должны сказать, что эта самая дерзость придает теперешнему Базелю более чистенький, приятный вид. Остается одна средневековая форма зданий, узкие, неровные, угловатые улицы и переулки, но редко где можно встретить тот чудный, вкусный колорит, который профаны осмеливаются называть… грязью!

Большой хлебный рынок и Ратуша в Базеле (оригинальная иллюстрация к очерку Н. Надеждина)

Но к большему прискорбию господ художников туристов, мы должны открыть, что злодеи-домохозяева не довольствуются перекрашиванием своих домов; они срывают их, и на том же месте воздвигают огромные, великолепные здания, как бы по волшебному мановению перенесенные туда с Невского проспекта или из Большой Морской!

Замечательна необщественность и недоступность жителей Базеля. Доказательством расположения к семейной жизни их может служить весьма умеренное число гостиниц и трактиров. Между первыми замечательна гостиница Трех Королей[205] – громадное, великолепное, новоевропейское здание в четыре этажа.

Между старинными, вполне сохранившимся зданиями заслуживает особенное внимание готическая соборная церковь (der Munster). Хотя эта церковь и не может стать наряду с другими славными памятниками германской готической архитектуры в отношении к общему виду ее, но тем замечательнее она по множеству отдельных украшений, изумительных как по изобретению, так и по исполнению своему. Мюнстер этот выстроен в одиннадцатом столетии. В 1256 году собор этот значительно претерпел от пожара, а в 1356 году – от сильного землетрясения, во время которого обвалились в церкви хоры.

Опытный наблюдатель легко заметит, что собор этот достраивался и перестраивался в различные времена. Там и сям к готическим формам его примешивается византийский стиль. Две башни, высящиеся одна на 205, другая на 200 футов, выстроены в готическом вкусе. Одна называется башней св. Георгия, по барельефу на портике, представляющему этого святого, а другая – башней св. Мартина, также по барельефу, находящемуся на портике.

Во внутренности исторически замечательны хоры, как главное место заседаний церковных соборов в 1431–1448 годах; кафедра, высеченная из одного камня, купель и орган. Еще замечательны гробницы[206]: Эразма Роттердамского, императрицы Анны, супруги Рудольфа Габсбургского, сыновей ее Гартманна и Карла, и других.

Соборная церковь в Базеле (оригинальная иллюстрация к очерку Н. Надеждина)

Из сырых, холодных, мрачных сводов Мюнстера я вышел на площадку[207], высоко лежащую над протекающим у подножия ее Рейном. Оттуда редкий вид: взор окидывает очаровательнейшую дальность синих гор, более 32 селений и 11 живописнейших развалин!

Публичная библиотека[208], лежащая не в дальнем расстоянии от Мюнстера, служащая в то же время картинной галереей и кабинетом редкостей, слишком мала, так что хранящиеся в ней сокровища совершенно пропадают. Они до того завалены, что до них решительно нельзя добраться. Осматривая библиотеку, я невольно пожалел, что она находится в сжатом, неудобном домике, а не в великолепной гостинице Трех Королей. Впрочем, к чести жителей Базеля должно сказать, что в последнее время и в течение 5 месяцев собрана сумма, достаточная для сооружения нового музея.

Между различными замечательными редкостями и древностями университетской библиотеки, мы упомянем о гравюрах на дереве, изображающих «Пляску мертвых» Хольбейна и исполненных сыном его, Хансом Хольбейном-младшим[209], отец которого, знаменитый живописец, переселился из Аугсбурга в Базель. Ханс родился в этом городе в 1498 году. Хотя фрески, которыми Хольбейн украшал многие дома в Базеле, давно исчезли, но об нем самом сохранились многие анекдоты.

Однажды Хольбейн расписывал фасад аптеки. Это было в самые жаркие дни июля месяца. Хольбейн хотел работать прилежно, но не мог. Пот катил с него градом. В нескольких шагах от аптеки была гостиница. Хольбейн отер пот с лица, положил палитру, слез с лесов и пошел в гостиницу освежиться. И точно, там было прохладно, винцо вкусное, компания веселая. Мейстер Ханс засиделся в гостинице, и когда хотел воротиться на работу, то было уже темно. На другой день, тоже жарко, а в трактире опять прохладно и винцо по-прежнему вкусное, и компания по-прежнему веселая. На третий день – дождь. Ханс хотел обождать его и зашел в трактир, но дождь скоро прошел, а мейстер Ханс из гостиницы не выходил.

Хозяин дома, видя, что работа подвигается так медленно, или, лучше сказать, совсем не подвигается, рассердился и, узнав о причине этой остановки, пошел в трактир. День был жаркий. Мейстер Ханс освежался.

– Мейстер! – закричал хозяин. – Скоро ли вы кончите работу?

– Скоро, – хладнокровно отвечал Хольбейн и, подвинувшись на край скамьи, продолжал:

– Присядьте-ка с нами, хозяин, да выпейте стаканчик чудесного рейнвейну.

– Тут не о рейнвейне дело, а о том, скоро ли вы кончите работу! Вот, я уже несколько дней не застаю вас на месте, и живопись остановилась!

– Не остановилась, хозяин, – отвечал Хольбейн, – я подмалевываю.

– Знаю я, как вы подмалевываете! Послушайте, мейстер Ханс, я плачу вам не для того, чтобы вы целый день пьянствовали, слышите ли? Я плачу вам наличными денежками за то, чтобы вы всякою хорошею живописью мой дом разукрасили. Слышите ли?

Кончайте скорее работу, или я не заплачу вам и прикажу стереть то, что вы до сих пор намарали.

– Полно, хозяин, не сердитесь, я скоро кончу, – отвечал Хольбейн.

Грозные слова хозяина несколько обеспокоили мейстера Ханса. На другой день он ранее обыкновенного взобрался на леса и стал работать прилежно, а между тем солнышко пекло его, нестерпимая жажда мучила его…

Несколько дней сряду Ханс работал прилежно. Хозяин каждый день по нескольку раз подходил к лесам; посмотрит вверх – мейстер Ханс на месте и прилежно работает.

Однажды, видно день был слишком жаркий, – сам хозяин дома, уверившись, что живописец сидел за работой, вошел в гостиницу. Но едва он вступил во вторую комнату, как остановился с ужасом…

Там, развалившись на скамье, сидел перед бутылкой рейнского вина Хольбейн и беззаботно напевал какую-то песенку! Хозяин остолбенел и долго не мог выговорить ни одного слова; наконец он всплеснул руками, крикнул и опрометью бросился к своему дому… Подбежал, смотрит вверх… Хольбейн на лесах… по крайней мере, ноги его висят вниз…

С суеверным страхом хозяин отскочил от лесов и опять побежал в трактир.

Хольбейн и там.

– Мей… мей… мейстер Ханс! – проговорил хозяин дрожащим голосом. – Вы ли это?

– Как видите, – отвечал, улыбнувшись, живописец.

– То есть… где вы?

– Здесь.

– А там?

– Где?

– На лесах?

– Я же.

– Вы… вы… же! Господи, помилуй! Да что вы? Черт… или колдун? – вскричал хозяин.

– Живописец, – отвечал Ханс, с наслаждением потягивая винцо.

Хозяин замолчал, покачал головой и проговорил:

– Пойду допрашивать того! – опять побежал к лесам.

Смотрит снизу… так точно, это ноги Хольбейна! Скрепя сердце, хозяин взбирается наверх и о чудо! – там никого нет. Он опять сходит вниз… глядит вверх… ноги Хольбейна висят…

Между тем около лесов собралась толпа. Хозяин объяснил ей, в чем дело, и некоторые из любопытных стали уже отступать со страхом, когда хозяин, в последний раз взобравшись наверх и осмотревшись с беспокойством, заметил написанные на стене ноги Хольбейна! Прекрасно воспользовавшись перспективой, мейстер Ханс, желавший остаться в приязни с хозяином и вместе с тем освежаться в трактире, написал на стене свои ноги и с таким искусством расположил тени, что обманул не одного хозяина, но и целую толпу любопытных.

Эти люди, за минуту произносившие имя Хольбейна с угрозами, бросились в гостиницу и на руках вынесли его оттуда, радостно приветствуя своего живописца…

Но увы! Частые и продолжительные заседания в гостинице повели к тому, то Ханс ужасно задолжал трактирщику, а платить было нечем. По счастью, кто-то посоветовал трактирщику заказать Хольбейну картину и тем доставить ему возможность поквитаться.

Мейстер Ханс принялся за дело и на самой стене общей залы написал фреск, который долгое время приводил в восторг всех жителей Базеля, так, что трактир этот вошел в большую моду. Хольбейн не только поквитался с трактирщиком, но даже доставил ему огромный доход; несмотря на то, неблагодарный несколько времени спустя не соглашался разделаться с вновь задолжавшим живописцем таким же образом.

Но вот однажды является Хольбейн в гостиницу с кошельком, туго набитым золотом, расплачивается с хозяином и… уничтожает славный фреск! Золото он получил на путевые издержки в Англии, куда приглашал его Генрих IV и куда он добрался, сколько можно было пешком, а потом через море, по милости капитана, которому понравилась беззаботная веселость живописца…

На рынке в Базеле с одной стороны находится старинный колодезь, замечательный по прекрасной рельефной работе, а с другой – ратуша[210], древнее готическое здание, для капеллы которого Хольбейн написал превосходную картину, изображающую страдания Христа.

К другим замечательным памятникам архитектуры этого города принадлежат ворота, называемые Шпалентор[211], с двумя круглыми, а вверху осьмиугольными башнями. Остроконечная кровля, находящаяся между башнями, покрыта разноцветной, глазурованной черепицей. Здание это существует с четырнадцатого столетия.

Между колодцами и фонтанами[212], которыми Базель, как город, изобилующий источниками, весьма богат, мы упомянем о колодце на рыбном рынке[213]. Он состоит из круглого внизу, шестиугольного вверху столба, над которым устроена треугольная башенка с узорчатым навесом или балдахином; по сторонам башенки стоят статуи св. Богородицы, св. апостолов Иоанна и Петра. Рыбный рынок[214], на котором стоит этот колодезь, невелик. Прогуливаясь по нем, я заметил маленькую, полуразвалившуюся лавчонку, окна которой были заколочены досками. Вот что один из жителей Базеля рассказал мне об этой лавчонке…

Шпалентор в Базеле (оригинальная иллюстрация к очерку Н. Надеждина)

Но прежде я должен просить извинения в том, что беспрестанно отступаю от главного предмета, и по весьма понятной причине: я путешествую слишком скоро, чтобы мог иметь притязания ученого исследователя; я ищу только ощущений и стараюсь передавать их, как умею. Правда, я свободен, не имею никаких обязанностей, и мог бы посвятить более времени на поездки свои, на изучение истории стран, по которым я путешествую, на изучение литературы, нравов… но в таком случае я бы изменил своему характеру и своим наклонностям… и так, не прогневайтесь, чем богат, тем и рад.

Итак, перед выездом из Базеля, я расскажу вам историю развалившейся лавчонки.

Это было давно. На рыбном рынке между всеми лавками отличалась одна, чистенькая и опрятная. Она принадлежала рыбаку Конраду, которому все в Базеле и окрестностях его завидовали. Конрад был молод, хорош собою; рыбный промысл доставлял ему ежегодно до двух тысяч талеров, – следовательно, он мог жить спокойно, счастливо. Окончив работы, Конрад каждый вечер ездил по Рейну в своем челночке, расписанном разными красками, и играл на флейте. Нельзя описать чудного действия, производимого звуками флейты на слушателей, гулявших по берегу… Эхо реки, холмов и гор вторило мелодической игре Конрада, и каждый вечер многочисленные группы слушателей сходились на берегу, следили за челноком Конрада и с восторгом внимали игре его… Никогда знаменитейшие виртуозы не пользовались такою совершенною, единодушною, неоспоримою славою, как Конрад, единственный игрок на флейте в целом Базеле.

Рыбный рынок в Базеле (оригинальная иллюстрация к очерку Н. Надеждина)

Слыша со всех сторон похвалы своей игре на флейте, Конрад вообразил, что он в самом деле первый виртуоз на свете.

– Зачем, – говорил он, – похороню я свой талант в этом городе, где мною восхищаются, но где меня понять не могут! По гению своему я принадлежу целому свету. Отправлюсь путешествовать. Прежде всего побываю в Вене; там ждет меня слава!

Сказано, сделано. Конрад продал свои сети за бесценок, потому что был уверен, что вскоре у него не будет недостатка в деньгах, и отправился с флейтой своей в Вену. Весь Базель пришел в отчаяние. Каждый вечер толпы собирались еще на берегу Рейна, но увы! всё было тихо, не слышно было любимых звуков, и жители печально расходились по домам. Между тем старый органист в Мюнстере скончался. Его заменил молодой человек… Лишь только он в первый раз коснулся клавишей органа, как все жители пришли в восторг… и с той поры Конрад был забыт.

Он же прибыл в Вену, истратив последние деньги свои. С большим трудом удалось ему устроить концерт. В назначенный день публика собралась в залу концерта, слушать приезжего флейтиста-самоучку. Оркестр проиграл увертюру… Конрад вышел… Он заиграл. Слушатели с изумлением посматривают друг на друга, перешептываются, смеются… Конрад ждет рукоплесканий… Кончает арию… и вдруг громкий хохот раздается по зале.

В то же время один из последних, самых плохих музыкантов в оркестре, встает и начинает играть арию Конрада, но с гораздо большим совершенством. Бедный рыбак, которого погубило тщеславие, должен был со стыдом бежать из Вены. Он воротился в Базель.

– Здесь, – думал он, – меня, по крайней мере, слушают с удовольствием; здесь я забуду свой позор!

Вечером Конрад выехал на челноке. Эхо вторило мелодическим звукам нежного инструмента… Конрад играл с душой… он превзошел себя… Но увы! На берегу никого не было, а редкие прохожие равнодушно внимали чудным звукам. На другой день Конрад опять играл… но, как и вчера, никто не приходил слушать его. Наконец, к довершению несчастия бедного рыбака, в Базеле узнали о неудачном концерте его в Вене, и насмешки сыпались на бедняка везде, куда он появлялся. В один вечер звуки флейты долее обыкновенного раздавались на Рейне… потом всё умолкло, и к утру волны пригнали пустой челнок к берегу… С тех пор никто не слышал более игры Конрада, и с тех пор окна лавки его заколочены досками…

Иллюстрация. 1845.

№ 20 (25 августа). С. 307–310.

IV. Италия

Гротта-Феррата

В окрестностях Рима, у подножия Монте-Альбано, на дне долины, опоясанной с одной стороны армидиными садами Фраскати, с другой – суровым ландшафтом Кастель-Гандольфо, покоится скромная иноческая обитель, известная под именем Гротта-Феррата[215].

Замечательно, что в ней, почти под стенами высокомерной столицы латинского запада, господствует чин св. Василия Великого, родившийся на православном Востоке; самое богослужение совершается хотя уже и по латинскому обряду, но на языке греческом. Это последние остатки греко-восточного происхождения обители, возникшей здесь в те счастливые времена, когда вся церковь Христова была одно стадо под одним небесным Пастыреначальником, когда Запад, чуждый еще обаяний земной гордыни, расторгшей союз древнего вселенского братства, доверчиво и любовно принимал с Востока, отчизны Евангелия, и свет евангельского богомудрия, и образцы евангельского богоподобия!

Но не этой особенности Гротта-Феррата одолжена тем, что ее мирная тишина до сих пор не перестает возмущаться приливом любопытных посетителей, стекающихся в Рим со всех концов мира. Настоящее время слишком равнодушно к памятникам, не ознаменованным печатью классического изящества, или по крайней мере античного увечья.

Неизвестный художник. Аббатство св. Нила в Гроттаферрате, 1840-е гг.

Гротта-Феррата лежит на дороге из Фраскати в Альбано: это делает ее необходимым перепутьем для всякого, кто вознамерился повторить на местах древнейшую историю Лациума, служащую введением к великолепной истории Рима; кто от развалин старого Тускулума держит путь на кладбище старой Альбы-Лонги, где не изгладились еще следы святилища Юпитера Все-Латинского, где поднесь шумит таинственная дубрава Эгерии, где указывают вам гробницу Горациев и Куриациев. Утомленный крутым спуском с высоты, увенчанной обломками пышной виллы Цицероновой, путник охотно останавливается в приютной глубине долины, под сенью олив, над резвым потоком, шум которого один после звона монастырского колокола нарушает царствующее вокруг безмолвие. Отрадна эта минута успокоения в безмятежном лоне прекрасной природы, вслед за беседою с красноречивым прахом веков, встревоженных пытливым воспоминанием! Но отдохнувшего гостя ожидает новое наслаждение. Там, в священной ограде монастыря, находится часовня, которую зиждительная кисть Доминикино[216] покрыла чудными фресками. Доминикино! Одно это имя не заключает ли в себе непреодолимого очарования? Его одного достаточно, чтобы сохранить неиссякаемую занимательность пустынному уединению Гротты-Ферраты!

Когда мне, именно на таком перепутье, довелось посетить Гротту-Феррату, первое, или лучше единственное, чего я искал в ней, были также фрески Доминикино. Я нашел обитель не в обыкновенном ее покое. Она была полна народа. На ту пору случился праздник. С окружных деревень стеклись в особенности поклонницы, блиставшие всей радужной пестротой живописных костюмов Римской Кампаньи. В церкви, весьма не обширной, я должен был пробираться сквозь густые ряды коленопреклоненных, благоговейно ожидавших начатия торжественной миссы. Меня не остановило ничто: ни алтарь, роскошно убранный свежими, благоуханными цветами, ни яркое сияние бесчисленных канделябров и паникадил. Я спешил в боковой придел храма, указанный одним из послушников. Там не было никого. Свет дня едва прокрадывался таинственной полумглой во внутренность скромного святилища. На алтаре ни одной гирлянды, перед алтарем ни одного светильника. Но в этой пустоте, в этом сумраке я не чувствовал себя одиноким. Стены, мертвые стены дышали вокруг меня неисповедимою жизнью…

Благоговение пред искусством! Дар творческий есть один из драгоценнейших обломков сокрушенного в нас образа Всезиждителя. Гений есть искра Божия. Но искусство вполне достойно своего высокого значения только тогда, когда чары свои расточает не на рукотворение лживых кумиров, не на соблазнительное ласкательство чувств. Служение истине и благу: вот верховная задача творчества! Религия есть единственный жертвенник, пред которым склоняясь, гений возвышается.

Таковы были явившиеся мне создания Доминикино! Каменное полотно, оживленное кистью великого художника, представляет несколько эпизодов из чудной христианской поэмы. Герой поэмы есть святой старец, лицо которого господствует на первом плане каждого фреска. На нем, на этом лице, художник истощил всё свое могущество; в нем совокупил он все богатства выражения жизни, достигшей до полноты христианского совершенства: и веру безграничную, и самоотвержение беспредельное, и любовь вечную, неистощимую, и терпение, укрепленное упованием, и силу, смягченную кротостью, и смирение, осиянное небесным величием. Старец представлен везде в рубище простого инока, но пред ним склоняется во прах всякое земное преимущество. Там бедному страннику исходит во сретение Папа, во всем великолепии первосвященнического сана, окруженный пышным клиром. Здесь Кесарь, в сопровождении блистательного сонма вельмож, благоговейно полагает царский свой венец к ногам ничтожного отшельника. Невозможно торжественнее изобразить апотеозу христианина, богатого нищетой, высокого уничижением, сильного в немощах, победоносного среди страданий!

Доминикино. Встреча св. Нила Российского с императором Оттоном III, фреска, 1608–1610 гг.

(Капелла Фарнезе, аббатство Гроттаферрата)

Взоры мои были пригвождены к дивным образам. Но душа носилась высоко, высоко! Между тем в храме началась служба. Раздались величественные звуки органа, к которым время от времени приливали восклицания звонких, мелодических итальянских голосов. Сердце было уже полно: оно рвалось вслед за воображением. Гармония довершила волшебство кисти. Всё существо мое разлилось в благодатный поток сладкой молитвы…

Священнослужение кончилось, а я всё еще стоял, опершись на решетку, перед вдохновенными фресками. Внезапный шелест приближающихся шагов пробудил меня. Я оглянулся. Предо мной стоял ветхий монах, с длинною седою бородой, в одежде святого старца, изображенного на фресках. Я готов был принять его за видение, отделившееся от очарованных стен часовни.

– Вы наслаждаетесь нашими драгоценнейшими сокровищами, – сказал он мне ласково.

– Да, отец мой, – отвечал я, стараясь из ложного стыда, к несчастью так обыкновенного, скрыть истинное состояние моей души. – Я ищу разгадать: что именно представляют эти дивные создания гения?

– Историю св. Нила, – ответствовал монах.

– Св. Нила? – повторил я. – Но кто этот св. Нил? Я не умею себе припомнить.

– Божий угодник, – продолжал старик, – который за восемьсот лет, здесь, в нашей обители, кончил свою богоподобную жизнь, которого незабвенную память мы сегодня празднуем. Если вы любопытствуете знать его историю, из которой заимствовано содержание этих фресков с буквальною точностью, то не угодно ли пожаловать в наш рефекторий. Там, по древне-установленному обычаю, в настоящий день после миссы предлагается чтение жития праведника, сначала в старом греческом оригинале, потом в переводе.

– Я могу присутствовать при этом чтении?

– Следуйте только за мною.

Монах привел меня в светлую, просторную залу, расписанную сверху дониза священными изображениями, кисти лучших художников. Посредине стоял длинный стол, вкруг которого чинно сидели братья обители. Я занял указанное мне кресло в стороне, между несколькими гостями, все из духовных. Проводник мой сел к столу на оставленное для него первое место. Он произнес благословение, вслед за которым один из младших братьев начал чтение из старинной пергаментной рукописи. Я слушал с благоговейным вниманием, и вот что запечатлелось у меня в памяти.

* * *

В десятом веке, южная Италия, издревле заселенная греками, даже называвшаяся некогда Великою Грециею, принадлежала еще к Восточной Греческой империи. Конечно, узы гражданского подчинения отдаленному престолу кесарей Византийских, узы, в продолжение веков разрываемые беспрерывными вторжениями варваров то с севера, то с юга, были уже очень слабы. Но тем крепче был союз духовный, поддерживаемый церковною зависимостью от патриаршеской кафедры Константинополя. Ветхий Рим тогда был еще так маломощен и так кроток, что не имел ни силы, ни желания оспаривать у нового Рима страну, наследованную по праву единства в языке, в нравах, во всех условиях внешней и внутренней образованности. Южная Италия включительно с Сицилией, до пришествия нордманнов, беспрепятственно и говорила, и жила, и училась и молилась по-гречески.

Городок Россано, ныне почти вовсе позабытый, в то время был гражданскою и церковною митрополиею греческой Калабрии. Там родился Нил, около 906 года[217]. Дары природы и счастия пролились на него в колыбели. Он принадлежал к почетной и богатой фамилии в области. С редкою телесною красотой соединялась в нем счастливая организация души, отличные способности, блестящие таланты. Всё это было возделано, довершено тщательным воспитанием, наследством классической древности, которого остатки во мраке средних времен всё еще сохранялись у греков.

Юноша, с таким запасом обольстительных достоинств, при первом вступлении в свет сделался кумиром общества, в особенности женщин. Трудно было устоять против вихря соблазна, не отвечать увлечением на увлечение. Он покорился могуществу любви. Он испил до дна чашу упоительной отравы, пред которою затмилась мудрость Соломона, мудрейшего из мудрых. Безумие страсти не дождалось освящения уз сердца браком, который впрочем и не был возможен по причине чрезмерного неравенства обоюдного положения любящихся в свете. Юноша был уже отцом, не бывши супругом.

Внезапно тяжкий недуг сразил молодого ветренника. В жилах, роскошествующих жизнью, разлилось губительное пламя горячки. Несчастный счастливец в самом разгуле земного пиршества услышал грозный голос смерти. Шум страстей умолк. Завеса очарования расторглась. Призраки рассеялись. Перед застигнутым врасплох грешником отворились тяжкие врата суровой, неумолимой вечности.

Как часто мы оскорбляем безрассудным ропотом Провидение, искушающее нас очистительным огнем страданий! Золото, не побывавшее в горну, остается навсегда презренным куском грубого мусора. Таков общий закон развития жизни, общий процесс совершенствования бытия. Возрождение, точно как и простое рождение, совершается в болезнях. И благо нам, благо нам, если неизбежные муки спасительного очищения падают на наше тело! Гораздо тягостнее страдания душевные. Притом, чем больше внешний человек тлеет, тем больше внутренний обновляется. Измождением тела естественно укрепляется душа.

Так случилось и с Нилом. На одре смерти, перед зияющею могилою, он сознал вполне жалкое ничтожество мира, коварный обман страстей, лживую пустоту земных утех, и безумные заблуждения легковерной юности омыл горькими слезами раскаяния. Мало того: в виду строгой вечности он почувствовал, что жить так, как он жил до сих пор, значило не только унижать себя в собственных глазах недостойным злоупотреблением жизни, но и неблагодарно оскорблять благость Творца, излиявшего на нас столь щедро всё обилие даров своих, почтившего нас своим образом и подобием. Как христианин, он знал, что если беспредельно милосердие, то беспредельно и правосудие Божие, умилостивляемое токмо плодами, достойными покаяния. И вот он собирает последние остатки сил, которые крепость молодости оспорила у смертоносного недуга, срывается с болезненного ложа полуживой, не дождавшись совершенного исцеления, и бежит в близлежащий монастырь, чтобы там, не тратя ни минуты, закласть всю остающуюся ему будущность в очистительную жертву прошедшего.

Сила воли, подкрепленная благодатию свыше, легко разорвала постыдный союз с миром. Но не так легко лукавый мир расстался с ускользающею от него добычею. Едва юноша достиг избранного им священного убежища, как пришло из города повеление эпарха области, без сомнения выхлопотанное опечаленным семейством беглеца: повеление варварское, воспрещавшее монастырю принимать обеты нового пришельца, под страхом лишения всех имуществ, грозившее отсечением руки, которая дерзнет скрепить эти обеты неразрешимою печатью пострижения. Избранник Божий не поколебался тем: он только уклонился в другую отдаленнейшую обитель, куда не простиралась власть, его преследовавшая. Но искушения не отставали. На пути встретился с ним один из сарацинов, в то время беспрерывно рыскавших с огнем и мечом по Южной Италии. Он остановил путника с грубыми вопросами: кто он, откуда и куда? Нил добродушно рассказал истину.

Сарацин изумился, смотря на его цветущую молодость, угадывая его положение в свете по богатству носимой им, еще мирской, одежды. «Ты бы, по крайней мере, дождался старости, – сказал он юноше, – чтоб исполнить свою безрассудную прихоть?». – «Нет! – ответствовал мудрый юноша. – То не была бы жертва, достойная Бога! Старик не годен на службу и земному царю: какой же он слуга для Царя царей?».

Ответ этот поразил неверного. Он не только смягчился, но еще осыпал похвалами юного героя, пожелал ему от сердца успеха в предлежащем подвиге, указал ближайший путь к монастырю, которого он искал, и разделил с ним дорожный запас свой, жалея, что не может предложить ничего более и лучше. Уже Нил приближался к вожделенной цели своего странствования: его ожидала здесь новая пытка. Почти под стенами обители, к которой он стремился, наскакал на него буйный всадник, один из скитающихся рыцарей, в то время отличавшихся зверскою необузданностью страстей. Вероятно, разобиженный скудным монастырским приемом, он над головою будущего инока разразился громом неистовых ругательств и проклятий на всех монахов, злобно кощунствовал над их жизнью, упрекал их в лицемерии, в ложном призраке воздержания, под которым таится ненасытное чревоугодие. «В их котле, – кричал он, – я установлюсь и с лошадью!».

Кроткий юноша счел бесполезным рассуждать с беснующимся. Он зажал уши и опрометью кинулся бежать в монастырь, которого ворота приветно пред ним отворились.

В настоящее время редки примеры подобного крутого, в одно мгновение задуманного и в то же мгновение исполненного безвозвратного разрыва со светом. Но кто в жизни не имеет чаще или реже минут, когда, если не от святой тоски по небу, то, по крайней мере, от скуки пресыщения на земле, душа просится отдохнуть в затворе внутренней своей кельи, уединиться от шума мирского в свою сокровенную глубину? И не те же ли самые сцены тогда повторяются? Не так же ли этот первый шаг к духовному пробуждению запутывается в подкидываемых миром сетях? Там грозно раздается повелительный вопль житейских отношений. Здесь пошлая дружба шепчет предательские советы, внушаемые, по-видимому, предусмотрительным благоразумием. Тут ложный стыд встревоживается ядовитой усмешкой, или даже злобным хохотом светских пересудов. Счастлив, кто, подобно Нилу, обезоруживает насилие обстоятельств усугублением самоотвержения, соблазн расчета прямодушием, кощунство смиренною безответностью! «Беги, безмолвствуй, не возмущайся!» – вот первоначальная азбука для начинающих подвиг спасения!

К исполнению святого желания в новом убежище не встретилось никаких препятствий. Настоятель принял с распростертыми объятиями гостя и без отлагательства облек его во всеоружие воина Христова. Юноша объявил предварительно, что он не намерен оставаться здесь больше сорока дней после пострижения, что он считает себя обязанным воротиться в обитель, указанную ему перстом Божиим в первую минуту благодатного вдохновения. Но этот краткий срок еще не пришел, как от нового инока, в первый опыт послушания, потребовали принять начальство над одним из скитов, зависевших от облагодетельствовавшей его обители. Верный своей решимости, он умолил избавить его от этой чести. Мало того: он так испугался предложения, столь неожиданно возмутившего его смирение потаенною приманкою гордости, что с тех пор дал себе торжественный обет не принимать никакого почетного сана и достоинства.

По прошествии условленных сорока дней, Нил воротился в прежде-избранный монастырь, и там со всем рвением вступил на строгий путь подвижничества. Скоро прошел он все степени духовного искуса, определенные правилами иноческого устава, и не удовлетворился ими. Душе его предносился полный идеал христианского совершенства. С согласия и благословения отцов обители, признавших в нем высшее предназначение, он удалился из монастырских стен в сокровенную пещеру, находившуюся в окрестных горах. Там, в глубине безмятежного одиночества, он возвел жизнь свою до высоты самоотвержения, какая только совместна с слабостью нашей человеческой природы.

В старой легенде весьма интересно описывается порядок, который святой отшельник единожды навсегда учредил для своего времени. Измождая тело строгим воздержанием, тяжкими лишениями и трудами, он давал полное развитие способностям и талантам, которыми так щедро была наделена его душа, освящая только их достойною целию. День начинал он прилежным упражнением в переписывании книг: работою, которая в то время была единственною заменою нынешних благотворных действий типографического искусства, и в которой юноша, получивший тщательное воспитание, был отличным мастером; это продолжалось с утра до третьего часа дня по италиянскому счету.

С третьего часа до шестого, стоя, или на коленах перед Распятием, он совершал молитвенное песнословие Псалтыря своим мелодическим голосом, составлявшим некогда утеху и очарование светских бесед. От шестого до девятого часа, уже сидя, погружался он в изучение Писания и отцов. За тем, исполнив вечернее правило, он выходил из своей тесной кельи подкрепить истощенные силы прогулкою, продолжить утешительную беседу с Творцом в великолепной книге творения. Уже по захождении солнца вкушал он скудную насущную пищу, состоявшую из куска сухого хлеба, из одной зелени или плодов, смотря по времени года; питьем его была одна вода, и то в меру. Он совершал свою пустынническую трапезу на голом камне, из разбитого черепка: земля служила ему и седалищем, и ложем для ночного успокоения, после дневных трудов. Впрочем, сну он посвящал не более одного часу. Воздав эту необходимую дань закону природы, он поспешно вставал с своей жесткой постели, и в торжественной тишине ночи совершал вторично пение псалтыря, потом полуночное и утреннее правило.

Так в поочередной смене беспрерывных, разнообразных упражнений духа, направленных к одной цели, к всевозможно полному и свободному развитию внутренного человека, кругообращалась, подобно многоочитому, присновидящему херувимскому колесу, жизнь святого подвижника. Если ж дозволял себе иногда отступать от предуставленного порядка, то отнюдь не ради какого-либо послабления, напротив, в порывах сделать больше, шагнуть далее. Не раз случалось, что в продолжение Великой Четыредесятницы, он не касался устами ничего, кроме святых Таин. Однажды, в течение целого года он пил воду, свое единственное питье, только раз в месяц. Словом, он испытывал на себе, до какой степени наша природа может выносить самоумертвление внешнего человека, чрез которое развивается в нас человек внутренний. И это относилось не к одной пище, но ко всем материальным потребностям земного бытия. Самоотвержение Нила простиралось до того, что он решительно не имел никакой собственности: ничего ни в келье, ни на себе, кроме одежды, состоявшей из грубой власяницы, перепоясанной простою веревкою, одежды единственной, не переменяемой до износу.

И для современников, для людей десятого века, когда религиозный энтузиазм был еще во всей силе, такая жизнь конечно была редкое, необычайное исключение. Что ж ныне, и для нас? Малодушию нашему естественно возмутиться при мысли: ужели так только можно спастись, ужели так только должно спасаться? Да! картина совсем не заманчивая для чувств; даже не выносимая для разума, воспитанного в их школе! Кто же после того спасется? Спросит едва ли не каждый.

С подобным вопросом приступали уже и к самому Нилу. Однажды, когда вследствие усилившегося разбойничества сарацинов он принужден был, покинув свое возлюбленное уединение, переселиться в ближайшее соседство к Россано, на одну из наследственных своих земель, во время случайного посещения собралось к нему множество людей всякого звания, мирских и духовных: в том числе главные сановники городского и областного правительства; даже сам митрополит Россанский и всей Калабрии, Феофилакт, муж, славившийся разумом и ученостью.

Они пришли большей частью из любопытства: видеть и искусить юного инока, сделавшегося уже добычею шумной молвы в народе по своим беспримерным подвигам. Началась беседа. Разговор с первых речей пал на важный вопрос о «малом числе избранных». Нил смиренно повторил слова Евангелия, присовокупив, что он принимает их в самой строгой ограниченности буквального смысла, без всяких послабительных распространений. «Как? – вскричала толпа. – Стало быть, мы напрасно носим имя христиан, напрасно крестились, напрасно причащаемся тела и крови божественного Искупителя?».

Митрополит молчал. Нил остался один против всех. Чувствуя щекотливость своего положения, и с тем вместе неспособный уступить там, где дело шло о столь важной истине, он продолжал с кротостью защищаться свидетельствами святых отцов, раскрыл богатую сокровищницу своей памяти и представил целые отрывки из Златоуста, из Василия, из Ефрема Сирина, из Феодора Студита. Потом, одушевясь святой ревностью, воскликнул в чувстве горестного умиления: «Все вы христиане! Но в настоящие злополучные времена такова ли жизнь христиан, чтобы царствие Божие, в которое ничто скверное не входит, могло быть достоянием многих?».

И вслед за тем, дав волю своему увлечению, он изобразил картину современных нравов общества, картину, столь известную ему по собственному опыту, с такой ужасающей верностью, что слушатели содрогнулись, и со всех сторон раздался скорбный вопль: «Горе нам грешникам!».

Впрочем, везде есть свои степени: в жизни внутренней, так же как и в жизни внешней. На шумном позорище мира не всякий призван быть гением, не каждому дано, не от каждого и требуется достигать последнего края земного совершенства. Довольно, если относительное совершенство достигается каждым по мере сил. Так точно и на таинственной лествице духовного совершенствования, возводящей от земли на небо! Жизнь, подобная Ниловой, представляет высшую поднебесную ступень этой бесконечной лествицы. И она еще далеко отстоит от того полного идеала божественного всесовершенства, который во всем величии своем изобразился только в Богочеловеке.

Посмотрите на картину истязания, вытерпенного на земле Сыном Божиим! Испив всю горечь уничижительного позора, осмеянный, обруганный, обесчещенный в глазах мира всею срамотою земного бесчестия, Он, обреченный наконец к мучительной казни поносного креста, кроток и безгласен, как агнец, среди зверских мучителей! Перед такою пыткою добровольно подъятых страданий – и Кем еще подъятых! – что значит отшельническая пещера, строгое постничество, колючая власяница? Целая жизнь наших человеческих лишений что перед одною минутою, когда он, Единородный Сын Отчий, должен был воскликнуть: «Боже мой, Боже мой! Почто Ты меня оставил?».

К недосягаемому идеалу возможно только приближение. Пусть каждый идет, пока достает у него сил. Нет нужды, если один останавливается ниже, другой простирается выше: лишь бы каждый совершил всё, что он может совершить! В дому Отца небесного обители многочисленны. Звезда от звезды различается блеском; но все они на небе, все искры Божьего света, все очи Божии!

Обратимся к нашему подвижнику. Еще во глубине своей пещеры Нил увидел, какое могущественное влияние на мир, при всей его слепоте, имеет всякое высокое явление. Несмотря на беспримерную строгость проводимой им жизни, ему не было покоя от энтузиастов, напрашивавшихся к нему в ученики, обременявших его неотступными требованиями принять их под свое руководство.

Святой отшельник, как ни дорожил сладостью уединения, не мог иногда не уступать насилию просьб. Но, к сожалению, его снисходительность доставляла ему чаще скорбь, нежели утешение. Порывы увлечения скоро проходили: их сменяла неизбежная скука, потом ропот, даже восстание на учителя. Самый первый опыт был именно таков. Послушник, вымоливший себе прием в пустынное уединение, скоро возмутил его священную тишину буйною строптивостью. Он искал всячески раздражить кроткого праведника, чтобы в гневе его найти благовидный предлог к конечному с ним разрыву. Нил предупредил соблазн, и сам отпустил возмутителя с миром. Но тот не хотел отойти с бесчестием изгнанника: чтобы удержать верх за собой, он потребовал у отшельника возвращения трех монет, которые вручил ему при водворении в его пещере, монет, в то же время отданных нищим. Нил занял деньги у соседнего монастыря, и, чтоб выплатить долг, в двенадцать дней написал три экземпляра Псалтыря. Это естественно должно было сделать его строже и недоступнее. Впрочем, когда он принужден был переселиться в соседство главного города области, трудно было противиться потоку, который приливал беспрерывно с большею и большею силою. Неприметно вокруг его кельи образовался огромный монастырь. Светильник, до сих пор таившийся под спудом, засиял на великолепном свещнике, во благо ищущих света.

Душа стекшейся братии, Нил, однако, верный своему обету смирения, никак не принимал титла настоятеля. Он не любил даже, чтоб его величали учителем. Между тем слава о его подвигах и мудрости гремела повсюду: она достигла до Константинополя; и скоро святой муж получил самые лестные приглашения посетить царствующий град кесарей. Само собою разумеется, что он отказался; именно потому, что приглашения были слишком лестны, что путешествие грозило ему блистательными почестями, которых он столько страшился.

Смерть Россанского митрополита, того самого Феофилакта, который приходил некогда испытывать Нила, представила новое, гораздо опаснейшее испытание его смирению. Гражданские и духовные сановники области единодушно избрали его на осиротевший святительский престол и уже шли, чтоб застичь его нечаянно и силою приневолить к принятию архипастырского жезла. Кто-то, худо зная характер праведника, поспешил предупредить его о их прибытии, надеясь тем доставить ему приятную новость. Нил возблагодарил вестника, даже одарил его, чем мог, но тотчас же, не теряя ни минуты, бежал из монастыря в горы, и там скрывался до тех пор, пока народ, утомясь искать и ждать его, нашелся наконец вынужденным приступить к новому выбору.

Если Нил не хотел быть настоятелем своего монастыря, то это не мешало ему пещись об нем с истинно отеческою нежностью. Не искал он для него земных благ; даже отвергал постоянно все богатые приношения и вклады. Истинное сокровище учил он запасать себе там, на небесах. «До тех пор только будете вы счастливы, – говорил он братии, – пока станете жить трудами собственных рук. Пусть мир славит Господа, видя, как вы обладаете всем, ничего не имея!».

Зато, когда однажды случилось, что сарацины, вторгшись в окрестности Россано, полонили трех монахов обители Ниловой и увлекли их в Сицилию: каких трудов, каких усилий не употребил праведник, чтобы возвратить им свободу! Он собрал триста золотых монет на их выкуп и отправил с одним из братий. Эмир, у которого во власти находились пленники, наслышанный о нищете Нила, был так тронут приносимою им жертвою, что не принял денег и отпустил монахов. С тем вместе послал он письмо к святому мужу, в котором изъявлял сожаление о нанесенном его обители оскорблении, обещал ей впредь совершенную безопасность, и в заключение приглашал его самого в свои владения, надеясь присутствием человека Божия привлечь на них благословение небесное.

Нил, однако, не успокоился ласками эмира; напротив, решился не оставаться долее в стране, которая, как он предвидел, скоро должна была подвергнуться новым губительнейшим опустошениям от мусульман. Надо было бежать, но куда? На родном Востоке он паче всего боялся встретиться с ненавистными ему почестями. Безвестнее и скромнее надеялся он приютить себя у соседних латинов; и потому перебрался в Капую, сопровождаемый преданной ему братией.

Но уже свет его не мог утаиться нигде. Именно здесь он едва спасся от опасности, которой столько страшился. Герцог

Пандольер, подкрепляемый согласием граждан, непременно хотел возвести его на епископский престол Капуи, и уже решался победить упорство насилием, как был застигнут смертью. Испуганный Нил пустился искать убежища далее, во внутреннейшей глубине Абруцц. Он отправился к знаменитому Монте-Кассино, рассаднику славного ордена св. Бенедикта, древнейшего и в то время еще единственного на Западе.

Уже полная его славою, обитель вся вышла к нему во сретение, со свечами и кадилами, чествуя посещение святого мужа как великий праздник. Аббат потом проводил его сам, с старейшими иноками, в монастырь Валь-де-Люка[218], зависевший от Монте-Кассино, который уступил для всегдашнего пребывания Нилу с его братиею. Вскоре вся новая колония, состоявшая из шестидесяти монахов греческого языка и обряда, под предводительством Нила пришла в главную Монте-Кассинскую обитель благодарить за оказанное гостеприимство. Обрадованные бенедиктины просили совершить при них богослужение на греческом языке и по чину греческому. Они очарованы были великолепием и трогательностью священных обрядов Востока. Нил довершил силу произведенного впечатления мудрою, одушевленною беседою, в которой особенно настаивал на то, что любовь, одна любовь, связующая все члены тела Христова, есть верховный венец христианского совершенства. Угасавшее, но еще не погасшее, первобытное единство Востока и Запада, здесь, уже на вечере, блеснуло торжественным умилительным сиянием!

Пятнадцать лет длилось пребывание Нила в мирном Вальде-Люкском убежище. Но монастырь наконец разбогател, благодаря славе праведника; и с тем вместе начала слабеть в нем строгость монашеской жизни. Нил, как новый Моисей, поспешил вывесть свою дружину из опасного плена. Он увлек их за собой в пустыню, где надеялся, что нужда искоренит вкравшийся соблазн. Но уже было поздно. Большая часть братии, изнеженная привычкою, скоро воротилась в Вальде-Люкский Египет. Нил, с малым числом избранных, двинулся ближе к морю, и возле Гаэты, в прекраснейшем уголке прекрасной Италии, нашел себе новый, блаженный приют. Здесь горсть иноков, оставшихся ему верною, сначала должна была терпеть во всем крайний недостаток, но труд, который поставлялся им в главное условие монашеского подвижничества, благословенный Провидением, принес наконец богатые плоды. Старец был на верху святой радости.

Да! Он был уже старцем, исполненным долготою дней! Время убелило его голову, но не охладило сердца. Со всем жаром юности он продолжал свой дивный путь, во славу Бога и во благо человечества. Несмотря на неизменную любовь к уединению, круг действий его расширялся всё более и более, с тех пор как он переселился в пределы шумного, беспокойного запада. Государи и целые народы, с безусловною доверенностью к его мудрости и святости, прибегали к нему за советами, избирали его в примирители своих ссор, в ходатаи нужд и польз. К этой-то эпохе жизни человека Божия принадлежали те величественные события, которые вдохновили творческую кисть Доминикино.

Ветхая столица Латинского Запада, Рим был тогда жалким игралищем гражданского и церковного безначалия. Титло кесаря римского, созданное папами на западе, после первоукрашенного им Карла Великого, было только пустым именем для Италии. Мужественная династия Отонов упорствовала дать ему существенность силою германского оружия, но утвержденная ими власть разрушалась тотчас после их удаления назад за Альпы. В Риме сами папы явно и тайно старались подкапывать кумир, воздвигнутый их же политикой в соперничество Востоку. Иго тевтонское было для них так ненавистно, что со стороны их являлись порывы возвратиться снова под сень Византии. Так Бонифатий VII, оспоривший папский престол у Иоанна XIV, избранного Отоном II из его канцлеров (983), отправлялся нарочно в Константинополь, чтоб подкрепить себя покровительством восточно-римского кесаря. Отон III, пришедший в Италию короноваться венцом императорским и не нашедший в живых папу Иоанна XVI, возвел на его место (996) своего близкого родственника, Бруно, который провозгласил себя первосвященником Рима под именем Григория V. Это было ударом для патриотической партии, римлян, главою которой был славный Кресцентий, патриций и сенатор города, имевший огромную силу, игравший не один раз самими папами. Кресцентий был издавна предан Греции, откуда ждал единственного спасения от ненавистного ига Тевтонов: он поддерживал папу Бонифатия VII, приверженного к Византии, и в пользу его низложил папу Бенедикта VI. Не успел Отон III оставить Италию, как всесильный Кресцентий взволновал народ и выгнал из Рима Григория. На место его он призвал Филагафа архиепископа Пиазенского, происхождением калабрийского грека, соотечественника и друга нашего Нила, который и занял папский престол под именем Иоанна XVII. Изгнанник Григорий бежал в Павию. Там он проклял своего соперника. Но громы римские тогда не были еще всемощны. Надлежало прибегнуть к оружию более действительному. Отон поспешил на помощь своему родственнику и клиенту. С многочисленным войском он привел в Рим Григория; Кресцентий, не будучи в силах бороться с императором, заперся в замке Св. Ангела. Филагоф искал спасения в бегстве, но был схвачен и, с согласия Отона и Григория, которых обоих он воспринимал от св. купели, предан бесчеловечным мукам: ему отрезали нос и язык, вырвали глаза, и потом бросили в тюрьму истаявать в страданиях (998).

Ужасный слух проник в мирную обитель Нила. Старец, еще при известии о возвышении своего друга, был больше смущен, нежели обрадован. Своим глубоким взором он прозревал напасти, угрожающие новому первосвященнику, и заклинал его в дружеском письме, пока еще время, спасаться от коварства мирских вероломных волн в безмятежное пристанище отшельничьей кельи. Что ж должен он был почувствовать теперь, когда пророческие опасения его сбылись так скоро и так страшно? Несмотря на отягченную летами старость, к которой присоединялась еще болезнь, в святое время великого поста, когда жизнь его обыкновенно поглощалась неразвлекаемым богомыслием и подвижничеством, он покинул свое убежище и сам отправился в Рим ходатайствовать за страдальца. Извещенные о его приближении, император и папа вышли к нему навстречу. Они взяли его под руки, покрыв их прежде благоговейными лобзаниями, ввели в первосвященнические палаты и с честью посадили промеж себя. Такой прием усугубил только смущение и горесть святого старца.

«Пощадите, пощадите меня, ради имени Божия! – говорил он им, обливаясь слезами. – Я, беднейший и презреннейший из грешников, полуживой, изувеченный старик – я должен пресмыкаться у ног вашего величия! Не для того пришел я сюда, чтоб принимать от вас почести; но чтобы помочь несчастливцу, который обоих вас просветил светом крещения, и у которого вы похитили свет очей; умоляю вас, отдайте его мне. Я схороню его во глубине моей пустыни, и там вместе будем мы оплакивать наши грехи!».

Император не мог устоять против красноречивого вопля, исторгавшегося из глубины души скорбящего праведника. Он сам был тронут до слез и обещал всё святому старцу. Но папа остался неумолим. Не только не возвратил он свободы узнику, согласно с обещанием императора, но еще велел, к усугублению позора, возить его по городу на осле, задом наперед, в гнусном, изорванном рубище. Нил потрясен был до оснований души такой чрезмерностью бесчеловечия. Сердце его возгорелось священным негодованием. «Когда они так безжалостны к тому, – воскликнул он, – кого Бог предал в их руки; и Отец Небесный будет безжалостен к их грехам!». Тотчас же, не простясь ни с кем, он оставил Рим и с братиями, которые его провожали, шел безостановочно целую ночь, и на другой день прибыл в монастырь свой, отстоящий от Рима, на нашу меру больше ста верст. С отбытием его изменилось и расположение легкомысленного Отона. Вскоре, после праздника Пасхи, он выманил из неприступной твердыни Св. Ангела и другую жертву, Кресцентия, обеспечив ему безопасность торжественным императорским словом, и едва тот предался ему в руки, велел казнить его смертью.

Современники приписывали скорую кончину обоих, папы и императора, действию гнева Божия, призванного на главы их святым мужем. Оба они умерли во цвете лет. Григорий, восседший на папский престол двадцатипятилетним юношею, не прожил и года после свидания с Нилом, Отон, также юноша, жил еще года с четыре. Провидение даровало Нилу сладостное утешение в этот краткий срок еще раз видеть императора, и видеть облитого благодатными слезами раскаяния. Игралище переменчивых волнений раздражительной души, Отон, обагренный кровью, погрязавший в сладострастии, вдруг предался горячей набожности, пустился ходить по монастырям Италии, босоногий, нося власяницу под царскою порфирою, изнуряя себя всевозможными лишениями. Из Монте-Гаргано в Апулии, где он целую четыредесятницу разделял все подвиги монахов, на обратном пути в Рим пришел он в обитель Нила. Без сомнения чувствуя свою вину пред ним, он молил святого старца требовать от него, чего только хочет, повелевать ему, как отец повелевает сыну. Невольно припоминается здесь подобный случай между языческим мудрецом и языческим монархом. Диоген, которому Александр сделал подобное предложение, попросил только, чтобы тот не заслонял ему лучей солнца. Какое бесконечное расстояние между надменностью циника и нежным, дышащим одною любовью чувством христианского героя? «Я не требую от тебя ничего, – сказал Нил, положив руку на сердце Отона, – ничего, кроме спасения этой души! Ты император, но ты должен умереть, как и последний из смертных, должен после смерти дать отчет во всех делах своих!».

Тогда-то Отон, обливаясь слезами умиления, положил венец свой к ногам человека Божия и, как неоцененного дара, требовал у него отеческого благословения. По удалении императора монахи стали скорбеть, что святой муж не испросил ничего, по крайней мере, для обители. «Ах! – ответствовал им старец. – Простите меня. Я так дряхл. Я не знаю, что я говорил».

Нет! Он очень знал высокий, божественный смысл своих слов! Он говорил, вдохновенный Тем, Кто весь – истина и любовь!

Эти последние черты, предпочтительно поразившие гений художника, довершают целость величественной поэмы, представляемой жизнью Нила. Всякая полная христианская жизнь, соответственно первообразной жизни самого божественного Искупителя, слагается из двух периодов. За истязанием следует прославление, за муками смерти торжество воскресения. После скорбных подвигов и тяжких страданий добровольно подъятого креста, победитель, еще здесь на земле, осиявается небесною славою!

Храмовый образ св. Нила в Гроттаферрате

Но вот наконец приближилась и та вожделенная минута, когда, по окончательном совершении земного поприща, для героя-подвижника там должен был загореться немерцающий день вечной, божественной славы. Нилу исполнялось уже почти столетие. В прозорливом ясновидении он чувствовал, что ему недолго дожидаться ангела смерти, долженствовавшего воззвать его в бесконечную жизнь. Между тем он знал, что владетельный герцог Гаэты уже объявил свою волю: немедленно после его кончины перенесть тело его в город, как святой залог благословения небесного для всей страны. Желая и во гробе остаться верным своему обету смирения, он решился умереть в таком месте, где бы никто не знал его. Поэтому, как ни тяжко было ему расстаться с братиею, так любимою им и так его любящею, он покинул тайно свою обитель и удалился в тихий приют Гротты-Ферраты, где в то время находилась уже скромная пустынька, также греческих, одноязычных и однообрядных с ним монахов, посвященная св. Агафии, по-латынски Агате.

Но его узнали и здесь. Сам владелец стороны, Григорий граф Фраскатский, ужасавший современников свирепостью нрава и необузданным буйством страстей, сведав о прибытии человека Божия, явился к нему немедленно и благоговейно пал к святым его стопам. «Я не заслужил, – взывал он в умилении сокрушенного сердца, – я не заслужил такого высокого счастья, чтобы столь великий угодник Божий сделался моим гостем. Но когда ты, по примеру божественного нашего Спасителя, уже предпочел праведникам меня, оскверненного всеми беззакониями, то вот мои палаты и все владения: располагай ими по твоей воле!». Старец попросил дать ему какой-нибудь смиренный уголок, где бы он мог в тишине молиться и ждать своей кончины.

Не смея приневоливать избранника Божия, граф отвел ему небольшую развалину, принадлежавшую к остаткам великолепной виллы Цицероновой; развалину, которая собственно и называлась Гротта-Феррата, или Железистая пещера, без сомнения, по соседству железных рудников, которые не истощились до сих пор: вероятно, здесь находился отдельный павильон, куда уединялся знаменитый римлянин в часы размышления, где может быть было обдумано и решено несколько славных Тускуланских вопросов.

Верные ученики Нила стеклись сюда, как скоро молва огласила его новое убежище: они превратили ветхую развалину в монастырь, который поглотил в себе дотоле существовавшую греческую пустыньку св. Агафии и сохраняется до наших дней под именем Гротты-Ферраты. Здесь напоследок и скончался Нил, около 1005 года[219]. Он жил девяносто девять лет. Умирая, он просил и молил братию, чтобы тело его не было схоронено внутрь церкви, чтобы над могилою его не ставили ни памятника, ни другого какого-либо украшения.

Воля святого мужа была исполнена. Гротта-Феррата чествует подвиги, хвалится славою, но не показывает ни мощей, ни гробницы Нила[220].

Картины русской живописи,

изданные под редакциею Н.В. Кукольника, спб., 1846. с. 35–70.

Венеция изображение Божией Матери

Мы приехали наконец в Местре, маленькое местечко, лежащее почти у слияния Бренты с Лагунами[221]. Дождь не переставал лить ливмя: итальянское небо ничем не отличалось от финского; природа была так же черна и безобразна, как везде во время ненастья.

Карета остановилась против пристани. В одно мгновенье прихлынула к ней толпа чудовищных дикарей, босоногих, полуодетых, с растрепанными волосами, небритыми бородами, лицами, испачканными до совершенной утраты образа и подобия Божия. Точно бешеные, они закричали все вдруг, окружив нашего бедного веттурино[222]: глаза их сверкали зверским блеском; движения были чисто разбойничьи. Это были – гондольеры!

Какое жестокое разочарование! Благодаря с детства втверженным внушениям поэтов и романистов, я привык соединять с именем «гондольеров» что-то изящно-оригинальное, фантастически-живописное: тяжкий житейский труд, весь проникнутый поэзиею; игру в весла под октавы Тасса[223] и мелодии Россини. И что ж я теперь увидел!

Дело состояло в том, что веттурино взялся нас доставить до Венеции, и потому должен был здесь на свой счет нанять гондольера. Видя, что развязка могла оттянуться надолго, и притом желая переждать, по крайней мере, ожесточение дождя, мы вышли из кареты и укрылись в возле стоявший трактир.

Прошло около четверти часа, как явился к нам веттурино. Он объявил, что гондола готова и что дождь прекратился.

– Ветер, правда, силен, – прибавил он, – да гондола о шести гребцах, и все такие лихачи! Благополучно доедете!

Мы тотчас же вышли. Толпа еще не рассеялась и не укротилась: она продолжала волноваться и реветь. Многие всё еще приставали к веттурино, расхваливая свои гондолы, браня ту, которую он нанял, и предлагая уступку в цене. Но большая часть обратилась к счастливцу, одержавшему над всеми верх, который уже стоял торжественно в пристани на своей гондоле, готовый к отъезду. Со всех сторон сыпались на него ругательства, или насмешки: одни делали ему всякие гримасы, другие не в шутку грозили кулаками. Шум и гам едва ли был не сильнее прежнего.

Уже носильщики взяли наши чемоданы и дорожные мешки, чтобы перенесть в гондолу. Веттурино, ублаготворенный нашей щедростью при расчете, простился с нами, призывая на нас благословения и покровительство всех святых. Мы подошли к пристани. Вдруг новая, нежданная сцена разыгралась перед нами.

Откуда ни возьмись крошечная лодочка, с одним только мужчиной на корме, и еще одной женщиной при единственной паре весел, которые на ней находились. С быстротою стрелы она подлетела к пристани и оттолкнула ожидавшую нас гондолу, прежде нежели кормщик и шестеро гребцов, бывшие в ней, успели оглянуться. Мужчина, управлявший лодочкой, такой же дикарь по приемам и костюму, но с физиономией, резко отличавшейся от прочих высшей степенью физического и нравственного ожесточения, схватился крюком своего правила[224] за одно из колец, ввинченных в каменную обшивку пристани, и закричал повелительно носильщикам:

– Сюда, сюда кладите вещи. Я везу путешественников…

Между тем оттолкнутая гондола снова придвинулась, и упорно, но бесплодно, силилась отбить дерзкую соперницу, так нагло воспользовавшуюся ее расплохом. Завязалась новая суматоха, угрожавшая гораздо важнейшими следствиями. С обеих сторон уже подняты были весла с тем, чтоб опуститься не в волны, но на плечи и головы…

К счастью, явилось новое лицо на сцене. Это был местный полицейский чиновник, определенный именно для наблюдения за порядком при переправе путешественников через Лагуны. Толпа неохотно, но беспрекословно расступилась перед ним, ворча тихо про себя, точно как стадо лихих разозлившихся псов при виде знакомого арапника.

– Ну так, – вскричал офицер, подойдя к пристани, – я знал почти наперед. Это ты, Джиакомо, опять буянишь и бесчинничаешь? Ты опять, вопреки закону, суешься с своей негодной раковиной везти столько пассажиров, и еще в такую погоду? Прочь, сию минуту прочь! Или я велю схватить тебя и засадить туда, где припомянутся и твои старые грехи!

Дрожа всем телом и скрежеща зубами, хозяин крошечной лодочки медленно отцепился от пристани и уступил поле битвы без боя. Мы сели в гондолу, которая была для нас приготовлена. Строгий блюститель закона и порядка, не возгнушавшийся, впрочем, принять от нас «малую толику» в благодарность, пожелал нам счастливого пути, махнул рукою кормщику, и гондола заиграла во все свои шесть весел.

Скоро выехали мы из устья Бренты на широкое раздолье Лагун и вместо прекрасного зрелища великолепного города, плавающего среди волн, которым так жаждал я насладиться, увидели себя под навесом мрачной, непроницаемой мглы, распростертой со всех сторон над бурно кипевшим, мутным котлом. Ветер бушевал ужасно. Гребцы бились из всех сил, ободряя друг друга неистовыми ругательствами и проклятиями против свирепствовавших стихий. Мною овладело грустное, томительное чувство. Я поспешил укрыться в маленькую каютку, устроенную на гондоле, чтобы не видеть и не слышать этого несчастного заговора природы с людьми, как будто нарочно согласившихся убить лучшие мечты моего путешествия.

Прошло несколько времени, в продолжение которого внимание мое не развлекалось ничем, кроме свиста ветра, плеска волн и шума отрывочных восклицаний, произносимых гребцами.

Вдруг грубая занавесь, закрывавшая снаружи вход в каюту, распахнулась, и раздался голос кормщика, обращенный к нам:

– Madonna del mare!

Я высунулся из каюты. Гондола стояла перед каменным столбом, возвышавшимся величаво из среды бушующих волн. На нем находилось также каменное изваяние Богоматери, древней, грубой работы, пред которым теплилась лампадка, озарявшая святой лик тусклым, дрожащим блеском.

Вотивный киот «Морская Мадонна» в венецианской лагуне

В этом виде священного символа веры и упования, поставленного среди бурной, разрушительной стихии, было нечто особенное, красноречивое для воображения и сердца. Но меня преимущественно поразил тот благоговейный восторг, в котором увидел я гребцов и кормщика. Эти грубые, дикие натуры внезапно укротились; на лицах, выражавших дотоле один буйный, необузданный разгул животной природы, изобразилось глубочайшее смирение, безусловная преданность и беспредельная доверенность, признаки высшего развития истинной человеческой жизни. С обнаженными головами, они поверглись на колена пред священным изображением и дружно-нестройным, но тем не менее трогательным хором запели молитвенную песнь: «Ave Stella maris! Радуйся, звезда моря!».

Сначала я только удивился, но потом принял самое сердечное участие в этой новой сцене. Молитва кончилась, и гондола пустилась снова в борьбу с волнами и с ветром. Я опять укрылся в каюту, но мысли мои приняли совершенно другое, более отрадное направление…

* * *

Искусство, посвятив себя служению христианского благочестия, первое разгадало всю божественную высокость священного лица Богоматери. Ее изображения были первыми предметами, на которые обратилась живописующая кисть христианских художников. Умащенные веками и окруженные сиянием чудес иконы, приписываемые преданием св. Евангелисту Луке, все представляют таинственный лик Матери-Девы.

Когда христианская живопись, довольствовавшаяся прежде одною символическою изобразительностью, увлеклась к высшему идеалу художественного совершенства и под светлым, прекрасным небом Италии вступила на путь бесконечного развития, она сохранила ту же самую любовь, то же благовейное предпочтение к священному лику Приснодевы. Зарю возрождения современного искуства во мраке Средних веков возвестили Мадонны Джиотто[225] и Чимабуэ.

И вот наконец творческая сила кисти вступила в зенит свой. Явился Рафаэль, высказавший последнее слово искусства, которого до сих пор никто не умел повторить, тем меньше разъяснить или дополнить. Что же составляет венец творческой славы христианской живописи? Дивны знаменитые ложи Ватикана. Изумителен образ неизобразимой сцены Преображения. Но во всей полноте своего бессмертного блеска гений Рафаэля сияет в Мадоннах – в одних только Мадоннах!

Мадонны Рафаэлевы до сих пор остаются высочайшими проявлениями христианского искусства. Рафаэль в свою преждевременную могилу унес тайну их создания. Никто не наследовал гения великого художника. Но идея, вдохновлявшая этот гений, была общее наследие. Неисчислимы изящные формы, в которых, со времен возрождения искусства, творческая кисть воспроизводила заветный лик Богоматери. Блистательнейшие имена, украшающие историю живописи, соединены с изображениями Мадонны, наполняющими храмы и галереи Италии. И одной ли только Италии? Вся обновленная Европа принесла свою дань божественному идеалу Матери-Девы. Ей посвящали свои чистейшие вдохновения: и огненная фантазия Веласкезов и Мурилл[226], и суровый гений Дюреров и Гольбейнов, и блестящее воображение Миньяров и Лебреней.

Полная и подробная история художественных изображений Пресвятой Девы была бы в высшей степени занимательна и поучительна. Она доставила бы любопытнейшую главу общей истории искусства, и с тем вместе дала бы столько пищи благочестивому размышлению, столько наслаждения благоговейному чувству. В ней изобразилась бы четкими, красноречными буквами внутренняя история развития христианских идей и проявления христианской жизни во все эпохи, у всех народов европейского Запада.

Кто-то из современных мыслителей сделал уже весьма справедливое замечание, что Западная Европа как бы разделяется между двумя основными символами христианства: Распятием и Мадонною. Это разделение соответствует двум главным народностям, из которых составляется население европейского Запада.

Суровый гений тевтонский, сильный более мыслию, нежели чувством, расположенный преимущественнее к высоким потрясениям, чем к впечатлениям тихо, сладостно изящным, есть по превосходству чтитель Креста. Напротив, светлое воображение народов происхождения романского предпочтительнее услаждается ликом Мадонны. Различие, имеющее глубокий смысл и неисчислимые во всех отношениях последствия! Ограничиваясь одним только искусством, нельзя не заметить, что там, где господствует знамение Креста, и все прочие явления художественного творчества отличаются преобладанием идеи над формой, отпечатлевают на себе предпочтительно характер высокого: там архитектура возводит колоссальные готические громады, вонзающиеся в небеса гигантскими шпицами, оставляющие земле только мрачные, таинственные святилища, из глубины которых душа, смятенная благоговейным трепетом, невольно сама рвется выспрь, забывая всё дольнее; там и поэзия изливается преимущественно в мистических гимнах, звучащих неуловимыми тонами воздушной эоловой арфы, уносящимися и уносящими в беспредельность.

Напротив, где царствует Мадонна, всё дышит кротким, мирным очарованием, запечатлено пленительною грациею, светлым, отрадным, упоительным изяществом. Возьмите кельнский Мюнстер и миланский Домо! Сравните «Мессиаду» Клопштока и «Божественную Комедию» Данта! Здесь еще можно видеть и черты сходства, но с какими разительно противоположными оттенками! Зато «Освобожденный Иерусалим» Тасса, или древний классический Пантеон, наброшенный на рамена Ватиканского святилища исполинским гением Микель-Анджело[227]!

Нельзя также не заметить, что Италия, страна, предпочтительно из всех романских стран посвятившая себя Мадонне, отличается на всем пространстве Европейского Запада постоянством и обилием религиозного чувства. В нее не проникают бури и мраки, возмущающие мирный покой веры в других частях Западной Европы. Лик Божественного Младенца, покоящегося в объятиях Пресвятой Девы, точно служит для ней заветным палладиумом, обеспечивающим ей непоколебимую безмятежность младенческого доверия и девственной преданности таинственному, животворному водительству христианства.

На Востоке, к которому принадлежим мы по праву духовного рождения, искусство не приняло участия в движении Запада. Там священная живопись осталась непоколебимо верна своему древнему символическому характеру. Но благоговение к Пресвятой Деве нашло себе другие неистощимые способы достойного выражения. Вместо палитры и красок призвано было к служению живое слово, живописное конечно не меньше, если не больше кисти.

Вслушайтесь в наши церковные песни, которых богатством и звучностью можем мы справедливо гордиться пред всем христианским миром. Их высокая, божественная поэзия нигде не выражается с таким блеском, с такою силою, как в молитвенно-хвалебных гимнах Богоматери.

Впрочем, и священная живопись Востока дозволяет себе особенное разнообразие именно при изображении таинственного лика Пресвятой Девы. В особенности у нас, на святой, благочестивой Руси, образ Богоматери имеет множество особых форм, освященных издревле благословением Церкви.

Невозможно исчислить всех наименований, которыми ласкающееся дитя осыпает любимую мать. Точно так же неисчислимы и те изображения, в которых Православная Церковь представляет взорам и сердцу младенчествующих во Христе образ Той, в Которой все, прибегающие с детскою любовию, обретают нежнейшую, попечительнейшую Матерь. Эти изображения, в которых, собственно говоря, переводятся на полотно восторги благочестивого чувства, так красноречиво выражающиеся в наших церковных песнях, можно назвать «лирическими». Каждое из них есть не что иное, как воплощенное в чертах и красках приветствие любви, преданности, молитвы.

Сверх того, нельзя не заметить, что все они отличаются характером нежного, растроганного чувства, ищущего потопить свои земные скорби и печали в лучах небесного идеала, представляемого благодатным ликом Святой Пренепорочной Девы. Это доказывают самые наименования, принятые Церковью для разных изображений Богоматери, как то: Всех Скорбящих Радость, Утоление Печалей, Взыскание Погибших и т. п. На дне морей, раздираемых свирепыми бурями, зарождается драгоценный перл. В тайниках души, истерзанных пытками скорбей, воспитывается молитва и упование, вера и любовь, поэзия и искусство…

В наше время искусство, поэзия, гений, вдохновение, если не на душе, то на языке у каждого, кто только имеет притязания на образованность, кто принимает или хочет казаться принимающим участие в успехах века. Странно, но тем не менее справедливо, что современное общество, единогласно обвиняемое в грубой положительности, в сухом и холодном эгоизме, в отсутствии всех чистых, бескорыстных, святых помыслов и порывов, что оно, в то же время, столь же основательно может подвергнуться укоризне в чрезмерном пристрастии и предпочтении, в привязанности безотчетной и часто безрассудной, почти фантастической к тому, что относится прямо к сердцу, чуждо по существу своему всех расчетов и видов, имеет корень и питание непосредственно в чувстве: к творчеству, к искусству, к поэзии! В самом деле, в нынешнем мире нет, по-видимому, другого увлечения, другой страсти, другого энтузиазма, кроме как к созданиям, ознаменованным печатью изящества, облитым сиянием художественного, единственного в наше время, вдохновения. Счастливый стих, поэтический аккорд, своеобразный удар резца или кисти, возбуждают всеобщий восторг! Оригинальное произведение искусства – будет ли то поэма или оратория, статуя или картина – составляет эпоху! Герой, пред которым все преклоняется с благоговением, на которого отовсюду сыплются венки и рукоплескания – есть художник!

Самая строгая мораль ничего не может сказать против этого направления, рассматриваемого в своей сущности, в своих основных началах, в своем внутреннем значении. Чувство эстетическое, симпатия к прекрасному и высокому есть одна из высших, благороднейших стихий нашей природы. Развитие ее всегда более или менее знаменует торжество духовного элемента жизни человеческой. Красота есть подруга истины и добродетели. В ее светлом образе истина становится привлекательнее, добродетель любезнее.

Но всему должны быть границы; всё должно иметь свою меру. Всякое излишество есть уклонение от законного порядка; ибо нарушает гармонию, которая составляет основу бытия, есть душа жизни. В области чувства, которого характер есть беспредельность, законность выражается строгою разборчивостью относительно предметов. Расточать чувство на предметы недостойные, значит употреблять во зло его святыню. Горе, если Божественный огонь возжигается на алтаре кумиров, вылепленных из земной грязи и пыли, обольщающих только слепую, плотскую чувственность! Горе, если в лучшие минуты одушевления сердце, вместо истинной красоты, обнимает пустой, лживый, безсущный призрак!

Итак, пусть любовь к прекрасному, сочувствие к гениальным вдохновениям, страсть к искусству горит и согревает наше холодное, равнодушное, бесчувственное время! Но разливаемая им теплота должна иметь свой источник в животворном солнце истинной красоты; не в темных горнилах мирской, лживой прелести! И здесь-то искусству предлежит показать всю высокость своего смысла, оправдать всю важность своего назначения. Оно должно своими созданиями направлять порывы чувства к святой, единственно достойной их цели. Оно должно служить красоте, в тесной непосредственной связи с истиною и благом.

В религии, истина и благо достигают высшей степени своего проявления на земле, своего приближения к человечеству. Сюда, следовательно, должно стремиться искусство. Здесь единственно достойный храм для высоких священнодействий творящего гения.

Так действительно и было в те счастливые времена, которые остались в воспоминаниях истории с блистательным именем «золотых веков» искусства. В эти золотые веки поэзия, музыка, зодчество, скульптура, живопись были непрерывным славословием Божества. Древние языческие Музы, в век Эсхилов и Софоклов, Фидиасов и Праксителей, Апеллесов и Зевксисов, жили на священных высотах Олимпа. Христианское искусство при Дантах и Тассах, при Рафаэлях и Микель-Анджелах было если не исключительно священно-служебное, то, по крайней мере, во всех своих проявлениях глубоко религиозное.

С благородной патриотической гордостью мы, русские, можем сказать, что у нас искусство, при всей своей юности, не совратилось с пути, который один вполне его достоин. Это особенно замечательно в живописи, которой лучшие, блистательнейшие создания освящены религиозным, благочестивым вдохновением. Кто хочет видеть торжество кисти Русской, тот должен идти в храмы, которые сами по себе составляют великолепнейшее украшение нашей северной Пальмиры, и, здесь склонясь в восторженной молитве пред святыми иконами, уносить потом признательное благоговение к могучей руке Брюллова, Шебуева, Басина и Бруни…

Конечно, могущество веры так полно, так всесильно, так живо и действенно в самом себе, что ему нет нужды ни в каких сторонних пособиях, ни в каких внешних украшениях. У нас, еще больше, чем где-либо, молитва не требует художественных усилий кисти, чтобы изливаться со всей искренностью, со всем жаром пред святою иконою. Сердцу, с детства напоенному благочестием, достаточно всякого символа, лишь бы он изображал точно и верно свою идею, лишь бы он был принят и освящен материнским благословением Церкви.

Даже, говоря искренно и беспристрастно: не больше ли примеров истинной веры и истинного одушевления встречается в мирных сельских храмах, или под скромной крышей бедной деревенской хижины, перед домашней киотой, наполненной простыми, бесхитростными изображениями христианской святыни? И одно ли кроткое, патриархальное чувство простого поселянина так непритязательно? Кто из нас, как бы глубоко ни отведал от чаши современного просвещения и образованности, кто в свою очередь не испытывал сладкого умиления, преклоняясь пред заветным благословением отца или лобызая крест, повешенный рукой любящей матери?

Благословенна сила веры, преклоняющая во прах нашу суетную гордыню пред одним могуществом нагой, не украшенной ничем мысли, разливающая тусклым блеском лампадки, теплющейся пред простым образом Святой Девы, божественный свет и небесную тишину в душах, для которых темно и тревожно при ярком пламени мирской мудрости, при потешных огнях земного соблазна!

Но благословенно и искусство, когда оно другими, ему одному известными путями, достигает той же цели, производит те же благотворные, спасительные впечатления! В суетах и тревогах светской жизни, к несчастью, так тесно связанных с современною образованностью общества, когда-то еще выпадут светлые минуты, доступные торжеству нагой мысли над огрубелым, развращенным, или, по крайней мере, рассеянным, безрассудно истощенным и изможденным чувством? Но вот слух проходит о лике Святой Девы, воспроизведенном кистью знаменитого художника…

Толпа стекается вокруг чудного полотна: одних влечет любопытство, других избыток праздного времени, третьих просто раболепство общественному мнению, требования приличия, каприз моды. Никто нейдет с тем, чтобы молиться; мало даже ищущих прямого эстетического наслаждения. Вот собрались они, эти представители и представительницы века, эти львы и львицы высшего, образованного общества, с воспоминаниями о вчерашнем бале, с надеждой на сегодняшний концерт или спектакль… Минута внимания… и волшебное могущество искусства начинает действовать… Нет сил противиться. В тусклых, полусонных глазах загорается живое, яркое пламя. Сердце расширяется, объемлется благоговейным волнением, проникается сладостным трепетом. Священный образ невольно внедряется в потрясенную душу, наполняет ее собой, овладевает ею безусловно и безгранично… Новые чистейшие помыслы возникают, новые возвышеннейшие чувства воздымают грудь; и – уста невольно шепчут тайную, святую, благоуханную молитву…

Вот истинная цель, вот истинное значение и торжество искусства!

* * *

Я продолжал бы долго и долго носиться мыслью в неизмеримых пространствах, открывающихся душе в минуты невольного увлечения… Но раздались голоса: «Venezia! Ecco Venezia! Venezia bella!»[228].

Я выскочил из каюты… Тучи разорвались… Блеснули лучи солнца… Передо мной плавала развенчанная царица Адриатики…

* * *

…Наконец я насладился вполне очарованиями волшебного города, который, по выражению поэта, «строили феи». Я изъездил вдоль и поперек его широкие каналы, исходил взад и вперед узенькие коридоры, заменяющие в нем улицы. Вся Венеция есть великолепная, дивная картина: это живое воплощение древнего мифического образа богини, рождающейся из серебряной пены моря. Но сколько и художественных «живописных картин» высокого, самобытного достоинства, сохраняется еще в ее запустевших палацах и храмах, которые в свою очередь сами собой представляют столько же чудных «картин зодчества!».

Было время, когда Венеция имела свою блистательную школу живописи, известную в истории искусства под именем «школы Венецианской». Она произвела столько образцовых созданий, которых большая часть осталась на их родине. Здесь каждая церковь есть музеум, каждый палаццо имеет свою галерею. Но главнейшее богатство художественных сокровищ всё еще сосредоточено в громадном, фантастическом здании «Дожеского дворца», этой великолепной мумии, которая пережила свое державное бытие, но сохраняет еще следы невозвратно минувшего блеска. Там самые стены дышат жизнью, разлитою могучим гением Тинторетто в колоссальных фресках. В дорогих, раззолоченных рамах красуются дивные полотна, одушевленные кистью Павла Веронеза[229] и Тициана. Какие имена! Какие создания!

Тициан, «Ассунта» («Вознесение Девы Марии»), 1618–1620 гг. (Базилика Санта Мария Глориоза дей Фрари)

Но, признаюсь, перебирая неисчислимое богатство разнообразнейших воспоминаний, уносимых мною из Венеции, я не нахожу между ними ни одного, которого впечатления были бы могущественнее, вдохновительнее, святее, как запечатлевшийся навсегда в душе моей образ бессмертной страницы Тициана, изображающей «Вознесение Божией Матери».

Картины русской живописи,

изданные под редакциею Н.В. Кукольника.

СПб., 1846. С. 171–192.

Сила воли. Воспоминание путешественника

Главы из повести

1. Борромейские острова

– Или вы еще не встали? – раздался у дверей моих знакомый голос, сопровождаемый легким стуком.

Я отвечал приглашением войти и удостовериться, что, напротив, я оканчиваю уже завтрак.

Это был мой приятель, с которым я жил душа в душу, оттого, что провел с ним неразлучно целые два дня, с той минуты, как сел возле него в дилижансе, следующем из Мартиньи к Домо-д’Оссола[230]. В путешествии два дня много значат: при быстром приливе и отливе впечатлений, беспрестанно сменяющихся, вы невольно привязываетесь ко всему, что в отношении к вам соблюдает сколько-нибудь постоянства: ко всему, будет ли то нумер дилижанса, или нумер гостиницы, плутовская рожица служанки, являющейся несколько дней сряду убирать по утрам вашу комнату, или неопределенная фигура дорожного соседа, который несколько ночей, без церемонии, высыпается на ваших плечах.

Впрочем, на этот раз приязнь моя к двухдневному товарищу основывалась не на одной привычке – в продолжение сорока часов видеть и толкать друг друга. С первого взгляда мне понравилась его открытая, приветливая физиономия. При первом прыжке дилижанса, который привел нас в самое близкое соприкосновение, мы заговорили, разумеется, начав извиняться друг перед другом в том, в чем ни тот ни другой не были виноваты. Речь продолжалась потом о дороге, о погоде и, наконец, развернулась длинным, неистощимым клубком.

Наши остальные товарищи, в числе четырех, все мужчины, были как-то неговорливы: они или важно курили сигары, или еще важнее дремали. На первой станции мы уже знали: я, что сосед мой едет в Локарно, городок Тичинского кантона Швейцарии; он, что и мне надобно ехать в ту же сторону, до местечка Магадино, куда я отправил чемодан свой из Люцерна, сам пустившись пешеходствовать по Альпам. На второй, мы условились продолжать вместе наш путь из Домо-д’Оссола.

Под вечер первого дня, во время перемены лошадей, я и он бегали смотреть знаменитый Туртманский водопад, с версту от местечка того ж имени; это навлекло нам строгое замечание со стороны кондуктора, который, прождав нас несколько минут свыше положенного на перемену лошадей срока, объявил, что впредь не будет иметь подобного снисхождения и оставит на произвол судьбы всякого нарушителя порядка, дерзающего отлучаться самовольно от дилижанса и не являться вовремя. При переезде через Симплон, испросив разрешение сурового капитана нашего сухопутного корабля, мы взобрались оба на империал, и оттуда вместе отдали прощальный взгляд грозному величию Альп, и вместе приветствовали первую золотую полосу благодатного неба Италии. Приятель мой был старше меня, но не меньше моего любил природу и восхищался ее красотами.

Так доехали мы до Домо-д’Оссола; оттуда взяли наемную шарабанку до Бавено, и остановились здесь ночевать в трактире, под вывескою «Братьев Адами», на самом берегу великолепного Лаго Маджоре. Мы были уже почти друзьями и сделались ими совершенно, когда за ужином опорожнили бутылку Сальери, в честь благополучного прибытия в очаровательный эдем Италии. Тут приятель мой взял с меня слово заехать к нему в Локарно (он оказался жителем этого городка) и провести, по крайней мере, хоть ночь под кровлею его дома, в кругу его семейства. Впрочем, наши сведения друг о друге и тут не распространились дальше того, что я русский, путешествую для удовольствия путешествовать, и попал в Швейцарию из Франции, а он, возвращаясь домой из Берна, вздумал дать кружок по Альпам и прокатиться по прелестному Женевскому озеру. Я продолжал называть его «синьоро Лекки»: это была настоящая его фамилия. Но он с первого разу нашел себя в невозможности выговорить мое, хотя впрочем нетрудное, прозвание, и потому величал меня просто по имени «синьоро Николо» или в порывах сердечного увлечения, еще проще «саго russo».

Этот день мы намеревались посвятить обозрению окрестностей Бавено, в ожидании парохода, который ежедневно проходит Лаго Маджоре из конца в конец, забирая по берегам пассажиров. Бавено, небольшое местечко, само по себе не имеет ничего особенно занимательного, кроме живописного местоположения на озере. Но оно находится против знаменитых Борромейских островов. Мы условились еще с вечера посетить их. Лекки, который был здесь почти дома, вызвался быть моим чичероне. Теперь он пришел сказать, что всё готово к прогулке. Я собрался тотчас. У берега ожидала нас лодочка, под управлением молоденькой итальяночки, лет осьмнадцати, которая, приняв нас с милою улыбкой, резво заиграла послушными веслами.

Не берусь описывать волшебных красот Лаго Маджоре, сосредоточенных преимущественно вкруг островов Борромейских. Мое наслаждение было тем живее, и потому тем невыразимее, что я здесь в первый раз вкусил божественную сладость Италии.

До Бавено продолжается еще Швейцария, хотя уже под итальянским небом. Вы чувствуете приближение красавицы, но она сокрыта еще за альпийскою занавесью последних уступов Симплона. Лаго Маджоре есть первый взгляд, которым Италия дарит вас без покрывала – взгляд чудесный, обворожительный, взгляд, полный любви, неги и сладострастия. Сапфирное зеркало озера оправлено в рамы, которые уже не подавляют вас своею колоссальностью. Их живопись мелкая, но с какою чистотой рисунка, с какою пышностью колорита! Они устланы коврами мягкой, атласной зелени, перевиты гирляндами шелкокудрявых, благовонных рощ, осыпаны лебяжьим пухом белоснежных итальянских домиков, там сгруппированных в маленький городок, здесь разбросанных уединенными виллами. Но главнейшая прелесть картины, верх очарования – миниатюрный Борромейский архипелаг. Эти изумрудные крошки, плавающие в голубых волнах озера, кажутся теми баснословными раковинами, в которых воображение древних заставляло прогуливаться царицу вод, окруженную свитою полногрудых Нереид и зеленовласых Тритонов. Миниатюрность их особенно поразительна в соседстве громадной швейцарской природы. В отдаленной глубине ландшафта еще видны ледяные маковки великанов альпийских, покоящиеся на голых, сухих ребрах земного остова, угрожающие небесам, которые хмурятся над ними сизыми туманами. И жизнь, там надменная до безмерных размеров, здесь раздробилась в такие мелкие дребезги! Понятна веселая улыбка, которою осклабляется над ними благодатное небо!

Иоганн Генрих Блейлер-младший. Изола Мадре, 1837 г.

Наша лодочка стрелой пронеслась мимо «Верхнего острова», или «Острова рыбаков», в самом деле населенного рыбаками; при каждом взмахе весел я так и ждал, что резвушка-корм-щица заденет ими и расшибет в прах эту миленькую деревеньку с крошечною церковью – призрак, сотканный из воздуха и пены. Мы пристали к «Острову-матери» (Изола-Мадре). Долго бродили мы по его террасам, покрытым роскошнейшею растительностью: там освежаясь бальзамическим дыханием могучих кипарисов, здесь останавливаясь перед колоссальным розмариновым деревом, чудно переросшим свой обыкновенный, нормальный возраст, или пред величественным нассо – пришельцем из стран тропических, который, верно, и сам не надивится приюту, найденному им в такой дали от его знойной родины. Стада птиц, играющие всеми переливами радуги, довершали очарование этого рая.

Дивный вид открывался на оба конца великолепного озера, с одной стороны теряющегося в постепенно возрастающем перистиле Альп, с другой выливающегося на благодатные равнины Ломбардии. Мы приветствовали издали мельчайшие лоскутки группы острова Сан-Джованни и Сан-Микеле; потом пустились к царю ее – к «Острову-красавцу» (Изола-Белла).

Я сказал уже, что Лекки был здесь, как дома. Ему обязан я, что истощена мною чаша наслаждения до дна, капля по капле. Он выводил меня по всему лабиринту этого волшебного чертога Армиды, где с чудесами природы спорят уже и чары искусства. Палаццо Изолы-Беллы, кроме разнообразнейших видов на великолепную картину природы, обогащен произведениями кисти Джордано, Проккачини, Тициано, Лебреня и других не последних мастеров. Тут были и воспоминания, которые Лекки оживлял для меня своими рассказами.

Богатая коллекция ландшафтов кавалера Темпесты, наполняющая три маленькие уединенные комнатки, бросила грустную тень на мою душу. Рука, начертавшая их, была рука убийцы, который принес жену свою в жертву преступной страсти к другой красавице. Злодей был наказан заточением в палаццо Изолы-Беллы… Но я забыл всё, когда Лекки указал мне покои, где первый и последний консул Французской республики отдыхал после кровавого пира под Маренго[231]. В саду, на коре маститого лавра, еще не заросло знаменитое имя, вырезанное рукою самого героя. Как вспоминалась эта минута узнику, прикованному к дикой скале океана?

Я спешил рассеять и это чувство, слишком захватывающее дух, слишком тяжелое для груди! Мы взобрались на верхушку сада, вырастающего прямо из волн пирамидою, во сто двадцать футов вышины над зеркалом озера. Под ногами у нас были собраны драгоценнейшие сокровища Флоры и Помоны, смешанные в очаровательном беспорядке; виноградные лозы, перевитые жасминами и розами, сами обвивались вкруг сочных маслин или развешивали свои яхонтовые кисти кругом янтарных лимонов. Беломраморные статуи казались неземными жилицами очарованного святилища. Журчание фонтанов раздавалось волшебною музыкой. Воздух, пресыщенный упоительным благовонием, лился во все чувства неизъяснимою сладостью. Душа плавала в море блаженства!

Но Лекки был дома. Всё это он видел уже не в первый раз, и потому, при всем сочувствии своем к красотам природы, сохранил больше спокойствия. После нескольких восклицаний, облегчивших прилив невольного восторга, он оставил меня истощать, в безмолвии, глубину первого девственного упоения, и сам начал бродить взорами по окрестным берегам, разговаривая с девушкой, дочерью управителя, которая сочла долгом провожать нас везде, ради трех франков, установленных за проводы таксою, подписанною самим графом Борромео, владельцем очарованных островов.

– Это что за вилла, – спросил он, указывая рукою, – вот что у подошвы Верганте, недалеко от Стрезы? Неужели это вилла Боленгари?

– Точно так, синьоре! – отвечала девушка.

– Да кто ж ее так разукрасил? Я почти не узнал ее.

– Нынешняя госпожа, синьоре.

– А кто эта нынешняя госпожа? Давно ли она здесь?

– Не очень давно, с прошлого лета. Виллу отделывали нарочно для нее, еще до ее приезда. Графиню зовут… зовут… право, я и позабыла, как ее зовут… только очень знатная и богатая… ах, Santa Madonna! Как это могла я позабыть? Графиня… Графиня…

– Так она жила здесь и зиму?

– Всю, с самого начала. Женщина такая странная! Никуда не выезжает, и никто почти ее не видит. Говорят, всё молится Богу…

– Старушка, или еще молоденькая?

– Бог ее знает. Одни говорят, что еще не стара, другие – что едва держится на ногах. Я ведь вам сказала, что ее никто не видит. Кому нужда до ней, тот должен обращаться к домашнему ее священнику, падре Анзельмо. Вот этого почтенного человека все здесь знают и любят.

– Знаете ли что? – сказал Лекки, обращаясь ко мне. – Нам надо побывать в саду этой виллы: оттуда чудеснейший вид на острова и на озеро. Только… – он посмотрел на часы, – только в таком случае должно поторопиться. Иначе, мы можем опоздать к пароходу, до которого надобно еще отобедать.

– Я бы не советовала синьорам спешить, – сказала девушка. – Отобедать можно очень вкусно и здесь, в гостинице «Дельфина». Вы там еще не были?

– Покорно благодарим, сага arnica! – отвечал Лекки, улыбаясь. – Я припомню твой совет, и когда-нибудь нарочно приеду обедать к «Дельфину». Должно быть, вкусно там, где такая миленькая сирена хозяйкою. Ведь отец твой, кажется, держит гостиницу?

Девушка с досадою закусила губку, и начала щипать свой черный тафтяный передник.

– А между тем мы едем! – продолжал Лекки.

Признаюсь, мне жаль было оторваться от восхитительного зрелища, находившегося уже передо мною, но я повиновался приглашению. В самом деле, время текло, а я имел полную доверенность ко вкусу моего приятеля, и не хотел пропустить случая – если не возвысить, то разнообразить свое наслаждение.

Мы возвратились к нашей лодочке. Пока мы прогуливались, наша кормщица успела сплести себе гирлянду из цветов Изолы-Беллы, и связала ею свои черные, волнуемые ветерком волосы.

– К вилле Боленгари! – сказал ей Лекки, когда мы уселись в лодочку.

2. Вилла Боленгари

– Синьоры, верно, знакомы с падре Анзельмо? – спросила нас кормщица, после нескольких минут молчания, играя веслами.

– Нет, – отвечал Лекки.

– А вы едете в виллу Боленгари?

– Да! Мы хотим погулять там.

– Г-м! – продолжала девушка. – А я думала, что вы знакомы с падре Анзельмо! Да как же хотите вы погулять в вилле, когда вы с ним незнакомы? Или, может быть, сама графиня знает вас?

– Графиня нас тоже не знает, да и мы ее не знаем. Кто она такая, не знаешь ли ты?

– Как же мне не знать? Я ее крестница. Моя мать была кормилицей покойного сына графини Оспедалетто…

– Графиня Оспедалетто! – произнес Лекки с особенным выражением… – Оспедалетто! Не та ли это, что жила когда-то в Милане?..

– Пьяцца Сан-Сеполькро, – подхватила девушка… – Она, она самая… Там, у ней в палаццо, я и родилась.

– Да разве сын ее – ведь у ней, кажется, был только один сын – разве он уже умер?

– Давно, – отвечала с грустью девушка, – очень давно! А какой был добрый! Как любил и ласкал меня; называл не иначе, как своею миленькой Фиореллой! Жаль, однако, – примолвила она, стараясь перервать себя, – жаль, что вы незнакомы с падре Анзельмо! А я полагала, что вы с ним знакомы…

И она приударила сильнее в весла.

Я не обращал большого внимания на этот разговор. Между тем лодочка неслась быстро. Скоро мы были уже у берега.

Рассеянно вышел Лекки на землю.

– У меня пропала охота видеть эту виллу, – сказал он мне. – Туда, видите, нельзя попасть без благословения падре… как бишь его… падре Анзельмо… Не так ли, Фиорелла?

Девушка кивнула головою.

– Что ж нам беспокоить его преподобие! Однако всё лучше, если мы воротимся в Бавено пешком, вдоль берега. Не правда ли?..

Я также кивнул головою.

Мы расплатились с Фиореллой. Так как, сверх условленной цены, мы прибавили ей еще несколько чентезим, то она осыпала нас изъявлениями жарчайшей благодарности, прибавив в заключение: «Жаль, очень жаль! Я, было, думала, что добрые синьоры знакомы с падре Анзельмо…»

Поднявшись на верх берега, мы увидели себя против самых ворот виллы. Они были решетчатые, но затворены и заперты снутри. Я машинально подошел к воротам. Лекки следовал за мной, молча и приметно задумавшись.

В длинной, широкой аллее, простиравшейся от ворот до палаццо, прохаживались два монаха, в одежде Капуцинского ордена. Они шли тихими, мирными шагами. Разговаривая меж собой, они не замечали нас, хотя шли прямо к воротам. Уже поворачивали они назад, как один из них поднял глаза, взглянул в ворота, приостановился и вдруг побежал к нам.

– Синьоро Лекки! – кричал он, протянув руки. – Синьоро Лекки! Каким неожиданным случаем…

– Здравствуйте, падре Джироламо, – отвечал сухо Лекки. – Вы как здесь? И монсиньор Урбини? – примолвил он, глядя на другого монаха, который также подошел к воротам.

Тот, которого Лекки назвал Джироламо, был старичок, белый как лунь. Товарищ его едва ли имел за сорок лет, но гордая, величавая осанка изобличала в нем высшую иерархическую степень. Лицо его было запечатлено строгою важностью, которую, однако, он поспешил смягчить приветливою улыбкой, увидев и узнав Лекки.

– Я рад здесь увидеться с вами, синьоре Лекки, – сказал он. – Вы, верно, возвращаетесь с сейма. Дайте ж нам обнять и приветствовать вас с благополучным прибытием.

Джироламо успел уже между тем отворить ворота настежь.

– Милости просим, – продолжал монсиньор. – Мы здесь не хозяева, но вся земля Господня… Вы не знакомы с почтенною графинею Оспедалетто?..

– Не имею этой чести, – отвечал Лекки, – и боюсь обеспокоить ее сиятельство вступлением в ее владения, не испросив предварительно соизволения…

Монах снова улыбнулся.

– Синьоре депутато всё еще рассуждает, как на сейме, с дипломатическим этикетом. Войдите без опасения. Мы ручаемся вам за повелительницу здешних владений.

И он взял Лекки за руку, которую пожал дружески.

– В самом деле, – сказал Лекки, – если бы, под вашим милостивым покровительством, дозволено было нам сделать кружка два по очаровательному саду этой виллы, то я очень бы остался благодарен не столько за себя, сколько за моего приятеля, которого имею честь рекомендовать вашему высокопреподобию.

Монах взглянул на меня, и отвечал ласково на мой поклон.

– Вся вилла к вашим услугам, – сказал он, – и я сам буду вашим чичероне, чтобы иметь случай дольше побыть и побеседовать с вами, синьоро Лекки.

Мы вошли в ворота и отправились по аллее. Джироламо вдруг куда-то скрылся.

– Вы не намерены заглянуть в палаццо? – продолжал оставшийся монах. – Там много драгоценнейших сокровищ искусства… Графиня была некогда любительница… Вы, конечно, знаете ее хоть по слуху.

– Очень мало, – отвечал Лекки. – Впрочем, мы торопимся. Мы отправляемся с сегодняшним пароходом. Нам хотелось бы только полюбоваться садом и его очаровательными видами.

– Как вам угодно, – сказал монах, и повернул в сторону к главной аллее.

Я воспользовался этою минутой и, схватив Лекки за руку, указал ему глазами на монаха. Он отвечал тихо:

– Провинциал Ордена, бывший настоятель монастыря в Локарно.

В самом деле, сад был чудо; виды еще чудеснее. Но я уже сделался к ним равнодушнее. Я не столько смотрел, сколько слушал.

Мой Лекки оказался высокопочтенным депутатом Тичинского кантона Швейцарской конфедерации. Гордый провинциал очевидно увивался вокруг него; и это было недаром. Из некоторых, искусно подводимых расспросов, я заметил, что какие-то важные интересы, касавшиеся вообще монахов, и в особенности Капуцинского ордена, находились в зависимости от Лекки.

Мы находились среди цветника, составленного из драгоценнейших тропических растений. Монсиньоро называл нам каждое по имени, и описывал с подробностью, делавшею честь его сведениям в Ботанике, как явился запыхавшийся Джироламо.

– Синьоре Лекки, – сказал он, едва переводя дух, – ее сиятельство, узнав, что вы почтили посещением ее виллу, просит вас доставить ей удовольствие видеть вас и познакомиться с вами.

Лекки нахмурился.

– Я считаю себя не заслуживающим такой внимательности со стороны госпожи графини. Не ошибается ли она? Не считает ли меня за одного из Бергамских Лекки? Сказали ль вы ей, что я не граф Лекки, а просто гражданин города Локарно.

– Она знает это.

– Жаль, – продолжал Лекки, – что я нахожусь вынужденным отказаться от лестного приглашения ее сиятельства. Вы видите, что я не один…

– Она просит вас и с вашим спутником…

– Но, милый падре, посмотрите на наш костюм… Прилично ли в нем представиться ее сиятельству?

Костюм Лекки был еще туда и сюда; он одет был в длинный дорожный редингот. Что касается до меня, то я был во всей живописной простоте альпийского пешехода. Одежда моя состояла из зеленой блузы, с боковыми наружными карманами, швейцарских чеботов, подкованных лошадиными гвоздями, да соломенной шляпы с широкими, лопоухими крыльями.

Джироламо не нашелся ничего возразить на это, и опять скрылся. Мы пошли далее. Через несколько минут Джироламо явился опять впереди нас, но уже не один. С ним находился другой духовный, только не Капуцинского ордена. Этот последний подошел к Лекки с изъявлением глубокой почтительности.

– Честь имею представить в себе высокопочтенному синьоро Лекки смиренного капеллана сиятельнейшей графини Оспедалетто. Ее сиятельство повторяет снова свою просьбу, чтобы вы, с вашим почтенным спутником, посетили ее уединение. В удалении от света, она забыла о том, что предписывается суетными обычаями мира. Она просит вас, синьоре Лекки, именем Бога и Его Святой Церкви, о благе которой намерена беседовать с вами.

Лекки взглянул на меня, и сказал по-немецки:

– Что делать?

– Я не хочу мешать вам, – отвечал я. – Может быть, в самом деле, что-нибудь важное. Я, пожалуй, останусь здесь в саду.

И я пробормотал несколько слов капеллану, прося извинения и дозволения продолжать мою прогулку, пока синьоро Лекки будет иметь честь беседовать с госпожою графинею.

Но Лекки перебил меня:

– Не смею противиться воле ее сиятельства. Проводите нас.

Капеллан пошел вперед, сделав новый почтительный книксен.

Графиня сидела в галерее паллаццо, открытой в глубину сада. Мы заметили ее, не входя еще в паллаццо.

Это была женщина лет пятидесяти, одетая в глубоком трауре. Печальная мрачность царствовала и в комнатах, которые мы должны были пройти, прежде нежели достигли до галереи. На всем лежала печать монастырской суровой важности, представляющей резкий контраст с прелестным эдемом наружных принадлежностей виллы. Я испугался, когда, приблизясь к графине, увидел в ней сухой скелет, едва обтянутый желтою кожей. Она казалась мумией, вырвавшеюся из тысячелетнего плена в могильном склепе. Но искры жизни горели еще в ее черных больших глазах. И какой жизни? Я не мог вынести блеска этих глаз, когда она, выслушав приветствие Лекки, обратилась ко мне.

Лекки не мог иначе представить меня, как под именем «signore Russo». Это возбудило любопытство монахов, но не графини, для которой всякое различие людей, вероятно, потеряло смысл. Она пригласила нас сесть. Капеллан и Джироламо обратились ко мне с расспросами, может быть, и для того, чтоб дать графине свободу заняться исключительно с Лекки.

Из слов, которые я успел схватить, отвечая монахам, я понял, что графиня просила Лекки о монастырях Мадонны дель Сесто и Мадонны делла Тринита, находящихся в окрестностях Локарно, Лекки отвечал, что всё это зависит от Главного совета кантона, где он только имеет один голос члена; что он, впрочем, со своей стороны готов всячески содействовать благочестивым намерениям ее сиятельства.

Провинциал был род звена, соединявшего обе группы беседующих. Он принимал участие и в разговоре графини с Лекки, и в расспросах, которыми тормошили меня монахи. Наконец Лекки, кажется для того, чтоб освободить себя от тягости исключительной беседы с графинею, воспользовался случаем, когда речь зашла о бывшем сейме и о неудовольствиях, возникших с того времени между Швейцариею и Франциею по поводу разделения Базельского кантона, неудовольствиях, которые занимали сейм предпочтительно. При вопросе графини о делах французских, он обратился на меня и сказал:

– Signore russo возвращается из Франции, прямо из Парижа.

Графиня устремила на меня опять свои карбункуловые глаза, вставленные в мертвый череп.

Я начал рассказывать, что знал и что видел. Главное событие, занимавшее тогда Францию, была адская машина Фиески[232], которой я имел несчастье быть очевидцем. Графиня слушала хладнокровно, но когда я, в порядке повествования, дошел до торжественного «Te Deum», воспетого парижским архиепископом в присутствии короля Луи-Филиппа и его министров, она одушевилась. Монахи запрыгали от радости. Провинциал воздел руки к небу и воскликнул:

– Благодарение Господу! Сердце фараоново умягчается. Плен египетский приходит к концу. Gloria in excelsis![233] Halleluja!

И все повторили вслед за ним:

– Halleluja!

Лекки предварил уже графиню, что мы отправляемся с сегодняшним пароходом. Она изъявляла несколько раз сердечное сожаление, что мы не можем остаться с нею обедать.

– По крайней мере, – сказала она, – вы не откажетесь чем-нибудь подкрепить себя. Позаботьтесь об этом, Анзельмо!

Капеллан побежал тотчас. Он-то и был Анзельмо.

– Между тем не угодно ли вам поклониться святыне, которою Бог благословил меня украсить мое уединение?

Лекки встал, и я тоже.

– Проводите их, падре Джироламо, в капеллу.

– Я также пойду с ними, – сказал провинциал, – я дал слово синьоро Лекки, что буду его чичероне.

В капелле находилось действительно множество мощей и других святынь, уважаемых католиками. Сверх того, она убрана была картинами превосходнейших мастеров. Оба наши проводника на каждом шагу рассыпались в похвалах благочестию и добродетелям графини. Джироламо клялся всеми святыми, что она заживо должна быть сопричислена к их светлому лику, что имя ее давно записано на небесах. Я не скрывал своего удивления при виде богатых украшений капеллы. Но Лекки хранил суровое молчание. По временам, при восклицаниях монахов, какое-то судорожное движение проскользало по его безмолвному лицу.

Я видел, что Лекки совсем не так мало знал графиню, как говорил; впрочем, графиня, очевидно, не знала его и виделась с ним в первый только раз. Скоро присоединился к нам и Анзельмо.

– Графиня ожидает вас в бельведере, – сказал он. – Она желает показать вам лучший вид из своего палаццо на озеро.

Мы отправились вслед за ним.

Роскошный десерт приготовлен был в бельведере, откуда раскрывалась великолепнейшая панорама Лаго Маджоре. Нам подали по чашке бульону. Графиня сама не дотрагивалась ни до чего.

Но недолго мы тут пробыли. Лекки взглянул на озеро и увидел лодку с красным флагом, наполненную людьми; она выравнивалась с Изолой-Беллой.

– Мы опоздали, – сказал он, ставя чашку. – Это лодка, которая берет из Бавено пассажиров для парохода. Впрочем, парохода еще не видно. Мы должны спешить, графиня.

– Не могу больше удерживать вас, – отвечала она. – Надеюсь, впрочем, что синьоре Лекки не позабудет дороги в виллу Боленгари, когда снова посетит здешние места, чего я от всей души желаю. Добрый путь, синьоро Лекки! Добрый путь, синьоре russo!

Мы откланялись графине. Анзельмо, Джироламо и сам провинциал проводили нас до ворот виллы.

– Я скоро увижусь с вами в Локарно, синьоро Лекки, – сказал последний, прощаясь. – Дела, удерживающие меня здесь, почти кончены.

Бегом помчался Лекки по дороге к Бавено. Я едва поспевал за ним. Тысяча вопросов шевелились на моих губах, но Лекки зажал мне рот на первом слове.

– После, после! – сказал он. – Теперь надобно спешить. Мы решительно опоздали. Чтоб черт побрал эту старую гарпию! О! Я вам порасскажу про нее…

Наконец мы достигли Бавено, почти выбившись из сил. Содержатель гостиницы встретил нас на лестнице.

– Обед ваш давно готов, синьоры! Два часа било.

– Черт возьми! – отвечал Лекки. – Когда ж нам теперь обедать? Лодка уж уехала!

– Уехала, синьоры! А вы непременно хотите поспеть на пароход. Еще можно. Вон, пропасть лодочек, которые довезут вас – только не дорожитесь. А я прикажу отпустить обед с вами.

– Очень хорошо! Сделайте милость! Поскорее же!

Я побежал в свой нумер, Лекки в свой. Чрез несколько минут мы уже были в походе. Один слуга тащил чемоданы Лекки; другой нес большую корзину с блюдами и бутылками. У берега стояла опять лодочка Фиореллы. Мы кивнули ей, и как старые знакомые, не торгуясь, бросились в лодочку. Слуга, несший корзину, наказал Фиорелле, чтобы она в целости доставила назад в трактир блюда, ножи, вилки и бутылки.

– После, после! – повторил Лекки, когда я опять, было, заговорил о вилле. – Теперь надо есть.

И мы принялись работать зубами, между тем как лодочка понеслась к Изоле-Белле. Предусмотрительная Фиорелла натянула полотно сверх лодки, чтобы защитить нас от полуденного зноя. Теперь оно не достигло своей цели. На озеро набежал с гор свежий ветерок, который всё более и более разыгрывался. Волны прыгали по озеру крупными зайцами. Фиорелла мужественно боролась с ними. Мы уже подъезжали к Изоле-Белле, оканчивая последнее блюдо холодного жаркого, как вдруг пошел сильный дождь…

– Не прикажете ли завернуть в «Дельфино»? – произнесла Фиорелла.

Иоганн Генрих Блейлер-младший. Изола Белла, 1837 г.

– А между тем пароход уйдет, – отвечал Лекки, наливая мне в стакан вина. – Corpo di Bacco![234] Что нам делать?

– Так я вас провезу в такое место, где вы укроетесь от дождя и не пропустите парохода…

Она направила лодочку вокруг Изолы-Беллы.

– Только вы, синьоры, обманули меня. Вы знакомы и с графинею и с падре Анзельмо. Что бы вам сказать мне? Я бы вас попросила замолвить словечко обо мне и об Карлино… Вы не знаете Карлино… Вот что стоял там, на Изоле-Пескатори, как мы ехали мимо…

– После, после! – кричал Лекки. – Теперь ничего не слышно.

В самом деле, ветер бушевал, озеро шумело, дождь пробивал насквозь полотняную покрышку, которая едва держалась на тоненьких шестиках.

Лодка наша обогнула остров и поворотила к его южной оконечности, перпендикулярно вырастающей из среды волн.

3. Это кто?

– Ба! ба! ба! Куда мы это заехали? – вскричал Лекки. – L’antro di Polifemo!

В самом деле, лодочка наша нырнула в род Полифемовой пещеры, образованной одною из аркад, подпирающих великолепную пирамиду Изолы-Беллы. Устье этой пещеры одрапировано было роскошною зеленью растений, частью свесившихся с нижней террасы сада, частью укрепивших свои коренья в самых контрфорсах. Внутри, стены и свод были убраны разноцветными ракушками, подделанными под вид сталактитов. Кругом стен шла мраморная широкая скамейка. Волны, вбегая в глубину грота, расшибались об нее и выбегали назад шипучею жемчужною пеною.

К довершению картины, в этой пещере находилось существо живое, не похожее, однако, на Полифема.

У самого входа, на краю скамейки, сидел монах во всей живописной нищете костюма миноритов, называемых в Италии «сокколанти» и «риформати»[235]. Он одет был в серую сермягу, подпоясанную толстою узловатою веревкою. Тяжелые сандалии прикреплялись к босым ногам узенькими ремешками, которые красными рубцами въедались в ступни, и без того истрескавшиеся от солнца. Капюшон монаха был закинут за плечи, и потому голова его была вся наружи; она имела бронзовый отлив, наведенный не европейским небом, хотя рисунком ее изобличался настоящий итальянский тип. Монаху было лет за тридцать, не больше; но, конечно, тяжкая трудническая жизнь иссушила его мышцы, высосала из жил кровь, вылощила как пергамент кожу, сквозь которую чуть не просовывались острые кости. Его можно было принять за одну из тех, грубой старинной резьбы, статуй, обглоданных временем и переменами стихий, которые так нередко встречаются в католических землях у ворот монастырей, при входе церквей и часовень. Неподвижно смотрел он на разбивавшиеся у ног его волны, и только трепетание пальцев, перебиравших розарий, обнаруживало в нем присутствие жизни.

Тарас Шевченко. Католический монах[236](иллюстрация к повести Н.И. Надеждина «Сила воли. Воспоминание путешественника»), 1839 г.

Наше прибытие исторгло его из этой видимой бесчувственности. Он накинул быстро капюшон свой на голову, и потом уже поднял на нас глаза. Каково ж было мое удивление, когда Лекки вдруг всплеснул руками и закричал:

– Сильвио!

Казалось, тайный трепет пробежал по членам монаха. Но он сохранил всю свою наружную тишину. Он только погрузил глубокий взор в Лекки, не отвечая ничем на его восклицание.

В эту минуту в устье пещеры врезалась лодка с красным флагом, наполненная пассажирами.

– Гей, держи левее! – крикнул голос кормчего Фиорелле. – Береги свою ореховую скорлупку!

Прежде чем Фиорелла успела отпихнуть свою лодочку в другую сторону грота, Лекки выпрыгнул на скамейку к монаху. Прибывшая лодка отрезала меня от них, а шум пассажиров заглушил продолжение их разговора, который сделался взаимным.

По капризу, свойственному подгорным сторонам, тучка, загнавшая нас в это убежище, успела уже умчаться. Над озером, прямо против нас, раскинулась яркая радуга. Под нею виднелась уже лента дыму приближающегося парохода.

– Просим покорно, – бормотали голоса пассажиров. – Вот, если б мы послушались содержателя «Дельфино», да вздумали дожидаться его тухлой яичницы, прозевали бы мы пароход.

– Что ж? Ему от того было бы не хуже. Привелось бы тогда и отужинать у него, да и отобедать завтра. Он себе на уме.

Я спешил расстаться с Фиореллою. Но она была вся вне себя.

– Сан Франческо! – шептала она, не сводя глаз с противоположной стороны грота. – Мадонна дель-Монте! Или я во сне?

Она даже не сочла денег, которые всунул я ей в руку. Между тем хозяин большой лодки кричал мне, Лекки и монаху:

– Если господа едут на пароход, так прошу проворнее садиться. Там не будут ждать.

Я перескочил в лодку, Лекки и монах тоже. Но нас разделила толпа. Мы сели на противоположных концах.

Быстро понеслась лодка с помощью ветерка, гнавшегося вслед за пробежавшею тучей. Солнце уже сияло опять на освеженном горизонте. Оглядываясь назад, я видел, что Фиорелла, выдвинув свою ореховую скорлупу из пещеры, оставалась всё у ее входа, смотря вслед за нами.

Скоро достигли мы парохода. Взобравшись на палубу, я спешил отыскать Лекки. Но его окружала толпа знакомых, которые здоровались с ним, жали ему руку и осыпали расспросами. Увидав меня, он закричал свое любимое:

– После, после! Чудеса! Истинно, чудеса!

Я пошел отыскивать монаха. Он стоял уединенно, опираясь на свой костыль. На лице его господствовала глубокая, безмятежная тишина.

Палуба парохода кипела народом. Многие пассажиры бежали из пьемонтских владений от холеры, которая, прорвавшись из-за гор, свирепствовала по всему Лигурийскому берегу Средиземного моря, от Ниццы до Генуи. Они были с семействами. Воздух Альп считался единственным убежищем от грозного, губительного бича. Швейцария уже несколько недель подвержена была такому приливу беглецов, что ее маленькие городки и еще меньшие деревушки переполнились народом, так, что местное начальство испугалось другой язвы, могущей произойти от чрезмерной скученности населения. Вот почему, не дальше как в этот день, обнародовано было постановление, что въезд в области Конфедерации воспрещается всем жителям Пьемонта, которые не предъявят основательных причин, зачем они едут. Только для тех, которые еще накануне записались на пароход и заплатили деньги, сделано было снисходительное исключение. У меня так же, как и у всех других прибывших вместе со мною, спросили паспорт; и когда шкипер парохода увидел, что на нем стояла виза Сардинской пограничной таможни Изелле от вчерашнего только числа, то, без всяких дальнейших расспросов, подписал на нем: «Buono per Locarno», примолвя, что с этой подписью я могу гостить сколько мне угодно и где угодно на всем пространстве Швейцарии.

Холера была главным предметом почти всех разговоров. Те, при которых прописывался мой паспорт, узнав, что я еду из Франции, приступили ко мне с вопросами: правда ли, что между Лионом и Женевою учрежден строжайший карантин, что в Провансе и Лангедоке люди мрут, как мухи, что Парижская Академия изобрела какой-то чудесный эликсир против этой ужасной заразы, но якобинцы не дозволяют ей открывать его, для того, чтобы переморить всех католиков в Южной Франции, и т. п. Я отвечал им, что знал, а знал я только то, что холера действительно свирепствовала в Южных департаментах Франции и уже проникла по Роне до Валансея, но что о карантинах ничего не было слышно, тем более об эликсире, в существовании которого, однако, сам я не изъявил ни малейшего сомнения, из справедливого опасения прослыть неблагомыслящим и вольнодумцем.

Как бы то ни было, но сообщенные мною сведения дали мне некоторый интерес. Вокруг меня составился кружок любопытных, который беспрестанно возобновлялся. Я повторял всем одно и то же. Наконец толпа праздношатающихся расспрашивателей схлынула. Со мной осталось только трое молодых пьемонтцев, ехавших из Ароны. Это были бакалавры одного из закрытых в то время Сардинских университетов, люди не столько ученые, сколько живые и пылкие. Разговор наш от холеры перешел на состояние просвещения в Сардинии, о котором я желал узнать подробнее.

Между тем пароход приставал то к тому, то к другому берегу озера, выпуская пассажиров. У Каннобио, последнего городка Сардинских владений, я распрощался с бакалаврами. Во всё это время Лекки несколько раз приближался ко мне, но всё не один; почему я и не мог расспрашивать его. Я заметил только с новым удивлением, что он ни разу не подходил к монаху, по-видимому, так для него близкому. Этот последний в свою очередь оставался недвижим на месте, одинокий и безмолвный.

День склонялся к вечеру. Хотя после тучи он оставался неизменно ясным, но горный ветер не утихал, волны озера продолжали колыхаться. Особенно, когда мы вошли промеж Монте-Каноббио и Монте-Пино, сдавливающих озеро с обеих сторон своими мохнатыми утесами, волнение значительно усилилось; пароход качало. От беспрестанной убавки пассажиров палуба порядочно поочистилась. Лекки не было видно; он убрался в каюту; я собрался туда же искать его.

Но вдруг на корме парохода, занятой преимущественно семействами пассажиров, произошло смятение. Все бросились оттуда опрометью; матери тащили за собой детей; мужчины, более мужественные, подносили к носу скляночки, выхваченные быстро из карманов. Со всех сторон раздался жалобный вопль:

– Холера! Холера!

Корма вся опустела. Там осталась только одна женщина с маленькою девочкой. Эта женщина, очень просто и даже бедно одетая, находилась в припадке болезни, обнаруживавшейся самыми мучительными явлениями. Перевесившись через борт парохода, она трепетала судорожно всем телом. Маленькая девочка, вероятно, дочь ее, обвилась вокруг нее своими ручонками и наполняла воздух отчаянными криками. Наконец страдавшая подняла голову; лицо ее было покрыто смертною бледностью; она произнесла глухим, иссякающим голосом:

– Воды, ради Бога, воды!

Но никто не трогался с места. Все стояли, как ошалелые. Только некоторые, стуча зуб об зуб от страха, говорили, посматривая друг на друга:

– Нет ли здесь доктора? Какого-нибудь доктора?

– Maledetta![237] Теперь нас засадят в карантин, или еще хуже, воротят назад, не спустив с парохода.

– А ты сидела так близко подле ней, – говорил муж жене с нежною заботливостью, отступив однако на несколько шагов и боясь прикоснуться к ней, хотя бедная от испуга едва держалась на ногах.

Больная между тем опрокинулась на спину, с закатившимися глазами. В это мгновение очутился возле ней монах, мой знакомый незнакомец. Он схватил ее за руки, потом за виски, которые начал тереть. Больная открыла глаза и снова произнесла:

– Воды, ради Бога, воды!

– Или нет здесь ни одной христианской души? – сказал монах умоляющим голосом, обратясь к толпе. – Воды и спирту!

Я бросился вниз в каюту, откуда на шум выбросились все. Насилу допросился я у испуганного буфетчика бутылки с водой и стакана. Он беспрестанно крестился и пересчитывал всех святых поименно. Воротясь, я увидел Лекки, подававшего монаху склянку со спиртом, которую он, как я узнал после, насильно вырвал у одного из пассажиров. Шкипер парохода стоял также невдалеке.

Несколько глотков воды освежили больную. Она было приподнялась на ноги; но слабость ее была так велика, что она упала бы в ту ж минуту, если б монах не схватил ее своими сухощавыми руками.

– Ей нужен покой, – сказал он, обращаясь к нам. – Дайте сюда подостлать что-нибудь.

Шкипер оборотился к толпе:

– Господа! – сказал он. – Здесь нет постели. Нельзя ли ссудить своих плащей для христианского дела?

Глухой ропот обнаружился в толпе.

– Caro mio! – отвечал ему один старичок, весьма почтенной физиономии. – Вы хотите распространить заразу. Берегитесь, чтобы вам не отвечать перед законами – вам, на котором лежит попечение о безопасности пассажиров.

– Corpo di Baccho! – проворчал шкипер. – В самом деле, не вышло бы каких несчастных последствий.

– Джулио, – сказал монах, обратясь к Лекки. – Не подействует ли твой пример сильнее моих слов.

Лекки несколько колебался.

Я уже знал холеру по московскому страшному опыту, и хотя не был совершенно убежден в ее незаразительности, однако твердый голос монаха сильно подействовал.

– Вот мой! – сказал я, сбрасывая с себя дорожный непромокаемый плащ, который, за неимением чемодана, носил на плечах, свернутый в каток.

– Подайте и мой, – закричал Лекки, – он там в каюте.

Монах бросил на нас взгляд, выражающий движение чувства.

– Еще б лучше было, – сказал он, схватившись за последнее слово Лекки, – еще б лучше было перенесть больную в каюту; там ей гораздо будет покойнее.

– В самом деле, – подхватил Лекки, обращаясь к шкиперу, – это значит отделить больную, как предписывают и медицинские правила; вы запретите потом вход в каюту пассажирам.

– Точно так, – отвечал шкипер, ободрившись. – Но кто ж понесет ее?

– Мы, – отвечал монах.

Я тотчас подошел к больной. Лекки за мной последовал.

– Господа, посторонитесь, – закричал шкипер. – В силу медицинских правил, я повелеваю отделить от сообщения особу, оказавшуюся подозрительною. Ее отнесут сейчас в каюту. Затем никто не должен трогаться с места, слышите ли? Под опасением суждения и штрафования по карантинным законам!

Толпа расступилась. Мы втроем взяли на руки больную; шкипер шел впереди.

– Синьоре маркезе! – сказал он гордо, поравнявшись со старичком почтенной физиономии. – Надеюсь, что вы не обвините меня теперь в беспечности о безопасности экипажа.

Мы снесли больную в каюту и уложили ее на наших плащах. Шкипер, видя нашу бесстрашность, до того раздобрился, что сам снял со своего стула кожаную истертую подушку и положил больной под головы.

– Неужели это в самом деле холера? – сказал тихо Лекки.

– Может быть, – отвечал хладнокровно монах.

– Впрочем, – примолвил я, – заразительность этой болезни больше чем сомнительна.

– Не говорите этого, – сказал монах. – Я знаю коротко это чудовище. Я видел его в самом гнезде его, на Востоке. Но рука Вышнего есть единственная против него защита. Все человеческие предосторожности бесполезны. На моих руках умерло много несчастных жертв холеры индийской, которой здешняя, как я слышу, есть только слабый призрак; однако я живу еще, как видите.

Больная между тем пришла в чувство и открыла глаза.

– Как вы чувствуете себя? – спросил ее заботливо Лекки.

– Бог да наградит вас, благородные синьоры, – отвечала она, всё еще слабым голосом. – Примите мою глубочайшую благодарность за ваши попечения, и, ради Бога, перестаньте беспокоиться. Это ничего, это тотчас пройдет. Я всегда страдаю так на воде; верно, таково мое сложение. Но теперь уже меня слишком закачало. В последний раз, как я ехала на этом самом пароходе недели три назад, помните, синьоре капитано – припадок мой был силен, но всё не так, как теперь.

– А! – вскричал шкипер, ударив себя по лбу. – Так это вы, госпожа Миллер из Госпенталя? Да как же я не узнал вас? Какая это холера! Бедная женщина в прошлый раз чуть ли не была еще хуже. Это бывает и с другими, не привычными к качке! Vittoria!

И он побежал вверх объявить радостную весть пассажирам и снять с них карантинную опалу.

– Во всяком случае, вам нужно спокойствие, добрая госпожа, – сказал монах. – Постарайтесь немного заснуть; это лучшее лекарство от морской болезни, которой ваш припадок родной брат. Господа, – примолвил он, обратясь к нам, – присутствие наше будет только стеснять и тревожить больную. Я один останусь присмотреть за ней.

Мы было хотели поупорствовать и остаться. Но шкипер перервал наш спор, воротясь в каюту.

– Синьоре Лекки, – сказал он. – Пароход подходит к Локарно. Не угодно ли вам собираться? Да и вы, господа, кажется, едете туда же!

– Итак, Сильвио! – сказал Лекки, взглянув на монаха. – Ты подаришь меня этою ночью?

– Как же мы оставим эту бедную женщину? – сказал монах. – В Локарно есть госпиталь. Не взять ли ее с собою?

– О, благодарю вас еще тысячу раз, благородные синьоры! – произнесла больная. – Но я уверяю вас, что это ничего. Притом я имею родственницу в Магадино, где пароход остановится.

– Точно, точно, – сказал шкипер. – Я беру на свои руки госпожу Миллер, и доставлю ее в сохранности в дом г-на почтмейстера, которого жена ей кузина.

– Это бедная женщина, – продолжал он, поднимаясь с нами из каюты на палубу. – Но она прежде не была такова: муж ее был ландамманом[238] в Альторфе, да умер, оставя ей только кучу негодных хрусталей и камешков; видите, был ученый, Бог с ним!

На пароходе звонил уже колокольчик. Лодка с флагом подплывала из города, чтобы взять нас. На дворе смеркалось.

– Ради Бога, кто этот монах? – спросил я Лекки, спускаясь за ним по лестнице парохода, между тем как монах шел впереди.

Он оборотился ко мне и произнес тихо, но выразительно:

– Граф Сильвио Оспедалетто, умерший сын и наследник благочестивой владетельницы виллы Боленгари!

Сто русских литераторов.

Издание А. Смирдина. Т. II. СПб.:

тип. А. Бородина, 1841. С. 39б-55&

V. Балканы

Записка о путешествии по южно-славянским странам[239]

Возвратясь из путешествия по южно-славянским странам, продолжавшегося ровно год, с сентября 1840 по сентябрь 1841 года, с чувством глубокой признательности спешу представить краткий предварительный очерк тех плодов моего странствования, коими надеюсь оправдать лестную доверенность Академии, даровавшей мне средства не только продолжить относительно времени, но и распространить в объеме совершенное мною путешествие.

Прежде всего считаю нужным рассказать, где я был: какие части славянского мира посещены и обозрены мною.

Я выехал из Отечества чрез Бессарабскую область в Молдавию, где, кроме столичного города Ясс, обозрел преимущественно верхнюю, подкарпатскую часть княжества, наполненную многочисленными монастырями, из коих некоторые по сие время совершают православное богослужение на древне-славянском языке, по нашим церковным книгам; а знаменитейший из всех, монастырь Нямецкий[240], где существует до сих пор церковно-славянская типография, выпускающая, кроме богослужебных книг, и другие произведения духовной словесности на церковно-славянском языке, одолжен всем, что он теперь есть, нашему соотечественнику, к сожалению, столь мало известному у нас, великому старцу Паисию Величковскому. Виденные мною здесь монастыри, кроме Нямецкого, были так называемые: Варатик, Агапия и Секул. Города, которые посетил я на пути, были: Тыргул-Формоз, Роман, Пятра, Нямц и Фальтичени.

Георг Силлер. Нямецкий монастырь, ок. 1750 г.

Из Молдавии переехал я в Буковину, ныне принадлежащую Австрийской империи, но населенную всё еще чистыми румынами, и отчасти русинами, т. е. мало-руссами. Здесь я обозрел Сучаву, древнюю столицу молдавских воевод и резиденцию православных молдаво-влахийских митрополитов. Сверх того, посетил разрушающуюся уже обитель Драгомирну, где сохраняются еще некоторые остатки богатого собрания церковно-славянских рукописей митрополита Анастасия Крымки[241], расхищенных и разбросанных по разным книгохранилищам Европы.

Отсюда, через Карпаты, тою самою дорогою, которою некогда монголы, опустошив наше Отечество, ворвались в Венгрию, я въехал в область Седмиградскую, или так называемую Трансильванию, которую, могу сказать, обозрел вполне, во всех примечательнейших пунктах. И именно: чрез Быстрицу, Дээшь и Самош-Уйвар достиг я до Клаузенбурга, по-мадярски Коловшара, нынешней столицы Трансильвании, населенной теперь предпочтительно мадярами, а отчасти румынами, но сохраняющей признаки прежнего старобытного славянства в имени Клюш или Ключ, каким по сие время называют ее румыны.

Оттуда, чрез Торду, славную множеством римских памятников, и Нади-Енед, знаменитый своею богатою библиотекою при Реформатском лицее, по дороге, которая до сих пор зовется Траяновою, прибыл в Седмиградский Белград, ныне Карльсбург, – некогда столицу Седмиградских воевод и резиденцию православных Эрдельских владык, при Дворе коих находилась церковно-славянская типография.

Далее, чрез Миленбах, повернул назад в Германштадт, по-славянски Сибин, столицу немецкого населения Трансильвании, известного под именем саксов, и с тем вместе кафедру нынешнего православного Трансильванского епископа; и наконец, чрез Фогараш, титулярную кафедру нынешнего унитского владыки Трансильвании, достиг до Кронштадта, по-славянски Брашово, где великолепная православная церковь, воздвигнутая блаженной памяти государынею императрицею Елисаветою Петровною[242], остается красноречивою свидетельницею тесных сношений всей этой отдаленной страны с нашим Отечеством, к сожалению позабытых нами, несмотря на их историческую достопримечательность.

Здесь я снова переехал Карпатский хребет, чрез Темешские ворота, под сенью исполинского Бучега, и, следуя течению Пра-овы, спустился в Валахию. Букурешт, нынешняя столица княжества, и Крайова, главный город Малой Валахии, были обозрены мною с особенным вниманием. Не оставлены также и другие места, примечательные в историческом и археологическом отношениях, как, например, Каракал, которого название напоминает императора Каракаллу; знаменитый Траянов путь, прорезывающий поперек Малую Валахию, вдоль течения реки Ольты; башню Северинову, близ коей находятся остатки славного Траянова моста чрез Дунай и т. п.

Проехав таким образом Валахию, я въехал опять в австрийские владения, в так называемый Баннат, в Новой Оршове, или Рушаве, как называют ее румыны. Здесь посетил Мехадию, славную теплицами, кои были известны еще римлянам под именем Геркулесовых бань. Потом проехал сквозь знаменитые Железные ворота Дуная. Затем, севши на пароход в местечке Дренкове, принадлежащем к Иллирийско-Валахскому полку Австрийской военной границы, чрез Земун, Пешт и Пожун (т. е. Пресбург) приехал в Вену.

Приближение зимы заставило меня спешить: почему на этот раз я был принужден удовольствоваться только теми заметками, кои мог схватить, так сказать, на лету, в столь важной для славян стране, какова Венгрия. Я провел зиму в столице Австрийской империи, где впрочем не оставался бездействен. Богатые сокровища Императорской библиотеки были отворены мне радушием известного Копитара[243]. Поучительные беседы этого маститого Нестора славянской филологии и палеографии я причисляю к лучшим приобретениям моего странствования. Таким образом, четырехмесячное пребывание мое в Вене доставило мне возможность обдумать, пополнить и завершить собранные мною заметки, равно как приготовиться к дальнейшей, занимательнейшей части моего путешествия.

С раннею весною пустился я снова в путь. Из Вены отправился в Триест, через Стирию и Краин – страны, где, особенно в последней, славянская жизнь не только звучит в народном слове, но, можно сказать, осязаема во всех мелочах домашнего быта. Особенно вокруг Лейбаха, по-славянски Любляны, можно позабыться и подумать, что находишься на нашей родной Руси: так поразительно сходство Краинской ветви великого славянского семейства с русскою!

После кратковременной прогулки в Италию, воротясь опять в Триест, я направил оттуда путь свой на юго-восток, берегом Адриатического моря. Проехав Истрию, край чисто славянский, в коем краинская стихия граничит и мешается в сербскою, я посетил славные в воспоминаниях славян прибрежные города: Реку, по-итальянски Фиуме, и Сень, по-немецки Ценг; последний есть кафедра римско-католического епископа, носящего титул Сеньского, Модрушского и Корбавского, в епархии коего до сих пор еще латинская мисса совершается на славянском языке, по книгам глаголитским, исправленным, как известно, под влиянием и по образцу наших церковных книг в начале прошлого века.

Из Сеня, оставив море, я выехал в так называемую Кроатскую военную границу; проехал чрез местечко Оточац и Госпич, где находятся штабы полков Оточанского и Личского; переехал колоссальный хребет Велебич, отделяющий землю Хорватскую от Далматийского приморья, откуда спустился снова на берега Адриатики, в Задар, или Зару, столицу нынешнего Австрийско-Далматского королевства.

Из Зары, несмотря на трудности сухопутного путешествия, я проехал, чрез Скрадин, Шибенико, где со времен Наполеона учреждена кафедра православного Далматинского епископа с Духовною славяно-сербскою семинариею, и Трогир, до Силета, по-итальянски Спалатро, славного в истории отшельничеством императора Диоклециана в близлежащей Салоне, ныне деревне Солин. Отсюда морем на пароходе, посетив острова Лесину и Коргулу, также полуостров Рат, известный более под итальянским именем Сабионгелло, достиг до Дубровника, еще так недавно знаменитого под именем Рагузы. Предоставляя подробнейшее обозрение этой славянской Венеции, этого южного Нова-города, возвратному посещению, я продолжал безостановочно свой путь до Котора, или Каттаро, откуда немедленно поднялся на славную Черную Гору.

Густав Ян. Рагуза (Дубровник), 1907 г.

На Черной Горе я видел всё, что можно видеть, не подвергаясь явной опасности от албанцев и герцеговаков, находящихся в непрерывной войне с черногорцами. Видел Негуши, родину нынешних Черногорских владык; Цетине, столицу нынешнего правительства черногорцев; Реку, колыбель их независимости, с развалинами замка Ивана Черноевича[244], где сверх того находилась старейшая славяно-сербская типография; озеро Скадарское, окруженное городами и крепостями, ныне турецкими, некогда царско-сербскими; Цермницу, которую черногорцы называют своею Италиею. То есть я прошел Черную Гору насквозь в юго-восточном направлении, и спустился с ней опять на море, по меже Турецкой и Австрийской Албании, в Паштровичах, некогда Славянской республике под покровительством венециян, даровавшей православно-сербской литературе древнейших писателей.

Возвратясь обратно в Котор, через Будву и Гырбаль, я не оставил без обозрения известную Боку Котарскую, на берегах коей сохранились чистейшие остатки южно-славянской народности, под покровом Восточного Православия. Был в Рисано, столице древних иллирийских царей, воевавших с римлянами; посетил православные монастыри: Баню и Савину; наконец из Кастель-Ново[245], чрез полосу турецких владений, коею рагузцы умышленно отделили себя от венециян, и чрез Конавльскую долину, по которой пролегала Римская большая дорога, достиг до Рагузы Старой, по-славянски Цавтат, стоящей на месте древнего Эпидавра, а оттуда вторично прибыл в Рагузу Новую, или собственно Дубровник.

В Дубровнике пробыл я довольно долго. Оттуда воротился в Силет прежним путем, то есть морем, на пароходе. Но в Силете оставил прежнюю прибрежную дорогу и поднялся в горы, населенные морлаками, или, просто сказать, сербами православного исповедания. Здесь посетил я примечательные во всех отношениях города и местечки: Синь, Вырлику, Дырниш и Книн. Путь мой шел постоянно у подножия Динарских Альп, по границе Австрии и Турецкой Боснии. Наконец, проехав таким образом вдоль всю горную Далмацию, я вступил снова в Кроатскую военную границу, в Зерманье, на речке того же имени, мимо величественных развалин древнего Звониграда, бывшего некогда ключом Далматийского Приморья.

Продолжая путь свой по земле Хорватской, я посетил Удьбину, или древнюю Корбаву, столь знаменитую в летописях Боснии и Кроации; также Плашки, резиденцию нынешнего православного епископа Карлыптадтского с Духовною семинариею; наконец, самый Карлыптадт, или Горный Карловац, где находится единственная в Кроации славяно-сербская типография.

За Карлыптадтом начинается так называемая Провинциальная Кроация, принадлежащая непосредственно к Венгерской короне. Я посетил столицу ее Загреб, по-немецки Аграм, сделавшуюся теперь горнилом возрождения сербско-католической литературы, вследствие пламенной ревности известного Гая.

В Славонии я посетил: Пакрац, резиденцию нынешнего православного епископа Пакрачского и всей Славонии; Пожегу, столицу Пожеганского Жупанства; Новую Градишку и Брод, главные местечки Славонской военной границы; Осек, или по-немецки Эссек, обширнейший из всех городов Славонии; Вуковар, столицу Жупанства Сремского, или Сирмийского, и наконец знаменитую Фрушку гору – Афон наших южных единоверцев. Впрочем, на этот раз я осмотрел не все тринадцать обителей, которыми эта гора украшается: известие о снятии австрийских карантинов со всей турецкой границы заставило меня поспешить в Земун, чтобы поскорее переправиться за Саву, в Сербию.

Фрушка-Гора, монастырь Беочин, фото 1885 г.

Сербии, то есть нынешнего Сербского княжества, я видел, можно сказать, самое сердце, где сохраняется чистейшая народность и уцелели драгоценнейшие памятники славного прошедшего этой важнейшей из южных ветвей славянского семейства. Из Белграда, нынешней столицы княжества и резиденции православного сербского митрополита, я проехал чрез Шумадию до Крагуевца, прежде бывшей столицы князя Милоша; оттуда в Чачак, кафедру православного епископа Ужичского; потом чрез горы, сопровождающие течение Моравы и Ибара, прибыл в знаменитую Лавру Студеницкую, великолепный памятник благочестия первого Немани, ублажаемого Православною Сербскою Церковью под иноческим именем св. Симеона Мироточивого; отсюда назад в Карановац, городок при слиянии Ибара с Моравою, близ коего находятся величественные развалины Жичи, древней Архиепископии св. Саввы, где венчались на царство православные цари сербские; далее в Крушевац, резиденцию последнего поборника и мученика сербской независимости, св. князя Лазаря; потом в монастырь Раваницу, Задушбину того ж самого Лазаря; в Манассию, Задушбину Стефана Деспота, сына Лазарева; в Пожаревац, славный миром, известным в истории под искаженным именем Пассаровицкого; наконец в Семендрию, по-сербски Смедерево, сохраняющую доныне грозную наружность крепости, откуда обратно воротился в Белград берегом Дуная.

Переправившись чрез Саву назад в Земун, я обратился снова к Фрушкой горе, и обозрение ее обителей, замечательных не столько древностью их основания, сколько нынешним устройством, значительностью находящихся в них библиотек и просвещением живущих в них иноков, в особенности настоятелей, заключил посещением Карловца Сремского, резиденции митрополита-архиепископа всего православного сербского и валахийского народа в Австрийской империи.

Здесь находится средоточие духовной жизни для всех австрийских православных, в особенности для сербов; сюда стекается славяно-сербское юношество со всех краев империи; ибо здесь находятся: полная гимназия, в которой, впрочем, науки преподаются на латинском и немецком языках, и главная архи-диэцезальная семинария, где, как и в других того ж рода учебных заведениях, предметы богословские преподаются исключительно на церковно-славянском или, лучше сказать, на нашем книжно-русском языке прошлого столетия. Судьба доставила мне счастье насладиться здесь истинно родным гостеприимством достопочтенного архипастыря, Стефана Станковича[246], которого внезапную потерю оплакивают теперь все наши австрийские единоверцы.

Из Карловца, чрез Петерварадин, я достигнул до Нового Сада, резиденции православного епископа Бачского, где существует вторая и единственная уже, после Карловачской, православная сербская гимназия, коею некогда управлял знаменитый Шафарик[247]. Здесь, в числе многих других представителей сербской образованности, я познакомился с Хаджичем[248], сенатором города и директором гимназии, отличным юристом, и притом лучшим современным писателем между венгерскими сербами, печатающимся под вымышленным именем Милоша Светича.

Отсюда, по левому берегу Дуная, я пустился в глубь необозримых степей внутренней Венгрии, по обе стороны Тисы. Случай дал мне здесь в сопутники г. Стаматовича, пароха Сегединского[249], который уже более десяти лет издает «Сербскую пчелу», весьма охотно читаемую по ее патриотическому направлению. С ним я доехал до самого Сегедина, где большая часть сербских юношей, по окончании гимназического курса в Карловце и Новом Саде, слушают философию в лицее, и потом уже поступают в Пештанское всеучилище, то есть Пестский университет.

При вторичном уже посещении Пешта, я познакомился с знаменитым поэтом словаков Коляром[250], с Павловичем[251], издателем «Сербских новин» и «Сербской летописи», и наконец, что было для меня наиболее приятно и полезно, с православным епископом Будимским, преосвященным Платоном Атанацковичем[252], ученейшим сербом настоящего времени, лучшим знатоком отечественного языка и пламеннейшим патриотом.

Последним пределом моего славянского путешествия была Прага, где на возвратном пути из Вены в Петербург провел я незабвенные дни в беседах с Шафариком и Ганкою[253].

В заключение считаю не излишним упомянуть, что всю вторую часть моего странствования, от Триеста обратно до Вены, я совершил почти в неразлучном сообществе известного Вука Стефановича Караджича[254], наилучшего, какого только можно найти, знатока современного сербства.

Вот краткое исчисление стран и мест, посещенных мною. Если бы я на пути моем довольствовался одними беглыми заметками и поверхностными впечатлениями, то и тогда дневник путешествия в краях столь мало известных, редко видевших посетителей, и в особенности посетителей русских, был бы любопытен, по крайней мере в отношении к топографии и статистике южно-славянской Европы. Но я путешествовал с целью, с особенною ученою целью, имеющею непосредственное отношение к отечественной истории и археологии. Для сей цели, преследуемой мною с давних лет, это путешествие доставило мне много новых, важных приобретений, которые, по близкой связи с занятиями Академии, конечно удостоятся ее благосклонного внимания, как скоро приведутся в полноту и целость, необходимые для их появления в свет.

Впрочем, я не удовольствовался этим косвенным содействием целям Академии. Приняв поручение от ней, я во время путешествия моего старался обогатиться замечаниями, касающимися прямого и непосредственного предмета ее занятий, то есть языка вообще славянского и в особенности русского. Старания мои не остались тщетными, и я смею надеяться, что совершенное мною путешествие приобщит лепту к сокровищу отечественного языкознания, коего Академия есть блюстительница и распространительница.

Не могу хвалиться открытием, тем менее собранием каких-либо любопытных памятников не только собственно русской, но и вообще славянской письменности. Признаюсь: я ласкал себя этою надеждою, отправляясь в путь; особенно ждал я многого от православных монастырей, находящихся в Далмации, Сербии, Венгрии и даже в Придунайских княжествах, некогда писавших также по-славянски. Оказалось, что там или ничего нет, или что и есть, то уже обозрено и описано предварившими меня учеными.

Библиотеки Фрушко-Горских монастырей, равно как и Митрополитанская Карловачская, исчерпаны знаменитым Шафариком. Далмация имеет прилежного исследователя своих археологических и палеографических остатков в докторе Петрановиче[255], который собирает их и печатает в ежегодно издаваемом Альманахе. В Сербии решительно ничего нет, так что и собирать нечего: всё истреблено или турками, или самими сербами, видевшими в старых хартиях бесполезную, недостойную сбережения тягость. Несколько надписей, сохранившихся в Студенице и Жиче, сняты мною, но они имеют важность только для сербской истории или палеографии. Надписи, найденные мною в других странах, в Молдавии, Валахии, Буковине, Трансильвании, Венгрии и Далмации, имеют также местную историческую занимательность, но как памятники церковно-славянского языка не важны, по их новости. Впрочем, я готов представить Академии списки тех и других, если она найдет их достойными своего любопытства.

Итак, мне оставалось одно: живой язык, звучащий в устах народа. В этом отношении, наблюдению моему преимущественно подвергался язык сербский, господствующий в странах мною посещенных: в Южной Венгрии, в Славонии и Кроации, в Далмации, на Черной Горе, и даже отчасти в самой Истрии. Языки краинский и славацкий, равно как и так называемое провинциально-кроатское наречие (которое одни считают искаженным диалектом сербского, другие краинского, третьи смешением того и другого языка) занимали меня, поколику встречались на дороге. Все сии видоизменения единой славянской речи были наблюдаемы мною преимущественно в их отношении к нашему отечественному языку, к языку русскому, который в свою очередь доставил мне совершенно новую, богатейшую пищу для наблюдения, в той особой, чрезвычайно любопытной форме, в какой он доселе звучит по всему пространству северо-восточной Венгрии, в устах полумиллиона наших кровных братьев, так называемых русняков или карпато-руссов.

Эти наблюдения довели меня до особенных, совершенно новых заключений, как о месте, которое язык наш занимает в общей системе славянских языков, так и об особенностях, коими определяется его самостоятельность. Заключения сии я изложил в статье, написанной мною в виде рецензии на известного «Гезихиева Эпиглоссиста», изданного в 1839 году, в Вене, г. Копитаром. Я написал эту рецензию по вызову самого г. Копитара, и хотя она находится в открытом противоречии с мнениями, господствующими у современных европейских филологов, равно как и с взглядом самого г. Копитара; однако этот патриарх славянского языкознания нашел ее столь любопытною, что взял у меня для препровождения в один из немецких ученых журналов, где она в непродолжительном времени должна быть напечатана[256]. Полагаю, что это делает излишним представление означенной статьи моей в Академию. Если же однако напечатание ее по каким-нибудь причинам замедлится, или Академия пожелает иметь русский подлинник независимо от немецкого перевода, то я вменю себе в обязанность представить ей статью сию в рукописи.

Вместе с этими лингвистическими изысканиями, или, лучше, вследствие их, напал я на другую соприкосновенную область отечественного самопознания, которая также прямо и непосредственно относится к занятиям Академии. Это – история, география и этнография наших прикарпатских братьев, которые, несмотря на вековую разлуку с нами, до сих пор с русским именем берегут как святыню русский язык и русскую народность. Об этом важном предмете считаю нужным объясниться несколько подробнее пред лицом Академии, имеющей предметом своих исследований русский мир и русскую жизнь, конечно во всем их неизмеримом величии.

До сих пор все исследования наших историков, этнографов и археологов, – исследования, в коих многие из членов Академии принимали и принимают столь деятельное и полезное участие, обращались преимущественно, даже можно сказать исключительно, на Русь, заключающуюся в обширных пределах российского государства. И здесь еще, особенное, впрочем, весьма естественное предпочтение, оказывалось Руси Северо- Восточной, основательнице настоящей славы и величия имени Русского. Русь Юго-Западная, коей чистейшая и самообразнейшая часть уходит из пределов Российской империи, простирается за Карпат до Дуная, во всю длину его течения по древней Паннонии, – эта Русь едва удостаивалась мимоходного упоминовения в предисловиях к русским историям. Доходило даже до того, что сознание нашего кровного родства и единства с юго-западными нашими соименниками, – сознание столь ясное и живое, как, например, во времена Герберштейна, который всех руссов признавал и называл равно руссами, – затмевалось совершенно в новейших бытописателях и исследователях, впрочем достойных всякого уважения своею ученостью и добросовестностью.

Причина тому, очевидно, заключалась в ложном предубеждении, распространенном венгерцами, а вслед за ними и другими европейскими историками, кои, с нелепых слов безыменного нотария короля Белы[257], повторяли в один голос, что руссы венгерские увлечены за Карпат из нашей Украины мадярами, которые потом бросили их, как бесполезную тягость, при пороге своего распространения в Паннонии. За тем еще позднейшее переселение Феодора Кариатовича[258] из Подолии в Мункач считалось второю эпохою, с которой Закарпатье наполнилось руссами. При таких предположениях понятно, что пребывание нынешних русняков в Венгрии признавалось недостойным занимать место в древней истории и археологии народа русского.

Я был точно того же мнения, пока не познакомился лично с венгерскими русняками, с местностью их настоящих жилищ и окружных стран, с преданиями, искони существующими у карпато-руссов, равно как и с преданиями самых венгерцев и других окрестных народов, в их полноте и чистоте, из самых источников.

Напротив того, теперь я убедился вполне, неопровержимыми доказательствами, что русская стихия простиралась на Юго-Запад, по обе стороны Карпата, вплоть до Дуная, задолго до вторжения мадяров в Паннонию; что мадяры не привели сюда с собою руссов, а нашли их здесь, осилили, расположились жить и господствовать меж них, и таким образом разорвали то непосредственное соседство, в котором руссы, по свидетельству и наших отечественных и чужих преданий, находились некогда с сербами, хорватами и славяно-чехами.

Доказательства, на коих основалось мое переубеждение, суть: исторические, этнографические, топографические и даже лингвистические. На сей раз упомяну об одном, у нас едва ли известном факте, но которого важность чрезвычайна: в Трансильвании, в сокровеннейших ущельях Карпата, при истоке Ольты, между румынами, мадяро-секлерами и саксами, находятся деревни, которые по сие время называются «русскими», жители которых, на памяти ныне живущего поколения, говорили еще между собою «по-русски», то есть карпато-русинским, или, что то же, малороссийским языком! Никто не знает и не помнит, каким образом и когда образовались здесь эти оазисы: они очевидно отмыты от родного материка приливом мадяров и немцев. Что можно сказать против этого живого, вопиющего свидетельства?

Какой новый свет открылся мне, когда я, под моею путническою ногою, ощутил везде следы старой, самородной русской жизни на этом забытом нами пространстве южно-славянского мира! Начало нашей истории, происхождение и смысл нашей древней летописи, разлитие благодатных лучей христианства в нашем Отечестве, путешествие к нам церковно-славянского языка, имевшего столь существенное влияние на наше умственное и литературное образование: все эти пункты, более или менее загадочные, более или менее сумрачные, прояснились.

Я понимаю теперь, как наш достопочтенный Нестор мог говорить о расселении славяно-руссов на Север с Дуная: это взял он не из преданий отдаленной древности, как думают обыкновенно, но из живого, наглядного познания придунайской стороны, которая в его время, без сомнения, еще ощутительно трепетала чистою русскою жизнью. Я понимаю даже сказку о Кие, основателе Киева, которую многие из восторженнейших чтителей древнего Летописца считают баснею, вымышленною из патриотического хвастовства. Понимаю известный список «Русских городов, дальних и ближних», сохранившийся при некоторых наших летописях: эту загадку Сфинкса, которая до сих пор не находила еще счастливого Эдипа. Понимаю образование древней нашей иерархии, пугающее исследователей своею темнотою и недостоверностью; и проч, и проч.

Сколь ни осязательно очевидны доводы, на коих я утверждаю свои соображения и выводы, всё еще оставалось во мне некоторое недоверие к самому себе (слабость, свойственная преимущественно нам русским): почему я поспешил сообщить мои мысли знаменитейшим современным славянистам: Копитару и Шафарику. Первый, при всей односторонности своего исторического верования, признал в моих соображениях логическую последовательность и, не соглашаясь в некоторых только частностях, уступил, что общий результат может быть справедлив. Второй же, к неописанному моему удовольствию, объявил, что он сам, путем своих исследований, дошел до предчувствия того ж самого результата во всем его объеме, и с тем вместе открыл мне свои драгоценные портфели и сообщил из них другие новые доказательства, им открытые, которые, в связи с моими, ставят мои выводы на крайнюю степень исторической достоверности.

Смею надеяться, что этим выводам и Академия не откажет в благосклонном внимании. Чтобы дать им прямое и непосредственное приложение к целям, кои собственно предлежат Академии, я предполагаю изложить их в виде «Исторического и географического комментария» на знаменитый памятник древней нашей словесности, известный под именем «Слова о полку Игореве». Нет никакого сомнения, что это «Слово» произошло на русском Юго-Западе: его карпатское происхождение утверждают даже и те, которые, вместо того чтоб заняться им основательно и добросовестно, отделываются тем, что отрицают его подлинность[259]. Почему всего естественнее могут быть примкнуты к нему мои новые соображения, открытия и выводы о юго-западной подкарпатской части великого русского мира.

Все материалы для того уже готовы. Остается только привести их в приличный порядок, что исполнено будет мною при первой возможности.

Журнал Министерства народного просвещения.

1842. Ч. XXXIV. Отд. II. С. 87–106[260].

Георгий Черный

По рассказам очевидцев

– Так вы знали хорошо Кара-Георгия[261]?

– Еще бы нет! Я знаю его с тех пор, как знаю себя. Мы с ним земляки. Отцы наши были соседи и кумовья.

– Я зазнал Георгия, как он стал уже старейшиной народа. Зато находился при нем безотлучно в момках всё время, как он правил землей. Мы расстались, когда он покинул Сербию.

– А я перед тем только поступил к нему в писаря. Оставляя Белград туркам, он велел мне следовать за собою, и мы вместе переехали Саву, вместе отдались немцам, и потом вместе сидели в полону во Градце. После звал он меня и к вам, в Бессарабию, да я рассудил лучше вернуться домой…

– И рассудил прекрасно. Бедный, бедный Георгий! Мне довелось увидеть его в то время, как он из Бессарабии, нежданный-нечаянный, вздумал опять явиться на родине. Тогда это было уже поздно! На другой день после нашего свидания, одно тело его оставалось здесь; голова отправилась в Стамбул…

Мне очень приятно было увидеть себя в кругу людей, которые были так близки к знаменитому герою Сербии, и притом во всех разнообразных периодах его жизни. Георгий Черный, или, как называет его турки и сербы, Кара-Георгий, несмотря на то, что жил и действовал перед глазами поколения, которое не успело еще вымереть, успел уже сделаться мифом. Столько разноречащих и противоречащих известий ходит о нем по Европе!

Портрет Карагеоргиевича работы Арсения Петровича, середина XIX в.

Конечно, такова общая участь всех людей необыкновенных, что их славные имена, прежде нежели история впишет им на своих медных досках «вечную память», делаются игрушкою «мирской молвы», которую наша пословица весьма верно сравнивает с «морскою волною». Герои всех народов и всех времен, включительно до Наполеона, были предметами бесчисленных сказок, одна другой баснословнее. Разница только в том, что в старину сказки эти пелись, ныне печатаются: тогда простодушная народная фантазия расцвечала их невинными вымыслами; ныне таскаются они в грязном рубище газетной клеветы, или в шутовском наряде книжных толков и пересудов. В обоих случаях добираться до истины трудно, однако не совсем невозможно.

Критики, разрабатывающие сказки для истории, придумали на то и на другое довольно удачные меры. Народная поэзия своевольничает над подробностями, но никогда не посягает на смысл событий: стало, здесь можно поверять подробности смыслом, или, как говорят ученые, факты идеею. Молва печатная, напротив, любит искажать смысл, но щадит подробности; итак, тут надо выверять смысл на подробностях, или идею добывать из фактов. Но, к сожалению, Кара-Георгий представляет собой исключение из обоих случаев, не подходит ни под ту, ни под другую меру. Он явился, он жил и действовал в такую эпоху, когда народ, которого он был героем, находился в состоянии решительного перелома; когда для сербов кончился слишком долго длившийся век поэтической, патриархальной старины; когда они, волею-неволею, должны были ринуться стремглав в шумный, мятежный водоворот современности. Родись он раньше полустолетием – имя его сохранилось бы в народных преданиях, окруженное таким же волшебным полусветом, как имена Милоша Обилича, Марка Кралевича и других подобных «великанов сумрака».

В этом полусвете мы не разглядели бы верной и точной биографии героя, но у нас был бы его истый, подлинный образ, как он схвачен необманчивым чутьем, сбережен неподкупною памятью простых, бесхитростных современников. Ныне с Черным было бы то же, что с преемником его, Милошем-Князем. Распускатели и подбиратели вестей могли делать из него всё, что угодно, но на глазах всех лежали бы дела, дела, которых не замажешь ни лестью, ни клеветой, которые рано или поздно изобличат всякую подделку. Кара-Георгий не попал ни туда, ни сюда.

Он пережил период чистого народного предания, но не дожил до эпохи известности документальной, известности за номером и печатью, занесенной в протоколы, сберегаемой в архивах. Об нем басни получили характер официальных сведений, толки и пересуды вошли в живой говор народа. Особенно во время последних сербских происшествий, память его в руках партий скомкалась в самые нелепые россказни, где если есть истина, то не ищи смысла, если есть смысл, то этот смысл фальшивый. Согласитесь, однако, что Георгий Черный стоит, чтоб спасти для истории не один звук его имени! И потому нет ничего удивительного, если я с жадностью схватился за случай, обещавший доставить об нем известия из самых благонадежных источников, из уст очевидцев. Такие случаи тем драгоценнее, что, по естественному порядку вещей, современников Кара-Георгия скоро не станет: и тогда рад бы спросить, да не у кого.

Я стоял с моими собеседниками на крутом, высоком берегу Савы, поконец Белградского «калимейдана», то есть площади, или, лучше, огромного пустыря, отделяющего крепость от города. Перед нами, подобно богатому ковру, расшитому бесчисленными узорами, расстилались широкие равнины Срема, сливавшиеся с горизонтом. Вскрай их темною каймою вилась мутная Сава: река так же искони славянская, как и Дунай, принимающий ее здесь в свои могучие объятия, но теперь осужденная быть границею между владениями турецкого падишаха и немецкого кайзера. По ту сторону, из-за густой зелени тополей и акаций выглядывали главы церквей и кровли домов Землина, сторожащего, уже от имени австрийцев, слияние Савы с Дунаем; и над ним – седые руины замка, где окончил свою славную жизнь знаменитый Янко Сибинянин, один из любимейших героев народных сербских песен, больше известный нам под книжным именем Иоанна Гунияда.

Здесь, по сю сторону Савы, над амфитеатром постепенно воздымающихся холмов, вырезывалась из синевы неба таинственная Авала: гора, окруженная в народных преданиях сербов бесчисленным множеством мифических воспоминаний, поэтических приповедок и исторических рассказов. Не знаю, что происходило в душе моих собеседников: я видел только, что они спокойно продолжали курить свои трубки. Что до меня, то картина, находившаяся пред моими глазами, кроме прелести очаровательного ландшафта, возбудила во мне рой мечтаний. При звуке называемых имен мест и урочищ, имен, в которых слышится еще эхо отдаленной древности, всё бездонное прошедшее этой монументальной стороны, населенной Бог весть с каких пор нашими братьями, вскрылось предо мною.

Мне предстала во всем своем классическом великолепии древняя Сирмия, усеянная цветущими римскими колониями; Сирмия, колыбель стольких цезарей Рима, в жилах которых текла, может быть, наша славянская кровь, облагородствованная цивилизациею. И потом, в продолжение тысячелетий, эта непрерывная, отчаянная битва варварства со слишком преждевременными вторжениями цивилизации, битва, не сходившая с берегов Савы и Дуная, битва римлян с даками, сарматами и готами, – битва греков с гуннами, аварами и мадярами, – битва, наконец, славян и немцев с турками! В таком хаосе, из таких элементов, при таком вихре событий – что за народ мог сложиться? И однако он сложился, и сложился как нельзя крепче, под неизъяснимым до сих пор именем сербов, может быть, скрывавшимся уже в древнем наименовании Сирмии.

Когда бы то ни было, только давно уже, очень давно, народ сербский выработал себе резко-определенную, красноречивовыразительную физиономию, не сглаживаемую никакими превратностями, одинаковую на берегах Адриатики, ущельях Гемуса и на степях Венгрии. Само собою разумеется, что на этой физиономии должны были глубоко отпечатлеться бурное происхождение и беспрерывно мятежные судьбы народа. Она не могла оставаться вовсе варварскою: по ней издавна скользили лучи цивилизации, проникавшие при посредстве христианства где из Рима, где из Византии.

Было даже время, когда сербы, сомкнувшись в некоторый вид политической целости, пытались создать себе самостоятельную историю, и уже создали было целую блестящую главу ее с монументальными именами Неманей, Урошей, Душанов. Но на этой главе всё и кончилось: роковой день битвы Косовской, разрушив кратковременное существование сербского царства, возвратил сербов опять к дикой поэзии догражданского быта народов. С тех пор, более чем три столетия, на берегах Дуная и Савы, в центре обширного мира сербского продолжалась почти непрерывная Илиада, но Илиада не чисто гомерическая, где поэзия физической жизни человека развилась сама собой, без всяких сторонних влияний и примесей, где потому колоссальность размеров и грубость контуров не выходят из пределов естественности, даже запечатлены своего рода гармонией, так что облики героев имеют не только логическую истину, но и высокое эстетическое изящество. Так не могло быть у народа, который был уже не дитя, лелеемое в матернем лоне природы, но одичалый ребенок, бунтующий против тиранства судьбы-мачехи. Здесь колоссальность должна была переходить в чудовищность, грубость в отвратительное безобразие. Таковы были, действительно, все герои Сербской Илиады! Таков был и Кара-Георгий, этот бурный Аякс, погибший, в заключение поэмы, жертвою собственного бешенства и козней Улисса!

* * *

– Где и когда родился Кара-Георгий? Что он был прежде, и как сделался потом «Верховным вождем народа сербского»?

Происхождение Кара-Георгия было самое простое. Он родился в семидесятых годах прошлого столетия, годами десятью прежде Милоша-Князя. Отец его, Петроний, был обыкновенный селянин, живший в глубине Шумадии, около Крагуевца, в селе Вишевце. Там родился и Георгий. Впоследствии мать его, а с нею и он переселились в соседнее село Тополу, находящееся, по нынешнему разделению княжества, в Ясеничском срезе Крагуевского окружия. Говорят, впрочем, что род его не был коренной здешний, но пришлый из Верхней Босны.

Шумадией называется самая средина нынешнего княжества Сербского, сторона, лежащая между реками Колубарою и Моравою. Наименование, очевидно, происходит от Сербского слова «шума», соответствующего нашему русскому «лес», и означает собственно «Лесную сторону». И действительно, вся эта полоса, почти из-под Белграда далеко за Крагуевац, наполнена дремучими лесами, или, лучше, представляет непрерывное лесное море, в котором селитьбы и поля, завоеванные у могучей растительности трудолюбивою секирою, мелькают редкими уединенными островками. Это, если с одной стороны препятствовало здесь разрастись и сгуститься населению, с другой было причиною, что оно получило особый, отличный от прочих жителей княжества характер. Обитатели Шумадии в своей лесной глуши, опоясанной еще вдобавок почти вокруг высокими горами, чище, нежели остальные их единоземцы, сохранили свою сербскую народность. Турки боялись проникать туда, тем более заводить там постоянные жилища.

Между тем шумадляне нисколько не нуждались в средствах к существованию; даже, напротив, имели под руками особенный источник сельской промышленности и богатства. Леса их состоят преимущественно из дуба, и это давало им возможность заниматься воспитанием животных, для которых тучные желуди составляют любимое лакомство. Многочисленные стада этих животных до сих пор отпускаются в Венгрию и часто путешествуют до самой Вены: сам князь Милош одолжен им частью своих огромных сокровищ. Таким образом, в Шумадии образовалось население полу-земледельческое и полу-пастушеское, с характером менее развитым, но тем более упругим; со страстями не столько живыми, сколько сильными, которые трудно расшевелить, но укротить потом еще труднее; с расположением более к миру, чем к войне, но до тех только пор, пока мир еще не нарушен, и война не коснулась хижин, полей и стад. В непрестанных волнениях Сербии под турецким игом, шумадляне позже всех брались за оружие; но, раз вкусивши неверной крови, они последние возвращались в свои родные леса, когда некого было бить, или ничего не оставалось спасать от непреодолимого неприятеля.

Георгий достиг юношеских лет и женился, в мирной безвестности, разделяя сельские труды своего отца. Может быть, он прожил бы так и долее. Но раз, вечером, возвращаясь в свою хижину, он нашел в ней бродягу турка, насилующего его молодую жену. Пистолетный выстрел положил негодяя на месте в то же мгновение. Муж и жена зарыли потихоньку труп. Но лошадь убитого, пойманная без седока, возбудила розыски и подозрения. Боясь попасться в руки турецкого правосудия, которого суд был короток, Георгий бежал в горы и сделался «гайдуком».

Надо объяснить, что такое значили в Сербии «гайдуки»: имя, которое гремит еще до сих пор не только в славяно-турецких землях, но и в пределах благоустройственной Австрийской империи, особенно в Далмации, которое на свежей еще памяти и у нас, в Южной России. «Гайдук» у сербов означал разбойника, который, однако, не считался преступником, тем более – злодеем; это был отверженец и враг общества, но с тем вместе друг и любимец народа. Во времена турецкого правления, хотя известного своею любовью к правосудию, но по большей части ленивого, часто вовсе бессильного, и притом никогда не признававшего равенства прав и обязательств между мусульманами и райями, редко кто из сербов добровольно являлся на суд кадия, чтоб требовать законного удовлетворения за сделанную ему турком обиду, тем менее, чтоб отвечать за преступление или за проступок, сделанные им самим против турка. В таких случаях истцы и ответчики обыкновенно бросали свои дома и семейства, бежали в горы или в леса, и оттуда мстили обществу, которое умело только казнить, но не умело давать ни покровительства, ни защиты.

Подобные случаи повторялись беспрестанно; почему подобные беглецы никогда не переводились в горах Сербии. Они обыкновенно примыкали один к другому; и если их уже было двое, то один непременно становился «арамбашою», или капитаном. Такие арамбаши часто собирали вокруг себя порядочные шайки. Так как они восставали совсем не против народа, напротив, скорее за народ, против угнетений, которые равно тяготели над всеми, которые рано или поздно могли постигнуть каждого; то имя «гайдук» у сербов не имело ничего предосудительного, позорного, даже часто переходило в славное имя «юнака», героя. Какой-нибудь Старина Новак, Байо Пивлянин, Иво Сенянин, Илья Смилянич, Стоян Янкович – имена столь знаменитые в народных сербских песнях – были ничто иное, как – гайдуки!

Конечно, не без исключений, по крайней мере, нельзя не сознаться, что, большей частью, старые гайдуки в самом деле старались давать своему ремеслу цвет героический, рыцарский. Они соблюдали ненарушимую верность друг к другу, свято чтили раз данное слово, в самых буйствах обнаруживали черты благородства, великодушия. Боже сохрани, чтобы кто из них без нужды и без вины убил кого бы то ни было, хотя бы даже турка! Даже в отношении к грабежу «правый гайдук» унизил бы себя, если б покорыстовался чем-нибудь от бедняка, от мирного пастуха или селянина, кроме разве лучшей доброты оружия, за которое, впрочем, обыкновенно оставлял у ограбленного свое худшее. Подстеречь и разбить купца с товарами, опустошить дом и мешки богача – это другое дело. Такие подвиги гайдуки считали своею обязанностью, своею славою, тем более, что торговля и богатство находились тогда почти исключительно в руках турок, или греков, которых сербы считают себя вправе ненавидеть наравне с турками, если еще не больше. Самым же героическим делом, венцом подвигов, признавали они нападать на ежегодно посылаемую от пашей дань султану и себе, как представителям народа, возвращать что выжималось и потом и кровью из народа.

Замечательно еще, что во всех своих набегах и разбоях гайдуки имели необыкновенное уважение к женщине, уважение, которое своею крайностью граничило с каким-то суеверным омерзением: изобличенного не только в слишком грубом, но и в слишком нежном обращении с женским полом сами товарищи застреливали, как собаку… А удивительно ли после того, что буйство, умевшее себя обуздывать так строго в отношении к жизни и чести, буйство, падавшее только на излишество собственности, всегда более или менее ненавистное массе, буйство, наконец, преимущественно воевавшее против чуждого, тиранского и – что всего важнее – поганого, басурманского владычества, облекалось для глаз народа сиянием героизма, даже национального, патриотического героизма?

В этом последнем отношении гайдуки сербские, конечно, стояли выше, чем, например, испанские «бандольеры» или итальянские «бандиты», враждующие с обществом единоплеменным и единоверным. Вот почему народ сербский вообще не только питал к ним родное сочувствие, гордился их подвигами, воспевал их славу, но и охотно давал им безопасный приют, когда зима выгоняла их из заметенных снегом ущелий гор или из обнаженной глубины лесов. Под гостеприимным кровом так называемых «ятаков» гайдуки спокойно дожидались, пока снова «закукует кукушка», вестница весны, горы и леса начнут одеваться зеленью, и тогда прощались со своими добрыми хозяевами, оставляя или обещая им в благодарность поживу из награбленной добычи.

Редко кто в подобных случаях изменял своим гостям и выдавал их в руки правительства, тем более, что такое вероломство навлекло бы на себя кровавую, неумолимую месть не только со стороны товарищей преданного, но и от всех вообще гайдуков, месть, передаваемую из поколения в поколение, не забываемую в продолжение столетий. Ловить гайдуков поставлялось в официальную обязанность так называемым «пандурам», которых постоянно содержалось по нескольку в каждой кнежине. Эти пандуры, род земской вооруженной полиции, набирались и из турок, но большей частью из самих сербов, которые, натурально, действовали вяло, неохотно, нерадиво, кроме разве случаев, когда некоторые из гайдуков, в упоении своевольства, выходили из всяких границ, не щадили самого народа. Тогда случалось, что вся кнежина поголовно поднималась хватать и бить негодяев, со строгим, однако, различием между действительно виноватыми в злодействах и просто гайдуками: над теми только народ произносил и сам исполнял свой суд, отсылая головы их к туркам. Всего ж чаще, турки должны были принуждать силою народ к подобным восстаниям: они приходили в кнежину, наиболее ославленную пребыванием и набегами гайдуков, созывали «кнезя» и «кметов», то есть сельских начальников или старост, забирали в особенности семьи, состоящие в родстве или в приязни с гайдуками, и разными истязаниями, заключениями, побоями, угрозою разорить дома и разграбить имущество заставляли их идти на так называемую «почеру», или ловлю гайдуков; эта операция называлась «тефтиш» по-турецки. Гайдук, попавшийся живым в руки турок, обыкновенно, без дальнейших хлопот отправлялся на кол; впрочем, эта строгость простиралась только на тех, которые были пойманы силою.

Гайдуку нисколько не возбранялось добровольно отказываться от своего ремесла и возвращаться назад в свои дом и семейство, когда только ему угодно. В таком случае ему стоило только обратиться к кнезю и к кметам, которые беспрепятственно выхлопатывали для него у паши «бурунтию», то есть полное прощение и безнаказанность за всё прошлое; с тех пор он становился, как будто ни в чем не бывал: никто не смел не только требовать у него отчета, но даже попрекнуть его каким бы то ни было преступлением, хотя бы даже убийством. Раскаявшиеся грешники большею частью шли в пандуры, которые, при известном своевольстве Турецкой администрации, также смахивали отчасти на разбойников. Но иные обращались опять к прежнему образу жизни, заводились домами и хозяйством, становились обыкновенными, нередко отличными отцами семейств и домовладыками. Надо, однако, прибавить, что народ, так снисходительный к их грехам, оказывался неумолимо строгим к их раскаянию. Эти развенчанные герои, теряя преступную славу, не приобретали взамен мирного уважения и доверенности. Их характер казался всегда двусмысленным, неблагонадежным; на них смотрели подозрительно, с опасением; не было примеров, чтобы кто из них выбран был в кметы или в кнези. Явление весьма натуральное и, с тем вместе, исполненное глубокого смысла и поучительности!

На этот раз Георгий недолго оставался в гайдуках. Вскоре загорелась последняя война австрийцев с турками (1787–1791). Большая часть гайдуков приняли приглашение войти в корпус сербских волонтеров, формированный от имени Австрии полковником Михалевичем. Георгий увлекся общим потоком. Корпус формировался в Венгрии. Охотники, пробираясь туда, тащили за собой всё свое, семейства и имущества, чтобы не оставить ничего мщению турок. Так поступил и Георгий. И в это-то время случилась ужасная катастрофа отцеубийства, приобретшая первую, «черную», знаменитость будущему герою Сербии.

Семейство Георгия вслед за ним тянулось к Саве, где близ местечка Дубоко должно было найти австрийские лодки, чтобы перевезтись в Сирмию. Старый Петроний, простой, грубый «селяк», сросшийся со своими родными лесами, постоянно не одобрял предпринятого бегства на чужбину. Он следовал весьма неохотно за сыном. Ему лучше казалось дома дожидаться судьбы своей от турок, к тиранству которых он приобык, чем отдаваться в руки немцам. Неоднократно уговаривал он Георгия воротиться назад. Чем ближе они подходили к границе, тем старику становилось тошнее, тем он громче роптал и сильнее упрямился. Наконец, засверкала роковая черта Савы. Лодок не приходило целые три дня, и эта новая пытка истощила окончательно терпение старого брюзги.

– Нет у меня силы идти к немцам! – сказал он сыну решительно. – Воротимся и покоримся туркам: они простят нас. Заклинаю тебя, воротимся!

Георгий был неумолим. Но отец не уступал сыну, по крайней мере, в упорстве.

– Так ступай же один! – закричал он. – Ступай! Я остаюсь здесь!

– Как! – воскликнул Георгий. – Чтоб я оставил тебя живого в руках мучителей? Лучше – один конец. Оставайся теперь!

Он схватил из-за пояса пистолет, и старик пал, обливаясь кровью. Труп еще трепетал; Георгий приказал одному из своих момков докончить страдания умирающего. В деревне он сказал людям, чтоб они подобрали тело и схоронили по-христиански.

– Возьмите, – примолвил он, – весь скот, который там остался; велите отслужить обедню и справьте, как следует, поминки по душе старика!

Затем переехал он Саву.

Так, на первом шагу своем в самостоятельную жизнь, Георгий страшным поступком выбросил себя за черту обыкновенности. Много было потом толковано и перетолковано об этом поступке. Одни говорили, что старик, желая увлечь за собой сына, грозил, воротясь в Белград, донесть туркам на него и на всех прочих его сопутников, что будто Георгий, совершив роковой удар, сказал:

– Пускай же погибает он один, а не все мы!

Это невероятно, потому что бессмысленно. Нечего было грозить доносом тем, которые явно переходили в неприятельскую землю с тем, чтоб в официальном качестве солдат открыто драться с турками. Другие, желая совершенно смыть с Георгия пятно отцеубийства, распускали слух, что Петроний был ему не родной отец, а только отчим. Грубая ложь, опровергаемая свидетельствами всех, знавших лично и отца, и сына! Третьи, наконец, чтобы сколько-нибудь смягчить ужас преступления, раскрашивают дело разными романическими прикрасами. Говорят, что мать Георгия сама приказала сыну удержать упрямого старика, во что бы то ни стало. Тот стал противиться, и мать будто закричала Георгию:

– Где ж у тебя рука, которой силою ты так хвалишься, глаз, который, говорят, так зорок и верен? Отошли его туда, где турки не услышат его доносов.

Георгий, продолжают, три раза поднимал руку, три раза прицеливался, и не имел сил выстрелить, наконец, он отдал будто свое ружье одному из товарищей, по имени Георгию Остричу, и сказал ему:

– Стреляй, ты! Лучше погибать одному, чем всем! Бог рассудит правду. Если на то воля Божия, ты не дашь промаха!

И Петроний пал от руки Острича! Всё это сущие сказки, нелепейшее баснословие, которое притом вовсе не достигает цели, для которой заставили столько трудиться фантазию. Если даже допустить, что старик точно грозил доносом, и этот донос мог иметь для беглецов пагубные следствия, то разве преступление тем облегчается, что оно вынуждено расчетом эгоистического самосохранения? Вся сцена потом между матерью и сыном, между Георгием и таинственным Остричем, который скрывается после во мрак совершенной безвестности, сцена, годная для мелодрамы, но не имеющая никакой исторической естественности, скорее увеличивает, чем смягчает ужас истины. Такое злодеяние, как отцеубийство, чем медленнее совершено, тем противоестественнее, тем бесчеловечнее и отвратительнее. Только мгновенный взрыв, бешеное увлечение несчастной, роковой минуты могут если не извинить, то объяснить подобное явление в дикой, исполненной сильных страстей природе. С этой точки зрения отцеубийство, совершенное Георгием, гораздо более естественно, чем всклепанное на него смертоубийство отчима. Чем меньше любви со стороны его, тем злодеяние было бы холоднее, следовательно, преступнее. Георгий увлекся здесь тем же самым злоупотреблением грубого чувства, которое у многих диких народов поставляет в святую обязанность детям убивать своих престарелых родителей, чтобы спасти их от медленного томления естественной смерти.

Думают, что за это, во всяком случае, злодеяние Георгий получил оставшееся за ним навсегда прозвание «Черного». На живописном языке южных славян и самых турок «черный» или «кара» означает «злого» по преимуществу, отверженного, проклятого.

Утверждают, однако, что другой, не менее характеристический, но чуть ли не более еще возмутительный поступок с матерью дал повод к происхождению этого страшного прозвища. У Георгия была сестра в поре замужества. Ей назначалось в приданое несколько пчелиных ульев из фамильного хозяйства. Раз Георгий вздумал осмотреть все ульи в сопровождении матери, на которой, по обычаю, лежал главный надзор над всеми хозяйственными заведениями дома. При каждом улье, который оказывался тяжелее и полнее, мать говорила, что это дочерний; ульи полупорожние или вовсе пустые оставлялись на долю Георгия при доме. Слабость, свойственная простым женщинам, которые везде имеют больше пристрастия к дочерям, особенно к дочерям-невестам! Георгий долго молчал; наконец, при одном весьма тяжеловесном улье, наполненном пчелами, поднял крышку, взглянул внутрь и отскочил с криком удивления. Мать бросилась посмотреть, что бы такое могло быть внутри улья; тогда раздраженный неправдою и подлогом сын, подскочив с другой стороны, схватил улей и надел его на голову старухи.

– Черная душа! Будь ты проклят! – закричала несчастная женщина, осыпанная роем сердитых пчел.

Георгий, сделав свое дело, хладнокровно удалился, и уже набежавшие соседи спасли от нестерпимых мучений страдалицу. С тех пор, говорят, Георгий прослыл Черным. И конечно, поделом! Перед судом строгой нравственности такая шутка гораздо гнуснее отцеубийства. Впрочем, и в этом случае Георгий должен быть судим не по уложению нравственности образованной. Сама старуха впоследствии, смеясь, рассказывала, что сын пошутил с нею, конечно, чересчур, но со всем тем уморительно-забавно.

Так резко уже отмеченный Георгий, натурально, не мог долго оставаться в ладу с порядками австрийской военной дисциплины. Он вступил в Сербию с корпусом волонтеров в качестве фельдфебеля и в первых схватках с турками дрался, как лев. Но вскоре, при раздаче медалей волонтерам в Шабце, его обошли почему-то. Он не вытерпел несправедливости; бросил всё и утек опять в горы, где снова сделался лихим, отчаянным гайдуком, страшным столько же австрийцам, сколько туркам. Полковник Михалевич, уважавший его львиную храбрость, успел впоследствии примирить его кое-как с собою и заставить свирепствовать только против турок. Заключенный в Шистове мир положил конец войне; и тогда Георгию ничего не осталось делать, как вместе с прочими товарищами, под прикрытием отступавшей армии, убираться в Австрию. Там он, чтобы существовать, определился в лесничие при православном Крушедольском монастыре, одной из богатейших обителей знаменитой Фрушки-Горы в Сирмии. Славный, нечего сказать, послушник для святой монашеской братии! Разумеется, ему было и скучно, и душно. Но делать было нечего.

Между тем Сербия, получившая, по обыкновению, всепрощение от Порты, казалось, начала отдыхать под кротким правлением Хаджи-Мустафы-Паши, заслужившего от самих сербов прекрасное название «Сербской майки». Непреодолимый инстинкт потянул опять беглецов с горькой чужбины на незабвенную родину. В том числе был и Черный. Он воротился на старое родительское пепелище… И не тайное ли желание освободиться от тяжкого воспоминания заставило потом всю семью старого Петрония переселиться в Тополу? Как бы то ни было, известно только, что Кара-Георгий, несмотря на глубоко выжженную в нем печать отвержения, укоренился мирно в Тополе, предался прежним сельским занятиям, привел в порядок свое хозяйство и сделался зажиточным селяком, именитым по всей Шумадии торговцем. Так прошло много времени, лет более десяти. Укрощенный лев спал, но уже можно было предвидеть, что выйдет, если он снова проснется.

А разбудить было кому. Кротость визиря Хаджи Мустафы-Паши не могла укротить волнения, возбужденного бунтами Пазвана-Оглу, паши Видинского, во всех подбалканских областях Порты, волнения, сопровождавшегося всеми ужасами турецких междоусобий, при которых бедные райи обыкновенно бывали главными жертвами обоюдного остервенения партий. Сам добрый визирь погиб, задушенный собственными своими янычарами в Белграде (1801).

Главные виновники убийства, числом четверо, захватили в свои руки всю власть, разделили по себе Белградский пашалык и начали, каждый в своей четверти, свирепствовать дикими, сорвавшимися с цепей зверями. Ужасен был этот неизгладимый из памяти сербов период владычества «даиев»: такой титул приняли на себя четыре негодяя, из которых один, самый лютейший, Фочич-Мегмед-Ага, был сам по происхождению и языку серб, родом из Босны. Чтобы укрепиться в своих местах, они кликнули клич по всем окружным странам к подобным себе негодяям, и отовсюду хлынули толпы бродяг, в особенности бошняки и арнауты, которые, как хищные коршуны на падаль, ринулись на злополучную, беззащитную землю.

Невозможно описать, что произошло тогда с Сербией. Всякая тень порядка, закона, суда исчезла. Ничему не было пощады: ни достоянию, ни жизни, ни чести жен и девиц. И всё это делалось открыто, с бесстыдной, ругательной наглостью. Народ выходил из терпения, но умученный недавним, бесплодным восстанием по призыву Австрии, не имел духа прибегнуть к общей, решительной мере. Всякий спасал себя, как мог и как умел. Горы и леса закипели гайдуками. Другие, менее отважные или менее решительные, не поступая прямо в гайдуки, бежали в те же леса и горы, чтобы иметь, по крайней мере, безопасное для себя и для семейств убежище. Уверяют, что десятая часть всего сербского народа в пашалыке находилась тогда в бегах. Напрасно кнези и другие «поглавари» осыпали просьбами нового визиря, присланного на место Хаджи-Мустафы: тот сам носил только имя верховного правителя пашалыка, но не имел никакой силы решительно.

Наконец, с согласия и совета самих турок, не принадлежавших к сонму бродяг и потому в свою очередь также страдавших от повсеместного безначалия и беспорядка, сербы обратились к последнему прибежищу, к милости и правосудию султана. Они описали ему, с трогательною подробностью, все претерпеваемые ими мучительства и заключили свое жалостное послание мольбою, выражающею всю отчаянную крайность их положения: что «если он еще царь им, то он должен спасти их, а если уже больше не царь и не хочет или не может помочь, то пусть скажет, и тогда они все или убегут в горы, или побросаются в воду». Султан и без того давно гремел грозными фирманами на мятежных даиев, но они смеялись только бессильному гневу и угрозам неисполняемым. Теперь падишах озлился не на шутку. Он послал к Белградскому визирю повеление объявить в последний раз даням, что «буде они не укротятся и станут продолжать свои бесчинства и ослушание, то он расправится с ними, как они не воображают: двинет на них войско, и войско уже не турецкое, как было на бунтовщика Пазвана-Оглу, но войско другого народа и закона, от которого не будет им ни помилования, ни пощады, так как бывает от своей братьи турок». Выслушав «царскую книгу», даии призадумались…

Что это было за войско «другого народа и закона», которым грозил им султан? Немцы? Быть не может. Москова? Еще невозможнее. Станет ли падишах призывать на помощь против собственных подданных силу чужую, и еще силу вражескую? – А! Это должны быть проклятые райи, которых он хочет взбунтовать! Хорошо ж! Надо предупредить беду, пока не поздно. Смерть и гибель всем кнезям и поглаварям неверного народа! Они приятели Хаджи-Мустафы; они заклятые враги даиев! Перебить всех до одного, и на место их поставить других, которые, в случае если б султан действительно вздумал сдержать слово, станут скорее за своих благодетелей, чем против!

Придумано хорошо, исполнено еще лучше. Тотчас (это было в начале 1804) по всей Сербии рассыпались губители. Началось ужаснейшее кровопролитие. Головы кнезей, старейшин и всех прочих именитых людей валились, как снопы. Смертный трепет пробежал в народе. Всё возмутилось, всё всколыхалось, всех обуяла отчаянная уверенность, что наступил последний час… Чаша переполнилась!

Черный, во всё время тиранства даиев, держал себя совершенно хладнокровно и мирно. Он не оставлял своего дома, не прерывал нисколько своих хозяйственных занятий. В то самое время, как началось последнее кровопролитие, он покойно сбирался отправить большое стадо свиней к австрийской границе на продажу. Вдруг приходят к нему со всех сторон вести, что народ гибнет, что того изрубили, другого застрелили, третьего ищут, да не находят, тот утек в горы к гайдукам, этот Бог весть где прячется, что, наконец, и за ним именно, за его головой, убийцы идут уже в Тополу. Георгий не был ни кнезь, ни кмет, но он резко отделялся от всех и памятью злых грехов, заслуживших ему прозвание Черного, и старою славою отъявленного гайдука, и настоящим положением богатого торговца. Остервенелые даии не могли упустить из виду человека так замечательного, человека, от которого нельзя было им ждать себе ничего доброго, но после которого было чем поживиться. Голова его была точно обречена гибели. В таком случае дремать было уж не время. И лев проснулся!

В первых попыхах, Георгий распустил своих свиней, но оставил при себе всех чабанов, то есть пастухов, смотревших за свиньями, и пустился с ними в знакомые горы, приказав матери, жене и детям спасаться, как сами знают. Там ежечасно приливали новые беглецы со всех концов Шумадии. Они сторожили взаимно друг друга, чтобы погадать и подумать вместе, что делать в общей беде. На первый раз Георгий столкнулся с двумя лихими молодцами, Янком Катичем из Рогача и Васом Чарапичем из Белого-Потока: первый из них служил булу-башою под Хаджи-Мустафой против Пазвана-Оглу и пользовался отличным уважением между ратными людьми; второй был родной брат кнезя Марка Чарапича, уже павшего жертвою остервенения даиев. Как тот, так и другой имели при себе по нескольку момков, которых тотчас присоединили к чабанам Георгия. Таким образом составилась порядочная шайка, управляемая нераздельно всеми тремя начальниками. Этот триумвират положил в начале укрепиться сколько возможно более в числе; и потому начал подбирать в свою «чету» не только новых беглецов, но и старых гайдуков.

Когда набралось довольно значительное количество, то посудили, посудили да и решили так: «Турки долго придумывали на нас всякого рода мучительства, а теперь надоумились просто всех перебить и передушить. Тут и нам нечего думать. Не остается другого спасения, как бить и душить их самих. Будто лучше будет, когда они перевяжут нас, как баб, и переколют, как скотину? Умирать, так умирать “юнацки”, как следует людям! По крайней мере, не даром пропадут наши головы, отмстится кровь наших братьев! А наши дома, наши жены и дети пусть гибнут: мы и без того не господа им!».

Решение, в подобных обстоятельствах самое естественное и потому принятое с единодушным восторгом. Оставалось приступить к делу, выставиться так, чтобы уже нельзя было попятиться назад, уходить хоть одного турка открыто, перед глазами народа. Для этого жребий пал на село Сибницу в Белградской нахии. Несколько отчаянных гайдуков, в том числе знаменитые впоследствии Главаш и Велько, сошли с гор, напали среди бела дня на село, зажгли дом «субаши», то есть сельского турецкого начальника, и не одного, но всех попавшихся в руки турок, перекрошили беспощадно. Они возвратились, забрав с собою из селения всех сербов, которые могли носить оружие. Тогда вся банда рассыпалась по Шумадии, волнуя народ. Везде являлись беглецы и гайдуки с криками: «У кого есть пушка (ружье), иди в чету; жги ханы, бей субашей; а жены и дети пускай бегут пока в лес и в горы!». И за словом следовало дело. Кто из народа не решался, трусил или оказывал недоверчивость к воззваниям, того не различали от турка: у него также жгли дом, его также грабили и били. Таким образом в несколько дней вся Шумадия возмутилась, стала в открытом, всенародном бунте против турок.

Весть о восстании из Шумадии, сердца земли, быстро разлилась по всему пространству Сербии и везде возбудила электрическое сочувствие. За Колубарою первый поднялся Яков Ненадович, брат только что задушенного кнезя Алексы Ненадовича, с племянником, доныне здравствующим протой (то есть протопопом) Матием; к нему присоединились: поп Лука Лазаревич, также брат убитого в прежних смутах от янычар кнеза Ранка Лазаревича, и страшный гайдук Чюрчия, давнишняя гроза Западной Сербии. За Моравою – Миленко Стойкович из Кличевца и Петар Теодорович из Добриня, оба до тех пор люди домовитые, зажиточные и миролюбивые, увлеклись общим потоком, начали сбирать вокруг себя народ и увлекли за собою Сербию Восточную. Пламя, долго таившееся, вспыхнуло вдруг повсеместным пожаром.

Спохватились даии, но уже было поздно. Сначала они кинулись было к переговорам. Один из них, считавшийся меньше, чем другие, ненавистным народу, отправился к мятежникам, уполномоченный от прочих товарищей, обещать торжественно не только безусловное всепрощение, но и восстановление суда и порядка на предбудущее время, теперь же пожалуй деньги и подарки главным начальникам. Но он прибежал назад в Белград, сам тяжело раненый, потеряв большую часть своей вооруженной свиты. Попытка послать митрополита, чтобы он могущественным словом веры заклял и утишил волнение, также оказалась совершенно безуспешною. Тогдашний митрополит Белградский Леонтий, как грек, никогда не пользовался доверенностью народа, а теперь этот народ освирепел, вкусив сладость мести, отведав крови своих мучителей. Оставалось сражать силу силою, но где ее взять, чтобы бороться с целою землею? Решено было послать в Албанию за войском. Один из даиев сам поскакал туда, не без труда пробившись сквозь народ, кипевший, как бурное море.

Восстание успело сделаться всеобщим в Сербии, не имея никакого внутреннего единства. Каждый, кто мог, собирал вокруг себя толпу и свирепствовал с нею, как хотел или как приводилось. Только единство общего раздражения слило все отдельные вспышки в один пожар. Но когда пыл бешенства прошел, когда инстинкт самосохранения начал хладнокровнее измерять бездну, в которую сделан был такой решительный, невозвратный шаг: здравый смысл народа ощутил потребность теснейшего соединения своих сил и действий под одною средоточною властью. К этому, как и прежде к восстанию, первый знак подала также Шумадия. Видя, что отдельные толпы, несмотря на их совокупную бесчисленность, не смогли и не сумели задержать прорвавшегося сквозь них даию, «четобаши», или начальники шаек, собрались на общий совет.

– Надо быть одной голове! – решили единогласно. – И простой дом не может стоять без старейшины; как же целый народ? Надо, чтобы всякий знал, у кого спроситься, кого слушаться.

Очень хорошо! Но кому же быть «Старейшиной»? В первую минуту выбор пал на арамбашу Станое Главаша. Со всех сторон кричали, что Главаш первый открыл бунт, запаливши Сибницу, что он больше всех перегубил турок, что его гайдуки больше всех любят и слушают. Но Станое имел столько же здравомыслия, сколько храбрости.

– Добро, братья! – отвечал он. – Я сам гайдук, так за то гайдуки меня и слушаются. Но ведь народ весь не гайдуки. Ну как завтра же люди скажут: что нам таскаться за гайдуком? У гайдука ни дома, ни двора: сегодня турки нагрянут на землю, и он опять в горы; а мы останемся расплачиваться за его грехи! Нет, братья! Лучше выберите кого-нибудь из кнезей, или из других поглаварей, который всегда жил в народе и с народом. А я буду по-прежнему делать, что могу и что умею!

Очевидная истина, высказанная с таким благородным самоотвержением, убедила всех. Начали перебирать кнезей и поглаварей, останавливаясь то на том, то на другом. Никто из них не принимал предлагаемой чести, отнекиваясь разными причинами. Наконец, общее мнение упорно налегло на кнезя Теодосия, из села Орашца в нахии Крагуевачкой. Истощив бесплодно все благовидные предлоги к отречению, Теодосий отвел в сторону некоторых из кнезей и сказал им уже без обиняков:

– Бог с вами, братья! Как же я и всякой другой народный кнезь может взяться быть старейшиною в такое время? Завтра турки к нам с войском: что тогда делать? Ведь нас, кнезей, станут спрашивать: кто зачинщик и голова делу, кто перебил столько бусурман, попалил столько ханов и мечетей? Гайдуков и всякую другую челядь смело можем мы выдать; а своего брата кнезя – сердце не поворотится! Нужен, конечно, старейшина: так чего, например, лучше Кара-Георгия? Он и старый гайдук, он и жил после в народе долго. Придут турки: тогда он пускай бежит с гайдуками в горы. Мы сложим всю вину на него и гайдуков: будем стараться выхлопотать ему бурунтию, а не удастся – оставим самим туркам с ним разведываться! Если ж, Бог даст, дела пойдут успешно, так ведь власть всё же останется при нас: народ всегда в наших руках!

Прочие кнези, конечно, думали то же, да только не имели духа высказаться откровенно. Они воротились к собранию и объявили, что, по их единодушному решению, всего приличнее выбрать Кара-Георгия, как такого человека, который равно принадлежит и гайдукам и народу.

– Кара-Георгий, так Кара-Георгий! – закричала масса, утомленная спорами и нерешительностью. – Да будет Кара-Георгий!

В эту торжественную минуту своей жизни Георгий показал необычайное благородство. Он объявил, что считает себя лично неспособным принять такое важное звание, что он невежа, который ничего не смыслит в делах управления народного, что у него притом такой лютый нрав, что он и с самим собой совладать не умеет, так что в первую минуту увлечения никому не даст спуску, даже и кнезю.

– Нужды нет! – отвечал хитрый Теодосий. – Чего ты не знаешь, мы тебе станем указывать. А что ты такой крутой, что от тебя никому не будет спуску, то и любо. В такое время нам такого и надобно!

Прочие подтвердили то же. И таким образом, ни думано ни гадано, Кара-Георгий был провозглашен сначала в Шумадии, а потом по всей Сербии – «Старейшиной»: имя, которое впоследствии переведено официально в титул – «Верховного вождя народа сербского»!

– Как правительствовал Кара-Георгий? Какое влияние имела на него власть, и как он распоряжался властью?

Кара-Георгий был чадо рока. Без его воли, даже против его воли судьба его вознесла. Он и остался навсегда не господином, но послушным орудием, даже часто жалкою игрушкою судьбы.

Неизменно сохранил он свои прежние, простые привычки и нравы, весь образ жизни обыкновенного шумадинского селяка. На верху своего могущества он не терпел никаких внешних знаков отличия, никакой представительности и пышности: одевался всегда просто и таскал на плечах платье до износу. Когда прекращались временно военные действия, он возвращался в Тополу к своим домашним занятиям: сам принимался за соху, чистил лес, рыл канавы, строил мельницы, ловил с момками рыбу и откармливал свиней. Его дочери наравне с прочими сельскими девушками ходили по воду с кувшином на голове, работали в поле и дома, когда отец повелевал всею землею, разбивал армии, заставлял трепетать Порту и внушал удивление Европе. Рассказывают, что, когда он, украшенный пышными знаками отличия от европейских монархов, раз из сената возвращался домой в звезде и ленте, на дворе попалась ему в глаза бочка, валявшаяся без обручей. Он схватил тотчас топор и начал наколачивать обручи. Топор задел случайно звезду, и блестящее украшение полетело на землю, лишенное половины лучей. Надо было испорченную драгоценность посылать для поправки в Венгрию.

Дикость характера, воспитанного в лесах и горах мрачною, непросветленною природою, также осталась неизменна. Кара-Георгий дышал свободно, всей широтой своей исполинской груди, только на поле битвы. Там он был по себе. Там он сам увлекался и увлекал, возбуждал всеобщий восторг и одушевление. Дома был, напротив, страшен и недоступен. Часто просиживал он по целым дням среди своих момков в ужасающем молчании, не говоря ни слова, грызя только ногти. На все обращаемые к нему слова он отвечал одним грозным, безмолвным взглядом. Только когда случалось ему подгулять, делался он веселым и разговорчивым, а когда подпивал порядком, то заводил «коло» и сам пускался в пляску.

Вскоре после своего избрания Георгий доказал, что он нисколько не думал шутить, когда уговаривал кнезей миновать его предлагаемою честью. Он не имел еще действительного единовластительства над всею Сербиею. Но он носил уже титул «Старейшины» и «Поглавицы» всего взволнованного народа. Притом, главные военные действия управлялись им, главные подвиги и победы против турок совершены были под его предводительством. Народ привыкал видеть в нем своего верховного главу; и турецкие паши к нему преимущественно обращались, с ним толковали и договаривались о перемириях. Это возбудило в кнезях позднее раскаяние, что они так безрассудно отклонили от себя выбор, и с тем вместе ненависть к Георгию, который, вопреки их расчетам, не стал терпеть над собой никакой опеки, распоряжался самовластно и безотчетно. Начали распускать слухи, что теперь стыдно повиноваться гайдуку, что гайдук не может править народом и землею. И никто не роптал громче, никто открытее не обнаруживал своей зависти и омерзения к Кара-Георгию, как тот самый кнезь Теодосий, который подал первую мысль к избранию и у которого отрекомендованный им гайдук тотчас же отнял всю власть, даже в собственной его кнежине. Они засорились явно в селе Печанах, недалеко от Остружницы, в нахии Белградской. Теодосий выстрелил по Черном из ружья, но дал промах. Георгий в ту же минуту отослал ему удар прямо в сердце, примолвив:

– А! Друже! Когда ты смыслил лучше меня управлять и властвовать, так кто ж тебе велел принуждать меня, чтоб я взял твое дело! Ступай с Богом!

Пример был страшен, но не для всех. Долго Георгий имел сильных, непреодолимых соперников, которые никак не хотели уступить ему власти в своих «пределах». В Западной Сербии Яков Ненадович, уже господин Валева и Шабца, покорив сам собою Ужицу и возмутив предел Сокольский, самовольно провозгласил себя «Заповедником нахий Валевской, Шабачкой, Ужицкой и Соко’ской». В Сербии Восточной, Миленко и Петар Добринац объявили себя также полновластными «господарями». Как тот, так и эти требовали от Георгия, чтобы он не смел без позволения их переходить Колубару и Мораву, ограничивал бы свою власть одною Шумадиею. Да и в Шумадии, с одной стороны Милан Обренович[262], старший брат бывшего кнезя Милоша, стакнувшись с Яковом, всегда неприятельствовавшим Кара-Георгию, забрал в свои руки нахии Рудничкую и Пожешскую; с другой, Катич и Чарапич, первые сообщники и сотоварищи Георгия при начале восстания, «юнаки», беспрерывно прославлявшие себя новыми подвигами, никак не хотели признать повелителя в старом собрате и не выпускали из рук занятых ими пределов.

Такое самоуправство старших мало-помалу сообщилось и младшим, распространилось по всей земле, особенно когда народ, вследствие удачных дел с турками, оперился, стал на ноги, почувствовал свою силу. Стали говорить, что все эти «старейшины», все эти «господари», все «заповедники» важны только для войны и на войне, что земский порядок и суд до них не касается; а как не было другой законной власти в земле, то на всяком месте, во всяком селении кто сильнее, тот и «старше». Безначалие и беспорядок, такие же, как и под турками, грозили возобновиться в Сербии. Тогда наиболее здравомыслящие стали настоятельно требовать учреждения в земле прочного центрального правительства. Перед тем послано было от имени сербского народа посольство в Петербург просить защиты и покровительства у могущественной, единоверной и единоплеменной державы.

Послы воротились назад (1805), приведши с собой образованного венгерского серба, Теодора Филиповича[263], родом из Сирмии из Румы, доктора прав, который отправился было еще прежде в Россию искать счастья и уже занимал профессорскую кафедру при новоучреждавшемся Харьковском университете (так, по крайней мере, уверены и уверяют сербы), но который в проезд послов через Харьков напросился сам к ним в толмачи и в секретари, а потом отправился в Сербию, чтобы посвятить ее возрождению свой ум и таланты. Этот Филипович, который в Сербии назывался Божа Груиович, немедленно по прибытии составил проект верховного центрального правительства для всей сербской земли под заимствованным, очевидно, из России именем «Правительствующего совета Сербского».

Мысль Филиповича нашла ревностного защитника в проте Матии Ненадовиче, который сам был в числе послов, ездивших в Россию и потому имел понятие о порядках и управлении благоустроенного государства. Оба они обступили сначала Якова, дядю проты, который, будучи весьма хитр, тотчас расчел, что это новое учреждение можно будет обратить в пользу свою, для обуздания власти прочих соперников, в особенности Кара-Георгия. Почему он взял на себя предложить план народу, и Георгия, как главного старейшину, пригласил на личное совещание с собой по этому предмету. Георгий не имел доверенности к Якову и потому отказался явиться в назначенное для совещания место, а пригласил Якова к себе, если тот хочет свидания. Яков решился и на это.

Они съехались, и когда Георгий выслушал, в чем дело, то охотно изъявил свое согласие. Пригласили других «поглавиц», и общим урядом положено было, чтобы каждая нахия выбрала от себя по одному «почтенному и разумному» человеку, и чтоб эти избранники составили из себя Верховный Земский суд Сербии. Таким образом учредился «Сербский Совет» или «Сенат», называвшийся иногда «Синодом» и «Скупщиной». Он открыл свои заседания сначала в монастыре Волевчи в нахии Рудничкой, потом переместился в монастырь Боговач в нахии Валевской, наконец, в Смедерево или в Семендрию, известный город на Дунае пониже Белграда.

К депутатам от нахий впоследствии присоединился митрополит Белградский Леонтий, передавшийся, наконец, от турков к сербам в качестве представителя духовенства. Душой нового учреждения, разумеется, были творцы его: прота Ненадович, который, вступив в Сенат от нахии Валевской, тотчас был наименован президентом, и ученый Груиович, или Филипович, приобщенный к Сенату в звании «писаря», для управления канцелярскими делами. Как тот, так и другой, никак не хотели довольствоваться предоставленными Сенату правами судить и решать одни только частные дела по поступающим жалобам и просьбам. Они работали неусыпно, чтобы власть Сената поставить выше всех других властей, чтобы дать ему значение не судное лишь, но во всех отношениях верховно-правительственное. Так как главное бельмо на глазу для всех было старейшинство Кара-Георгия, то против него направились первые подкопы рождающейся бюрократии. Все прочие поглавицы и заповедники, в особенности Яков и Катич, ласкали Сенат, даже подстрекали тайно его умыслы против Георгия. Вскоре, по перенесении своем в Смедерево, Сенат счел себя достаточно сильным, чтобы сделать решительный удар. Пошло приглашение ко всем поглавицам собраться в Смедереве для совещания об окончательном утверждении прав Сената, в том числе к первому Кара-Георгию. Георгий явился. В назначенный день открылось торжественное заседание, в котором с сенаторами заняли места и прочие народоначальники. Прота, митрополит и Груиович предложили свой план. Начались рассуждения и толки. Георгий между тем вышел потихоньку, кликнул своих момков, велел окружить дом, в котором происходило совещание, и вдруг, по данному знаку, уставить заряженные ружья в окна. Сенаторы и все присутствующие всполошились.

– Эй вы, к…! – кричал им Георгий. – Хорошо вам судить да рядить здесь, в теплой конуре! Какова-то будет у вас прыть завтра, в поле, как ударят турки! Ну-ка, не угодно ли сюда? Мы посмотрим!

История выходила плохая. Всякому было хорошо известно, что Черный шутить не любит.

– Что ты, Бог с тобой, Джюро! Что ты это! – заговорил ему приятельски Катич. – Или ты одурел совсем? Ступай к нам! Ведь мы здесь все свои, все за тебя!

Но Георгий был неупросим. Надо было бросить всё дело с концами в воду. Скупщина рассеялась. Георгий по-прежнему остался Старейшиной, безотчетным и самовластным. Так, в безвестном варварском городишке повторилось то же самое знаменитое «Осьмнадцатое Брюмера», которое за несколько пред тем лет совершилось в садах Сен-Клу, потрясло судьбы всего просвещенного мира! Бонапарт, верно, не думал, что так скоро найдет себе двойника в сербском гайдуке!

Впрочем, Георгий совсем не был врагом всякой законности, всякого порядка. Хотя он сам не умел ни читать, ни писать, однако любил, чтобы в делах канцелярские формы велись правильно, блюлись строго. Конечно, весьма часто случалось, что он обходился без них, без этих форм: но то было не от презрения или равнодушия, а от чрезмерной ревности к правосудию. Был он «на правду черт», во всей буквальной точности смысла нашей пословицы. Малейшая тень неправды выводила его из себя. Без дальнейших справок и рассуждений, он выхватывал из-за пояса пистолет и тут же, на месте, разделывался с тем, кто казался ему преступником. Однажды он ехал со своими момками возле несжатого поля и увидел, что стадо свиней безжалостно рыло и топтало созревший хлеб.

– Стреляй по ним! – закричал он момкам.

Момки начали жарить из ружьев. Поднялся пронзительный визг; и старый чабан, отдыхавший в тени густых колосьев, вскочил испуганный.

– Что за разбой? – завопил он жалобно, видя совершавшееся кровопролитие.

– Так это твои свиньи? – возразил хладнокровно Георгий.

– Чьим же им быть? – отвечал отчаянный чабан.

Георгий выстрелил в него из ружья; и старик, который, может быть, сам же был хозяин поля, опустошаемого свиньями, тут же пал мертвый.

Такой дикий фанатизм к правосудию был причиною, что Георгий к прежним «черным» делам, к убийству отца и оскорблению матери, присовокупил еще – самоуправную, бесчеловечную казнь родного брата! Этот брат был действительно ужаснейший негодяй. Он позволял себе всякого рода своевольства и бесчинства, воровство, грабеж, драки, наконец, коснулся самой нежной струны народной чувствительности, чести девушек. До Георгия давно доходили ропот и жалобы. Он молчал. Наконец, однажды, как он шел на совещание в Сенат, ему принесли новую вопиющую жалобу. Он сказал слово своим момкам, и сам спокойно отправился в Сенат. Там, по окончании дел, он пригласил к себе в дом митрополита и других сенаторов и воевод. Каков же был ужас гостей, когда они, подходя к дому, увидели на воротах качающийся труп повешенного брата Георгиева! С трепетом вошли они в дом, оглушаемый жалобными рыданиями матери, с женой и детьми погибшего.

– Молчать! – сказал мрачно Георгий. – Кто пикнет еще хоть раз, тот сейчас же отправится туда же, на ворота!

Все утихло. Он не имел, однако, духа сесть тотчас за обед с приглашенными. Часа два пробыл он, запершись в уединенной каморке, между тем как гости оставались в трепетном ожидании. Наконец, он вышел, сел обедать, и мать с женою покойника должны были, по обычаю, служить гостям, тогда как несчастный труп продолжал качаться – говорят, на подпруге, снятой нарочно для казни Георгием со своей лошади.

Два часа, которые Георгий провел взаперти после совершения братоубийства, эти единственные свидетели пробуждения человеческого чувства в столь, по-видимому, бесчеловечной душе, были, однако, не особенное исключение только на этот ужасный случай. Вообще, после каждой подобной минуты бешенства, стоившей жизни несчастной жертве, Георгий чувствовал горькое раскаяние, плакал, рыдал, как ребенок.

– Бог накажет виновного! – говаривал он потом, успокаиваясь в тайном, бессознательном чувстве, что он был не что иное, как слепое орудие в руках неумолимой, неотразимой судьбы. Гнев его обыкновенно не продолжался дальше минуты исступления. Счастливец, избегший спущенного раз курка, мог быть вполне уверен, что тем всё и кончилось. Георгий никогда уже после не припоминал зла, даже если б это было тяжкое, лично ему нанесенное оскорбление.

Несмотря на столь безусловную, роковую зависимость от первого мгновения, на безрассудное, слепое подданство первым увлечениям грубой, ничем не смягченной, себе одной предоставленной природы, Георгий не чужд был некоторой хитрости в соображениях, некоторого лукавства в действиях, когда надо было перехитрить и перелукавить врагов. Нельзя сказать решительно, даже скорее можно сомневаться, что он был сознательно властолюбив, что у него была обдуманная идея сделаться самодержцем Сербии. То, однако, не подлежит сомнению, что властолюбивые совместники постоянно вызывали его на бой, постоянно раздражали в нем инстинкт самосохранения, заставляли отстаивать силу и власть, бывшие в его руках.

После сцены в Смедереве нельзя было уже думать идти против него открыто, особенно, когда взятие Белграда и другие беспрерывные подвиги сделали Георгия идолом народа. Начались тайные ухищрения, козни, интриги. Главными неприятелями Георгия были все прежние: Яков, Миленко, Добринац и Милан. Они старались всячески чернить Георгия перед Россиею, с которою Сербия входила всё в более и более тесные сношения. Русский агент, пребывавший в Сербии, был настроен против Георгия. В главную квартиру армии Русской, находившейся тогда (18ю) в Валахии, был отряжен Милан Обренович с тем, чтоб вредить всячески Георгию. По счастью, судьба послала ему ловкого и преданного поборника в лице архимандрита Спиридона Филиповича, также агента России, отдыхающего ныне, после многодеятельной жизни, в одном из наших бессарабских монастырей.

Филипович успел очистить Георгия в глазах фельдмаршала графа Каменского[264], который в своих прокламациях признал торжественно Черного «Верховным вождем народа сербского». Не унывали, однако, противники. Они продолжали неусыпно работать в главной квартире. По настоятельному их требованию должен был отправиться в Сербию на постоянное пребывание Русский полк: это был полк Нейшлотский, под командою полковника Баллы. Заговорщики надеялись извлечь отсюда свою пользу. Они были уверены, что наветы Милана, всё еще остававшегося при главной квартире, поколеблют опять доверенность к Георгию, и что потому прибывший полк будет если не за них явно, то уж, конечно, не против них, во всяком случае, скорее против, чем за Георгия. Положено было, как скоро прибудет полк, взбунтовать народ в Белграде сначала против Младеня, любимца Георгиева, а потом разделаться с самим Георгием. Но план, прежде нежели пришел час исполнения, обнаружился и обнаружился, говорят, совершенно случайно. Еще до прибытия Русского полка Георгий, вместе с Яковом Ненадовичем и попом Лукою Лазаревичем, клевретом Якова и сообщником всех умыслов, имел жаркое дело с турками на Дрине, окончившееся блестящею победою. Лука получил в схватке тяжелую рану; и Георгий, который хотя ничего не подозревал, но знал неприязнь к себе Луки, зашедши навестить его, сказал ему, шутя:

– Так-то Бог наказывает тех, кто мыслит злое!

Луке тотчас вошло в голову, что Георгий знает уже всё. От раскаяния ли, или от страха, только он тут же поспешил облегчить душу полным сознанием в заговоре. Надо было немедленно взять меры. Скоро надлежало быть народной скупщине в Белграде, обыкновенно собиравшейся в начале каждого нового года. Как будто ничего не зная, не ведая, Георгий предложил собравшейся скупщине (в начале 1811) два постановления, которые очевидно благоприятствовали общим интересам народа и, в то же время, совершенно обессиливали его врагов. Первым из них все до сих пор второстепенные начальники окружий и срезов, находившиеся под могущественным влиянием главных господарей и заповедников, выводились из-под их зависимости, подчинялись непосредственно Сенату и Верховному вождю народа.

Вторым учреждался при Сенате род министерства, члены которого под именем «попечителей» должны были принять участие в делах общественного управления, заведовать один военными делами, другой правосудием, третий делами внешними, четвертый делами духовными, пятый внутренними, шестой казною или финансами. То и другое предложение было принято с восторгом от мелких начальников и от Сената. Таким образом, вследствие первого постановления главные двигатели заговора увидели себя вдруг лишенными своих сил; из одной области Миленка составилось восемь отдельных, независимых воеводств; Милош, владычествовавший во имя брата своего Милана двумя обширными нахиями, одной из них лишился вовсе, из другой едва сохранил третью часть; Яков потерпел не меньшие потери. Сверх того, Миленку и Добринцу, для совершенного удаления от мест, привыкших к их власти, назначены были звания попечителей, или членов министерства, учрежденного в силу второго постановления, в котором большинство остальных членов всё состояло из приверженцев Георгия. Чтобы предотвратить их упорство, в то же время было постановлено, что отречение от исправления возлагаемой обязанности влечет за собою неминуемое изгнание из отечества. Всё это, конечно, было придумано не Георгием. Но не дремал и Георгий. Приняв присягу от новоучре-жденных воевод повиноваться только ему одному, он спокойно дожидался прихода русских.

Хитрый Яков струсил и решился лучше примириться с Георгием, тем более, что Милан, правая рука заговора, внезапно умер в Валахии. Но тем отчаяннее свирепствовали Миленко и Добринац, которым остался неизменно предан лихой гайдук Велько, командовавший отборною шайкою подобных себе лихачей. Георгий, во-первых, употребил все усилия, чтобы привлечь к себе Велько: он осыпал его ласками и нежностями, к каким только был способен; называл его своим сыном; уверял, что родной сын не так ему мил и дорог. Гайдук, у которого всегда больше было в душе сочувствия с Георгием, таким же, как он, гайдуком, чем с его врагами, смягчился. Но едва только он присягнул в качестве воеводы предела Бани, лежавшего на границе Восточной Сербии, как подученный «татар», род постильона или курьера, прискакал, покрытый потом и пылью, с ложным известием, что турки из Ниша прорвались до Бани. Велько немедленно собрал свою дружину и полетел драться с небывалым врагом: а это только и было нужно, чтоб его не было в Белграде. Русский полк вслед за тем вступил в Белград. Все ожидали, чем разыграется дело. Скоро после прибытия полковник Балла обедал у Младеня, наименованного «попечителем военных дел»; к столу были приглашены Георгий, Миленко и Добринац. По окончании обеда все гости пошли проводить полковника до дома и остались у него. Георгий притворился подгулявшим. В этом виде он затеял спор с Миленком и вдруг, будто бы разгорячась, велел своему момку отнять у него саблю. Балла, считая всё делом хмеля, начал уговаривать Георгия, чтобы он оставил в покое Миленка. Тогда Георгий снял свою шапку и, выступив важно перед полковника, сказал ему:

– Заклинаю тебя хлебом твоего царя, господин полковник! Скажи мне: зачем ты сюда прислан? Затем ли, чтобы защищать Миленка?

– Я прислан сюда, – отвечал полковник, смущенный неожиданным оборотом дела, – затем, чтобы защищать народ сербский, которого ты Верховный вождь.

– А когда так, – сказал весело Георгий, – то дай мне поцеловать твою руку вместо руки великого русского царя!

Он действительно поцеловал руку полковника, прекратил ссору свою с Миленком и отправился домой совершенно, по- видимому, спокойный. Но на другой день Миленко и Добринац получили официальное назначение в «попечители».

Они отказались. И на следующий день обнародовано было, что, в силу закона, тот и другой немедленно должны оставить навсегда Сербию. Никакое сопротивление не было возможно. Оставалось только выбирать, куда хотят они, чтоб их вывезли. Они выбрали Валахию, и отправлены были туда немедленно, под крепким караулом, по Дунаю. Таким образом Георгий стал, наконец, действительно единовластителем Сербии.

Впрочем, это был едва ли не единственный случай, когда Георгий выдержал себя твердо и не сбиваясь в пределах искусно обдуманного плана. Главнейший его недостаток, вина гибели его, состоял в том, что он не имел никакой твердости, никакого постоянства характера. Имея все причины не доверять собственному, чуждому всякой самостоятельности уму, он был всегда игрушкою чужих советов и наветов. Что предпринимал он сегодня по одному внушению, то отвергал завтра по другому. И это случалось в самых важных, в самых критических обстоятельствах его жизни. Нет сомнения, что эта шаткость, эта переменчивость была главною причиною того, что окончанием тяжкого процесса своего возрождения Сербия одолжена была не Кара-Георгию, но Милошу, у которого меньше было силы души, но больше ума, больше сметливости и хитрости, больше лукавства и терпения.

Другой недостаток, или даже порок, в котором упрекают Кара-Георгия, был, говорят, сребролюбие. По общему преданию, Георгий был чрезвычайно жаден к добыче и до крайности скуп. Рассказывают, что, еще при начале восстания случилось ему встретиться с каким-то игумном, который вез с собой отличную какую-то палицу, или булаву, отбитую им у турков. Момки Георгия стали просить монаха, чтобы он подарил им это сокровище, но тот был неупросим. Они обратились к Георгию, который без обиняков хотел взять силою завидную палицу. Тогда лихой инок выхватил саблю и, защищаясь, порубил Георгию лицо; за что тут же был изрублен момками. Из всей этой истории неоспоримо достоверно только то, что Георгий только имел шрам на лице, который, впрочем, другие приписывают неудавшемуся покушению убийцы, подосланного турками. Уверяют еще, что, покидая Сербию, перед сдачею Белграда туркам, Георгий зарыл где-то в землю, тайно ночью, большой бочонок с червонцами. Это также неизвестно достоверно; впрочем, не невозможно. Только справедливость требует сказать, что никто из современников и очевидцев, ни одна душа до сих пор не обвиняла Черного в обогащении на счет народа. Клад, покинутый Георгием в Сербии, еще никем не отыскан.

Но если б он когда и отыскался, то наверно можно полагать, что сокровищами его не много купишь поместьев в Валахии, не наводнишь банков в Вене…

– Каким образом Кара-Георгий покинул Сербию? Как потом воротился опять и нашел свою погибель?

Я жаждал узнать из верных источников трагически порванную развязку жизни Георгия: развязку до сих пор таинственную, покрытую глубоким мраком; канву, по которой свободно вышивают свои узоры – клевета и пристрастие! Но вечер сгущался над нами. С равнин Сирмии, от волн Савы дышало прохладою, опасною после раскаленного июльского дня. Время было ворочаться домой. Мы отправились назад по «кали-мейдану». У ворот мрачной, пустынной крепости едва виднелись тени грязных, оборванных турецких солдат. Город еще кипел жизнью. На площади, между княжеским «конаком», то есть дворцом, и новостроящеюся митрополитскою кафедральною церковью, гремела военная сербская музыка… Я расстался со своими собеседниками, пожав им крепко руки и сказавши: «До завтра».

Русская беседа. 1858. IV.

Часть вторая. Смесь. С. 19–50.

Черногорцы

Из воспоминаний путешественника

Свежее утро прекрасного майского дня разгоралось в знойный полдень, когда волны Рёки – так по преимуществу называется слив вод с восточного ската Черной Горы – вынесли нашу ладью на озеро Скадарское. Цепь скольев или мелких холмистых островков, столпившихся перед устьем принесшего нас потока, не дозволяла еще видеть во всей красе величественный водоем, могущий спорить дикою прелестью ландшафта с живописнейшими озерами швейцарских и тирольских Альп. Но с него веянуло внезапною прохладою; и весь экипаж нашего утлого судна – в духоте тесного ущелья, при однообразном плеске весел невольно начинавший дремать – встрепенулся, ожил…

– Вот и Блато! – сказали в один голос оба перяника, сидевшие на боках лодки, друг против друга.

Поэтическое имя перяников – по-нашему сказать бы пернатых, оперенных – придумано нынешним Владыкою для им же придуманной избранной дружины, в роде лейб-гвардии, составляющей в то же время его Двор, штаб, свиту, всё, что вам угодно, или лучше что угодно Владыке. Штат этой дружины положен в тридцать человек. Она набирается Владыкою из молодых людей, принадлежащих к сильнейшим и богатейшим семействам народа, в награду заслуг их отцов, или в залог их покорности устанавливаемому новому порядку вещей. Перяники получают роскошное жалованье, по сороку талеров в год, что на наши деньги составляет около двухсот рублей ассигнациями. За это они должны находиться постоянно на службе Владыки, лично при нем, и на всякого рода посылках; причем вменяется им в обязанность, для соответствия их придворному званию, одеваться сколько можно щеголеватее и пышнее. Впрочем, вне исправления своих должностных обязанностей, они не имеют никаких лишних прав, не пользуются никаким особым почетом в народе. Даже напротив: простой черногорец смотрит на них всегда косо и не опускает, при всяком случае, по крайней мере сквозь зубы, попрекнуть получаемыми даром цванцигами. Из этих-то избранников – львов Черной Горы, если можно так европейски выразиться – двое находились теперь при нас проводниками по указу Владыки.

– Да, Иво – Блато! – продолжал младший из них. – Стало, полпути до Цермницы. Мы скоро приедем.

Блатом по-сербски называется вообще всякое озеро. Черногорцы величают так исключительно озеро Скадарское.

– Скоро, Нико! Скоро, друг мой! – отвечал старший перяник шутливо. – Уж, верно скорее, чем ты доходишь до своей молодой жены с Цетиня, когда Владыка отпускает тебя на дом…

Младший перяник вспыхнул.

– Я тебе сто раз говорил, Иво, чтоб ты не заботился ни о моей жене, ни о ходьбе на дом. Я…

– Иво сам не знает, что говорит, – перервал тоненький голос, принадлежащий купцу из Скадара, который, совершив коммерческое путешествие по Черной Горе, возвращался теперь с нашей оказией на родину. Дом твой, Нико, далеко ли от Цетиня? В нынешние короткие ночи сколько раз ты обертывал легко взад и вперед, когда бывало уходишь украдкою, мимо владычней воли…

Голос купца иссяк на этом слове. В самое то время била его жестокая лихорадка, которую он, как сам сказывал, уже более двух месяцев таскал вместе со своими товарами по скалам черногорским. Внезапная пауза наполнилась хохотом веселого Иво. Нико задрожал от ярости.

– Отсюда до Цермницы три добрые часа при попутном ветре, – продолжал купец, переведши дух, не замечая вовсе немой сцены, в которую вмешался. – Вы, верно, здесь не бывали еще оба?

– Куда им сюда? – вскрикнул грубо кормчий нашей ладьи, старый седоусый черногорец, который до сих пор в пифагорическом безмолвии резал рулем сонные волны. – Тут не дорога ни в Котор, ни на Ластву. Тут ездят не пить и не гулять с швабою, а резаться с турчином.

Может быть, поток речей старого брюзги, как поток волн, внезапно прорвавшихся через плотину, разлился бы еще шире и шумнее. Но в эту минуту главный из наших спутников, командир сопровождавшего нас экипажа, который, растянувшись поперек лодки на самой ее середине, казался погруженным в глубокий сон, быстро перевернулся на бок, лицом к корме и, не открывши глаз, глухо кашлянул. При этом звуке, не принадлежащем ни к одной из восьми частей речи, но, вероятно, красноречивом для окружающих, беседа порвалась. Кормчий погрузился в прежнее безмолвие, по-видимому, совершенно спокойный; только лодка наша в то самое мгновение сильно покачнулась от крутого поворота вправо, поворота, которому не было ни причины, ни цели. Иво перестал хохотать и начал мешать воду зонтиком, который один из нас отдал ему на сохранение. Нико стал чистить свою трубку, хотя, впрочем, трубка была полна табаку и еще не раскурена.

Вы, верно, хотите знать, кто был он – этот человек, лежавший поперек нашей лодки, которого кашель имел такую могучую силу? Это был поп Вуколе Градчанин: так он называл нам сам себя, так называли его и все прочие черногорцы, не исключая гребцов нашей ладьи. В теократической республике Черной Горы попы, то есть священники, издавна составляют самую высшую, или лучше единственную аристократию, сколько по важности их духовного сана, столько или еще более по тому, что с этим саном обыкновенно соединяется достоинство старейшины племени, вождя на войне и судьи в мире.

Но поп Вуколе Градчанин был не просто только поп. В одном лице своем он совмещал все звания и чины, не только те, которые существовали на Черной Горе издревле, от прадедов, но и те, которые прокрались сюда недавно, вследствие последних реформ нынешнего Владыки. Поп Вуколе был кнезь своего племени, сердарь или губернатор своей нахии, капетан то есть один из главных начальников народной гвардии, наконец, сенатор то есть один из двенадцати членов Верховного владычного совета, Правительствующего сената Черногорского. Впрочем, вся эта громада титулов, одна по себе, не могла бы внушать такого глубокого и всеобщего уважения. При дворе Владыки мы видели старого попа Нико Чеклича, который носит титул капетана перяников, и с тем вместе есть главнокомандующий, так сказать фельдмаршал всей черногорской гвардии. И однако те же самые молокососы, которые теперь нас провожали, в его присутствии не только безбоязненно болтали о всякой всячине, но даже напевали, будто без умысла, язвительную народную песню про Чекличей, как они когда-то ходили брать у турок крепость Никшичь и воротились с таким же успехом и торжеством, как в нашей народной сказке пошехонцы, ходившие в Москву покупать Ивана-Великого.

Поп Вуколе был силен и страшен своими личными достоинствами. Еще в Цетине нам говорили об нем как об одном из первых юнаков Черной Горы. И действительно, самая наружность его возвещала богатыря, хоть сейчас в Илиаду. Никогда не забуду я того впечатления, которым он поразил меня при первом виде: гигантский рост; вся система мускулов вылитая как будто из меди; и это античное лицо, закопченное южным солнцем, грозное своим неподвижным спокойствием, выразительное отсутствием всякой игры выражения! Ему было уже под шестьдесят, если не более, но он был еще бодр и свеж; глаза его из-под седых бровей сверкали раскаленными угольями, свидетелями непотухающего пламени.

Кроме имени попа ничто не изобличало в нем духовного сана священника: по обычаю, издревле господствующему на Черной Горе, он одет был, как одеваются все черногорцы; даже не имел бороды, которую здесь носят только монашествующие, и то не все и не всегда. Зато силав или широкий пояс в роде патронташа, обыкновенно носимый черногорцами, был набит у него тяжелыми пистолетами в дорогой серебряной оправе; при бедре, в раззолоченных ножнах, мотался богатый канджар: все трофеи, сорванные с турков, вместе с их буйными головами.

Поп Вуколе родился на подоблачных скалах Черной Горы, в Катунской нахии, но он нарочно спустился вниз, на озеро Скадарское, чтобы ближе быть к врагам и видаться с ними чаще.

Ему дана парохия, то есть приход, на одном из лежавших пред нами островков. Здесь он жил и губил турков уже более тридцати лет. Впрочем, при всей дикости нрава и привычек, поп Вуколе не был враг новым идеям и мерам порядка, вводимого внутри Черной Горы нынешним Владыкою. Напротив, он был жаркий поборник их и строгий блюститель. За это Владыка, кроме сенаторства, утвердил его сердарем Речской нахии, в каковом звании он и сопровождал теперь нас по всему подведомственному ему пространству. Это ж, конечно, было причиною и того грозного неудовольствия, которое он сквозь мнимый сон обнаружил при грубой выходке кормчего, старого фрондера, очевидно, недовольного новым порядком вещей, который только придрался к перяникам, чтобы бросить злобный намек гораздо выше.

Карл-Людвиг Принц. Гавань на Скадарском озере, 1914 г.

Между тем тишина, воцарившаяся снова на лодке, была непродолжительна. Лихорадочный купец, который, свернувшись в клубок, ежился во глубине лодки, в ногах у кормчего, не видел и не примечал ничего. Он только слышал, что на слова, сказанные кормчим, не воспоследовало никакого ответа. Почему, считая, что этот ответ остался за ним, воспользовался первою минутою, когда зубы его перестали колотиться один об другой, чтобы продолжать порванную беседу.

– Не говори этого, Мато! – сказал он, обращая речь свою к кормчему. – Не говори, не гневи Бога. Ведь нынче уж не старые времена. Дай Боже милости Владыке, да здоровья попу Вуколю – теперь не встретишь турчина и здесь на Блате, до самого Скадара!

Услышав свое имя, поп Вуколе так же быстро перевернулся опять на прежний бок, спиной к корме, и так же недовольно кашлянул. Купец между тем продолжал разглагольствовать.

– Сказать правду, задали вы злодеям страху. Особливо с тех пор, как в прошлом году поп Вуколе пустил на дно две лодки, что шли с Скадара в Жабляк с пороховым зельем. Ведь больше сорока неверных сгинуло. То правда – привелось было нам грешным расплачиваться за собак: паша, в первых попыхах, грозил всех нас перерезать. Ну! Да милостив Бог и светый Петар: откупились казною. Дорого стало, а весело сердцу христианскому, что вот неверные псы не смеют сунуть носа в наше родимое Блато. Около Великой Недели миролаю из Жабляка надо было приехать к нашему паше в Скадар: что ж – не пошел водою, а потащился там через планину, где авось когда-нибудь свернет свою окаянную шею!

– Так ваш паша должен быть очень зол на попа Вуколя? – спросил Иво.

– Вот как зол, что я верно знаю – ста дукатов не пожалеет за его голову.

Поп Вуколе лежал неподвижно, как будто бы ничего не слыша, хотя, впрочем, не было никакого сомнения, что он всё слышал.

Лодка наша меж тем больше и больше выбиралась на простор озера, хотя мы и не отбивались далеко от берега. Два островка расступились вдруг перед нами и открыли широкую хрустальную перспективу, в конце которой, на крутом прибрежном холме рисовалась грозная твердыня. Это был Жабляк, турецкая крепость с постоянным многочисленным гарнизоном из регулярных солдат. На одном из островков, в расстоянии каких-нибудь двух-трех верст от противулежащей крепости, сбегали к самим волнам озера живописно раскиданные кучи, меж которыми одна повыше утвержденным на ней крестом показывала церковь. Это был остров Вранина, парохия и кнежина попа Вуколя.

Громкий залп ружьев раздался с берега Вранины, когда мы начали с нею выравниваться. Оба перяника отвечали тотчас выстрелами из своих ружьев: за ними последовали гребцы, не переставая гресть; потом и кормчий, не переставая править. Мы знали уже, что это был обычай черногорцев поздравлять взаимно друг друга.

– Вуколе! – закричал между тем Иво, смотря на берег. – Поп Вуколе! Кажется, там стоит твоя жена. Именно она. Я видал ее не раз в Цетине.

– Может быть, – сказал равнодушно поп Вуколе, не трогаясь с места и не открывая глаз.

– Она машет рукою; она делает знаки, чтоб мы пристали к берегу. Верно, ей тебя нужно.

– Да мне ее не нужно, – отвечал он тем же сухим голосом, сохраняя то же положение.

Лодка пронеслась мимо Вранины. Показался еще один маленький холмик, плавающий среди волн. На нем белелось одинокое здание, особой архитектуры, ни на что не похожее. Перед этим зданием суетился человек в черногорском простом костюме. Вдруг он, этот человек, исчез в облаке дыма. Через несколько секунд раздался пушечный выстрел.

– Да это пушка, то есть пушка по-нашему, по-русски, – сказал я. – Как она попала сюда?

Надобно сказать, что пушкою у черногорцев называется наше ружье. Пушку же нашу они зовут по-турецки – топ.

– Откуда? – подхватил один из гребцов. – Это из тех топов, которые наши украли у турков из Жабляка. Владыка построил здесь кулу, дал топ и поставил гарнизон против турчина.

– А как велик этот гарнизон?

– Два человека, – отвечал простодушно гребец. – Теперь, впрочем, остался только один. Другой отправился вчера в Цетине за хлебом.

Мы невольно переглянулись друг с другом, хотя уже привыкли не удивляться.

Островок, на котором находится эта любопытная твердыня – его назвали нам Лесандер – был уже последний. За ним открылось озеро во всю длину свою, простирающуюся верст на пятнадцать. В самом конце озера, там где оно выпускает из себя реку Бояну, текущую в море, белелись стены Скадара, резиденции паши, могущественного повелителя Албании, располагающего восемью-десятью тысячами солдат, находящегося в непрерывной войне с Черною Горою. И мы плыли здесь спокойно, бесстрашно – под прикрытием гарнизона из двух человек с одною украденною пушкою… Согласитесь, что тут было несколько поэзии!

Не успела прочиститься перед нами поверхность озера, как на ней запестрело множество лодок, ехавших к нам навстречу. Это были черногорцы, возвращавшиеся с устья речки Цермницы, где накануне был сейм, то есть базар. Каждая лодка, встречаясь с нами, салютовала нам, по крайней мере, одним выстрелом. Наши перяники, и даже гребцы, не жалели со своей стороны пороха. Даже больной купец выстрелил несколько раз из своего ружья дрожащими руками. В горах пробудилось громкое эхо, передававшееся из ущелья в ущелье грохочущими перекатами. Только молчали угрюмые башни Жабляка, темневшего тучевым пятном на веселом, безоблачном небе юга.

Вдруг одна лодка молчаливо выровнялась с нами. Она бежала с особенною быстротою. На ней из толпы простых черногорцев выдавался один ловкий и красивый молодец, очевидно, перяник. Наши Иво и Нико в один голос вскрикнули:

– Помози Боже!

И два выстрела полетели вслед за этим обыкновенным приветствием черногорцев.

– Помози Боже! – повторил мрачно перяник.

Но ответного выстрела не было.

– Что ж ты? – вскрикнул с живостью Иво. – Или нет у тебя пороху?

– Порох есть, да нет на душе радости.

– Как так?

– Джюро Пламенац вчера ночью сложил голову.

Иво и Нико испустили громкий крик. Гребцы выпустили из рук весла. Поп Вуколе вскочил с быстротою молнии, с яростью льва: рука его машинально схватилась за ружье.

– Джюро Пламенац? – вскричал он, сверкая дико глазами. – Джюро Пламенац? Как и где? Стойте!

– Да, поп Вуколе! – отвечал зловещий перяник, приказав приостановиться своей лодке. – Джюро Пламенац, твой крестный сын, храбрый юнак! Вчера ночью, на Сеоце, он столкнулся с пятью неверными. Двое из них пали. Но число сломило силу. Прежде чем наши, заслышав выстрел, успели приехать на помощь, разбойники уже сняли молодецкую голову. Еще один остался на месте. Двое остальных во мраке ночи спаслись бегством. Джюро кончил со славою. Вот три головы, которые мы везем за его голову Владыке.

И он поднял три мешка, сквозь которые сочилась еще кровь.

Несколько минут продолжалось угрюмое молчание. Встречный перяник махнул наконец рукою, и лодка с ужасными трофеями помчалась.

– Бедный Джюро! – сказал поп Вуколе после продолжительной паузы, голосом тихим, в котором изобличился глухой трепет чувства. – По крайней мере, он нашел теперь покой. Вечная ему память!

Он спустил курок своего ружья и долго смотрел на озеро, безмолвный, как будто преследуя свой выстрел. Прочие все дали также по выстрелу, провозглашая дружным хором:

– Вечная память!

– Нико! – сказал потом поп Вуколе, обращаясь к младшему перянику. – Ты умеешь петь. Завтра утром, в Болевичах, мы отпоем с тобой панихиду по покойнике.

– Аты, – примолвил он, обратясь к купцу из Скадара, – скажи ты, как приедешь, своему паше, чтобы он готовил еще десять голов за голову Пламенца.

Сказав эти слова, он опустился опять в лодку и принял прежнее положение. Но он не остался недвижимым по-прежнему. Длинные, жилистые руки его беспрестанно меняли место. Он хватался то за ружье, то за трубку, то даже за мою палку. Наконец, вероятно, устыдясь своего волнения, он приподнялся медленно, осмотрелся вокруг, взял с колен моих табачный кисет, не говоря ни слова, долго рассматривал его со вниманием; потом набил из него свою трубку, высек огня, закурил, и снова растянулся поперек лодки.

Гребцы уже гребли. Иво обратился к кормчему:

– Ты бы, Мато, спел нам песенку про Джюро?

Мато не отвечал ничего. Но через несколько минут затянул дрожащим, прерывистым голосом:

Све у славу Бога истинога,

И у здравлье Царя московскога,

И нашего Владыка светога…

Так обыкновенно начинаются все героические песни черногорцев.

* * *

Прекрасен уголок, который черногорцы называют Цермницей. Это самый нижний и вместе самый южный уступ их заоблачного гнезда. Здесь суровость горной атмосферы смягчается; студеная мгла, отрясаемая ледяною маковкою Ловчина, достигает сюда теплыми дождями или освежительной росой; нет свирепой боры, нет и удушительного широкко затем, что море, из-за которого приносится это тлетворное дыхание тропиков, всё еще отгорожено высокими планинами. Измученные смертным однообразием голого камня, из которого сгромождена Черная Гора, вы с неописанным наслаждением встретите здесь снова всю роскошную растительность юга: янтарь и пурпур винограда, золото апельсинов, сизые кудри маслин, атласную зелень широколиственных смоковниц. Нынешний Владыка недаром в своих стихотворениях называет Цермницу черногорской Италией!

День склонялся к вечеру. Мы давно уже были в пристани, на ночлеге, отведенном нам, по приказанию Владыки, в доме попа Иока, главаря племени Болевичей в нахии Цермнической. Не столько плаванье, сколько путешествие пешком с берегов озера до назначенного нам приюта, изнурило нас донельзя. Более часа надо было карабкаться вверх по крутизнам, через потоки, лепясь нередко по узкой стежке вскрай глубоких обрывов. К истощению наших сил и терпения, в самое это время набежала горная, пролетная тучка, которая тем не менее в несколько секунд окатила нас с головы до ног, как из ведра. Это на несколько времени подавило в нас всякое любопытство, всякое внимание к природе и к людям. По прибытии на привал главная и единственная потребность наша состояла в том, чтобы отдохнуть и обсушиться.

Хозяин дома, в который нас привели, был, как я уже сказал, поп Иоко, из фамилии Пламенцев, многочисленнейшей и могущественнейшей в племени Болевичей на Цермнице. Сам он был могущественнейший и богатейший из своей фамилии. Вообще вся нахия Цермничская отличается духом особенной беспокойной живости, и с тем вместе особенной вспыльчивостью, сварливостью, непокорностью. Составляя самый крайний клин Черной Горы на юго-восток, стиснутый с одной стороны турецкою Албанией), с другой австрийским, некогда венецианским Приморьем, она долго не принадлежала к теократическому союзу черногорцев, была сама по себе, уединенным гнездом кровников – живописное сербское слово, происходящее от крови – то врагов, то друзей всем своим соседям, без различия языка и веры.

По соединении с Черною Горою, которое, особенно в отношении к восточной половине нахии, случилось весьма недавно, цермничане остались мятежнейшею частью вообще не отличающегося кротостью черногорского народа. Чаще всех они подвергались проклятию старого Владыки, то есть дяди нынешнего, который более любил действовать духовным, чем мирским оружием. Нынешний Владыка встретил в них самую сильную и опасную оппозицию при своих реформах.

Главой этой оппозиции был поп Иоко Пламенац. Он отвергал упорно все нововведения, особенно самое важное из них – денежную подать. «Если платить дань, – витийствововал он перед народом, – то за что мы ежедневно режемся с турками? Станем давать харачь паше в Скадар: так по крайней мере будем спать покойно!».

Был даже слух, что поп Иоко охотнее соглашался передать себя и всю Цермницу в подданство Австрии, обещавшей ему богатый пансион, чем вносить, впрочем, самую ничтожную подать в казну Владыки. Трудно было справиться силою с этим черногорским Мирабо. Его умаслили кое-как разными ласками, милостями, подарками. Младший брат демагога, Марко Пламенац, пожалован в сенаторы, и с тем вместе сделан сердарем Цермничской нахии. Из политической предосторожности за попом Иоком осталось только звание капетана. Но зато его осьмилетнему сыну Владыка обручил свою четырехлетнюю племянницу! По этой-то почти родственной связи, повелено было вести нас прямо в дом попа Иока: сколько для того, чтобы тем оказать ему уважительное предпочтение, столько и для-ради того, что на Черной Горе, несмотря на патриархальность нравов, за гостеприимство обыкновенно платится, и платится довольно дорого.

Сила и богатство попа Иока обнаруживались ярко самым его жилищем. Это было здание едва ли не великолепнейшее на всей Черной Горе, разумеется, после дворца Владыки: по крайней мере, мы ничего великолепнее не видали. Оно состояло из четырех этажей, каждый в одну довольно просторную комнату. Третий из них, составляющий бельэтаж, был омеблирован кроватью, убранною по-немецки, двумя деревянными стульями со спинками, лакированным столиком, зеркалом в крашеной раме и даже несколькими по стенам гравюрами австрийско-лубочной работы, изображающими сербских героев: князя Лазаря, Богдана Юговича, Марка Кралевича, и т. п. Я предоставил это святилище роскоши одному из нас, имевшему наиболее нужды в покое, а сам, со всею свитою наших проводников, считавших обязанностью этикета не оставлять нас ни на минуту, поднялся в самый верхний этаж, находившийся просто под крышкою дома. Там нашел я также кровать, на которую и повергся тотчас. Ассистенты наши, то есть старые приятели Иво и Нико и сам грозный поп Вуколе, расположились на длинной скамье, стоявшей перед огромным столом. К ним присоединились еще многие новые собеседники из Цермничан, пришедшие поздравить нас с благополучным прибытием. Все они закурили свои трубки и, не обращая особого внимания на меня, начали толковать меж собою.

Мы были гости незванные и нежданные. Оказалось еще, что на этот раз мы пожаловали вовсе не в пору. Хозяина не было дома. Еще накануне он вызван был австрийскою комиссиею, которая в то самое время приводила к окончанию давнишний спор между Черною Горою и Австрийскою Империею о взаимных границах. Вместо его явился хозяйничать брат, сердарь и сенатор Марко. Это хозяйничанье состояло в том, что он сел вместе с прочею братиею, закурил трубку, принял живое участие в беседе и только по временам обращался ко мне с вопросом: не угодно ли мне ракии или кавы, то есть водки или кофе?

Сначала я имел было намерение соснуть, чтобы возобновить истощенные силы. Но вскоре увидел, что это было решительно невозможно. Окружившие меня собеседники разглагольствовали, спорили, шумели безо всяких церемоний. Речь началась с животрепещущей новости, с погибели Джюра Пламенца, который принадлежал к одной фамилии с хозяином дома и с сенатором Марком. Впрочем, Марко не показал такого горячего участия в покойнике, как поп Вуколе. Рассказали две или три вариации его печальной истории, которые на этот раз и поп Вуколе слушал совершенно хладнокровно, только с глубоким вниманием. Затем разговор начал переходить из материи в материю. Рассуждали о границе с австрийцами, о нечестности каторских купцов, о смерти Измаил-Бега, о жалованье капетанам и перяникам, о переговорах с Герцеговинским пашою, о верном лекарстве от грозницы, то есть лихорадки, и прочая, и прочая… Ну точь-в-точь, как наши политики английских клубов, только лишь свободнее, шумнее и, кажется, в своем роде толковитее! Так прошло часа два или более. Наконец, к счастью, раздался под окнами визг гусли и с нею голос, кажется, бывшего нашего кормчего. Говоруны смолкли, и один за другим отправились вниз слушать певца. Остались только сенатор Марко и поп Вуколе. Я приподнялся со своего ложа, чтоб взглянуть на Божий свет сквозь единственное окно, в котором была рама, но не было стекол.

– Ты не спишь, господине, – сказал мне сенатор Марко. – Не угодно ли ракии или кавы?

Сказать правду, мне угодно было чего-нибудь посущественнее, именно поесть бы что-нибудь: у нас не было во рту ничего во весь день с раннего утра.

– Благодарствую, – отвечал я. – Дождемся до ужина.

– Я приказал заколоть для вас две курицы, – продолжал Марко, угадывая мою тайную мысль. – У брата повар немац: он приготовит их на-чудо. Жаль еще, что вы попали к нам в такое безвременье.

– Да, конечно, – отмолвил я. – У вас теперь семейное горе. Покойник Джюро был ваш родственник.

– О! Не оттого, – возразил Марко, – а оттого, что дом без хозяина. За Джюра мы отомстим, а жалеть об нем нечего. Ведь он был проклятый!

– Как проклятый? – спросил я с удивлением.

Но поп Вуколе перебил мой вопрос, сказав сухо:

– Ты врешь, Марко!

– Я вру? Да ты сам знаешь…

– Знаю я, что знаю. Если бы Джюро умер под клятвою, стал ли бы я петь по нем панихиду?

– А ты разве пел?

– Отпою завтра. Джюро был под клятвою, как и все вы: да его развязал тот же, кто и связал – сам светый Петар, да му е милость!

– Развязал-то, может быть, и развязал; да, видно, не совсем! Отчего же бедняга мыкал жизнь свою так, что глядеть было тошно? Ведь он шатался по свету, словно упырь; не знал покою ни днем, ни ночью, ни дома, ни на чужбине. То пустится в богомолье. Уж где он не был! И на Студенице, и в Дечанах, и на Святой Горе, только что не в Ерусалиме. А что вымолил? Стало, Бог молитв не принимал! – То пушку на рамо, да против турчина. Лезет, бывало, на смерть, а смерть от него! Слава Богу, что наконец прибрал!

– За-Бога, Марко! – сказал поп Вуколе, возвысив голос. – Ты лепечешь, как сорока, а еще сенатор! Будто ты не знаешь, какая тому была причина? С кем случалась такая напасть, как с Джюро? Ты меня рассердишь!

Любопытство мое возбудилось в высшей степени.

– Сделайте милость, – сказал я, – расскажите мне историю бедного Джюро. Что с ним такое случилось? Пожалуйста, расскажите, если это вам не в тягость.

Марко взглянул на попа Вуколе.

– Вот он расскажет. Он знает лучше.

– Нет, рассказывай ты, – отвечал поп Вуколе. – У тебя язык длиннее. Только, смотри, не заговаривайся.

– Пожалуйста, господине Марко, – повторил я, чувствуя, что от него скорее дождешься рассказа, чем от его сурового собеседника.

– Хорошо, я расскажу, – сказал Марко, – расскажу, как знаю и как умею! Вот видишь ли, господине мой драгий: это было назад тому лет пятнадцать, или около – когда мы при старом Владыке были еще на всей своей воле…

– Когда не было еще суда и правды, – прервал поп Вуколе с прежним хладнокровием.

– Ну да – так – по-твоему: до суда и правды. То-то было время, господине, дивное время! Такого времени уж не воротится! В это-то время – а ты знаешь, господине, что такое по- нашему бсвета?..

– Знаю, – отвечал я.

Осветою называется у черногорцев кровавая месть за кровь, передаваемая из рода в род, семействами и целыми племенами; то же, что вендетта у корсиканцев.

– Хорошо, что знаешь, – продолжал Марко. – Теперь посмотри в окно. Видишь там, насупротив, через речку – кучи и церковь. Это племя нашей нахии, которое называется Сбтоничи. Вот между этим племенем и нашим, то есть Болевичами, в то время, о котором я говорю, была старинная, непокойная освета. Уж то-то бывало тешимся – то мы, то они, как случится! В иной раз мы нагрянем к ним в гости: жги! пали! руби! Нет милости ни старому, ни малому. Такой, знаешь, закон, что мужское будь хоть грудной ребенок, хоть старик во сто лет – коси, да и только: женского лишь не смей трогать. Глядишь, они жалуют отблагодарить за посещение: опять та же история! Сколько раз, бывало, сиживали мы здесь, вот именно здесь, в этой каморе! Сидим, да отстреливаемся в эти щели – видишь ты их?

Я огляделся кругом и увидел в стенах множество дыр, которых прежде не заметил. На некоторых из них еще виднелись следы густой копоти, без сомнения, от пороха.

– А за что началась меж вами такая непримиримая вражда? – спросил я. – Кто был первый виновник?

– Бог про то знает, – отвечал Марко. – Я не знаю. Не знал и отец покойник. Думаю – знал ли полно дед? – Это началось давно, очень давно. Был я еще момчич, когда старый Владыка при какой-то напасти, кажется, как Француз заратил Приморье и задумывал пробраться в наши горы – так, я говорю, старый Владыка начал уговаривать нас, чтоб мы, ради общего врага, бросили нашу вражду, рассудились бы полюбовно, кто кому должен, да и покончили б вечным побратимством. Послушались Владыки, собрали кметей, стали допытываться. Что ж ты думаешь? И тогда уж никто не знал, из-за чего взялась освета! Только один старый старик, больше ста лет от роду, вспомнил, что слыхал от отца, будто был вот какой случай: девойка наша, из Болевичей, ходила зачем-то на Будву, Будва тогда еще была за Млетчанами; вот и обидь ее какой-то латин недобрым словом, а тут случился момак из Сотоничей, да не заступился; пришла домой девойка и ну куковать и на латина и на Сотонича; отец ли, брат ли, схватил пушку, да на освету; на дороге попался первый Сотонич – паф! вот и пошла потеха! – Оно, может быть, точно так было, да никто не поверил. По закону надо, чтобы присягнули двенадцать свидетелей, что всё было так, а тут старик был один, да и тот отнекивался от присяги: я, говорит, сам не видал, а, помнится, слышал! Так дело и осталось нерешенным! – Чтоб угодить Владыке, взяли веру, то есть замирились на время. Пошли вместе на француза. Заратили всю Боку: воротились назад, и опять за прежнее. При первом случае мы вспомнили, что Сотоничи остались нам должны головою. Там мы им опять задолжали. То мы им, то они нам! Чудное было время, господине! Ей! чудное – тако ми светога Василия под Острогом!

– Ну, а Джюро? – сказал я, прерывая восторженные воспоминания сенатора.

– Джюро был славный момак, красота нашего рода и племени. Ему было уж лет двадцать – так, кажется! Ты лучше это знаешь, поп Вуколе; ты ведь крестил его…

– Он родился, – отвечал поп Вуколе, – когда мы были под Дубровником с русскими. Отец его, мой побратим, пал возле меня, пробитый навылет французскою пулею. Я взял всё, что было при нем, и, когда мы воротились домой, пошел ко вдове отнести печальную весть и наследство. Подхожу к хижине: бедняжка, ничего не ведая, идет, распевая песни, с горы с тяжелой вязанкой дров, да несет в переднике ребенка, которого только что успела родить там, на горе. Мне стадо жаль момчича, родившегося уже сиротою. Я окрестил его и тут же взял себе за сына.

И поп Вуколе глубоко затянулся из своей трубки, как будто вознаграждая себя за такую длинную речь.

– Да, лет двадцать было ему тогда, – продолжал Марко. – Молодец собою: пригож, статен, словно девойка, и храбр, как лев. В нашем племени уже были проложены две или три песни про его подвиги против турчина.

– Знал и книгу учить, – примолвил поп Вуколе опять, увлекаясь невольною разговорчивостью, – да знал не хуже архимандрита Петрония. Всякой дар дался ему от Бога.

Учить книгу называется у черногорцев – уметь читать.

– Старый Владыка был упрям, – продолжал Марко. – Бывало, что задумает, так потихоньку, полегоньку, а на своем поставит.

Надоели ему наши потехи. Вот однажды в большой светач, кажется, о Спасове Дне, когда народ со всех сторон собрался на Цетине на литию, Владыка поднял крест, да и заклял всех кровников, особенно наши оба племени: «Будь, – сказал, – анатема – проклет, кто станет продолжать освету, кто порушит мир и братство!». – Старики наши подумали, погадали и решили опять взять веру на бессрочное время. Да ненадолго! В Сотоничах, у главаря Секиры, была дочь Стана, лепота-девойка! Она приглянулась нашему Джюро. Момак был в порах: зачем не жениться? Послали сватов чутурою. Поп Вуколе сам, кажется, ходил кумом.

Поп Вуколе кивнул головой, в знак подтверждения.

– Что ж, господине мой ласковый? Старый Секира отказал наотрез, да еще с бесчестьем. Его род с нашим родом были самые лютые враги. «Не бывать, – сказал, – моей дочери за безкучником и безобразником, от зла отца, от горей майки!» – Взъярился Джюро, да и у всех Пламенцев закипела кровь.

Обида тяжкая всему роду! Положили силою увести девойку. Вот в одну ночь пять отважных момков, все Пламенцы, вместе с Джюро нагрянули на Сотоничи. Старый Секира почуял волков в своей овчарне; проснулся, да и уснул опять так, что уж не пробуждался; его зарубил один из момков, когда он кинулся отнимать Стану у Джюра. Брату девойки подстрелили ногу, и он остался на пороге дома, облитый кровью. Между тем всё соседство проснулось, кинулось в погоню. Удальцы пустились к устью Цермницы, где я и поп Вуколе поджидали с лодкою. Пули свистали уже над нашими головами. Но юнаки успели впрыгнуть в лодку, не выпустив добычи. Ударили в весла. Лодка пристала к Вранине, там, где ты, верно, видел развалины старого монастыря. Тут поп Вуколе тотчас же обвенчал своего крестника на Стане. Как нарочно пригодилась церковь, которую он только что направил.

– Эту церковь, – сказал поп Вуколе, – мы освятили накануне, с большою церемониею. Джюро был при мне дьяком и пел молитвы так умилительно, так сладкогласно. Я думаю, старые монахи так не певали. А говорят, были мастера, и было их много. До разорения монастырь был диво, красота. Восемь звонов висело на одном звоннике.

Он затянулся опять. Марко продолжал:

– Ну, какая же тревога поднялась на другой день! Опять пожары, стрельба, резанье! Владыка приехал скоро сам, чтобы наладить мир. В нашей церкви, вот что возле дома, он проклял зачинщиков смуты, не называя по имени. Однако известно, зачинщик был один Джюро…

– Не Джюро, а старый Секира, – возразил поп Вуколе. – За то он и издох, как пес, без покаяния. Джюро покаялся, и Владыка простил его: при мне допустил ко кресту и окропил водицею.

– Будь по-твоему, – отвечал Марко, – тебе лучше знать; мы знаем только, что Владыке удалось опять кое-как усмирить народ. Но в сердцах не было миру. Всё было до первого случая! Вот, однако, прошло года два в покое. Стана родила Джюру прекрасное дитя, мальчика. На крестинах брат Станы, который остался жив, только без ноги, в первый раз пришел в кучу к зятю. Они побратимились и покумились: то-то было веселья! Скоро после того турчин зашевелился, там на Мораче. Собралась и у нас стая юнаков: Джюро был, разумеется, первый. Славно погуляли они там, около Подгорицы и Спужа. Наконец, воротились домой с торжеством и богатой добычею. Надо ж было случиться, что в тот день, как им прийти, овцы бедной нашей вдовы, Мары Кыршкапины, забрались в винограды попа Мияйла в Сотоничах. Поп забрал овец и не хотел выдать без выкупа; а у Мары не было карантана за душой. Бедняжка начала жалобно куковать, рвать на себе волосы, кататься по земле – ну как делают обыкновенно жены, когда в беде. Наши юнаки встретили ее в таком виде там, внизу. Ретивое не утерпело. Они кинулись тотчас отобрать у хищника имущество вдовы. Это было около полудня, в самый жар. Поп Мияйло отдыхал под деревом, перед своей кучей. Жена его первая увидела вооруженную толпу, карабкавшуюся на утес, где стояла куча. Она закричала громко. Мияйло вскочил, увидел красные фесы меж кустов, и выстрелил так удачно, что Дано Пламенац, тоже наш родич, друг и побратим Джюра, пал бездыханный у его ног. Джюро обезумел от ярости, бешенство овладело всею толпою. Поп Мияйло, видя, что он один против целой дружины, пустился наутек. Юнаки кинулись в кучу. Там были только женщины, испускавшие крики отчаяния. Вот выскочил назад из кучи, кажется, Симо Берлин, с маленьким ребенком.

– Мужское! – вопил он в неистовстве, махая жалким твореньицем.

Джюро всё еще стоял возле трупа с помутившимися очами. Он увидел ребенка, выхватил его из рук Сима и бросил вниз с утеса. В ту ж самую минуту выбежала из той же кучи женщина, испуская дикие вопли, с растрепанными волосами. Это была Стана, жена Джюрова. Поп Мияйло был ей родной дядя по матери. Она пришла к нему утром того дня, и с ребенком – так, в гости. Джюро узнал ее. Но она его не видала: она видела только, как ребенок ее полетел стремглав вниз – и сама ринулась за ним в глубокую пропасть, усеянную острыми каменьями… К вечеру юнаки пришли домой, пригнавши с собой всех овец Мары. Джюро не пришел с ними. Он и не приходил совсем в Болевичи: по крайней мере, мы никогда его здесь не видали.

С тех пор куча его стоит пуста. Никто не входил в нее. Говорят, однако, что иногда по ночам слышны были в ней какие-то дикие стоны…

При этих словах с лестницы, ведущей к нам на вышку, высунулась усатая рожа, вся запачканная сажею, прикрытая каким-то дурацким колпаком.

– Марко! – произнес призрак ломаным сербским языком. – Что прикажешь делать с курами? Они убиты и ощипаны.

– Это вам для ужина, – сказал Марко, приподнимаясь со своего места. – Вот наш повар немац! Славный повар! Я сейчас пойду распорядиться. А между тем не угодно ли ракии или кавы?

Я отказался безмолвно.

Марко пошел по лестнице вниз. Со мной остался один поп Вуколе, который, также безмолвный, продолжал курить свою трубку. История кончилась. Верно, нечего было больше прибавить.

Я подошел к окошку. Там внизу, на небольшой полянке, собралось множество момков и девоек. День был праздничный. Унылый напев гусли давно уже смолк. Девойки кружились в пестром, веселом коле, распевая под звонкие переливы свирели:

– Не стой, драги, код мене:

Сад су люди джаволи,

О свачему говоре,

Но найвише о нама,

Да се двое любимо…

Утренняя заря. Альманах на 1842 год,

изданный В. Владиславлевым. СПб.:

Тип. III отд. собственной Е.И.В.

канцелярии, 1842. С. 209–254

Из Парижа в Усть-Сысольск на дороге к небу

Послесловие редактора

О Николае Ивановиче Надеждине (1804–1856) в настоящее время знают только специалисты – исследователи отечественной филологии второй четверти XIX века, и наша книга – попытка вернуть это славное имя в более широкий контекст отечественной культуры.

Эрудиция Надеждина, его литературный дар, научная проницательность, новаторство, общественный пыл, живое религиозное чувство и многое другое не могут не удивлять. Как удивляет и забвение этого удивительного человека.

В чем тут причина? Быть может, круг его интересов был слишком широк и поэтому он не нашел верных последователей, продолжателей его разнообразных дел, квалифицированных биографов? В самом деле, Надеждин – журналист, издатель, литературовед, философ, театральный и музыкальный критик, поэт, переводчик, искусствовед, историк, археолог, эстетик, философ, этнограф, лингвист, географ – и это неполный его профессиональный список. Причем в каждой этой сфере он сделал нечто оригинальное и примечательное.

Кроме того, Надеждин по праву считается основателем ряда научных дисциплин, как, к примеру, русской философской эстетики. В целом не будет преувеличением сказать, что он был самым энциклопедически многосторонним ученым в России той эпохи. П. Савельев, публикатор его посмертной «Автобиографии», писал так: «Одних напечатанных уже сочинений его достаточно было бы для известности нескольких ученых: по разносторонности они представляются как бы трудами целого факультета»[265].

Некоторые его грани все-таки получили у потомков достойное освещение, и это – уже упомянутая эстетическая мысль Надеждина, а также его литературоведение.

В 1972 г. Юрий Владимирович Манн (1929–2022) подготовил образцовый сборник статей Надеждина с названием «Литературная критика. Эстетика» (М., 1972). Свое емкое предисловие Юрий Владимирович предварил обширной цитатой из Чернышевского – повторим ее и мы: «Когда исполнится высказанное многими желание, чтобы издано было полное собрание сочинений Надеждина, почти каждый из наших ученых, чем бы ни занимался, он найдет, что многие важные вопросы его специальной науки лучше, нежели кем-нибудь у нас, объяснены Надеждиным, и будет изучать его труды…»[266].

По сути дела книга, собранная Манном, и стала первым собранием сочинений Надеждина, пусть и в специфической, ограниченной сфере. На момент издания этого тома прошло более века после кончины его автора…

Следующим важным шагом в деле рецепции научного наследия Надеждина стали труды Захара Абрамовича Каменского (1915–1999). Венец этой работы, почти 1000-страничный сборник – «Эстетика» и «Философия» (два тома в одной книге; СПб., 2000) – был опубликован уже после кончины Каменского[267].

Наконец, укажем еще на одну ценную недавнюю републикацию – очерк Надеждина «О происхождении, существовании и падении итальянских торговых поселений в Тавриде» (1828)[268]. Это новаторское исследование юного историка (ему было 24 года) стало важным, но затем забытым этапом в крымоведении, а переиздал его литературовед, крымчанин Евгений Иванович Нечепорук (1937–2002). В своем предисловии он писал: «О том, что жизнь Надеждина была связана в течение ряда лет с Югом России, в том числе Крымом, никто не вспоминает – по совершенно непостижимым причинам. Даже те, кто пишут об итальянцах, преимущественно генуэзцах в Крыму, пишут так, будто ничего не знают о существовании большой работы Надеждина на эту тему»[269].

Закончил Е.И. Нечепорук свою преамбулу следующими словами: «Работы Н.И. Надеждина по русской истории, в том числе по истории Юга России и Крыма, остаются до сих пор “вещью в себе”.Опубликованные в труднодоступных изданиях, они после смерти ученого никем так и не были собраны воедино и не стали достоянием нации, хотя, без каких-либо сомнений, заслужили этого. Надеждина – историка, этнографа, знатока России предстоит открыть заново, – тогда возродится одна из значительных страниц русской духовности. В том, что найдутся люди, которые это сделают, – подобно тому, как в 1970-е годы был открыт Надеждин, литературный критик и философ-эстетик, – нет никаких сомнений»[270].

Этот призыв как будто услышали Александр Николаевич Стрижев и Маргарита Анатольевна Бирюкова, авторы портала «Библио-Бюро Стрижева-Бирюковой»: в 2010-е гг. они разыскали, сканировали, оцифровали и выложили в Сети более 60-ти произведений Н.И. Надеждина, включая такие его значительные работы по русской истории, как «Пустынь Преподобного Нила»; «Новороссийские степи»; «Русские путешественники к Св. местам»; «О первобытных народах в России»; «О Русских народных мифах и сагах»; «Северо-Западный Край Империи»;

«О важности исследований Новороссии»; «Прогулка по Бессарабии»; «Великий Устюг»; «Вологодская губерния» и проч.[271]Наряду с этим они выложили такие фундаментальные религиоведческие монографии, как «Вселенские Соборы» и «Восточная Кафолическая Церковь»[272].

Именно М.А. Бирюкова предложила взять из сочинений Надеждина для серии «Россия – Италия» издательства «Алетейя» его «итальянские» тексты. Среди них выделяется большая новелла про Борромейские острова (проиллюстрированная, кстати, Тарасом Шевченко), – вставка, не связанная с сюжетом, в повесть Надеждина «Сила воли» (1841), о пережитой им любовной драме с Елизаветой Васильевной Сухово-Кобылиной, в будущем писательницей Евгенией Тур[273]. Другой итальянский очерк, о преподобном Ниле, греко-италийском подвижнике еще неразделенной Церкви, предвосхищает современные поиски православных соотечественников, обживающих Зарубежье и ищущих там ориентиры веры (в их числе – святые Женевьева Парижская, Патрик Ирландский, Эгидий-отшельник). Однако для полноценного сборника итальянских текстов оказалось недостаточно…

Вместе с тем, крепла идея предоставить Надеждина современной читающей публике как беллетриста. Эта грань его дарований осталась совсем не востребованной, а ведь любой, взявший в руки наш том, сразу оценит незаурядное литературное мастерство Николая Ивановича.

Для нашей цели мы избрали очерки Надеждина-путешественника, тот жанр, который в последние годы получил название травелога. В этих текстах прекрасно выражены разные грани его гения – чисто литературные описания тут густо перемешаны с фрагментами научного характера[274].

Открывает наш сборник вояж Надеждина в Париж – вожделенная цель интеллектуалов той эпохи, причем вторая часть данного французского травелога – эта компетентная панорама тогдашней французской словесности, и она могла бы органично войти в состав тома с литературной критикой, изданного Ю.В. Манном в 1972 г.

Нашего современника, знакомого с драматической жизнью Николая Ивановича, не может не поразить следующий пассаж из этого текста: «Бельфор – городок прекрасный, с отличным обществом из офицеров, занимающих крепость, городок почти швейцарский, <…> не больше, как в трехстах верстах от Парижа, следовательно, не какой-нибудь наш Устьсысольск»[275]. Дело в том, что автор этих строк, в том же 1836 г., когда вышел очерк, был отправлен в ссылку именно в Усть-Сысольск (таково современное написание)!

Это произошло после того, как Надеждин предоставил страницы своего журнала «Телескоп» знаменитым «Философическим письмам» П.Я. Чаадаева. «Письма» вызвали сильный резонанс – известна резолюция Николая I: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной есть смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного: это мы узнаем непременно, но не извинительны ни редактор журнала, ни цензор. Велите сейчас журнал запретить, обоих виновных отрешить от должности и вытребовать сюда к ответу»[276]. В итоге журнал прекратил свое существование, а с его редактором случилась, по его собственным словам «катастрофа»: он был уволен из университета и выслан из Москвы.

Грустно теперь читать бодрое примечание Надеждина к подзаголовку своего французского очерка, – «Выдержки из дорожных впечатлений»: «Под этим заглавием я намерен помещать в “Телескопе" впечатления, привезенные мной из поездки за границу». В том роковом для него 1836-м году, он успел, кроме «Впечатлений Парижа», лишь дать свое «Путешествие по Рейну» (которое мы тоже публикуем).

После двухлетней ссылки Надеждина «простили», но к публицистике он уже не вернулся, свои дарования целиком направил в научную и административную сферу. Первые годы после Усть-Сысольска (и Вологды) он жил в Одессе, сотрудничая с «Одесским обществом истории и древностей», потом переехал в Петербург, будучи принятым на службу в Министерство внутренних дел.

Министр Л.А. Перовский по достоинству оценил знания и способности Надеждина и в 1843 г. назначил его редактором «Журнала Министерства внутренних дел». Продолжились и его европейские вояжи, о чем свидетельствуют публикуемые нами тексты. При этом очевидны смещения приоритетов Надеждина: теперь его интересы обращены более к славянскому миру, нежели к Западной Европе, и он опять-таки становится одним из предтеч современного славяноведения. Он много и глубоко пишет на другие темы, разрабатывая лингвистику, этнографию, археологию, географию, фольклористику. Добросовестная служба в Министерстве увенчивается чином действительного статского советника.

На всей позднейшей деятельности Надеждина парадоксальным, но характерным для России образом отразился тот 1836-й год. Об этом он сам писал так: «Совершившаяся со мной катастрофа дала мне совсем другое направление. Теперь я решительно живу в прошедшем… Я поучаюсь исключительно в летах древних мысли и веры – веры в особенности! Для меня высшая история человечества сосредоточивается в истории религии, в истории церкви. Все наши бедствия, и личные и общественные, – происходят от охлаждения религиозного энтузиазма, от пресмыкательства по земле, от преступного забвения о том, что наша жизнь есть приготовление к небу»[277].

Руководствуясь этим, для заголовка своего послесловия я взял эту его мысль о жизненном пути как о «приготовлении к небу», а для общего названия нового сборника – одно из прекрасных выражений Николая Ивановича, его эпитет «Искры Божьего света» – он обращал его и к природе, и к человечеству.

Михаил Талалай

Милан,

ноябрь 2024 г.

Дополнение соредактора

В период с 2013 по 2018 гг. мы с А.Н. Стрижевым (1934–2022) работали над составлением библиографии Н.И. Надеждина и литературы о нем, разыскивая в библиотеках его тексты по указаниям, полученным из разных источников. Идеологом и инициатором этой работы был, конечно, Александр Николаевич, известный писатель-патриот, православный историк-публицист и просветитель[278], к тому времени открывший современным читателям заново многих незаслуженно забытых русских писателей, мыслителей, художников, автор-составитель целого ряда библиографических исследований.

Именно Александр Николаевич впервые «познакомил» меня с Надеждиным, объяснив важность его трудов как для России, так и для всего мира. Сам Александр Николаевич, с больными ногами, в это время не мог уже ходить по библиотекам – он работал с добытыми текстами дома, внимательно их прочитывал, анализировал, делал выписки, всё больше и больше восхищаясь широтой мысли Н.И. Надеждина, масштабом совершенных им трудов, не утративших своей значимости и сегодня, несмотря на прошедшие почти два столетия со времени их написания. Решено было публиковать вновь «обретённые» тексты Надеждина на нашей страничке в интернете «Библио-Бюро Стрижева-Бирюковой», упомянутой выше М.Г. Талалаем; кроме того, ряд статей-монографий Н.И. Надеждина был размещен и на сайте «Русское воскресение» (voskres.ru) благодаря поддержке главного редактора портала, С.И. Котькало.

На мою долю выпало: «бегать» по библиотекам, заниматься подготовкой текстов Надеждина – переводить их в современную орфографию, а также заносить все найденные материалы в составляемую библиографию в хронологическом порядке. В 2018 г. «Материалы к библиографии» Н.И. Надеждина были опубликованы в «Литературоведческом журнале» ИНИОН РАН (№ 43)[279].

Замечу также, что в рамки данного тома мы включили далеко не все тексты Н.И. Надеждина, связанные с его заграничными путешествиями по Европе. Дополнить настоящий сборник могли бы его труды, связанные со специальными исследованиями, разысканиями и наблюдениями на местах: «Род Княжевичей»[280] (Одесса, 1842), «Отчет о путешествии, совершенном в 1840 и 1841 годах по Южно-Славянским землям. (Читан в торжественном собрании Общества 22 марта 1842 г.)»[281], «О заграничных раскольниках (Надеждина. 1846)»[282].

Маргарита Бирюкова

Москва,

ноябрь 2024 г.

Примечания

1

Под этим заглавием я намерен помещать в «Телескопе» впечатления, привезенные мной из поездки за границу. Предуведомляю читателей, что это не более, как впечатления, собранные на лету, во время прогулки неофициальной, бесцельной. Я путешествовал без всяких особенных намерений, ученых или промышленных. Что представлялось мне, замечал просто, как видел, как чувствовал. Может быть, в этих впечатлениях, читатели не найдут ничего нового, поучительного. Но я знаю по себе, как, бывало, простой рассказ, простое воспоминание увлекало мое любопытство туда, где я не был, к тому, чего не видал я. И если в тех, которые сами бывали в местах, мною описываемых, впечатления мои освежат воспоминание, если тем, которые нигде не были, доставят несколько минут приятного развлечения, то моя цель достигнута. Я всегда думал, что ни одно живое чувство, ни одно сильное впечатление не должно погребаться в душе, как в шкатулке скупого. Кругообращение идей важно не меньше кругообращения капиталов: им держится мысленное богатство народа. – Прим. автора.

Журнал Надеждина «Телескоп» был закрыт в 1836 г. после публикации в нем «Философических писем» Чаадаева. – Прим. ред.

2

Франсуа Гизо (1787–1874) – историк и политический деятель.

3

Луи-Адольф Тьер (1797–1877) – государственный деятель и историк. Занимал пост премьер-министра Франции дважды (1836 и 1840) во время Июльской монархии, а также был первым президентом Третьей Французской республики (1871–1873).

4

Прическа по-савернски (фр).

5

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633–1707) – выдающийся военный инженер и маршал, известный своими достижениями в области фортификаций и военной архитектуры. Стал известен как один из величайших инженеров своего времени, разработав множество методов и технологий, которые значительно улучшили оборону крепостей и военных лагерей. – Здесь и далее примечания к очерку «Впечатления Парижа» составлены Андреем Корляковым (Париж), историком-иконографом российской эмиграции, которому редактор приносит искреннюю благодарность также и за просмотр текста.

6

Франсуа Жирардон (1628–1715) – выдающийся скульптор, известный своими работами в стиле «большого стиля» и «золотого века» французского искусства. Его работы отличаются изяществом и мастерством, что сделало его одним из ведущих скульпторов своего времени. Наиболее известен своими скульптурами, которые часто украшали сады и дворцы, включая знаменитый Версаль.

7

Вокулёр (Vaucouleurs) – город в департаменте Мёз во Франции, в округе Коммерси. Находится на левом берегу реки Маас.

8

Жан де Лафонтен (1621–1695) – писатель, видный деятель «Великого века». Известен в первую очередь как автор басен.

9

Бегство в Варенн 20–21 июня 1791 г. – эпизод Французской революции, безуспешная попытка Людовика XVI и его семьи бежать из революционного Парижа и добраться до лагеря роялистов.

10

Жак-Бенинь Боссюэ (1627–1704) – богослов, проповедник и писатель.

11

Читатели «Телескопа» помнят «Ренсийский телеграф» Жюль Жаненя. – Прим. автора.

12

Лье (или лига) – это старая французская мера длины, равная примерно 4,5 км.

13

Речь идет о т. н. «мещанской» драме Тильбера де Пиксерекура «Обриева собака, или Лес при Бонди».

14

Корсиканец Жозеф Фиески 28 июля 1835 г. совершил неудавшееся покушение на короля Франции Луи Филиппа I, использовав самодельное 25-ствольное залповое ружье (погибло 18 человек). – Прим. ред.

15

А вот и барьер [контрольный пункт при въезде в Париж]! (фр.).

16

Виктор-Жозеф Этьен де Жуй (1764–1846) – писатель и драматург.

17

Бартелеми-Проспер Анфантен (1796–1864) – философ-утопист. Известен как один из основателей и лидеров сен-симонизма – социально-утопического движения, основанного на идеях Клода Анри де Сен-Симона. Его часто называли «отцом Анфантеном» (рёге Enfantin) из-за его роли духовного лидера в сен-симонистском движении.

18

«Юная Франция» (Jeune France) – отсылка к литературному и художественному движению романтизма во Франции 1830-х гг. Обе группы – последователи Анфантена и представители «Юной Франции» – были частью интеллектуальных и культурных течений Франции XIX в., стремившихся к социальным изменениям и новым формам выражения. Однако они представляли разные направления мысли: сен-симонизм был больше сосредоточен на социальных и экономических реформах, в то время как «Юная Франция» фокусировалась на культурном и художественном обновлении.

19

Площадь Побед (Place des Victoires) – историческая площадь в Париже, расположенная на границе 1-го и 2-го округов. Была создана в 1686 г. в честь военных побед короля Людовика XIV и считается третьей королевской площадью.

20

«Messageries Generales Laffitte, Gaillard et Cie» была компанией, занимающейся перевозками и почтовыми услугами во Франции в XIX в.

21

Совр.: кладбище Пер-Лашез.

22

Птичьем полетом (фр.).

23

Напротив (фр).

24

Застава Трона (Barriere du Тгбпе, или Barriere de Vincennes) построена в 1787 г. по проекту архитектора Клода Николя Леду. Изначально служила заставой для сбора пошлин на товары, ввозимые в Париж. Названа в честь трона, установленного здесь в 1660 г. для торжественного въезда Людовика XIV и Марии-Терезии после их свадьбы. Состоит из двух монументальных колонн высотой 28 м. В 1845 г. на вершинах колонн установлены статуи: Филиппа II Августа (скульптор Огюст Дюмон) на южной колонне и Людовика IX Святого (скульптор Антуан Этекс) на северной колонне.

25

Барьер де л’Этуаль был также известен как барьер Елисейских полей или барьер Нейи. Открыт в 1788 г., снесен в 1860 г. Место встречи парижского высшего общества, направлявшегося в Булонский лес. Барьер включал в себя здания, построенные по проекту архитектора Клода Николя Леду. Был важной частью налоговой и городской инфраструктуры Парижа конца XVIII – начала XIX в., обозначая один из главных въездов в город. Сегодня здесь находится площадь Шарля де Голля (бывш. площадь Этуаль).

26

Церковь Сен-Жак-ла-Бушери (Saint-Jacques-la-Boucherie) основана в XII в. и получила свое название от соседнего рынка мясников (boucherie). Здание церкви выполнено в готическом стиле, характерном для средневековой архитектуры Парижа. Единственная сохранившаяся часть церкви – это башня Сен-Жак (Tour Saint-Jacques), высотой около 52 м. Башня была построена в начале XVI в. и служила колокольней. Церковь была разрушена в 1797 г. во время Французской революции.

27

Валь-де-Грас (Val-de-Grace) находится в 5-м округе Парижа. Знаменит своей церковью, построенной в стиле барокко, которая была завершена в 1667 г. Сама церковь известна своими красивыми фресками и архитектурными деталями. В настоящее время в здании монастыря находится военный госпиталь, который также служит медицинским учреждением для ветеранов.

28

Церковь Сен-Сюльпис (Eglise Saint-Sulpice) – одна из крупнейших церквей Парижа, названная в честь св. Сульпиция Благочестивого. Расположена в 6-м округе Парижа и известна своей архитектурой в стиле барокко, а также огромным органом.

29

Церковь св. Женевьевы (Eglise Sainte-Genevieve) – ныне Пантеон, была построена по проекту архитектора Ж.-Ж. Суффло. Строительство началось в 1758 г. и продолжалось ок. 30 лет.

30

Сен-Жерменское аббатство (Abbaye de Saint-Germain-des-Pres) основано ок. 545 г. св. Германом, епископом Парижа. Оно стало важным центром христианства и культуры в средневековом Париже. Первоначально аббатство было построено в романском стиле, но со временем претерпело множество изменений. В XII в. началась его перестройка в готическом стиле.

31

Мудрено переводить на другой язык эти характеристические названия, эти собственные имена, принадлежащие исключительно разным явлениям известной жизни, известной самобытной цивилизации. Так, например, просим верно перевесть на любой европейский язык наши русские: чиновник, приказный, архивный юноша и т. п. – Прим. автора.

32

В эпоху Надеждина французское «фланёр» проникло в русский язык.

33

Уличный мальчишка, сорванец, проказник (фр.\

34

Дом инвалидов (Hotel des Invalides) – историческое здание, построенное по приказу короля Людовика XIV в 1670 г. для размещения заслуженных армейских ветеранов, известных как «инвалиды войны».

35

Ресторан «Вери» в Париже предлагал разнообразные блюда французской кухни, и его «полный обед» включал в себя закуски (традиционные закуски, такие как тартар из лосося или луковый суп); основные блюда (мясные и рыбные блюда, включая утку, говядину, а также сезонные овощи); десерт (классические десерты, такие как крем-брюле или тарт татен, т. е. яблочный пирог).

36

Итальянский театр был основан в 1716 г. и стал первым театром в Париже, где ставились итальянские оперы и комедии. Первоначально театр находился на улице Вивьен, но позже действовал в других зданиях, включая театр на улице Сент-Антуан. В 1791 г. театр был закрыт, но в 1801 г. возобновил свою деятельность под названием Theatre de I’Opera-Comique.

37

Во Франции Палата депутатов называется Assemblee nationale. Она состоит из 577 депутатов, которые избираются на пятилетний срок.

38

Процесс Ла Ронсьера был известным судебным делом, которое слушалось во Франции в 1835 г. Обвиняемым был лейтенант Эмиль де Ла Ронсьер, подозревавшийся в покушении на изнасилование. Суд присяжных Сены приговорил его к десяти годам тюремного заключения.

39

Парижский морг был популярным местом для посещений, куда ходили, как в театр.

40

Дворец Бурбонов – важное историческое здание в Париже, в котором находится Национальное собрание Франции, ныне Национальная Ассамблея.

41

Гиацинт-Камиль-Одилон Барро, широко известный как Одилон Барро (1791–1873) – выдающийся юрист и политик.

42

Анн-Жозеф-Эзеб Баконьер де Сальверт (1771–1839) – политический деятель и писатель.

43

Франсуа-Жан-Доминик Арраго (1786–1853) – выдающийся астроном, физик и политик.

44

Жан-Шарль Персиль (1785–1870) – французский политик, министр юстиции и по делам религии при Июльской монархии (1834–1837), затем пэр Франции (1839) и государственный советник (1852).

45

Галлицизм: модник, щеголь.

46

«Тильбюри» (англ. tilbury) – тип легкого двухколесного экипажа, популярного в XIX в.

47

Жан Расин (1639–1699) – выдающийся французский драматург и поэт, один из величайших представителей классицизма во французской литературе.

48

«Комеди Франсез» (Comedie-Frangaise), известный также как Театр Франсэ, или Французский Театр (Theatre-Frangais) – единственный во Франции репертуарный театр, финансируемый правительством.

49

Амбигю-Комик (Ambigu-Comique) – исторический театр в Париже, который играл важную роль в театральной жизни Франции в XVIII–XIX вв.

50

Театр «Водевиль» – парижский концертный зал, ныне несуществующий, местоположение которого менялось. Снесен в 1869 г. во время застройки улицы Катр-Сентябрь.

51

Theatre des Varietes – один из старейших и наиболее известных театров города. Расположен на бульваре Монмартр.

52

Theatre du Palais-Royal – один из старейших и наиболее известных театров в Париже. Основан в 1784 г. Находится в историческом здании Пале-Рояль.

53

Олимпийский цирк, также известный как «Cirque Olympique», был знаменитым цирком в Париже, основанным Антуаном Франкони.

54

В1795 г. поместье Тиволи было сдано в аренду предпринимателю Жерару Десривьеру, который превратил его в Общественный выставочный сад со всевозможными аттракционами. Успех был огромным, потому что после окончания Террора парижане стремились к развлечениям, и при Директории публика стекалась в Тиволи, где можно было также танцевать под звуки оркестра. Проводились также подъемы на воздушных шарах, очень популярный аттракцион в то время.

55

Диорама: вид театрального зрелища, изобретенный в 1822 г. Луи Дагером и Шарлем Бутоном в Париже; представляла собой большие полупрозрачные картины, которые освещались особым образом для создания иллюзии движения и смены времени суток. Косморама: вид оптического аттракциона, представлявший собой серию картин или фотографий, которые рассматривались через увеличительные стекла; позволял зрителям «путешествовать» по разным странам и городам, не покидая Парижа. Георама: большой глобус, внутри которого зрители могли видеть детальное изображение поверхности Земли; первая георама была создана в Париже в 1822 г. Шарлем Делоне.

56

Поговорка «Connaissez la cour, etudiez la ville» («Познайте двор, изучите город») принадлежит Никола Буало, французскому поэту и критику XVII в. Буало советует писателям хорошо знать как высшее общество (двор), так и жизнь обычных людей (город), чтобы создавать правдивые и глубокие произведения.

57

Со (Sceaux): город-пригород Парижа, расположенный в департаменте О-де-Сен; известен своим замком и парком Со, который был резиденцией герцога дю Мен в XVII–XVIII вв. Медон (Mendon): город в юго-западном пригороде Парижа, в департаменте О-де-Сен; известен замком Медон, который служил королевской резиденцией в XVII–XVIII вв. Сюрен (Suresnes): коммуна в западном пригороде Парижа, также в департаменте О-де-Сен; расположена на левом берегу Сены, напротив Булонского леса. Перечисленные места играли определенную роль в истории Парижа и его окрестностей, особенно в XVII–XVIII вв., когда многие члены королевской семьи и аристократы имели там резиденции.

58

Арморика (Armorique) – историческое название региона, который охватывает территории современных Бретани и Нижней Нормандии на северо-западе Франции.

59

Турен (Touraine) – исторический регион в центральной части Франции, в долине реки Луары, известный своими живописными ландшафтами, культурным наследием и замками.

60

Повестка дня (фр.).

61

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) – английский философ, историк, публицист, государственный деятель, основоположник эмпиризма и английского материализма.

62

Котерия (от фр. coterie) – замкнутый кружок людей, объединенных общими интересами, обычно в сфере искусства, литературы или политики.

63

Оссиан – легендарный поэт и герой кельтской мифологии, который стал известен благодаря сборнику поэм, опубликованных в 1760-х гг. шотландским поэтом Джеймсом Макферсоном. Макферсон утверждал, что эти поэмы являются переводами древних кельтских текстов, созданных Оссианом.

64

Франсуа-Жозеф Тальма (1763–1826) – знаменитый французский актер-трагик. Жил и работал в период Французской революции и Первой империи. Известен своими реформами в театральном искусстве, в частности, введением исторически достоверных костюмов в постановках.

65

Андре-Мари Шенье (1762–1794) – поэт, журналист и политический деятель эпохи Французской революции. Сначала поддерживал революцию, но позже стал ее обличителем, что привело к его аресту во время Террора и к казни на гильотине всего за два дня до падения Робеспьера.

66

Никола Буало (1636–1711) – поэт и литературный критик, теоретик классицизма.

67

Шарль Батте (1713–1780) – философ и эстетик эпохи Просвещения. Известен своими работами по теории искусства и литературы. Его главный труд – «Изящные искусства, сведенные к единому принципу» (1746).

68

Жан-Франсуа де Лагарп (1739–1803) – драматург, литературный критик и историк литературы. Автор многотомного труда «Лицей, или Курс древней и новой литературы» (1799–1805).

69

Герои Троянской войны, сыновья греческого царя Атрида, Агамемнон и Менелай.

70

Жертвы подавления Вандейского восстания во время Французской революции.

71

Казимир-Жан-Франсуа Делавинь (1793_1343) – поэт и драматург эпохи романтизма, бичевавший Наполеона-диктатора, который покончил со свободой, своей «матерью».

72

«Гернани» – драматическая пьеса Виктора Гюго. Премьера состоялась 25 февраля 1830 г. в театре Комеди Франсез в Париже.

73

Пьер-Шарль-Леонар Симон, известный как Вильмен (1773–1842) – видный историк и литератор.

74

Франсуа-Рене де Шатобриан (1768–1848) – выдающийся писатель, дипломат и политик эпохи романтизма.

75

Вандомская колонна (Colonne Vendome) – монумент, расположенный на Вандомской площади (Place Vendome) в Париже. Воздвигнута по приказу Наполеона I в честь его победы в битве при Аустерлице.

76

Пьер-Жан де Беранже (1780–1857) – автор популярных песен и стихов. Был известен своими республиканскими и антимонархическими взглядами.

77

Люциан (Люсьен) Бонапарт (1775–1840) – младший брат Наполеона Бонапарта. Был покровителем Беранже.

78

Жан-Жак Бартелеми (1716–1795) – писатель, археолог и нумизмат XVIII в. Наиболее известен своим романом «Путешествие молодого Анахарсиса по Греции» (1788). Бартелеми интересовался древними цивилизациями, включая египетскую. Хранитель Кабинета медалей Французской королевской библиотеки.

79

Сегодняшняя литература (фр.).

80

Санкюлоты (sans-culottes) – термин, использовавшийся во время Французской революции. Означает «без кюлот» (коротких штанов до колен, которые носили аристократы). Термин изначально использовался как насмешка над простолюдинами, которые носили длинные брюки. Санкюлоты играли активную роль в революционных событиях, особенно в радикальный период 1792–1794 гг.

81

Крайне левая (фр.).

82

Крайне правая (фр.).

83

Жюль Жанен (1804–1874) – писатель и литературный критик.

84

Огюст Барбье (1805–1882) – поэт и сатирик. Его поэзия отличалась острой социальной критикой и политической сатирой.

85

Эдгар Кине (1803–1875) – историк, писатель и политический деятель. Известен своими работами по философии истории и религии. Был активным участником революции 1848 г. и противником Второй империи.

86

Иксион – фигура из древнегреческой мифологии: полюбив жену Зевса Геру, он, в действительности, овладел лишь ее образом, возникшим из богини туч Нефелы. После того как Иксион начал хвастаться перед людьми, что имел любовную связь с женой самого Зевса, он был сурово наказан богами.

87

Гиацинт-Луи де Келен (1778–1839) – архиепископ Парижа.

88

Альфонс де Ламартин (1790–1869) – поэт, романист и политический деятель, один из наиболее значительных представителей романтизма в литературе XIX в.

89

Пьер-Симон Балланш (1776–1847) – писатель, философ и социальный теоретик.

90

Могущество (фр.).

91

Государство в государстве (лат.).

92

Шарль Поль де Кок (1793–1871) – популярный романист и драматург.

93

Гризетка (фр. grisette) – термин, использовавшийся во Франции в XVIII–XIX вв. Гризетками обычно называли молодых работниц низкого социального происхождения, часто швейных, продавщиц или цветочниц.

94

Эжен Сю (1804–1857) – писатель, известный своими социальными романами, которые часто публиковались в виде серий в газетах. Его самый популярный роман – «Парижские тайны» (1842–1843), который оказал большое влияние на французскую литературу и общество.

95

Александр Дюма является автором пьес «Антони» (1831) и «Ричард Дарлингтон» (1831): «Антони» – романтическая драма, которая имела огромный успех и считается одним из ключевых произведений французского романтического театра; «Ричард Дарлингтон» – историческая драма, также написанная в романтическом стиле.

96

Речь идет об Эжене Сю.

97

«Монферратская молочница» – роман Александра Дюма-отца (1850).

98

Недавние события как оправдывают это! При последней перемене французского министерства Гизо из великолепных палат перешел в свой скромный профессорский домик, составляющий все его имущество и приносящий з тыс. франков ежегодного дохода. Вероятно, он не замедлит возобновить свои интересные курсы в Сорбонне. – Прим. автора.

[В Древнем Риме с Тарпейской скалы сбрасывали осужденных преступников.]

99

Христиан Фюрхтеготт Геллерт (1715–1769, Лейпциг) – немецкий поэт и философ-моралист эпохи Просвещения, один из наиболее читаемых немецких писателей того времени.

100

Франсуа-Венсан Распайль (1794–1878) – химик, натуралист, врач и политический деятель.

101

См. прим. 38. Однако Эмиль де Ла Ронсьер был осужден (как полагала общественность, невинно) не за убийство, а за покушение на изнасилование.

102

Согласно греческой мифологии, река Пактол была связана с легендой о царе Мидасе. Считалось, что Мидас смыл свой «золотой дар» в ее водах.

103

«Чаттертон» – это поэма, написанная французским поэтом и драматургом Альфредом де Виньи. Она была опубликована в 1835 г. и посвящена судьбе английского поэта Томаса Чаттертона, который стал символом неудавшегося гения и трагической судьбы творческой личности.

104

Мадлен де Скюдери (1607–1701) – писательница, одна из самых известных авторов прециозной литературы XVII в. Ее салон был центром литературной жизни Парижа.

105

Мадам де Севинье (1626–1696) – аристократка, известная своим эпистолярием. Ее переписка, особенно с дочерью, считается шедевром жанра.

106

Мадам де Коттень (1770–1807) – писательница, автор сентиментальных романов.

107

Госпожа Сталь, полное имя Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн (1766–1817) – видная писательница, философ и политический деятель эпохи Просвещения и раннего романтизма.

108

Стефани Фелисите дю Крест де Сент-Обен, графиня де Жанлис (1746–1830) – писательница и педагог. Автор многочисленных романов, пьес и педагогических трактатов. Мадам де Жанлис была воспитательницей детей герцога Орлеанского, в том числе будущего короля Луи-Филиппа. Прожила долгую жизнь (84 года), что послужило причиной прозвища «старушка».

109

Мадам Дюдеван – это настоящее имя известной французской писательницы, более известной под псевдонимом Жорж Санд.

110

Первая жена Ф. Гизо (см. прим. 2), Полина де Мелан (1773–1827) – писательница и журналистка.

111

Арминий (16 г. до н. э. – 21 г. н. э.) – вождь древнегерманского племени херусков, нанесший римлянам в 9 году н. э. одно из наиболее крупных и сокрушительных поражений в битве в Тевтобургском лесу.

112

Это находят в самом имени Рейна, которое производят от немецкого «rinnen» (в старину «йппап»), отзывающегося звуком греческого «pcciv» и, пожалуй, славянского «река». – Прим. автора.

113

В высшей степени, истинная (лат.).

114

То есть Людовик (Луи) Филипп I.

115

В самом деле, все альпийские реки, скатясь бурными потоками с верхних Альпов, поглощаются озерами, из которых после выходят могучими реками; так Рона проходит сквозь Женевское озеро, Аар сквозь Бриенцское и Тунское, Рейсс сквозь озеро Четырех кантонов, Лиммат сквозь Цюрихское, Тичино или Тессин сквозь прелестное Лаго Маджиоре, Адда сквозь озеро Комское, Минчио сквозь Гардское и Мантуйское. – Прим. автора.

116

Кроме известной «Панорамы Рейна», представляющей на большом листе его течение от Кельна до Майнца, со всеми изгибами, островами и окрестными деревнями, в виде плана, недавно вышла во Франкфурте-на-Майне великолепная литография, в которой оба берега Рейна, но только от Кобленца до Майнца, представлены в прекрасно отделанных видах по однообразному масштабу, не исключая ни малейшего холмика, ни малейшей рощицы, ни малейшей полянки; виды эти, будучи склеены, составляют два свитка (для обоих берегов), сажня в два наших длиною. Обложась ими, можно сделать прекрасное путешествие в воображении. Я не упоминаю здесь о превосходном издании Томблезона, где Рейн от Кельна до самых своих источников представлен в великолепнейших гравюрах на стали; оно известно у нас. Первая часть его имеет второе издание в пол-листа, которое умножено несколькими новыми видами. – Прим. автора.

117

Аллюзия на стихотворение В.А. Жуковского «Адельстан»: «Небо в Рейне дрожало, / И луна из дымных туч / На ладью сквозь парус алый / Проливала темный луч».

118

Цитата из стихотворения В.А. Жуковского «Зримое».

119

Плотина (устар.).

120

Густав II Адольф (1594–1632) – король Швеции (1611–1632), у шведов: «Лев Севера» и «Снежный король».

121

Цитата из поэмы А.С. Пушкина «Братья разбойники».

122

Бонн, равно как и Кельн, откуда доехал я сухим путем до Бонна, требуют слишком обширного описания, по многим отношениям. Почему я отделил их для особой статьи. – Прим. автора.

123

Я описываю здесь предметы, как они мне представлялись. Но я ехал вверх по реке, почему направо у меня был левый берег Рейна по течению. Так прошу понимать и вперед все указания. – Прим. автора.

124

Бернард Клервосский (1091–1153) – французский богослов, мистик, вдохновитель Крестовых походов.

125

Гебгард Трухсес фон Вальдбург-Траухбург (1547–1601) – курфюрст и архиепископ кёльнский в 1577_158з гг.

126

Эрнст Баварский (1554–1612) – принц династии Виттельсбахов, третий сын герцога Баварии Альбрехта V, курфюрст-архиепископ Кёльна (с 1583 г.).

127

Аммиан Марцеллин – древнеримский историк (IV в.).

128

«Сим победиши» (греч).

129

Гай Юлий Цивилис – вождь союзного римлянам германского племени батавов, возглавивший восстание против Рима (I в. н. э.).

130

Венанций Фортунат (полное имя Венанций Гонорий Клементиан Фортунат) – епископ Пуатье примерно с боо г., один из самых известных латинских поэтов и церковных писателей эпохи Меровингов.

131

Граф Фридрих-Вильгельм цу Вид-Нойвид (1684–1737).

132

Иоганн-Фридрих-Александр цу Вид-Нойвид (1706–1791) – 2-й граф цу Вид-Нойвид (1737–1784) и 1-й князь цу Вид-Нойвид (1784–1791).

133

«Записки о Галльской войне» (лат.).

134

Луи-Лазар Гош (1768–1797, Вецлар) – генерал (с 1793 г.) французской революционной армии.

135

Куно (Конрад) II фон Фалькенштейн (ок.1320–1388) – курфюрст-архиепископ Трира (1362–1388).

136

Марк Випсаний Агриппа (63 до н. э. – 12 до н. э.) – римский государственный деятель и полководец, друг, сподвижник и зять императора Октавиана Августа.

137

Описание Кобленца также отлагаю до другого времени и до особой статьи, посвященной только ему и его окрестностям. – Прим. автора.

138

Ошибка: замок Ланек был связан не с тамплиерами, а (отдаленно) с Тевтонским орденом. – Прим. Михаила Доскосковского.

139

Вернер III фон Фалькенштейн (?-1418) – архиепископ Трира с 1388 по 1418 г.

140

Речь идет о будущем прусском короле Фридрихе-Вильгельме IV (1795-1861), взошедшем на престол в 1840 г.

141

Правильно: Ренс.

142

В 1842 г. «Королевский трон» был воссоздан в прежних формах.

143

Вацлав IV (1361–1419) – король Германии (формально Римский король) с 1376 г. под именем Венцель; король Чехии с 1378 г.

144

В действительности замок Марксбург был основан Герхардом фон Эпштайном. – Прим. Михаила Досковского.

145

Ошибка: имеется в виду Штерренберг. – Прим. Михаила Досковского.

146

В русской традиции скала известна как Лорелея. Легенда особенно стала известна благодаря стихотворению Генриха Гейне (1824; первый перевод на рус. – Льва Мея, в 1859 г.; блестяще переведено в 1909 г. Александром Блоком).

147

Гебхард Леберехт фон Блюхер (1742–1819) – прусский военачальник, генерал-фельдмаршал (1813).

148

Zu Bacharach am Rhein, zu Klingenberg am Stein, zu Hochheim an dem Main, da wachst der beste Wein (В Бахарах-на-Рейне, в Клингенберг-на-Штайне, в Хоххайм-на-Майне выращивают лучшее вино).

149

Реконструкция крепости была поручена в 1825 г. Иоганну Клавдию фон Лассо, а затем его преемнику Вильгельму Куну. Дизайн интерьера разработал архитектор Антон Шницлер.

150

Роберт Саути (1774–1843) – британский поэт-романтик, представитель Озерной школы.

151

Хильдегарда (Гильдегарда) Бингенская (1098–1179) – монахиня, настоятельница-аббатиса возведённого под её руководством бенедиктинского монастыря Рупертсберг, автор мистических сочинений.

152

Евгений III (?-1153) – папа Римский с 15 февраля 1145 г. по 8 июля 1153 г. Первый из цистерцианцев на папском престоле, ученик Бернарда Клервосского.

153

В 1871 г. в этом месте был возведен т. н. Нидервальдский памятник («Германия») – национальный памятник в память об объединении Германии. – Прим. Михаила Досковского.

154

«Великий и вольный швейцарский город <…> стоит у высокой так называемой Пилатовой горы при озере, которое весьма от того берегут. <…> Знатные в нем строения собор, цейгхайс, ратуша и два моста <…> для сообщения обоих по сторонам сего озера лежащих городов»; Рот Э.Р. Достопамятное в Европе. М., 1783. С. 238–239. – Здесь и далее примечания к разделу «Швейцария» составлены Ольгой Рачковской (Санкт-Петербург).

155

Эбель – издатель лучшего классического описания Швейцарии для путешественников. Книга его расположена по алфавиту, что не совсем удобно для употребления в путешествии; сверх того, довольно огромна для пешеходов. Француз Ришар сделал из ней сокращение в маленьком формате и в стройном порядке, по направлению дорог, присоединив некоторые новые сведения из других писателей: Люца, Висса, Манже. Это сокращение издано в Париже у Одена, под заглавием: «Manuel du voyageur en Suisse», 1835. С ним я ходил по Швейцарии и, признаюсь, не имел ни разу случая пожаловаться на неверность его показаний. Издатель, для вящего наслаждения путешественников, украсил обертку портретами швейцарских девушек в народных костюмах всех кантонов. Видно во всем француза! – Прим. автора.

156

Крытый мост Шпрейербрюкке был частью городских оборонительных сооружений. Его строительство закончилось в 1408 г. Каспар Меглингер в 1626–1635 гг. украсил мост 67 живописными картинами на тему «Пляска смерти». Мост называют еще Мельничным, т. к. с него долгое время сбрасывали пшеничную шелуху. По этому мосту шли паломники из Германии в Испанию к мощам ап. Иакова.

157

Тантал – в древнегреческой мифологии фригийский царь, обреченный на вечные муки.

158

Здесь и ниже у автора – Цирих. – Прим. ред.

159

Река Ройс (автор называет ее Рейсса) – четвертая по величине река Швейцарии, протекает по территории пяти кантонов, длина ее 164,4 км. Истоки ее находятся в горном массиве Сен-Готард, впадает в Фирвальд-штетское озеро.

160

Сальватор Роза (1615–1673) – итальянский живописец, гравер и поэт.

161

Видимо, речь идет о Ледниковом саде (Gletschergarten), который находится у памятника «Умирающий лев».

162

Многие швейцарские гвардейцы погибли при сопротивлении штурму королевского дворца Тюильри в день восстания 10 августа 1792 г., а в 2–3 сентября некоторые были казнены.

163

Гельветийцев верности и мужеству. – Прим. автора.

164

10 августа, 2 и 3 сентября 1792,

имена тех, которые, не хотя изменить клятве, мужественно сражаясь, ревностным усердием друзей пали: избегли гибели:

пали:

офицеров 26.

солдат около 760.

избегли гибели:

офицеров 16.

солдат около 350.

Сему подвигу сограждане общим иждивением

вечный памятник воздвигли:

тщанием К. Пфифера, художеством Торвальдсена, трудом А. Агорна. – Прим. автора.

165

Мир непобежденным! – Прим. автора.

166

Работа Е.К.В. госпожи дофины Марии-Терезии Французской, в 1825. Дана часовне памятника ю августа 1792, в Люцерне. – Прим. автора.

167

Мост Капелльбрюкке (мост Часовни) – самый древний крытый пешеходный мост Европы с восьмиугольной Водяной башней (Wassertirn) был построен в нач. XIV в. В этой башне на протяжении веков хранилась казна, там же была тюрьма и маяк. У моста, на месте ранее существующей с 1178 г. церкви, была заложена маленькая капелла ап. Петра (XVIII в.). До пожара 18 августа 1993 г. историческую ценность представляли треугольные панели с живописными сценками из прошлого города. Из ш панелей 65 были полностью разрушены (их заменили копиями), 30 удалось восстановить. Н.И. Надеждин видел оригинальные деревянные живописные панели XVII в.

168

Франческо-Инноченцо Торриани (1648–1700) – художник эпохи барокко из италоязычного кантона Тичино. – Прим. ред.

169

Арнольд фон Винкельрид, или Эрни Винкельрид (?-1з86) – легендарный швейцарский народный герой, борец за независимость от Габсбургов, участник битвы при Земпахе. Для швейцарцев стал воплощением самопожертвования во имя спасения родины.

170

Согласно древнеримскому историку Аммиану Марцеллину, «несчастная судьба постигла, как известно, Цезаря Деция, который в жестокой сече с варварами был сброшен на землю падением взбесившейся лошади, удержать которую он не смог». – Прим. ред.

171

Песня эта сочинена люцернским сапожником Альбертом Чуди. Вальтер Скотт очень любил ее и перевел на английский. Она помещена в собрании его стихотворений. На месте, где пал герцог, построена часовня, куда стекается много богомольцев. Внутренность ее украшена изображениями и надписями. От Люцерны версты две, не больше. – Прим. автора.

172

Здание Арсенала для хранения оружия было построено в Люцерне в 1567–1568 гг. В 1983 г. здание было закрыто на ремонт. В 1986 г. его передали Историческому музею Люцерна, где он находится и сегодня.

173

Петерман фон Гундольдинген р-1386) – в 1361–1384 гг. главный магистрат (шультгейс) Люцерна; погиб в сражении при Земпахе.

174

Карл Смелый (1433-1477) – последний герцог Бургундии из династии Валуа. Мечтал повысить свой титул до королевского и близко подошел к осуществлению этой цели. Считается образцом средневекового рыцаря.

175

Ульрих Цвингли (1484–1531) – богослов и гуманист, предводитель реформации в Швейцарии.

176

То есть главный церковный реформатор Мартин Лютер (живший в Виттенберге). – Прим. ред.

177

Иоганн Тецель, также Тетцель (1460–1519) – доминиканский монах и инквизитор немецкого происхождения, печально прославившийся бесстыдной продажей индульгенций, которая так возмутила Лютера. – Прим. ред.

178

Жан Кальвин (1509–1564) – французский теолог, полемист и пастор времен протестантской Реформации.

179

До востребования (фр.).

180

Альбрехт Гесслер (7-1307) – ландфогт, габсбургский наместник в Альтдофе, был послан императором Альбрехтом, чтобы подчинить эти земли австрийскому владычеству. После того, как Телль попал в яблоко на голове сына и ответил Гесслеру, что вторая стрела предназначена для него, Гесслер арестовал Телля и отправил в темницу замка в городе Кюсснахт. Но Телль сбежал во время переправы по озеру.

181

В. Телль дождался Гесслера на узкой дороге Hohle Gasse, застрелил там Гесслера в 1307 г. и вернулся в родной кантон Ури. Вильгельм Телль стал национальным героем Швейцарии, его именем названо множество мест в стране, построены часовни и поставлены памятники герою. Hohle Gasse сегодня – памятник исторического значения.

182

Историческая аллея, проходящая в узком месте и соединяющая Иммен-зее и Кюсснахт у подножья горы Риги, ведет к часовне, созданной в память В. Телля. Ее построили ок. 1530 г., перестроили ок. 1638 г. Каспар Вольф написал алтарный образ для этой часовни (1760 г.), а Ганс Бахман на ее фасаде создал фреску «Смерть Гесслера» (1905 г.).

183

Германизм: Kiister – пономарь, ризничий, смотритель храма. – Прим. ред.

184

Гольдау прежде всего известен в Швейцарии своим историческим «оползнем Гольдау» (Goldauer Bergsturz) 1806 г., в результате которого погибло 457 человек.

185

Это названия разных гимнастических игр, которые в большом употреблении у швейцарцев. В Бернском Оберланде я имел случай видеть их, и в свое время опишу читателям. – Прим. автора.

186

Brechen – рушиться, треснуть, развалиться. – Прим. автора.

187

Парацельс (1493-154-1), Филипп-Аурел-Теофраст-Бомбаст фон Гоген-хейм, ученый, реформатор алхимии и медицины, доктор, фармацевт, сам назвавший себя Парацельсом, т. е. «превосходящим Цельса» – знаменитого древнеримского врача, родился в швейцарской деревушке Эттцель недалеко от г. Айнзидельна.

188

В Мутенской долине А.В. Суворов узнал, что 14 (25) —15 (26) сентября корпус А.М. Римского-Корсакова был разгромлен под Цюрихом, фон Готце убит у реки Линт. Отряды союзников ретировались. Суворов остался один со своей армией против французов на всем театре войны, без всякой надежды на чью-либо помощь. На военном совете в комнате монастыря св. Иосифа, которая сохранилась до наших дней, решили, что корпус Розенберга остается в арьергарде в долине и будет удерживать неприятеля. Суворов с армией, преодолев перевал Прагель, спустится в долину Гларус. Двухдневное победоносное сражение корпуса А.Г. Розенберга в Мутенской долине произошло 19 (30 сентября) – 20 сентября (1 октября) 1799 г.

189

На пути к перевалу Кинциг «люди, двигались на высоте облаков и туч <…>, платье промокало насквозь. <…> Дрожь прохватывала до костей, ноги и руки коченели. Требовалось большое внимание и осторожность, чтобы не сорваться и не полететь вниз, <…> приходилось лезть ощупью, <…> не видно было ни зги. <…> Обувь солдатская <…> пришла в негодность. <…> Суворов то ехал верхом, то шел пешком <…> Лошади и мулы, истомленные бескормицей и усталостью, падали или срывались с узкой тропы, летели стремглав с кручи и разбивались о камни <…>, каждый неверный шаг грозил смертью»; Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Русская мысль. 2006. С. 581–583.

190

Участник похода Яков Старков: «Грязь со снегом была нашею постелью, а покрывалом небо, сыпавшее на нас снег и дождь. Гром <…> был вестником нашей славы, нашего самоотвержения. Так мы шли, почти босые, чрез высочайшие скалистые горы»; Старков Я.М. Рассказы старого воина о Суворове. М., 1847. С. 220.

191

Участник похода капитан Николай Грязев: «Как же обманулся он [Массена]: Суворов пожинал тогда новые лавры под Гларусом. <…> Розенберг стоял как неподвижная скала, <…> готовя врагам ужаснейший удар, подобный грому. <…> Неприятеля поражают со всех сторон. <…> Массена не верит глазам своим. <…> Оставляя поле сражения, он спасается бегством»; Грязев НА. Мой журнал. СПб.: Наука, 2019. С. 199–200.

192

Местные мальчишки восхищались русским полководцем и его солдатами. Шестнадцатилетний Йозеф Нидерост (1783–1854) тайком забрался на вершину горы у деревушки Ильгау, и наблюдал ход кровопролитного сражения 20 сентября (1 октября). Тогда у него зародилась мечта – сделать большой макет этого сражения с оловянными солдатиками и реальным ландшафтом. Он воплощал в жизнь свою мечту в период с 1800 по 1802 гг. Сегодня макет «Битва в долине реки Муота», выполненный капитаном Й. Нидеростом, находится в Ледниковом музее г. Люцерна, а имя очевидца сражения осталось в истории Альпийского похода.

193

Ода Г.Р. Державина была опубликована в Петербурге в 1800 г. отдельной брошюрой с названием «Переход в Швейцарию чрез Алпийские горы российских императорских войск под предводительством Генералиссима». Ее начальные строки: «Сквозь тучи, вкруг лежащи, черны, / Твой горний кроющи полет, / Носящи страх нам, скорби зельны, / Ты грянул наконец!..» – Прим. ред.

194

«Я преподаватель Священного Богословия, преподобнейший отец…» (лат.). – Прим. автора.

195

Подобный подобному радуется (лат.).

196

«Здесь заключен первый вечный союз, в 1315 году, основная твердыня Швейцарии». – Прим. автора.

197

Рютли (Rutli – нем.) или Грютли (фр.; итал.) – горный луг на берегу Фирвальдштетского озера в кантоне Ури, колыбель Швейцарской конфедерации, место, где три кантона Ури, Швиц и Унтервальден дали клятву о взаимопомощи и поддержке, заключив Союзный договор 1291 г. (Клятва Рютли) – один из самых ранних конституционных документов Швейцарии, известный как Федеральная хартия или Союзное письмо (составлен на лат.). С юридической точки зрения моментом создания Швейцарии считается подписание Союзного договора 1291 г., поэтому его считают учредительным документом Конфедерации в отчете Федерального министерства внутренних дел от 21 ноября 1889 г. Ранее датой основания Конфедерации считался 1307 г., поэтому автор называет эту дату (на основании «Швейцарской хроники» («Chronicon Helveticum»), охватывающей события 1001–1470 гг., составленной швейцарским хронистом Эгидием Чуди в 1534_1536 гг.).

198

Ференц Лист (1811–1848) создал трехтомный альбом фортепианных пьес «Годы странствий» под впечатлениями от путешествия композитора вместе с Марией дАгу по Швейцарии и Италии. Первая тетрадь музыкального дневника путешествия посвящена Швейцарии. Пьесу «Капелла Вильгельма Телля» композитор написал в 1835–1836 гг. (окончательная редакция 1855 г.). Эпиграфом к ней он взял девиз: «Один за всех, и все за одного».

199

Первый мемориал Вильгельму Теллю на рыночной площади г. Альтдорфа (кантона Ури) был установлен в 1860 г. Но он был не из прочного материала, поэтому 28 августа 1895 г. был открыт новый памятник (скульптор Рихард Кисслинг).

200

Саксон Грамматик (лат. Saxo Grammaticus; ок. 1150 – ок. 1220) – датский хронист, автор латинских «Деяний данов» (лат. Gesta Danorum) в 16 томах, изложивший в них древнейшие скандинавские саги.

201

Примером прямой демократии в кантонах Швейцарии являются народные собрания (Ланцгемайнде) под открытым небом на главных площадях городов. Автор называет их «мирские сходки».

202

Речь идет о Гельветской республике – государстве, существовавшем пять лет (1798–1803) на территории Швейцарии. Швейцарская конфедерация, состоявшая из самоуправляющихся кантонов, объединенных свободным военным союзом, была захвачена Французской революционной армией и превратилась в союзника под именем Гельветская республика. В ответ кантоны Ури, Швиц и Нидвальден собрали армию численностью около 10 тыс. человек во главе с Алоисом фон Редингом для борьбы с французами. 19 февраля 1803 г. Наполеон был вынужден издать «Акт о медиации», вернувший Швейцарии прежнее кантональное устройство.

203

«Наибольшей город <…> положением своего места, и древним Университетом славен. Базель у самой реки Рены; на две неравные части разделяется. <…> Над Эразмовым гробом вделана в стене медная доска, с надписью жития и дел его. <…> Тамошний Университет, основан от Римского папы Пия второго, в 1459 году; <…> Часы на башнях во всем городе, целым часом, ранее других мест идут. <…> В Базеле много монастырей, а приходских церквей в трое больше, великая школа, с славною во всей Швейцарии Библиотекою. Великая ратуша, всем наполненный цейгхаус, Фешенова кунст-камера, мост через реку Рейн»; Рот Э.Р. Достопамятное в Европе. М., 1783. С. 44–45-

204

Генрих Чокке (1771–1848) – немецкий и швейцарский писатель, переводчик, евангелический теолог, педагог, историк, журналист.

205

Один из старейших отелей Швейцарии на левом берегу Рейна, у Среднего моста. С 1255 г. на этом месте был гостевой дом, но после землетрясения 1356 г. его снесли. Гостиница «Трех королей» появилась здесь в 1681 г. Ее название указывает на трех волхвов – царей Востока. В начале XIX в. отель был трехэтажный. Нынешний вид здание приобрело в 1844 г. после капитальной перестройки по плану архитектора Амадея Мериана.

206

Собор Мюнстер, могилы Эразма Роттердамского, императрицы Анны Габсбургской и ее трехлетнего сына посетил Николай Карамзин во время своего путешествия по Европе (1789–1790), до Надеждина. Самую длинную остановку он сделал в Швейцарии (7 месяцев) и описал свое путешествие в книге «Письма русского путешественника», которую брали с собой те, кто отправлялся из России в Швейцарию.

207

Терраса за собором Мюнстер притягивала всех путешественников. С нее открывался великолепный вид на Рейн, на первый мост Базеля, Mittlere Brucke (1225) и Малый Базель. Путешествующие по Рейну любовались с воды массивной террасой с парящим над ней собором.

208

В 166о-е гг. город решил разместить коллекцию произведений искусства семьи Амербах «Кабинет Амербаха» в старинном доме «Миске» (Schlusselberg, 14), известном с 1359 г. В 1671 г. частная коллекция переехала из семейного особняка в этот дом, который стал одним из первых общедоступных музеев произведений искусства, картин, книг и разного рода диковинок. Выкупленная городом коллекция стала достоянием Базеля и публичной библиотеки, что было редкостью для той эпохи. Музей открывал свои двери для посетителей один раз в неделю, по четвергам, во второй половине дня. Места действительно не хватало. Музей находился в доме «Миске» до 1859 г., затем переехал в построенное для него новое здание.

209

Художник Ганс Гольбейн Младший (1497–1543) и его брат Амброзиус жили в Базеле. Младшему Гольбейну было около 18 лет, когда он приехал в этот город, где работал (в 1515–1525 и 1529–1531 гг.). Получив права гражданина Базеля в 1520 г., он купил себе дом (St. Johanns-Vorstadt, 22), где прожил (1528–1531) до отъезда в Англию. Дом стоял у моста св. Йоханна через Рейн, недалеко от Предигеркирхе, где находилась его фреска «Танец мертвых».

210

Ратушу построили из красного песчаника в 1504–1514 гг. на Рыночной площади вместо той, которую разрушило землетрясение 1356 г. В 1521 г. Гольбейну было оказано высочайшее доверие – украсить фресками зал Городского совета в новой ратуше. Этой работой художник занимался в два этапа и закончил ее к 1530 г. Левый флигель и башню к Ратуше пристроили в 1899–1901 гг. Надеждин видел только ее центральную часть с внутренним двором.

211

Во времена путешествия Надеждина 7 городских ворот, через которые въезжали в город, стояли на своих местах, являясь частью оборонительной стены, опоясывающей весь Базель. Все ворота имели имена, запирались в 8 часов вечера, и до утра их ни для кого не открывали. Ворота Шпалентор построили в 1370 г. после разрушительного землетрясения, из красного песчаника с двухметровой толщиной стен и опускными решетками. В 1859 г. начался снос городских стен, мешавших развитию города, но трое ворот сохранились до наших дней, в том числе и Шпалентор.

212

В старом Базеле к воде относились с почтением. Фонтаны стали объектом искусства и заботы. Специальный орган отвечал за содержание городских фонтанов в должном состоянии, и за хорошо обученного бруннмейстера, назначавшегося Советом, который должен был знать все подземное водоснабжение, отвечал за фонтаны, колодцы и чистоту воды в них.

213

Главной достопримечательностью площади Рыбного рынка является готический фонтан (автор называет его колодцем, т. к. горожане брали из него воду). Фонтан создали ок. 1390 г. после землетрясения. Его украшают 24 фигуры с хороводом из 12 ангелов с музыкальными инструментами и гербами Базеля. 13-й ангел с пальмовой ветвью в руке венчает фонтан.

214

Рыбой здесь начали торговать в Средние века, в каждую пятницу с 7 до 10 утра, чтобы горожане могли купить свежую рыбу к субботнему обеду. Рыбный рынок, давший название площади, работал до конца XIX в.

215

В настоящее время принято написание Гроттаферрата.

216

Доменикино (наст, имя Доменико Дзампьери (1581–1641) – живописец Болонской школы, академического направления.

217

В 910 г.

218

В действительности, монастырь (в честь Архангела Михаила) в Валлелуче.

219

В 1004 г.

220

Про богатую историю Гроттаферратского монастыря можно добавить, что он остается единственным в Италии свидетельством греческого христианства, которому не пришлось «воссоединяться» с Римом, поскольку он возник еще до разделения Восточной и Западной Церквей, веками представляя собой островок «Вселенской Церкви», живущий над расколами и недоразумениями. Монастырь сыграл важную роль в XV в., приняв греческую диаспору после Флорентийского собора 1439 г., провозгласившего Унию между православными и католиками, позже отвергнутую. Греческие митрополиты, принявшие Унию с Римом, такие как Виссарион Никейский и Исидор Киевский, сделали обитель средоточием византийского мира после падения Константинополя, о чем свидетельствует ее чрезвычайно богатая библиотека. Сам Виссарион отправил именно из Гротта-ферраты юную наследницу византийского престола Зою-Софию Палеолог в качестве невесты великого князя Московского Ивана III. В Новейшие времена обитель стала точкой отсчета для итало-албанских католиков византийского обряда из Сицилии и Калабрии. – Сообщил свящ. Стефано Каприо (Папский Восточный институт, Рим).

221

В настоящее время Местре, утративший городской статус, представляет собой один из материковых районов Венеции.

222

Итальянизм: vetturino — извозчик.

223

Устаревшее написание имени поэта Торквато Тассо (1544–1595).

224

Прави́ло (устар.) – руль.

225

Совр. написание: Джотто.

226

Совр. написание: Веласкес и Мурильо.

227

Совр. написание: Микеланджело.

228

«Венеция! Вот Венеция! Прекрасная Венеция!»

229

Русифицированное имя Паоло Веронезе.

230

Совр. написание: Домодоссола.

231

Речь идет о победе Наполеона над австрийцами в битве при Маренго, 14 июня (нов. ст.) 18оо г.

232

См. прим. 10.

233

«Слава в вышних [Богу]» (лат.).

234

Ругательство, типа «черт побери»; дословно «[клянусь] телом Вахка» (итал.).

235

Ветви Францисканского ордена – zoccolanti и riformati.

236

Условное название, т. к. в публикации 1839 г. иллюстрация дана без такового. В современной литературе встречаются другие названия: «Капуцинский монах», «Монах-минорит».

237

Проклятая (итал.).

238

Административный титул в Швейцарии.

239

Она была автором представлена бывшей Императорской Российской Академии. – Прим. автора.

Наряду с «Запиской» Надеждин опубликовал «Отчет о путешествии, совершенном в 1840 и 1841 годах по южно-славянским землям», в общих чертах повторяющий «Записку», но с более обширными историографическими и лингвистическими изысканиями, в настоящее время уже во многом устаревшими; см.: Записки Одесского Императорского общества истории и древностей. Т. 1. Одесса. 1844. Отд. 2. Сборник материалов. Разд. V. Путешествия и розыски по поручениям общества. С. 518–548.

240

Нямецкий монастырь, основанный в XIV в., в настоящее время находится на территории Румынии, к северо-западу от города Тыргу-Нямц. Его насельник старец Паисий Величковский ныне прославлен в лике святых.

241

Митрополит Анастасий (Кримка, ок. 1560–1629) – митрополит Молдовы (1608–1617; 1619–1629), каллиграф, миниатюрист и поэт.

242

На пожертвования императрицы Елизаветы Петровны к собору св. Николая Чудотворца в Брашове были пристроены башня с часами, часовня и притвор.

243

Варфоломей (Ерней) Бартол Копитар (1780–1844) – словенский лингвист и историк, один из основоположников европейской славистики.

244

Иван I Черноевич р-1490) – господарь княжества Зета в 1465–1490 гг., национальный герой Черногории.

245

Совр. черногорский город Херцег-Нови.

246

Стефан Станкович (1788–1841) – сербский православный епископ, митрополит Карловацкий с 1836 по 1841 г.

247

Павел Йозеф Шафарик (1795–1861) – словацкий и чешский славист, поэт, деятель чешского и словацкого национального возрождения. Хранитель (1841) и директор (1848) библиотеки Пражского университета.

248

Йован Хаджич (псевдоним Милош Светич; 1799–1869) – писатель и политик, первый президент Сербской Матицы (прообраз Академии наук).

249

Павле Стаматович (1805–1864) – сербский священник, писатель, настоятель (парох) церкви св. Николая Чудотворца в Сегеде. Издавал альманах с календарем «Српска пчела».

250

Ян Коллар (1793–1852) – словацкий политик, поэт, философ и лютеранский священник, родоначальник панславизма в поэзии.

251

Теодор Павлович (1804–1854) – сербский писатель, переводчик, публицист, главный редактор старейшего литературного ежемесячного издания в Европе – «Летопис Матице српске», первый секретарь Матицы сербской (1832–1841).

252

Платон Атанацкович (1788–1867) – Будимский епископ (1839–1851), епископ Бачкский (1851–1867), общественный деятель, писатель, публицист, меценат, с 1851 г. – председатель Матицы Сербской.

253

Вацлав Ганка (1791–1861) – чешский славист-филолог, поэт, деятель чешского национального возрождения.

254

Вук Стефанович Караджич (1787–1864) – видный сербский лингвист, фольклорист, этнограф, историк.

255

Тодор, или Божидар Петранович (1809–1874) – писатель, родом из Шибеника в Далмации; был председателем апелляционного суда. В 1836–1841 гг. редактировал журнал «Сербско-далматинский магазин», посвященный сербской истории, географии, поэзии и сосредоточивавший в себе деятельность православных далматинских литераторов.

256

Рецензия Надеждина вышла в «Венском литературном ежегоднике» («Jahrbiicher der Literatur») в 1842 г.

257

Речь идет о хронике неизвестного нотария венгерского короля Белы III (1172–1196), подписавшегося как «магистр П.» и вошедшего в историографию под прозвищем «Венгерского Анонима».

258

Федор Кориатович (Корятович, Корьятович, Корнятович; 7-1414) – князь Подольский (до 1388–1393), князь Новогрудский и Гомельский (?-136о), жупан Берега и Шароша, сын новогрудского князя Кориата Гедиминовича.

259

Современные языковеды считают, что диалектические особенности языка «Слова» характерны для русского Северо-Запада.

260

Фрагменты «Записок» переизданы в: Москва – Сербия, Белград – Россия. Сборник документов и материалов. Т. 2. Общественно-политические связи. 1804–1878 гг. М.-Белград, 2011. С. 183–186.

261

Георгий Петрович, Карагеоргий (1762–1817) – руководитель Первого сербского восстания против Османской империи, основатель династии Карагеоргиевичей.

262

Милан (Милош) Обренович (1780–1860) – второй вождь Сербии (1815–1817 гг.), князь Сербии в 1817–1839 и 1858–1860 гг., основатель династии Обреновичей.

263

Теодор Филипович (псевдоним Божидар Груевич; 1778–1807) – сербский писатель, юрист, философ и педагог.

264

Михаил Федотович Каменский (1738–1809) – полководец, генерал-фельдмаршал.

265

Надеждин НИ. Автобиография, с дополнениями П. Савельева // Русский вестник. 1856. Т. II. Кн. 1. С. 69.

266

Чернышевский Н.Г. Поли. собр. соч. Т. III. М.: Гослитиздат, 1947. С. 141. Позднее Ю.В. Манн опубликовал новый биографический очерк о Надеждине, который и сегодня остается наиболее полным: Манн Ю.В. Надеждин Н.И. // Биографический словарь «Русские писатели. 1800–1917». Т. 4. М.-П. (М.: Большая Рос. энцикл.; Фианит, 1999). С. 206–213.

267

Назовем также важную его монографию: Каменский З.А. Н.И. Надеждин: Очерк философских и эстетических взглядов (1828–1836). М.: Искусство, 1984.

268

Переиздано в: Брега Тавриды: литературно-художественный и публицистический журнал Союза русских, украинских и белорусских писателей Республики Крым и Министерства культуры Крыма (Симферополь). № 6(23), 1995. С. 214–268.

269

Там же. С. 215.

270

Там же. С. 220.

271

https://proza.ru/avtor/bibiobiuro&book=7#7 (дата обращ. 12.10.2024).

272

Там же.

273

Более 20-ти произведений Евгении Тур также выложены на портале «Библио-Бюро Стрижева-Бирюковой».

274

При переиздании мы привели тексты к современным нормам, при этом оставляя устаревшие выражения и прежние географические названия.

275

Современный г. Сыктывкар.

276

См. Сапов В. Дело о запрещении журнала «Телескоп»: Новые документы о П.Я. Чаадаеве // Вопросы литературы. 1995. № 1. С. 113–153; № 2. С. 76–110.

277

Из письма к М. Погодину 24 марта 1838 г.; цит. по: Манн Ю.В. Факультеты Надеждина // Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. М.: Художественная литература, 1972.

278

А.Н. Стрижев был председателем (от мирян) созданного в 1980-е гг. православного Братства Преподобного Серафима Саровского, а в последние годы жизни – старейшиной Братства и председателем ученого совета фонда «Энциклопедия Серафима Саровского». В 2019 г. А.Н. Стрижев стал лауреатом Патриаршей литературной премии им свв. Равноапостольных Кирилла и Мефодия «За значительный вклад в развитие русской литературы».

279

Николай Иванович Надеждин (1804–1856): Материалы к библиографии / Составление и вступит. Слово М.А. Бирюковой и А.Н. Стрижёва // Литературоведческий журнал, № 43 / Науч. журн. / РАН. ИНИОН; Отд-ние ист. – филол. наук. Секция языка и лит.; гл. ред. Николюкин А.Н. М.: ИНИОН, 2018. С. 156–309.

280

Надеждин Н.И. Род Княжевичей. Одесса: Гор. тип. 1842.102 с. 1 л. фронт, (портр.); 2 л. ил. Посвящ. Елисавете Алексеевне Княжевич. (Републикация «Библио-Бюро Стрижева-Бирюковой»: https://pr0za.ru/2015/09/14/13).

281

Надеждин Н.И. Отчет о путешествии, совершенном в 1840 и 1841 годах по Южно-Славянским землям. (Читан в торжественном собрании Общества 22 марта 1842 г.) // Записки Одесского Имп. общества истории и древностей. Т. 1. Одесса. 1844. Отд. 2. Сборник материалов. Разд. V. Путешествия и розыски по поручениям общества. С. 518–548. (Републикация «Библио-Бюро Стрижева-Бирюковой»: https://proza.ru/ 2015/04/30/1564).

282

Надеждин Н. И. О заграничных раскольниках // Сборник правитель-ственных сведений о раскольниках, составленный В. Кельсиевым. Лондон, 1860. Вып. 1. С. 75–137/ (Приложение к Записке Надеждина. С. 139–165). (Републикация «Библио-Бюро Стрижева-Бирюковой»: https://proza.ru/ 2015/05/31/2076).

Content

Николай Надеждин
Искры Божьего света. Из европейских впечатлений

I. Франция

Впечатления Парижа Выдержки из дорожных впечатлений

II. Германия

Путешествие по Рейну Выдержки из дорожных воспоминаний

III. Швейцария

Очерки Швейцарии

Базель (Из путевых записок)

IV. Италия

Гротта-Феррата

Венеция изображение Божией Матери

Сила воли. Воспоминание путешественника Главы из повести

1. Борромейские острова

2. Вилла Боленгари

3. Это кто?

V. Балканы

Записка о путешествии по южно-славянским странам

Георгий Черный По рассказам очевидцев

Черногорцы Из воспоминаний путешественника

Из Парижа в Усть-Сысольск на дороге к небу Послесловие редактора

Дополнение соредактора

Примечания