Нина Зверева

Моя полосатая жизнь: Рассказы оголтелой оптимистки

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Юлия Минутина-Лобанова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Елена Кунина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Анна Кондратова, Татьяна Редькина

Верстка: Максим Поташкин

Фотографии из архива Нины Зверевой

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Нина Зверева, 2025

© ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Часть 1

«Со мной ничего плохого случиться не может»

Глава 1

Колы и двойки

Многие считают меня отличницей: школа с медалью, университет с красным дипломом и наверняка никаких колов и двоек! Но они были. Как и у многих, я думаю.

Первые колы и двойки встретили меня, конечно, на уроках физкультуры, потому что я была категорически не способна оторвать себя от земли. Я могла перешагнуть через планку, но не перепрыгнуть через нее. Я уж не говорю про «козла», на которого надо было заскочить и потом соскочить – это было невозможно. Помню, как смеялись ребята, а мне было обидно. Я была единственным человеком в классе, кто не мог перепрыгнуть через планку на высоте 40 или 50 см. Но я хорошо бегала, каталась на лыжах, забиралась по канату, поэтому учитель физкультуры как-то закрывал мои двойки пятерками. И это было не так уж страшно для меня.

Следующие колы и двойки были гораздо более травматичными. Представьте: я оканчиваю физматшколу № 40 в Нижнем Новгороде (тогда городе Горький) почти на все пятерки. Была только одна четверка – по физике. Эту четверку поставила мне мама, которая преподавала в нашем классе физику и считала, что я знаю на четверку. Я согласна. Те, кто у моей мамы учился на пятерку, обожали физику, чувствовали ее. Обычно если выходишь к доске и отвечаешь правильно – это четверка, а потом мама задавала вопрос на понимание. И я отключалась всегда, как только он звучал, поэтому была совершенно с мамой солидарна – четверка и четверка.

Все наши из физматшколы пошли на радиофак, мехмат, ВМК, физтех, то есть на точные науки. Одна я пошла на филологический – к ужасу одних, к удивлению других. Но мне хотелось учиться там, куда рвалась душа. Я писала стихи, песни, читала много книг. Мне казалось, что учиться там будет легко и правильно и так я смогу определиться со своей профессией.

Домашнюю работу в школе я всегда делала быстро. Иногда на переменках. На этом фото мне 14 лет

А здесь мы с братом Игорем за его уроками. Мне 8, ему 10

Надо добавить, что это был 1969 год. И в том году, как потом выяснилось, в нашем Горьковском университете проводили эксперимент: на подготовительные курсы взяли мальчиков и девочек из деревень, отдаленных районов Нижегородской области, а еще из других республик – Таджикистана и Узбекистана. Они нормально проучились на подготовительных курсах, сдали экзамен, и набор на филологический был закрыт. Только никто об этом не знал!

Когда я в августе пришла на экзамены, то была уверена: сдавать буду один экзамен – сочинение, потому что я отличница. За него я получила четверку – первую четверку в своей жизни за сочинение. Я понимала, что ошибок нет – у меня их не было никогда. Тему помню до сих пор – «Юность комсомольская моя». Сочинение я написала в стихах, и, в общем, оно получилось неплохое. Но – четверка.

Я вообще совершенно неконфликтный человек, но я испугалась и даже подала документы – узнать почему. Впереди было много экзаменов, да и вообще эта четверка стала для меня нехорошим сигналом. Мне ответили, что сочинение действительно без ошибок, но оно не отвечает теме. И как тут спорить? Короче, четверка.

Ну хорошо, дальше литература. Я знала наизусть всего «Евгения Онегина». И достался мне как раз Пушкин. Меня попросили прочитать наизусть отрывок про Пугачева из «Капитанской дочки». Прозу – наизусть? Женщина, которая принимала экзамен, отрезала:

– Вы должны это знать.

Я знала про «бунт бессмысленный и беспощадный». Но это не то. И по литературе мне тоже поставили четверку. Это был абсолютный шок.

Я даже не представляла, что дальше со мной будет. Дело в том, что ситуация тогда для меня сложилась очень тяжелая психологически. У нас очень дружная, милая, веселая семья, но мои родители очень дружно и мило уехали на байдарках на реку Печора. Мама любила смотреть всякие диковины в этом мире, и одной из них был Маньпупунёр – огромные каменные столбы, которые спрятались среди девственных лесов Коми. Это и по сей день диковина, но сейчас туда вертолеты летают, а тогда они шли 100 километров по тайге. Никакой связи вообще. Но они были уверены, что я поступлю, да и в принципе у нас в семье не принято водить за ручку.

И вот родители в отъезде, есть больная бабушка, крупная собака, и больше, собственно, у меня ничего нет. А мальчик Вова, мой будущий муж, в стройотряде. И пока письмо дойдет туда, пока обратно – тоже пройдет неделя.

Но у Вовы был близкий друг Женя, мы с ним вместе в походы ходили – пятеро парней и я. Он встретил меня как раз после этой четверки по литературе. Не знаю, как сердце его подтолкнуло – видимо, были какие-то романтические чувства с его стороны. Я вышла из института, и мир мне показался таким, знаете… Несправедливым! Я знала все, литература была моим любимым предметом, я была победителем областных олимпиад по литературе. Но прозу – наизусть? Я должна знать этот кусок наизусть? И – четверка? И я кинулась к Жене:

– Мне поставили четверку по литературе!!!

И зарыдала.

– И чего ты плачешь? – спросил он. – Это университет должен плакать!

Я на всю жизнь запомнила эту фразу. Она меня очень отрезвила. И дальше я уже смело пошла на экзамен по истории. Там было полное издевательство над людьми. Экзамен принимал молодой профессор – не хочу называть его фамилию, не знаю, жив он или нет, – который понимал, что никого брать нельзя: уже все набраны. Ставьте четверки, выше нельзя! Но повторю, поступавшие этого не знали. И профессор сказал:

– Первые, кто подбежит к столу, получат четверку без экзамена.

И все побежали, опрокидывая парты. Я осталась сидеть. Не то чтобы я такая уж гордая – у меня просто рефлекса нет бежать за какой-то четверкой, спасибо родителям. Я осталась сидеть, чем, конечно, сразу вызвала его дикий гнев. Он поставил всем четверки, нас осталось таких двое – я и еще один мальчик. Я пошла первая, ответила про одну из русско-турецких войн, память хорошая, мозги неплохие. Все ответила, и тогда он спросил:

– А когда закончилось восстановление народного хозяйства после Великой Отечественной войны?

Не было такого в учебниках. Я так прикинула: 52-й, 53-й год…

– Нет, это неправильный ответ. Я могу поставить вам только тройку, потому что это очень важный вопрос.

Тройку! Тройку по истории, с которой у меня никогда не было проблем. И четверок-то не было. Я кивнула:

– Хорошо.

Я помню это свое «Хорошо», а внутри – «Университет должен плакать». Представляете, как было трудно потом этому человеку учить меня, читать мне лекции, смотреть в глаза? Он все прекрасно помнил, и я помнила. Как-то раз он все-таки подошел ко мне:

– Нин, знаешь… Я вот хотел сказать тебе. Бывают такие ситуации в жизни… Ну, ты же от этого только сильнее стала.

– Да, конечно.

Это был такой тип: ему сказали, что надо всех валить, – он пошел всех валить. Веселым образом.

Потом был английский, который я сдала на пятерку. И вот считайте: четыре, четыре, три, пять. Сколько получается? 16 баллов. Проходной балл – 20.

Ну и всё. Я в полном шоке. Приезжают загорелые, пахнущие кострами, ветрами, Печорой родители. Заходят домой:

– Ну, что?

– Не поступила.

– Как не поступила? На филологический?

Им казалось, что это вообще раз плюнуть. И тогда мама сказала папе строгим голосом:

– Витя, одевайся, иди к ректору. Так не должно быть.

Долгие годы папа возглавлял кафедру на радиофаке университета Лобачевского, преподавал там, уже носил редкое звание члена-корреспондента Академии наук СССР (в ту пору таких людей было 200 человек на всю страну). Естественно, с ректором они были отлично знакомы.

Папа редко говорил маме «нет». И еще реже говорил «нет» так жестко. Но тут он отрезал:

– Я никуда не пойду.

И мама тут же умолкла, тут же перестроилась, сказала:

– Ну ничего, пойдешь работать, чего уж там. Поработаешь годик, потом поступишь.

Господи, а все уже поступили, весь класс! А я, звезда, уважаемый человек, с моим знанием литературы, я, которая все сочиняла и организовывала, – не поступила на филологический факультет! Ощущение провала – не то слово. Вообще не хотелось жить.

У меня было удостоверение какого-то там программиста пятой степени, мне сказали, что я могу пойти в математический институт работать на машинах, которые в то время занимали целые километры. Я уже настроилась на это. Даже сходила оформиться на работу, мне дали какие-то анкеты. Я старалась не отвечать на звонки и ни с кем не встречаться, ушла в себя. Моя всегда деятельная мама не знала, что предпринять. Так прошла неделя.

И тут раздался звонок. Папе звонил ректор. С одним вопросом:

– Виталий Анатольевич, я подписываю документы тех, кто не сдал экзамены. Здесь есть документы Зверевой Нины Витальевны. Она имеет к вам отношение?

– Да, это моя дочь.

– Но она не поступила у нас на филологический факультет!

– Да, я в курсе.

– А что же вы не предупредили, что ваша дочь поступает на филологический факультет?

Никогда не забуду, как папа мой ответил:

– Почему я должен кого-то предупреждать, что моя дочь поступает на филологический факультет?

– Виталий Анатольевич, у нас в этом году особый случай. Был преднабор, мы всех набрали. Не было шансов.

– Ну да, не было шансов – как и у других.

Мой отец – он, конечно, совершенно потрясающий! Когда уже стал член-корреспондентом, продолжал ездить на автобусах в Москву, потому что в кассе не было билетов на поезд. Садился на автобус и ехал. Он мог сделать пару звонков, но не делал. А когда мама плакала, что нам так тесно – девять человек в трехкомнатной квартире, – он говорил, что другие живут хуже.

И вдруг снова звонок – надо прийти в университет в приемную комиссию, видимо, за документами. Я пришла, и мне сказали, что оформили меня кандидатом в студенты, то есть свободным слушателем. Я могу ходить на все предметы. И если я хорошо сдам первую и вторую сессии, то меня зачислят.

Я ухватилась за этот шанс, сдала первую сессию на все пятерки, вторую тоже – я все сессии сдавала на одни пятерки! Но настоящим студентом я стала только на третьем курсе, когда мне выдали студенческий билет. Вот такая история была у меня в жизни.

Ну а следующая история связана с аспирантурой, куда меня пригласили в нашем же университете. И это была та еще пытка, издевательство, можно сказать.

У меня было три дороги после университета. Я уже работала на телевидении и могла остаться там – но не было ставки, поэтому только внештатным сотрудником. Могла пойти в газету, куда много писала и куда меня брали. И могла в аспирантуру, куда меня пригласили. Но позвали меня, оказывается, для конкурса: в аспирантуру должен был поступать мальчик, сын какого-то районного начальника, и нужен был солидный конкурс.

Я круглая отличница. И те же самые преподаватели, которые ставили мне пятерки на экзаменах, начали говорить, опустив глаза: «Хорошо, но недостаточно». В результате у меня две пятерки и четверка, а у мальчика три пятерки. В аспирантуру я не поступила.

Меня однажды спросили: что делать, если ваш ребенок страдает, получив оценку несправедливо, незаслуженно? Или вы сами попали в такую ситуацию, где вас оценили «на два», хотя вы стоите дороже? «Пусть университет плачет» – отличная фраза, как мне кажется. Не берите на себя. Бывают в жизни всякие обстоятельства. С вами все в порядке – это главное, что вы должны знать. «За одного битого двух небитых дают» – лучше и не скажешь.

А у моей истории было продолжение! В тот момент, когда я не поступила в аспирантуру, позвонили с телевидения и сказали, что у них есть ставка, – меня взяли в молодежную редакцию редактором.

Была еще история с аспирантурой в МГУ – может быть, еще более болезненная, потому что тот провал стал для меня огромным переживанием. Сергей Александрович Муратов, человек, на которого я молилась и чьи книги знала наизусть, лучший профессор телевидения, сам пригласил меня. Я получила пятерку по специальности, потом еще одну, а потом меня ждал английский язык, с которым – как мне казалось! – у меня не было проблем. Но в МГУ английский преподают по-другому! На более высоком уровне. Там был настоящий английский, а у нас такой «русский английский». Я не понимала ничего, что мне говорили на экзамене, не понимала, о чем спрашивают. Я получила двойку и предложение идти в соискатели. И тогда вспомнила папу, который сказал:

– Почему ты пошла на филологический? Все те же знания ты получила бы в инязе, но еще бы знала и язык.

Это правильно, конечно. Но я благодарна родителям, которые не давили, а признавали за нами право на ошибку.

Глава 2

Как меня обижали в «Артеке»

Я росла в атмосфере любви, творчества, поддержки в прекрасной семье и очень старалась быть активной. В 12 лет стала председателем совета дружины нашей школы № 25. Надо было пройти почти что конкурс – серьезная история, много желающих, и мальчиков, и девочек, надо было очень постараться. Выбрали меня. И впоследствии наша дружина стала одной из лучших в городе.

Дружинные дела тоже требовали полной отдачи. Помню, как мы смогли собрать больше всех металлолома. Потом, правда, приходили хозяева нужных металлических конструкций и слезно просили вернуть их назад, потому что в угаре, порыве, стремлении к победе мы насобирали во дворах много того, что людям было очень нужно. Но дружина стала лучшей – то ли в городе, то ли в районе, уже не помню. И по правилам конкурса председатель совета лучшей дружины получал путевку в «Артек».

Я получила путевку в «Артек». В мае. Меня освободили от школьных занятий, сказали, что уроки будут в «Артеке» и что это будет суперинтересно, потому что каждый сможет выбрать тот предмет, который ему больше нравится. И обучение будет насыщенное, интерактивное. Путевка была, как сейчас помню, с 10 мая, а из Нижнего Новгорода мы выехали 13 или 14 мая, потому что ждали нескольких ребят из области. Путевка была на 40 дней, но все равно было очень жаль терять эти три или четыре дня. Я понимала, что к этому времени все уже приедут и отряды будут сформированы.

У нас был сопровождающий – веселый парень, который рассказывал, какой прекрасный «Артек», как нам повезло. Да, он все правильно рассказывал, но все же приукрашивал, потому что знал, что нас везут в лагерь «Кипарисный».

Единственное фото из «Артека». Удивительно, но с этими девочками мы ровесницы. Я крайняя справа

Только что построенные корпуса стояли на песке, а недавно посаженные кипарисы были не выше 15 сантиметров от земли. А май был жаркий, и тени не было совсем. Надеюсь, что сейчас там мощные кипарисы. Представляете, сколько лет назад это было? Я 1952 года рождения – значит, это был 1966 год.

Ростом тогда я была маленькая – выросла чуть позже, как и мои дети. Есть фотография из «Артека» – там все девочки выше меня. Невысокая, неказистенькая, уже появились прыщики, которые меня очень смущали, как-то тоньше стали косы. Они начинались толстыми, а заканчивались тонкими хвостиками. Сейчас я понимаю, что это просто такой период, когда все в организме меняется.

Всю жизнь я дружила с мальчишками, перенимала их манеры, не умела красиво, мягко, плавно ходить. Так и не научилась, к сожалению. Уметь красиво ходить, танцевать – это очень важно. Бабушка мне рассказывала, что в гимназии за этим следили, она ходила такими маленькими шажками, держала спину. Мама тоже как-то органично это делала. Я – нет. Однажды в пионерском лагере, где я играла роль Снегурочки (был большой успех, как мне казалось), вечером я случайно услышала разговор двух девочек:

– Ну и Снегурочка у нас. Ходит как медведь, голос как у волка, черная, как ворона.

Ужас. Помню, как я рыдала тогда и больше никогда не ходила в Снегурочки. Ну не мой образ точно.

И вот тут мы ехали в «Артек», полные планов! Более того, один из мальчиков сразу начал за мной ухаживать. И какие же мы были идиоты, что не пошли всей нашей компанией в один отряд! Была такая возможность, но мы сосредоточились на выборе любимого предмета.

Когда мы приехали, нас отправили на «переодевалочный» пункт, где с нас сняли все, что на нас было, и выдали шорты, майки, сандалии – все артековское. А приехали поздно, и нужных размеров уже не было. С меня все спадало, все было велико. Дали какую-то веревочку, я подвязала шорты. Пообещали, что через несколько дней привезут вещи моего размера. Ну ничего, это пережили.

Запись в отряды была ранним утром. Парень, который мне нравился, записался в физкультурный отряд. И правильно сделал – они там много бегали, прыгали, ходили по горам. Ну а я сразу гордо сказала:

– Математика.

У меня было все хорошо и с литературой, и с математикой, но мне хотелось подтянуть именно математику. Мне сказали, что в «Артеке» будут разные командные игры, что будет интересно. Девушка, которая записывала, пыталась меня отговорить. Я еще не понимала, в чем дело, и стояла на своем.

Утром меня привели в отряд в лагере «Кипарисный» в комнату, где стояли кровати. Много нас было, человек шесть девочек. И оказалось, что для меня кровати нет. Мне показали на одну:

– Ложись вот сюда, это будет пока твоя кровать.

Тут же ко мне подошли девочки, сильно старше меня. И они сказали, что здесь спит девочка, которая сейчас болеет и находится в изоляторе, но вернется через два дня. Они говорили по-русски с акцентом, приехали из наших восточных кавказских республик – и как приехали вместе, так вместе и поселились, позаботились об этом заранее. Им совсем не нужен был новый человек. Стояли насмерть, выгоняли меня вместе с моей сопровождающей. Сопровождающая ушла, а я осталась.

И получилось, что шорты мне поменяют, когда привезут моего размера, и кровать мне поменяют, когда девочка придет из изолятора. Я как-то это пережила, разложила вещи под взглядами «не хочешь сама уйти, значит, мы тебе поможем».

И они стали «помогать». Когда наклоняешься, чтобы положить сандалии на полку – тебя толкают в попу, и ты падаешь. Когда приходишь спать, оказывается, что матрас весь мокрый. А вокруг скачут и смеются, что это твои «детские радости» еще с ночи остались.

В общем, я растерялась. Любой бы, наверное, растерялся. Ведь у меня в жизни вообще не было ничего такого, даже близко! Были любящие родители, прекрасный университетский дом, друг Андрюшка с трех лет рядом – и друг, и паж. А тут какие-то совсем другие люди, которые совершенно не собираются меня жалеть и мне сочувствовать.

Я терпела. Записалась на все кружки, везде, где только можно, – и стихи читать, и готовить праздник какой-то артековский. День я была занята с другими людьми, где все было в порядке. А вечер, ночь, утро – вот это все надо было как-то выдержать и перетерпеть.

На третий день нас всех собрали у большого костра – такое там было традиционное знакомство, где каждый должен был рассказать о себе. До этого никто меня по имени не называл, я же слышала, как кого зовут, и запоминала эти неожиданные для себя имена. У этого костра мне опять не повезло – меня первую попросили рассказать о себе. И я очень гордо рассказала, что папа у меня ученый, мама – учитель физики, а я сама председатель совета дружины, и наша дружина лучшая. И все время был хохот, все время были подсмеивания. Я рассказала вроде нормально, как полагается, сделала «самопрезентацию». Сейчас тысячи людей в моей онлайн-школе или на моих курсах делают самопрезентации. А тогда, в «Артеке», это была первая и самая трудная самопрезентация в моей жизни. Конечно, я хвасталась, потому что была хвастунишкой. «Артек» отучил меня от хвастовства. Но, видимо, не насовсем, потому что дальше были еще истории, когда я не чувствовала ситуацию, момент, людей. А тогда я совсем не почувствовала.

Следующим был веселый парень, который коротко хохотнул:

– Папа заплатил, я и приехал.

И дальше все по кругу повторяли:

– Папа заплатил!

– Мама заплатила!

И хохотали. У нас была начинающая вожатая, которая совершенно не справлялась с ситуацией. Она краснела, бледнела, просила:

– Ребята, не надо шуток.

А в ответ слышала:

– Так это не шутки. Папа заплатил – я получил то, что хотел.

И вышло так, что я со своей дружиной, успехами, заслуженной бесплатной путевкой оказалась опять абсолютным изгоем.

Примерно через неделю мне улыбнулось счастье. Дважды. Во-первых, я встретила парня, с которым мы вместе ехали, и он меня очень поддержал. Я не жаловалась, но он тоже переживал, что мы не вместе, что мы дураки – так плохо записались, он тоже не мог найти там себе друзей. И я поняла, что не у всех все так хорошо и не у одной меня так плохо. Он говорил и держал меня за руку, это была какая-то хорошая, добрая, чувственная поддержка.

Мы долго стояли и разговаривали. А в «Артеке» же нельзя ни долго стоять, ни разговаривать, там речовки, движение, ходьба. Не знаю, как сейчас, а тогда это был абсолютно военизированный лагерь. Мы скандировали «Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд» и так далее, один запевает, другие подхватывают. Я предложила сочинить речовки самим, меня тоже не поняли. Ходили как солдаты, в Мисхоре на нас пальцем показывали: «Ведут дрессированных». Я мечтала совсем о другом «Артеке».

Через неделю случилась еще одна история. Ко мне под покровом вечера, улучив момент, подошла девочка, единственная, которая мне нравилась из отряда. Ее звали Неля Орджоникидзе, родная внучка Серго Орджоникидзе, очень интеллигентная. И она мне сказала:

– Не обижайся на них. Они все друг перед другом выступают. Но они неплохие ребята. У нас так принято, в нашей культуре все по-другому.

Она меня поддержала, мы договорились, что она будет иногда подходить. Да и ребята немножко смягчились, задевали уже меньше. Видимо, они впечатлились моей стойкостью, но все равно жить с вечными издевками было очень трудно. Я могла написать родителям, чтобы меня забрали. Первые два-три дня меня посещала такая мысль, но потом она ушла. Я поняла, что должна решить эту проблему сама. У меня был огромный запас любви и силы. Я понимала, что меня ждет мой город, мои друзья и дом, мне есть на что опереться. И в «Артеке» это тоже я, тоже моя жизнь. Оказалось, что жизнь бывает и такой. Но несмотря на то, что я готова была принять и этот опыт, мне очень хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

К нам должен был приехать, не поверите, Фидель Кастро! Нас начали готовить к приезду большой кубинской делегации. В «Артек» и до этого приезжали иностранцы, нас все время инструктировали, что нельзя попрошайничать, клянчить шариковые ручки и пакеты, хотя мы вообще не знали о существовании шариковых ручек. Но когда говорят, что не надо попрошайничать, то все начинают это делать. Ребята из Германии, Чехословакии, какие-то взрослые люди, которые рассказывали нам про социализм и коммунизм, привозили большое количество шариковых ручек. У меня хватало гордости не подходить, не просить, не брать. Но тем, кто их выклянчил и у кого они были, завидовала ужасно! Представляете, какая ценность была шариковая ручка или пластиковый пакет?

В связи с предстоящим визитом Фиделя Кастро нас всех собрали на стадионе. Было холодно, дождь, ветер. Мы в шортах (мне их все-таки поменяли) должны были стоять и кричать речовки в честь Фиделя Кастро. Я запомнила их на всю жизнь, потому что надо было кричать много-много раз: «Патрио о муэртэ!», «Патрио о муэртэ!» – «Родина или смерть!».

Кричала я очень громко, сорвала голос и сильно простудилась. На следующий день поднялась температура 38 с лишним, меня увезли в изолятор. И вот там у меня началось счастье. Меня там никто не обижал. Там я познакомилась с прекрасной девочкой Таней, с которой мы очень подружились. Я мечтала только об одном – чтобы моя ангина продлилась подольше. И она длилась долго – две недели.

Когда я вернулась в отряд, выяснилось, что нам сменили вожатую. Сейчас я думаю, что дедовщина по отношению к вожатой была ничуть не меньше, чем по отношению ко мне. Вместо нее появился новый вожатый, мужчина, который тоже с трудом справлялся. Короче, меня не стали возвращать в мой отряд, отправили в какой-то другой и предложили продлить мое пребывание в «Артеке» на те две недели, что я была в изоляторе. Я торжественно отказалась, потому что очень хотела домой.

В новом отряде я ни с кем не подружилась. А с Нелей Орджоникидзе и мальчиком из нашей Нижегородской (тогда Горьковской) области мы очень долго потом переписывались (тогда были только письма). С Нелей – лет 10, потом как-то потерялись.

А после смены мы нашей веселой чудесной компанией ехали домой. И я была довольна собой, но… когда поезд приехал и на перроне я увидела папу с цветами, то вышла и разревелась. Он вообще ничего не понял, потому что я писала, что у меня все отлично. А на перроне стояла, обняв его, и плакала. У него вся рубашка была мокрая, он не шевелился, ни о чем меня не спрашивал.

Мне потом иногда задавали такой вопрос: «Часто люди, попав однажды в такую ситуацию, становятся жертвами на всю жизнь. Как получилось, что у вас она больше не повторялась?»

Буллинг это называется? Нет, такого в жизни со мной больше не было. Думаю, я тогда, 14-летняя, оценила свое поведение сама для себя как правильное, как в целом успешное. Если бы я не нашла Нелю, я боролась бы за перевод в другой отряд, не позволила бы себе долго оставаться среди мокрых матрасов и пинков. Нет. Я обязательно что-то сделала бы. Всегда любила действовать и всегда верила: хороших людей на свете больше.

Я не хотела жаловаться, потому что это слабость, а слабость в себе я ненавидела. В ту ночь, когда мне облили матрас, я просто не спала, сидела на краешке кровати, у меня не было другого выхода. Но к вожатой не пошла. Мне не с кем было посоветоваться. Видимо, меня научили книги, что ли, ведь в реальной жизни таких ситуаций не было.

Хотя нет, нельзя сказать, что не было совсем. Нас с моим другом Андрюшкой, например, старшие мальчишки все время заставляли целоваться. Старшие же всегда издеваются над младшими, правда? А тут дружба такая, мы все время ходили за руку, нас сталкивали и заставляли целоваться – тогда они дадут нам что-то сладкое либо, наоборот, накажут, если мы не согласимся. Но мы никогда этого не делали. Никогда! Я и Андрея любила вот за эту жесткость, твердость такую. Мы отворачивались друг от друга – и что угодно с нами делай! Нас закапывали вдвоем в снег и уходили, Андрей раскапывал и себя, и меня, нас дразнили «жених и невеста». Я рассказала маме, что нас дразнят, когда мы пошли в первый класс за ручку, и мама ответила:

– Вот и продолжайте ходить за ручку. Через неделю всем надоест.

Так и случилось. Поэтому не скажу, чтобы совсем-совсем была к этому не готова. Не бывает безвоздушного пространства. И мои родители точно дали мне сигналы, как действовать. Папа читал нам каждый вечер серьезные романы – и Вальтера Скотта, и Чарльза Диккенса, в них же описывается очень много разных ситуаций, в том числе рассказывается про людей, которые преодолевали трудности. Эти литературные герои – они жили во мне. И сопротивление у меня внутри, конечно, было очень большое.

Однажды, много лет спустя, мы с оператором Михаилом Сладковым оказались в очень жесткой ситуации. Вообще у нас много было разных журналистских, бытовых ситуаций, но этот случай особенный. В России по приказу Ельцина закрывали лагеря для политических заключенных, мы поехали снимать об этом документальное кино. И как это часто случалось в моей жизни, я была единственная женщина среди большого количества мужчин. Туда приехали бывшие политзэки. Июнь. Пермская область. И жара 40 ℃. Нас посадили в пазик, воды не было, а ехать мы должны были, как выяснилось, 250–300 километров. Без воды. Тогда меня поразили эти люди. Они совсем не потели, настолько были сухие, поджарые, могли в любой ситуации выжить. Вода, которая у кого-то случайно оказалась во фляжке, сразу досталась мне, естественно.

Так мы и ехали часов пять или шесть по этим дорогам. Съездили еще на кладбище, тоже без еды, без воды, я выходила из автобуса по малой нужде – они отворачивались, они выходили – я отворачивалась. И когда вечером мы вернулись в какую-то, честно говоря, поганую гостиницу, то Михаил Михайлович Молоствов, депутат Госдумы, знаменитый правозащитник, зашел к нам с Мишей и сказал:

– Знаете, вы бы в лагере выжили. Оба. С вами никто ничего не сделал бы.

И я могу сказать, что это редкий комплимент за мою жизнь. Мы с Мишей просто расцвели. Такой комплимент от этих людей… Стойкость во мне есть, безусловно. И возможно, «Артек» тоже вложил монетку в эту копилку.

Вообще я не верю в плохое. Мне все время кажется, что со мной не может произойти ничего страшного. Не может – и все. Не мо-жет. Я работаю, действую, все, что могу, делаю… Это характер, или воспитание, или от Бога, не знаю. Я же падала в машине на БАМе, мы несколько раз перевернулись. Тогда я впервые услышала, как люди кричат от страха. В машине было две женщины и трое мужчин, кричали мужчины, мы – нет. У уазика отлетело колесо, мы видели, как оно покатилось впереди нас, а наша машина переворачивалась и чуть не упала с обрыва, но зацепилась за дерево, оно качалось, а ниже – пропасть. Первыми через покосившуюся дверь вылезли мужчины. Ну а мы с режиссером Ниной Рощиной – уже за ними.

Даже когда мы летели в машине, у меня была одна мысль. Нет, не прощание с кем-то или сожаление о том, что мужу придется в одиночку воспитывать детей. Нет, я была уверена, что ничего плохого произойти не может. Не может.

И не произошло.

Глава 3

Несчастная любовь

Мы с мужем 53 года вместе (на момент, когда пишется книга). 53 года назад я шла в загс уверенным шагом. У меня есть кусочек видеозаписи – папа заснял церемонию на 8-миллиметровую кинопленку, а я потом все это оцифровала. Наши дети и внуки могут смотреть видео нашей свадьбы и понимать, что это было время, когда их не было на свете, и что именно благодаря этому событию они появились – такая загадка и чудо природы.

Я влюбилась очень рано. Наверное, многие это знают, потому что я часто об этом рассказываю: я познала всю горечь и несчастье невзаимной любви. Кто-то очень правильно сказал, что именно несчастная любовь делает человека человеком, потому что счастливая любовь затмевает разум, делает слепым и глухим, и кажется, что весь мир – для тебя. Человек не замечает, что рядом есть люди, которым не так повезло. И часто потом случается крах – вдруг оказывается, что вовсе и не любовь это была, а временная страсть, обман.

У меня было по-другому. Давайте я вам нарисую словами картинку. Девчонка. Косички. Я заплетала их сама. Мама была либо в больнице, либо на работе, папа никогда не умел этого делать. А косы у меня были довольно жесткие, вечно торчком, перекошенные. Когда я в восемь лет попала на телевидение, мне всегда их перезаплетали. А когда уже у меня росли девчонки, я очень нервничала, что все умеют плести аккуратные косички, а я нет.

Так вот – девчонка с косичками. Мне 12 лет. Я уверенная в себе, веселая, очень любимая. Прихожу домой из школы. Не одна – у меня был друг Андрюшка. Я за него собиралась замуж где-то лет с семи. Он был против, и родители его не очень обрадовались, а я как-то очень спокойно выбирала себе, за кого выйти замуж. Андрюша был абсолютно в моей власти, и его родителям это очень не нравилось. Но мы сидели за одной партой, я делала за него уроки – куда ему было деться? Чудесный был Андрюша.

Мы дружили с трех лет. Я первая сделала ему предложение, сказала, что, когда мы вырастем, поженимся. И он мне ответил тогда очень обидное:

– Я еще не решил, на ком поженюсь.

Помню, что тогда я, как маленькая женщина, сделала для себя вывод, что больше не надо первой делать предложение. Очень уж неприятно, когда мужчина отказывает.

Мы продолжали дружить с Андрюшей. Такая была хорошая детская дружба, позволявшая мне учиться общаться с мальчиками. А еще у меня был старший брат Игорь! Вообще, старший брат, я вам скажу, это пропуск в счастливую семейную жизнь для девочек. Мало того что его друзья невольно становятся женихами: они приходят в дом, тут девочка растет, это так трогательно, они видят ее по-другому. Но и для самой девочки это умение общаться с мужчиной, который чуть старше. Мы с братом жили в одной комнате и очень дружили.

Так вот – я, девчонка с косичками, пришла из школы, естественно, с Андрюшкой, он жил напротив и ушел к себе в квартиру, я – к себе. Андрюшин папа не имел никаких научных регалий, но квартира у них была трехкомнатная. Мой скромный папа был доктором наук и профессором, но квартира была двухкомнатная. Мы с братом в одной комнате, родители в другой, которая одновременно была еще и общей комнатой.

Прихожу домой и слышу, что из большой, общей, комнаты слышны мальчишеские голоса. Я заглянула туда и побежала на кухню, где готовила мама:

– А кто это у Игоря?

– Это его друзья, мои ученики. Они готовятся к КВН. Иди выбирай себе жениха.

Она сказала это в шутку, но в каждой шутке есть доля «нешутки». Я проверила косы, опять их неправильно переплела. И стала искать «информационный повод», чтобы зайти, потому что меня там не ждали, я им была абсолютно не нужна.

И тогда я придумала прекрасный финт. Взяла учебник алгебры – мальчики-то из физмата. Мама была одним из организаторов физико-математического лицея, туда было трудно поступить, были только девятый и десятый классы, настоящий рай для умных мальчиков. Игорю 15, кому-то 16, ну а мне 12. Я взяла учебник по алгебре, отлистала его назад. Это опять был хитрый ход, чтобы на глазах у мальчишек быстро решить любую задачку. И вот уже в школьной форме вошла в комнату и громко сказала:

– А у меня задачка не получается!

Ноль внимания! Ноль! Обидно до смерти. Один серый глаз как-то на меня блеснул с пониманием – и снова отвлекся. Тогда я со своей «неполучавшейся» задачкой села на диван наблюдать. Они готовились к КВН. Смеялись, спорили, им было так классно друг с другом! Я там была совершенно не нужна. Но до чего были хороши ребята, столько смеха, остроумия, идей! Я принялась разглядывать тех, кого не знала. Илюша, друг Игоря, сын маминой подруги, с детства был мне знаком, а еще троих я не знала.

Один высокий, тоненький, как тростиночка, с огромными глазами – сколько было иронии в этих глазах! – и длинными ресницами. Это Женя. Другой – Витя Гапонов, сын академика Гапонова, вот прямо видно, что очень хороший парень. Долго мы потом дружили, вплоть до его гибели. Я звала его Босс – он 190 см ростом, и тогда в комнате он ко всем склонялся и все время уговаривал:

– Да не надо ссориться. Вот это хорошо. И вот это хорошо!

Женя, Витя и третий. Третий – маленького роста, что его нисколько не смущало, с серыми глазами и челочкой, которой он все время встряхивал. Он-то и был капитаном команды КВН. Я все время поглядывала в его сторону. Вова – так они его звали. Но вообще они называли друг друга «соколики». Такая очаровательная компашка из пяти парней.

…Я уже сказала, что в этой истории не будет все розовым. Женя ушел из жизни первым, погиб в горах. Он был очень самонадеянным человеком, самоуверенным, один пошел искать путь, чего альпинистам делать ни в коем случае нельзя. Всех оставил, упал, разбился. Помню, как мы с Витей собирали полевые цветы – Женька очень любил полевые цветы – на его могилу.

Через год ушел Витя, разбился на машине – закрыл своим длинным телом любимую жену.

Осталось трое – Вова, мой брат и Илюшка, друг детства. Двое друзей ушли молодыми. Я рано встретилась со смертью, и, мне кажется, это очень повлияло на меня. Всегда была жизнерадостной, думала, что со мной и с людьми, которых люблю, ничего плохого не случится. Но также рано поняла, что не всегда все зависит от меня.

…Вернемся к тому веселому обсуждению КВН. Я больше ничего не говорила, сидела со своим учебником, как вдруг он подошел! И дальше у нас, как говорится, показания разнятся: Вова до сих пор утверждает, что я уселась к нему на колени. Ну не могла воспитанная девочка из интеллигентной семьи устроиться на колени к незнакомому мальчику! Не было этого, может, рядышком как-то села… Он начал смотреть задачу. Я хлопала ресницами, как могла. Он мне ее быстренько решил, объяснил, а потом вдруг добавил:

– Вообще-то есть еще несколько способов решения.

И был очень разочарован, что мне эти способы были совершенно неинтересны. В общем, этот момент я проиграла, и что-то замкнуло. Я ведь искала мужа, отца своих детей – и когда он решал задачку, и когда он готовился к КВН, где он был капитаном, главным над всеми, они сами его выбрали… Его все любили, его нельзя было не любить, он излучал обаяние.

Я пошла к маме на кухню и сказала, что выбрала мужа. Мама уронила все, что можно было уронить:

– Ты серьезно?

– Серьезно. Вову.

Мама немножко помолчала. Видно, у нее была надежда на сына академика, как у всех мам.

А потом сказала:

– Ну если замуж, то за Вову.

– Почему?

– Ты знаешь, там ведь семья большая, простая, он все умеет. Всегда работает, многое может.

Я кивнула. В общем, я выбрала мужа. Но он-то меня совсем не выбирал. И еще этот ужасный период от 12 до 15 лет, меня тогда еще перестали звать на телевидение в эфир, и было ощущение, что меня будто все бросили. Я очень ждала, когда Вова придет к нам домой поиграть в шахматы, все время уговаривала Игоря позвать его в гости. Представляете, я утыкалась носом в его куртку, чтобы побыть с ним. Это был какой-то чувственный момент. Однажды, помню, ехала на трамвае и увидела эту полосатую курточку – у него одна такая куртка и была. Выбежала из трамвая, остановилась и подумала: что я скажу? Ну, догоню – что скажу? Все-таки догнала, парень обернулся – это был не Вова. Одновременно и разочарование, и облегчение. Несчастная любовь.

Я начала писать стихи:

Любовь –  это тайный и сказочный лес

С тропою отчаянья и рощей чудес,

С вершиною счастья и с пропастью лжи.

И с каменной пастью. Не надо, не жди.

В общем, происходило то, что, наверное, бывает с людьми, которые испытывают очень мощное эмоциональное потрясение. Тогда, в 12–13 лет, в мою жизнь вошла поэзия. Я не только писала стихи, но и очень много читала – и поэзию, и прозу – и запоминала наизусть, память была хорошая. Папа продолжал вечерами читать нам книги, они все отзывались в моей раненой душе. Я росла, взрослела, менялась внешне. И когда мне исполнилось 15, я начала понимать, что я уже девушка, что на меня обращают внимание, и все время думала: заметит он или нет? И мне казалось, что однажды он обомлеет от необыкновенной моей красоты, от моей гибкой талии. Я никогда моделью не была, но талия была тонкая – 60 сантиметров.

Такой я была, когда влюбилась в Вову

Женька тоже приходил к нам играть в шахматы. И он тоже, как и мой брат, дружил с Вовой, они вместе учились с 1-го класса и вместе пришли в физматлицей. От Женьки я узнала, что Вова побывал в «Орленке» и там влюбился. И после смены он поехал к той девушке.

Мне было 15, я была хороша собой, Джульетта такая. А он был влюблен, и по нему это было очень заметно. Приходя, он как-то отстранялся. Однажды со мной завел разговор Витя Гапонов:

– Нин, так нельзя. Ты все время смотришь на него, не отводя глаз. Следишь, где он, все время говоришь, спрашиваешь о нем. Девушки не должны себя так вести. Вот Соня моя (он уже был влюблен тогда в будущую жену Соню) делает так, чтобы я ее искал глазами, чтобы я за ней ухаживал. И ты должна хотя бы сделать вид, что ничего больше нет.

Тогда я решила влюбиться в Женю. Женя оказывал мне знаки внимания, к тому же тогда он стал еще красивее. Безумно талантливый, писал научные статьи, после его смерти даже был издан сборник, а он погиб в 23 года. Так вот, я решила влюбиться в Женю и не обращать внимания на Вову. Получилось не очень.

А потом моя мама решила, что пора положить этому конец. Потому что я уже превращалась в какую-то грустную девушку без должной веры в себя. И мама начала организовывать байдарочные путешествия. У Женьки была сестра Таня, он попросил взять ее тоже. Мама под дурацким предлогом, что в байдарке нет места, отказала Тане, чтобы поехали только эти пять мальчиков, мои родители и я. Идея была неслабая. Почему?

Я все умела: отлично готовила на костре, могла поставить палатку, была веселой, задорной, прекрасно читала стихи. Та девушка его мечты – она же далеко, она уехала учиться в Ленинград на актрису. Потом действительно стала известной актрисой, играла вместе с Высоцким в театре на Таганке. И у нас с Вовой однажды был момент: когда мы только начали дружить, пришли в кино – и она появилась на экране. Когда мы поехали в театр на Таганке – она была на сцене. Она нас преследовала, я считаю. Не буду говорить, кто она – это не моя тайна. Я знаю, что ему бы это не понравилось.

Но знаете: один поход, второй, третий – и в очередной раз, когда я села на камешек на берегу реки, грустная-прегрустная, он подошел. Сам. И от этого камня мы шли уже вместе, взявшись за руки. Потом начали встречаться. Все прохожие над нами смеялись – девочка в школьной форме и долговязый студент. Он донашивал все за братьями, все ему было как-то мало, коротко, он выглядел весьма нелепо. Он был гармоничен в свои 16, но позже вытянулся и стал совсем другим.

И я так долго мечтала завоевать этого парня, прожить с ним вместе всю жизнь и родить много детей, что сразу начала портить всё, что только можно. Девчонки вечно всё портят. Мамы и бабушки, пожалуйста, расскажите дочкам и внучкам, пусть они не навязывают своим мальчикам сценарии, как те должны себя вести.

Я все время знала, что он был должен. Когда он должен вести меня в кафе. Какие слова и когда он должен мне сказать. Не знаю, как он меня не бросил. Он выглядел очень несчастным, но я его очень – есть такое слово – мызгала. По полной программе.

Ну а как же Женя, на которого я обратила внимание просто так? Ведь вы же знаете: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». То же самое с мужчинами. Он же запал! Вова и это сделал не так, и то, и цветы не те, и с 8 Марта поздравил не так, там не позвонил, туда не пришел – а Женя приходит весь такой романтичный, с правильными цветами в правильный день.

Ну как в него можно было не влюбиться?! Вове Антонцу здесь 16

И началась нехорошая история, когда я кокетничала с Женей и при этом держала двумя руками Вову. А они два друга. Конечно, закончилось все это очень плохо.

Когда мне исполнилось 18, мы решили пожениться. Нельзя сказать, что его родители были счастливы – в первую очередь потому, что так рано. И даже мне они не были рады, потому что я была очень активная девочка. Мои родители тоже были не очень довольны, но они любили Вову. Мама была его учителем в школе, а папа – преподавателем в университете. И вообще, не признать Вову было невозможно – такого надежного и правильного. Мама называла его «ровня», ей нравилось, что парень культурный, интеллигентный.

Я с удовольствием думала о свадьбе, готовилась к ней. И перед свадьбой мы поехали в Феодосию отдыхать. Папа поехал туда работать, там был полигон НИРФИ, Вова уже заработал в стройотряде кое-какие деньги, поэтому мог поехать с нами как жених. И еще были Женя с Игорем, не помню, как так получилось, но они поехали с нами. Была большая палатка, а в ней Вова, я как его невеста, Женя и Игорь. Папа с мамой в отдельной палатке. И Женя меня позвал купаться. Я пошла. Вова обнаружил, что нас нет, Игорь рассказал, что мы пошли купаться. Вова пришел, нашел нашу одежду на берегу и решил, что мы утонули. А мы купались.

Все было очень невинно. Мы с Вовой только целовались – тоже весьма неумело и невинно – вот и все грехи, которые были в моей молодости. Нет, я не разменивалась. Мы с Женей даже руками друг до друга не дотрагивались. Но он меня учил плавать, он все на свете умел. И до этого поддержал меня во время трудного поступления в университет (см. главу «Колы и двойки»).

А тогда он учил меня плавать и опускать голову в воду. Я опустила – и впервые в жизни увидела светящиеся бактерии.

– Женя! – закричала я и в ту же секунду услышала Вовин рев, он так заорал! Мы поплыли к нему.

– Так нельзя, – сказал мне тогда Вова.

Он был прав – так нельзя. Так неправильно. Мне было очень стыдно. Что было дальше? Они оба уехали. На разных поездах, в разное время.

Только что я отменила свадьбу и чувствую себя несчастной

– Ну и что ты сделала с моим отдыхом и друзьями? – спросил меня Игорь.

– Было два жениха – теперь ни одного, – подвела итог мама.

Вернулись домой. Я осталась абсолютно одна, мне было очень плохо. Все время хотелось позвонить Вове. И я позвонила. Зря. Он со мной разговаривал очень холодно.

Не скажу, что сильно от этого страдала, – врать не буду, но как бы заново присматривалась, прислушивалась к себе. У меня было очень много поклонников, очень! Есть фотография, где я с цветком, папа сфотографировал. Я похожа там на Нину из «Кавказской пленницы» – короткая стрижка, яркая, восточная, спортивная девушка. По горам 20 километров проходила легко. Идешь куда-нибудь, и за тобой обязательно кто-то идет, и какие-то альпинисты меня в то время опять позвали в поход.

Вдруг в феврале я получила открытку от Вовы. Он очень любит горные лыжи, и они с Женей катались вместе. Когда меня не было, они дружили, как только появлялась я, все распадалось. Открытка была с такими словами: «Привет, Нинка. Катаюсь на лыжах. Как хорошо, когда светящиеся брызги снега вокруг, я меньше думаю о тебе». И я поняла, что же я натворила. Я тут сижу одна, никакие альпинисты мне не нужны, он там как-то… Он приехал, я тут же позвонила:

– Вова, я обещаю, я никуда не денусь.

И мы снова пошли в загс; нас там узнали, отругали, сказали, что все места уже заняты, записаться нельзя. Пошли снова в марте, был один свободный день – 13 мая. Мне было совершенно все равно. Мы переписали наше заявление, пошли за кольцами.

Кого мы встретили в магазине «Рубин», когда выбирали кольца? Женю. Он то ли подкараулил, то ли случайно встретился нам, но кольца мы выбирали при Жене, он стоял рядом. А мне было все равно, у меня было такое освобождение от всего пережитого. И Вова. Он тоже устал и смотрел только на меня.

Его друзья подарили нам на свадьбу велосипед. И на этом велосипеде, посадив меня на раму, он меня со свадьбы увез. Как только пришел Женя с цветами, меня посадили на раму и увезли. Всё!

Женька редко приходил в гости. Когда однажды пришел, моя маленькая дочь Неля стала играть его часами. Он снял их и протянул:

– Ей нравится – пусть играет, потом заберу.

Через три дня он погиб в горах, а Вова с моим братом Игорем поехали доставать его тело. Когда Вова вернулся, рассказал, что в кармане Жениной любимой брезентовой куртки – он сшил ее сам, он все умел делать – были мои фотографии.

– Ты плачь, – сказал Вова мне на похоронах. На похороны Женьки приехал Алексей Алексеевич Абрикосов, в будущем нобелевский лауреат. Он сказал, что более талантливых людей в жизни не видел. После смерти Жени был опубликован двухтомник его научных работ, он был замечательный физик. Мама плакала и говорила, что он должен был стать академиком в 35–40 лет. Выдающийся был человек. Вот поэтому он и пошел один смотреть дорогу в горах, был настолько в себе уверен. И такой красивый он лежал в гробу, столько молодежи пришло его проводить, оказалось, что он всех знал, все знали его. Я тогда была беременна Катей, и у меня живот прямо дыбом встал. Слава Богу, Катя у нас такая крепкая, что она и это пережила. Но очень тяжело было.

Любовь у меня была к Вове, безусловно. А это была какая-то провокация, не знаю что. У меня никогда в жизни не было мысли выйти замуж не за Вову. Была ясная, отчетливая мечта, которая осуществилась. И мы вместе 53 года. Я ни разу об этом не пожалела, несмотря на то что иногда нам сложно. Я очень эмоциональна, а он очень технологичен. Он проявляет любовь через дела, поступки. Ему гораздо легче, когда я прошу его купить цветы, а не сижу и не жду, когда он купит. А мне вечно хочется романтики, как тогда, в 18, когда я его мучила. Но сейчас я не мучаю его, и это, по-моему, большой сдвиг в наших прекрасных отношениях.

Мне нравятся слова из песни на стихи Шмульяна: «Мы так близки, что слов не нужно, чтоб повторять друг другу вновь, что наша нежность и наша дружба сильнее страсти, больше, чем любовь».

Глава 4

Королева красоты

Однажды нас, молодежных редакторов со всей страны, пригласили в Киров на ежегодный семинар, который проводил ЦК ВЛКСМ. Пригласили регионалов, но мы знали, что должна была приехать и молодежная редакция ЦТ в лице великого Сагалаева – действительно великого Эдуарда Михайловича, на которого все молились. Плюс ждали разных известных в ту пору уважаемых людей, как сказали бы сейчас, лидеров общественного мнения. Задача семинара – изменения политики молодежного вещания. Это был 1982 год, преддверие перестройки.

Я приехала в Киров чуть раньше (были какие-то проблемы с самолетами-поездами) и сидела в гостинице, что для меня было счастьем – вырваться из дома, где трое детей. А тут – гостиница, лето, июнь. Я взяла с собой новый костюмчик, который мне очень шел. Купила в комиссионке, но он был почти что новый, может даже, и совсем новый. Красненькая кофточка с тремя пуговками и вырез трапецией, как я люблю, а юбочка – в клеточку, белая с красным. Буду вся такая яркая.

Сижу в холле гостиницы, жду соратников. Многих я уже знала по какой-то совместной работе, о ком-то слышала. И вы знаете, на что я обратила внимание, сидя в этой гостинице? Входил человек в гостиницу, и я сразу понимала: редактор газеты! Обязательно с дефицитным тогда дипломатом, обязательно в костюме, несмотря на июнь, а июнь был жаркий! В костюме, потный такой, серьезный, и мимо всей очереди сразу туда, на ресепшн.

Радийцы. Они какие-то такие мышки, незаметно проникали через дверь и тихонько-тихонько вставали в очередь, даже если ее не было. Я очень люблю журналистов, которые работают на радио. Они мастера слушать. И у них гонора никакого нет, хотя порой в интервью они дадут сто очков вперед любому телевизионному журналисту.

Ну и мои собратья. Как они входили – хлопая дверями – и сразу вынимали из портфеля какую-то выпивку. Где они ее брали? В это время, время дефицита. Обнимались, целовались, притворялись, что все знают друг друга. Получался шурум-бурум.

Среди них был такой Гена из Калининграда. Немножко легенда, потому что его несколько раз показывали по Центральному телевидению, как, впрочем, и меня. Меня тоже все знали. Гена кинулся ко мне:

– Нинка, я знал, что ты будешь! Я приехал ради тебя!

И еще раз пять разным девушкам и юношам он повторил: «Я приехал только ради тебя! Будет весело». Я всегда хотела учиться и приехала за этим, а Гена был настроен на другую волну.

Начался семинар. Он шел то скучно, то интересно. В первый же день Гена предложил устроить конкурс «Мистер и мисс» (или «миссис», не помню). В общем, надо было выбрать самых красивых. Народу было много, человек, наверное, 100. И он придумал, как все организовать, – раздал всем билетики, надо было только назвать имя. Я никогда не думала о победе в таком конкурсе, но я победила! Естественно, он и я, мы оба победили. Нас вывели на сцену, осыпали какими-то теплыми словами, даже какой-то приз успели купить, все веселились и поздравляли.

Вот так я выглядела примерно в 25–30 лет

И в это время принимающая сторона, то есть Кировский горком комсомола, сообщает, что у них есть для участников семинара подарок – мы поедем на огромный комбинат в Кирово-Чепецк. Туда никого не пускают, а нам покажут производство. Я, честно говоря, не очень люблю ходить по производствам, поэтому с тоской посмотрела на свой веселый костюмчик. Но оказалось, что, кроме производства, будет еще встреча с местной молодежью в клубе. В общем, все должно быть знатно: и музыка, и танцы.

И вот нас всех действительно посадили в какой-то дряхленький пазик, и мы поехали. Это было довольно далеко, километров 150, думаю, потому что два часа пути точно было. Но когда мы приехали на комбинат, оказалось, что мы ехали слишком долго, что нас уже ждали-переждали, устали ждать, поэтому лучше уже сразу в клуб.

А в клубе столы просто ломились. Мы голодные, конечно, да и вообще время такое, ничего не было, а там – аж рыба красная (или белая – в общем, вкусная), колбаски какие-то. А мне-то и в очередях вообще ничего не доставалось. Помню, все время стояла в очереди за курицей – и она заканчивалась передо мной. Это были грустные моменты моей жизни.

Но в автобусе после неожиданной победы в конкурсе я чувствовала себя немножко королевой, смотрела на всех несколько свысока. Доехали. Мне дали слово. Вы знаете, я это люблю. Сказала речь, была в центре внимания.

Особенно в центре внимания местного горкома комсомола в лице парня, который его возглавлял. Он не отводил от меня глаз! И это стало немножко напрягать. Я всегда всем сообщаю, что у меня муж и трое детей и что я навеки, навсегда замужем и никаких интрижек. Но его это тем не менее не останавливало. Он пошел к руководителям нашего семинара из ЦК ВЛКСМ, о чем-то с ними долго разговаривал, затем руководители подошли ко мне и сказали, что Николай очень хочет показать мне город. Теплый июнь, теплый вечер. Я ответила, что нет, не хочу. Мне так было хорошо там, народу много, я уже что-то и выпила, и закусила, и с Геной мы отплясывали как «мистер и миссис». Но мне очень настоятельно сказали, что это только на полчаса, только дойти до реки, мы не видели ни производства, ни города, ему очень обидно. И я от лица всех должна обязательно это проделать.

Красавицей я себя не считала, но поклонников было много всегда

Я очень долго училась говорить «нет». В ту пору, в тот момент я чувствовала внутри себя орущее такое «нет». И не понимала, как мы выйдем вдвоем, как пойдем по чужому городу? Ну полчаса, мне сказали, полчаса, только до речки и назад. И я вышла из этого клуба, где мне было тепло и весело, и мы пошли по темному-темному Кирово-Чепецку куда-то в сторону реки. Мы шли, он рассказывал, как у них организован горком комсомола, сколько важных молодежных дел они делают, еще что-то такое непонятное. От зажатости и неловкости ситуации он говорил совсем не то, что хотел. Я его не слушала. Мы дошли до реки, я посмотрела на нее, кивнула и повернулась в обратную сторону.

И когда я развернулась, то увидела, как наш веселый пазик отъезжает от клуба. Это точно был наш автобус, и оттуда издалека доносились какие-то крики и песни. Я думала, что там же есть Гена, руководители наши, другие люди, они же должны спохватиться – где же Нина-то? Но пазик на всех парах завернул за угол здания и уехал в Киров.

Рядом со мной стоял Николай, комсомольский вожак из Кирово-Чепецка. Я не могу сказать, что он очень сильно обрадовался. Мне вдруг показалось: а может, они сговорились? Но нет, он не обрадовался, оставшись со мной вдвоем. Видимо, вид у меня был такой, что весь флер его влюбленности полностью спал, потому что я была в отчаянии и гневе. А когда я в гневе, то очень далека от королевы красоты, такой меня лучше не видеть. Слава Богу, я довольно редко бываю в таком состоянии, но тогда я была просто в ярости.

И я человек действия. Что мне делать? Он сказал, что он парень неженатый и можно пойти к нему. Но вы понимаете, как я ответила на это. Я сказала, чтобы он шел один к себе домой, где он, неженатый, живет, а я тут как-нибудь справлюсь.

Тут вывернула какая-то машинка, которая ехала в сторону Кирова. Я бросилась к ней, но Николай рядом, и машина на всех парах унеслась. Я решила:

– Если я одна пойду по этой трассе в Киров (а времени где-то час ночи), то меня кто-нибудь подберет.

Кто меня подберет в час ночи? Как? Трасса пустая. Николай не хотел уходить, прятался где-то в кустах, чтобы водители, которые ехали в город, его не видели, но никто не останавливался. Я орала на него, чтобы он шел домой, чтобы даже не подходил. И шла. Сбила ноги, у меня были туфли на каблуках, я их сняла и шла босиком по трассе в город Киров. Парень в последний раз сделал попытку пойти со мной, развернулся и ушел. И без него стало даже легче.

Я шла. Думала, что всякое бывает. Внутри меня постоянно светит какой-то прожектор, что все будет хорошо. Со мной плохого быть не может. Вы уже знаете про эту установку, которая меня много раз выручала, когда ситуация была прямо совсем на грани. Не может быть ничего плохого! Кругом люди, людей много, я человек хороший, и людей много хороших. Абсолютно безлюдное, пустое шоссе. Никогда не знала, каково это – ходить босиком по асфальту, ноги стираются, не замечаешь как, но вот уже больно ступать.

И вдруг едет навстречу жигуленок. Я встала, как вратарь у ворот, в этом своем костюмчике, босая. Сколько мне было лет? В 82 году было 30. За рулем молодой человек, он от неожиданности остановился – откуда я тут могла взяться? Там совсем недалеко город уже светится. Я открыла дверцу и сказала, что мне надо в Киров. Он ответил, что это невозможно:

– Я еду домой после работы, меня дома жена ждет, ребенок маленький!

– Я поеду с вами.

– Как я объясню жене, если мы сейчас с вами явимся, время почти два часа ночи? Нет.

– Как же я тут?

И я рассказала ему про уехавший автобус, а потом показала фотографии своих детей. У меня была какая-то маленькая сумочка, но какой бы маленькой сумочка ни была, пусть даже кошелек, со мной всегда фото детей. Везде – в больнице, роддоме. Там, где я, должны быть и они. Я показала ему эти фото, и что-то у него щелкнуло.

– Если вы сами расскажете эту историю моей жене и если она меня отпустит, хотя я очень устал, я вас отвезу…

И вот мы снова в Кирово-Чепецке, на той же улице, где я недавно бродила с моим горе-поклонником. Мы зашли в какой-то блочный дом, на какой-то этаж, в какую-то квартирку, где навстречу мужу бросилась жена. Увидев меня, оторопела: она в ночной рубашке, ребеночек совсем маленький, месяца два, крякает в кроватке. И парень говорит:

– Тут такая история. Девушка стояла на дороге, я не мог ее одну оставить. Ей надо в Киров.

– Как в Киров? Ты не можешь сейчас, ты устал. Зачем в Киров?

– Она сама тебе расскажет.

Но я не стала рассказывать. Я подошла к кроватке, взяла фланелевую пеленку, которая там лежала, смяла ее, подсунула под пузико малышу и устроила его так, чтобы газики выходили. Это давнишний способ, мне его когда-то показал хороший врач для первого моего ребенка. Я умею устраивать ребенка так, что он выдыхает и засыпает. Девушка – ребенок у них был первый – смотрела на меня как на фею какую-то, потому что, видимо, он так крякал и не давал никому спать, а тут вдруг выдохнул, ручки раскинул и уснул.

– Как вы это сделали?

Я начала рассказывать как. Потом проверила бутылки, соски, которые оказались неправильными, поделилась еще некоторыми секретами. Дальше мы смотрели фотографии, пока парень не сказал, что он сейчас уснет. Его жена Маша дала нам бутербродов, мы сели в машину, и он скомандовал:

– А теперь, Нина, рассказывайте мне все что угодно, чтобы я не заснул.

И я ему рассказывала. Всю дорогу. Честно говоря, когда мы приближались к Кирову, он замедлил ход машины, потому что я увлеклась, рассказывала про первую любовь, про какие-то книги, фильмы, читала стихи. Рассказывать я могу долго. И когда мы приехали, он, смеясь, сказал, что у него только один вопрос – как он поедет назад.

– Так пошли, устроим в гостинице.

– Нет, Маша ждет, поеду. Меня хватит на обратный путь, только налейте мне кофе.

– Пойдем.

Я думала, все спят. А еще была у меня такая надежда, что они там все в горе. Что они приехали, обнаружили, что королевы красоты нет, что они оставили меня в Кирово-Чепецке… Но что телевизионные люди делают после того, как выпили? Они не ложатся. Мимо меня проскочил «мой» Гена с чайником, он шел куда-то греть чай и бросил:

– А, вот и Нинка приехала!

В этот момент я готова была его убить! «Приехала»! Я выпалила:

– Стоять! Вот этому парню надо дать кофе, он довез меня из Кирово-Чепецка сюда.

Конечно, были всякие шутки по поводу того секретаря, с которым меня оставили, почему я от него сбежала, но мне это было уже совершенно неинтересно. Я была по-настоящему сердита. Прямо очень. И понимала, что профессиональное телевизионное братство – ой, не надо его переоценивать. Это люди, которые всем рады, когда все хорошо.

На следующий день наш семинар заканчивался. Все пришли невыспавшиеся. А я все думала и думала о прошлом вечере. Понимала, что никогда не забуду ту ночь, тех парня и девочку, молодую маму, того ребенка и свое чудесное спасение.

И в тот момент поняла, что никакая я не королева красоты, а королева историй. Одна удивительная встреча показала мне, в чем моя ценность.

Глава 5

Врачи запрещают рожать

Конечно же, мне хотелось такого же мальчика-орла, рыцаря, как мой муж. Я мечтала о сыне. Мне кажется, я мечтала о нем с того момента, как родилась. Куклы-мальчики бывают редко, но я искала именно таких, а мои девочки-куклы были вечно в спортивных мальчишеских одежках. Я и сама была «мальчишеская» девчонка, общалась больше с мальчиками. Мне с ними нравилось, до сих пор дружу со многими мужчинами. И я верю, что отношения мужчины и женщины могут быть исключительно дружескими. Если вы этого не испытали, попробуйте – это классно!

Мне всегда казалось, что с девочками сложнее, чем с мальчиками. Честно говоря, когда я еще в детстве мечтала о материнстве, то боялась, что рожу девочку, а с девочками у меня не очень складывалось. Я не умела отвечать ни на зависть, ни на ревность, ни на подколы. И очень сложно реагировала на разного рода троллинг, как это теперь принято называть. Если мне, например, начинали завидовать, потому что папа привез что-то красивое, мне было легче это снять и отдать, чем продолжать кого-то раздражать, такой вот характер. Короче, вывод один: с мальчиками просто, мальчики прекрасны, хочу родить мальчика.

Это был 1971 год. Никаких УЗИ, никаких разговоров о том, что такое интимная близость, – ничего и в помине не было. Все получилось быстро, и я уже хожу беременная мальчиком, – кто же еще может родиться?

У моего мужа фамилия Антонец. Я сразу в загсе гордо сменила «Звереву» на «Антонец». Расписываться как Нина Антонец я начала еще в 12, когда влюбилась, получалось очень красиво. Не было никаких мыслей о том, чтобы оставаться Зверевой.

Но эфирная фамилия у меня всегда была Зверева. Директор Горьковского телевидения сказала: «Была Зверева – и останешься Зверевой». Но началась путаница с гонорарами: деньги выписывали на Звереву, приходилось получать их с паспортом и свидетельством о браке. Поэтому муж предложил вернуться к девичьей фамилии, чтобы мне было удобнее.

И, конечно, сразу придумала имя сыну. Антон. Антон Антонец – мне казалось, что это хорошо, прикольно, интересно. В общем, все складывалось. Все, кроме одного.

Родилась Неля. Конечно, мы предполагали, что может родиться девочка. И я обещала маме – если будет девочка, мы назовем в ее честь. Это, кстати, большая удача, что Неле идет ее имя, и для мамы это была тоже огромная гордость и радость. Мама не готова была становиться бабушкой, и Неля ее так не называла. Я креативный человек и придумала «мамина мама». Неля уже в полтора года начала хорошо разговаривать и очень нежно произносить «мамина мама».

В общем, у нас родилась девочка, она была прелестна, но нужен был мальчик. Я очень быстро снова забеременела, и это было ужасно. Четвертый курс, я вовсю училась, было понятно, что академический отпуск снова брать нельзя. Ни нянек, ни бабушек, это тоже было очевидно. И самое главное, что у меня развивалось довольно серьезное малокровие, и врачи и даже муж были против беременности. На самом деле он не то чтобы был против, но точно не был рад. Мы очень устали – сами растили первого ребенка, учились и работали, Вова даже попал в больницу с сердцем, меня несколько раз клали на сохранение с разными осложнениями. Но ни одной мысли о прерывании беременности не было, мне очень хотелось мальчика.

Что можно сделать с женщиной, которая хочет родить? Ничего. И я родила мальчика, который оказался… Катей.

Катя рождалась сложно, очень больно. Но с ней я испытала настоящее материнство, взахлеб. Нелю все хотели, Неле все радовались, с Нелей как-то тютюшкались. А Катя была мой, мой ребенок! Даже Вова, когда я вручила ему сверток, посмотрел и сказал, что Неля вроде была красивее. Меня так обидело это замечание! Мне казалось, что красивее Кати никого нет! Неля красивая, но и Катя тоже красивая. Она сразу начала сосать, хорошо ела и спала, так что мы не могли разглядеть ее глаз. Чудесная девчонка.

Но вдруг возникли проблемы с моими родителями, которые считали, что я как-то слишком резво и подряд начала рожать. И когда мы приезжали к ним в гости, они предлагали оставить ночевать Нелю, а Катю – нет, никогда. И я обижалась за Катю и не оставляла Нелю.

Денег нет, двое детей, работы полно, ни нянек, ни бабушек – так мы и растили двух прекрасных девчонок, очень дружных, очень умных. Я с замиранием сердца следила, как мой муж завязывает им бантики, подбирает платьица. Не было красивых платьев, и я всегда завидовала, когда кто-то возвращался с нарядами из далеких поездок или приходил из «Березки» (магазин для тех, кто работал за границей и у кого были специальные чеки). Я никогда в жизни ничему не завидовала, кроме как детским одежкам, потому что мои девчонки прелестные – черненькие, глазастенькие, бровастенькие и умненькие, – и у каждой всего по два простеньких фланелевых платьица.

Но сын все равно был нужен! Почему-то все мои подруги рожали сыновей, во всех колясках вокруг меня возили мальчиков, на площадках рядом прыгали тоже только мальчики. Когда я гуляла с девочками, обязательно находился какой-нибудь маленький мальчик, с которым у меня сразу устанавливался волшебный контакт. И я понимала, что не буду до конца счастлива, если не рожу мальчика.

С Вовой было трудно обсуждать эту тему, потому что ему было непонятно – зачем нужен мальчик? Но мне казалось, что он лукавит. Я была уверена, что такой мужчина, как он, который любит запускать змея… Знаете, однажды на даче он очень долго его мастерил. Он же третий мальчик в семье, у него двое братьев и старшая сестра, он умеет делать змея из чего угодно – из мочала, бумаги… Я смотрела на это как на строительство космического корабля, ни больше ни меньше. Вова закончил и позвал:

– Девчонки, обе две!

Он всегда так говорил, потому что у дочек разница меньше двух лет. И вот:

– Обе две, пойдем запускать!

И помчался по пыльной проселочной дороге. Девочки сначала поспешили за ним, но Вова все бежал, как дикий зверь, змей все никак не запускался. И вдруг он взлетел, Вова обернулся, а девочки – одной четыре, другой шесть – давно сидели в песке и что-то из него лепили. Я смотрела на Вову и думала: я должна родить ему сына.

Мои разговоры на эту тему не возымели результата. Я была уверена, что Вова стесняется. Он по-прежнему завязывал бантики, играл с девчонками в разные игры. Вова был для них герой, любовь была невозможная, они ночью звали только папу, и он вставал к ним.

Девочкам, конечно, повезло, потому что я воспитывала душу, а отец разум. Однажды произошла потрясающая история. Мы очень поздно забирали девочек из детского сада, страдали и они, и воспитательницы. Я договорилась с бабой Дусей, очень бойкой, подвижной, маленькой старушкой, которая раз в неделю убиралась у моих родителей, чтобы она забирала детей из садика. Как-то вечером пришла с работы, Вова еще не вернулся из института (в то время мы, собственно, и делали карьеру, работали запоем) и увидела бабу Дусю на диване, всю обвязанную бинтами. Ей было очень плохо.

Я спросила, что происходит. Дочки ответили: «Она болеет, и мы ее лечим», затем что-то влили ей в рот, и мне показалось, что это прямо какая-то пытка. Я развязала бабу Дусю и сказала девочкам:

– Садитесь на стульчики. Я вам расскажу про бабу Дусю.

И рассказала ее историю. Как ее насильно выдали замуж в 13 лет, прямо как у Пушкина. Как она рожала детей и они умирали друг за другом, потому что тогда младенцы часто умирали, и это даже считалось нормальным. Она родила 17 детей, из них остались только четверо, трое из которых потом тоже погибли: кто-то на фронте, кто-то спился, и это тоже, не знаю как, но было связано с войной. Осталась одна дочка.

Я рассказывала, а девочки смотрели на меня огромными круглыми глазами, из которых лились слезы.

– Сейчас ей очень повезло общаться с вами, быть в нашей семье, у нее и дочка есть хорошая, и мы все. И мы о ней заботимся.

На следующий день весь квартал наблюдал, как бедную бабу Дусю везли по очереди на санках. Мои дочки вообще не давали ей ходить, жить, спать, это была забота маленьких хороших девочек, чрезмерная конечно, но это было очень важно.

А Вова в нашей семье отвечал за задачки, головоломки – «вот был дождь, а потом появилось солнце и радуга, почему, как?». Господи, я бы никогда не ответила! Мне даже в голову не пришло отвечать на этот вопрос! А он все это им рассказывал.

Так они росли, и все было прекрасно. У всех, кроме меня. Мне нужен был сын. И когда очередная моя подруга-одноклассница родила сына, я решила: пора.

И вот я снова беременна. К сожалению, у нас была проблема не как забеременеть, а как не беременеть. Это отдельная тяжелая история. Время было такое. Мы люди цивилизованные, но все равно. Избавляться от ребенка – хуже нет, это ужасно, хотя все равно приходилось. Но эту беременность я точно оставляю! Вова сказал только одно – что как раз собирался выкинуть коляску, но лучше ее снова починит (коляска у нас была старая, в комиссионке купленная, вся разваливалась, иногда падала вместе с детьми). И больше Вова ничего не сказал. И никакого энтузиазма в его голосе не было.

А вот родители вступили в бой. Моя мама, о которой я рассказываю только хорошее, действительно была невероятная и всегда знала себе цену. А еще она много болела, всегда претендовала на мою помощь, поэтому сказала:

– У тебя болеет мама. Зачем тебе еще ребенок?

Для меня этот пазл не сходился. У меня болеет мама, и я забочусь о маме. Мне нужен ребенок – значит, мне нужен ребенок. Я помню, что рассказала об этом мужу – и зря, потому что он надолго это запомнил, не мог простить. А папа сказал в поддержку мамы:

– Третий лишний.

Родители очень любили моих девочек. Катя к тому времени завоевала их полное невероятное обожание, она очаровывала всех, всегда и сразу. Когда в четыре года ее положили в больницу (она много болела), то все врачи наперебой говорили, что даже жалко ее выписывать. А когда выписывали, вся больница вышла нас провожать. Вот такой ребенок.

У нас есть две умницы, две красавицы, очень дружные, чудесные девочки. Зачем третий? Но что можно сделать с женщиной, когда она уже беременна? Оказывается, можно привести врача и сделать анализ. И сказать, что рожать нельзя, потому что гемоглобин крайне низкий, а это очень важный показатель и для развития плода, и для здоровья матери. И тогда я совершила жуткий поступок – перестала ходить в консультацию. Совсем. Мне грозил принудительный аборт по всем показаниям, и я перестала туда ходить. Я носила ребенка и понимала, что нужно есть что-то для повышения гемоглобина. Но все эти яблоки и разные яблочно-морковные соки мало помогали, сдавать анализы я не могла, потому что была постоянно под колпаком у своих близких. Так и проходила восемь месяцев беременности.

За месяц до родов поняла, что все, у меня начала кружиться голова. Держало чувство, что со мной не может случиться ничего плохого. Конечно, еще была боязнь: а вдруг не мальчик? Мы девочек готовили к братику, они ждали братика. И я думала, что мои дружные девочки могут ревниво отнестись к еще одной девочке.

УЗИ не было, но была тетя Даша, вахтер в телецентре, и она всем ставила правильный «диагноз» – мальчик или девочка. Когда стало заметно, что я беременна, коллектив телевидения привел меня к ней. Надо было сесть на пол и встать: с какой коленки встанешь, такой тебе и «диагноз». Конечно, она сказала: «Девочка». А я ответила: «Нет!» – и гордо пошла дальше.

У меня были свои приметы. Беременности девочками были совершенно непохожи на эту беременность. И мне казалось, что этого достаточно. И вообще, если я так хочу мальчика, значит, будет мальчик. Вова уже был абсолютно на моей стороне, как всегда, когда я была беременна, и я понимала, что мы команда. Он и сам четвертый ребенок в семье. Да, денег нет, ну и что? Зато была надежда побывать хоть раз в декретном отпуске – у меня же его не было, я рожала детей, пока была студенткой.

Дальше случилась трагикомическая история. Когда я все-таки пришла в консультацию, на меня наорали не как на телезвезду, а как на обычного человека. И, наверное, правильно. Конечно, на беременных орать не надо бы, но я же нарушила все правила, поэтому прямо из консультации меня на скорой помощи отвезли в областную больницу, в гематологическое отделение, потому что в меня нужно было вливать много-много крови. Слава Богу, не влили ни СПИД, ни гепатит. Но в этом гематологическом отделении были люди с раком крови, которые умирали. И это, конечно, я вам скажу…

Понимаете, я носила новую жизнь. И я сама была абсолютная жизнь, хоть и с низким гемоглобином, я вся светилась изнутри. А они умирали. Там были совсем молодые ребята, они часто просили потрогать мой живот. Он, конечно, намоленный, мой Петя… Я там много плакала. Декламировала по памяти рассказы Драгунского, читала свои стихи. Работала, не знаю, правда, кем. До сих пор помню их имена. Я носила новую жизнь – они уходили. Старые и молодые.

Прямо из этого отделения меня привезли в роддом. А там сказали, что все у меня в порядке, и выписали домой. Предупредили, что третьи роды будут стремительными, первая схватка – и сразу ребенок. У меня первые роды длились 20 часов, вторые – 6. Ну да, наверное, третьи будут очень быстрыми.

Вернулись домой и начали думать, куда поселить третьего ребенка в нашей маленькой 27-метровой квартирке. Было совершенно непонятно! Отодвинули шкаф, поставили там кроватку, и вдруг – схватки! Вова снова везет меня в роддом, но… оказалось, нет схваток. И так еще пару раз – мы вызывали скорую помощь или ехали на такси, потому что уже неловко было вызывать, нас привозили, и мне говорили – нет, это не схватки. Время вышло абсолютно все, одни сроки, другие, следующие. Мой сын (а я была уверена, что это сын) абсолютно не хотел расставаться со своей мамой. И вообще, что за глупость – вылезать на свет Божий, это целая работа.

Вова почему-то привозил меня всегда вечером. Темная ночь. Четвертый роддом Нижнего Новгорода. К этому времени я уже была очень известной телеведущей, и женщина, которая меня готовила к родам, написала записку: «Поступит Зверева. Нужен мальчик». Я даже боялась, что мне подменят ребенка, дадут какого-нибудь другого мальчика, потому что все знали про эту мою мечту-идею!

Но надо добавить про родителей. Конечно, когда беременность была уже на большом сроке, когда больницы и все прочее, они уже были со мной абсолютно.

Три раза мы ездили в роддом. Один раз Вова дожидался меня, но не дождался, тем более что его оттуда гнали. И я помню, как выхожу со своим большим пузом и не получившимися схватками, а на улице ночью ни такси, ни ночных трамваев – ничего! И я снова добираюсь до своей улицы Сурикова за тридевять земель, потому что роддом в нижней части города, а мы жили в верхней.

И когда это случилось в третий раз, я решила, что не хочу ни рожать дома, ни два часа возвращаться ночью домой. Это реально тяжело. И попросила:

– Положите меня уже в отделение.

У меня был мой доктор, я рожала у него обеих девочек, как раз была его смена. Назовем его Гаврилов, его истинную фамилию я не хочу называть, он был нетрадиционной сексуальной ориентации, все это знали. Он заведовал отделением патологии беременности, и, когда входил в дородовое или послеродовое отделение, все бежали к нему:

– Доктор, посмотрите меня!

Он был лучшим акушером, какой только может быть. О нем ходили легенды, он спасал и женщин, и детей, всегда понимал, что надо делать, мог просто руками помочь ребенку родиться. Творил чудеса какие-то. И в его смену никогда не случалось ничего плохого.

Мне надо было дождаться его. Смешно или не смешно, но у него в смену могло быть больше 20 рожениц, а в другие смены, когда его не было, пять или шесть. Не понимаю, как это получалось, но у него всегда не было отбоя от рожениц. И я тоже, конечно же, хотела попасть к Гаврилову.

Как раз в тот день он проходил мимо моей кровати в предродовом и остановился:

– Нина, а у тебя много времени-то уже…

Положил руку на живот и сказал:

– Немедленно идем. Немедленно!

Я думаю, он спас ребенка, потому что тот уже много раз был обвит пуповиной. Он старался родиться, но что-то ему мешало. Я такого лица у доктора не видела никогда. Испугалась, конечно.

Очень болезненные, тяжелые были роды. У меня пальцы потом не разгибались, так я в кровать вцепилась. Мальчик родился с весом 4100. Неля – 3300, Катя – 3600, а тут – 4100! Получается, я его «переносила». Врач делал очень болезненные неприятные манипуляции, чтобы начались роды, подталкивал как-то руками. Людей вокруг было много, но я все время чувствовала себя под внимательным взглядом моего доктора, ощущала его присутствие.

И вот уже все, он достает ребенка и вдруг говорит мне:

– Да нет, не мальчик!

Господи, как я напугалась! И слышу:

– Не мальчик – мужик!

Показывает мне его, и я вижу, как он озабочен. Мальчик не кричит. Я думала, что сверну шею, потому что все время пыталась разглядеть, что врачи с ним делают, а делали они много всего, и мне казалось, что очень долго! Я была вся там, с ним. И он закричал, да еще как! Все выдохнули, унесли его в отделение для новорожденных.

Почему-то было очень холодно. Были открыты все окна. Меня не увозили в палату, потому что все показатели давления, крови – все было плохо. Меня обкалывали, переливали кровь, я оставалась там очень долго. Но мой доктор постоянно был где-то рядом, сидел, писал какие-то бумаги, в какой-то момент подошел, спросил:

– Устала?

И накрыл меня сверху какой-то простыней, потом еще одной. Я опять почувствовала себя человеком, выдохнула и стала мечтать. Про имя и про все – про моего мальчика, как он будет у меня рыцарем и как будет ухаживать за женщинами. Как он будет уметь все, что умеет его отец, а еще то, что я ему подскажу. Я мечтала и была абсолютно счастлива. Это был момент незабываемого, полного счастья. Тетю Дашу вспоминала – вот, смотри, у меня мужик! И в это время подошел ко мне доктор Гаврилов:

– Слушай, у меня пряник есть. Хочешь?

Разделил пополам. А я была такая голодная! Ничего вкуснее я в жизни не ела. Как я смаковала по кусочкам этот маленький пряник!

Я с маленьким Петей и мы с Петей сейчас

Меня «выкинули» из роддома на пятый день. Такой плач стоял в палате! Я была самая опытная мама и всех учила, как кормить грудью. Не понимала, почему тогда этому нельзя было учить? Переполненная грудь, никто не помогает, а потом мастит. Я всех учила. Покормлю ребенка, а потом хожу по палате делюсь опытом.

Дальше было море смешных историй. Смешных и нелепых. Мой опытный муж подготовил нашу маленькую квартирку к приезду. Он принес столик, купил цветы, что редкость, и даже поставил греться молоко, потому что с кормлением у меня были проблемы и нужно было постоянно пить чай с молоком.

Приехал за мной. Но одновременно прислала машину директор телевидения и предложила:

– Если захочешь, подъезжай сюда, мы тебя ждем.

И вот мы с нарядным Вовой, моей подругой Маргаритой Гончаровой, режиссером телевидения, и моим любимым свекром в красивом костюме заехали на телевидение. Нас вышли встречать с цветами, я показывала всем этого пятидневного детеныша, большого, носатого. Кто-то из «добрых» телевизионных женщин вздохнул:

– Ну ничего, что некрасивый, это же мальчик.

А мне он казался и кажется самым красивым мужчиной на свете! Но в этой косыночке он действительно выглядел очень смешно: большой рот, большой нос. Мы подъехали к дому, пошли по лестнице, и Вова вдруг побледнел. Он же поставил молоко на огонь! А прошло уже два с половиной часа. Можете себе представить: дым, хлопья какие-то летают, кастрюля на газовой плите?! Хорошо, что ничего не загорелось. В тот день я кормила ребенка в песочнице под взглядами из всех ближайших окон, но мне было все равно. У меня был сын.

И есть сын. И ему уже за сорок. И мы с ним очень-очень близки и очень дружим. И получилось так, что только Петя выбрал профессию коуча вслед за мной. Теперь мы не только родня, но и соратники, вместе ведем рубрику «Семейное дело» на YouTube-канале и бесконечно обсуждаем сложные человеческие судьбы.

Здесь Петя только родился, ему всего пять дней. Мы гуляли в парке и встретили фотографа со студии

О чем эта история? Если вы уверены, что без чего-то ваша жизнь не будет счастливой, действуйте. Я часто делала именно так, несмотря на то что самые близкие, самые любимые люди могли быть против. Сопротивляйтесь обстоятельствам. И может быть, тогда вам повезет.

Может, и не повезет. Но если вы не попробуете, точно тогда ничего хорошего не случится.

Глава 6

Неудачные интервью

Меня часто спрашивают – а были ли у вас неудачные интервью? Да сколько угодно! На меня смотрели как на новый талант Горьковского телевидения. И на факультете я была лучшей студенткой. Я уже родила первого ребенка, почти сразу стала готовиться родить второго. Мне поручили вести студенческий клуб «Потенциал», и мне очень понравился прямой эфир – студия, много столиков, подходишь к одному, беседуешь, подходишь к другому… Просто новогодний огонек! Я к нему готовилась, написала сценарий, все получилось! Успех вскружил голову.

А еще Владимир Сергеевич Близнецов, мой наставник, учитель, главный редактор молодежной редакции, предложил мне делать портретное интервью – один на один. В ту пору портретные интервью делали не с теми, кого все знают, не с ньюсмейкерами и трендсеттерами, а с обычными людьми. Главная задача – сделать интервью так, чтобы любого человека представить как интересную личность.

В то время проходил конкурс «Лучший по профессии». И лучшей воспитательницей детского сада в городе Горьком оказалась девушка Катя.

Я пришла к ней в садик, познакомилась с Катей, с ее ребятами. Приходила к ней три дня, смотрела, как она с ними играет, танцует. Дальше студия, прямой эфир, приходит воспитательница Катя. Мне надо было хорошо выглядеть в эфире, и я попросила у мамы ее брючный костюм с тигровыми вставками. Он очень мне шел, несмотря на то что был велик на пару размеров. Сделала прическу в парикмахерской, пришла в студию, вот мое кресло, вот Катино. Жду.

Она вошла, и у меня легонько кольнуло сердце – на ней было скромное черное платье и жабо из детской капроновой ленты, нанизанное на ниточку и пришпиленное булавочкой. Мы оказались в разных весовых категориях. Да, костюм был мамин, но кто же это знал.

Ну а потом… потом начался кошмар. Мы вышли в прямой эфир, и я рассказала про ее победу, что я в восторге от того, как она играет с детьми, что я тоже мама, но так не умею.

– И как у вас получается так играть?

Подготовка к эфиру. Напряжение и тревога на моем лице

– Ну, не знаю.

– А в какие игры?

– Ну, вы сами видели.

– А почему вы пошли воспитателем?

– Ну, больше некуда было пойти.

– Но вам же нравится?

– Всяко бывает.

И все интервью вот такое – собеседник не реагирует, не раскрывается, и все твои вопросы отлетают, как мячи от стенки. И ты уже не понимаешь, о чем еще спросить.

И тогда мой ум подсказал мне идею. Я умею рассказывать истории, всегда умела и любила, я видела Катю в работе – и я развернулась на камеру и сказала:

– Видите, Катя – скромная девушка, она не хочет рассказывать о себе. Давайте я вам расскажу.

И я рассказывала, как я познакомилась с ней, как дети ее любят, как она занимается с ними… 25 минут монолога, 5 минут кинопленки. Все закончилось. Я привычно ждала аплодисментов.

Но операторы как-то быстро, не глядя на меня, откатили камеры, в студии выключили тяжелый горячий свет. Катя сидела, сложив ручки на коленочках, как она учит сидеть детей. В студию вбежал Владимир Сергеевич Близнецов, который был на всех моих эфирах. Я сижу, улыбаюсь, жду, а он… Он пробегает мимо, поворачивается ко мне спиной, а лицом к Кате и говорит:

– Катя, я прошу у вас прощения! У нас очень неопытная ведущая, это ее первый эфир. Мы надеялись, что она справится. Она не справилась. Прошу прощения и приглашаю вас в свой эфир.

Катя равнодушно кивнула и ушла. Ее не интересовал ни мой эфир, ни любой другой.

Я же поняла, что произошло что-то страшное. Со мной никто не разговаривал. Побежала за Владимиром Сергеевичем, он повернулся ко мне в совершенной ярости:

– Запомни. Когда ты берешь интервью у человека, важнее всего он. Ни ты, ни твои рассказы о нем. Когда он сидит рядом, это вообще недопустимо. И если человек тебе не раскрылся, виновата только ты. Ты бомбардировала ее вопросами и отвечала на свои вопросы сама. Тебе надо учиться и учиться.

Еще минуту назад ты была звездой и все у тебя было «ух!», и вдруг ты понимаешь, что нет, тебе еще расти и расти. Я сосредоточилась на интервью, тренировалась дома, с другими людьми. Как быть, когда человек малоразговорчивый? А ты должен сделать так, чтобы человек забыл о камере и рассказывал тебе. Как сформулировать вопросы? Как уточнить? И удачных интервью становилось все больше.

А потом случилась история номер два. В 26 лет я победила на всесоюзном конкурсе молодежных программ и оказалась в молодежной редакции Центрального телевидения. Первый живой эфир получился очень хорошим, меня все хвалили. И я не удивилась, когда вдруг меня попросили заменить кого-то в прямом эфире. Мой собеседник – эстонская писательница, которая пошла путем знаменитой Астрид Линдгрен. Я прочитала ее сказки, все, что смогла найти в библиотеке.

Она пришла, я ее встретила, мы поговорили немного до эфира. Для нее это было одно из первых телеинтервью. И разговор в эфире пошел хорошо – как появилась первая книга? Почему именно сказки? Я даже процитировала кусочек из ее книги. Теплая атмосфера в студии, когда вообще не думаешь, что где-то там тебя смотрят миллионы людей. Почему меня понесло, я не знаю, но я решила добавить эмоций в разговор и спросила:

– А ваши дети тоже любят ваши сказки? Они читают их? Это для них написано?

Ее лицо изменилось. Было ощущение какого-то беззвучного землетрясения в студии, и я сразу поняла: произошло что-то страшное. Через паузу, собравшись, она медленно сказала:

– Мои дети погибли. Оба, вместе с мужем.

Потом режиссер сказал, что, наверное, моя реакция стала единственно правильным выходом из ситуации. У меня полились слезы, и я сказала:

– Простите, я не знала.

После продолжительной паузы я спросила:

– Как вам удалось это пережить?

И она, глядя на меня добрыми светлыми глазами, ответила:

– Никак не удалось, но книги – это, наверное, то, что помогает.

Примерно где-то после этой фразы мы завершили наш эфир. Она меня обняла, меня всю трясло. Мне сказали, что это было прекрасно. Но для себя я поняла, что это совсем не мой вариант, никогда. Еще я для себя сделала вывод, что нельзя никогда спрашивать человека о личном, если ты не уверен, что это возможно. Надо максимально все знать. Никогда не говорить наугад, никогда.

А третья ситуация получилась смешной и абсолютно тупиковой. Тоже прямой эфир, программа «За Садовым кольцом». Шаболовка, мне лет сорок. Шаболовка и Останкино в то время – как два разных мира, как провинция и столица, где столица – это Останкино. Шаболовка же – темная, старая, скучная.

И в ней прямой эфир с очень важным человеком – адмиралом, серьезным, симпатичным, лет сорока пяти. Для него это был первый прямой эфир после назначения. К интервью я была готова полностью, мои ребята сделали сюжеты из его города. До эфира мы с ним поговорили о детях, общих знакомых, зашли в студию, начали эфир. Я его представила и спросила, что такое адмирал, что такое военно-морская жизнь, как она выглядит изнутри. Начались сюжеты. И где-то на десятой минуте я услышала храп. Мощный настоящий храп, который я слышала только в купе, когда ездила на поезде Москва–Нижний. Кто храпит? Адмирал как-то сжался… Никого нет в студии. Две камеры, одна показывает общий план, а другой камерой должен рулить оператор. А тут камера включена, горит красная лампочка, а оператор на стуле сидит и храпит. Из режиссерской аппаратной никто не идет, не слышат. Может, и зрители не услышат? Но адмирал же слышит. Я зачастила вопросами, повернулась прямо вся к адмиралу, чтобы быть ближе, старалась громче говорить, чтобы, может быть, разбудить оператора, что ли? С трудом, но довели мы этот эфир до конца.

Спустился режиссер:

– Что такое? Ты что-то нервничала, так тараторила.

Оператор, проснувшись, даже не извинился:

– Да, со мной иногда бывает, 75 лет, знаете ли.

Убеленный сединами и награжденный орденами человек, который нисколечко не почувствовал себя виноватым. Ну естественно, я заручилась гарантией, что в следующий раз в прямом эфире в студии будет ассистент.

Вот такие бывают в жизни повороты. И каждая неудача, каждый стресс чему-то нас учат – и тогда мы растем, развиваемся и осваиваем жизнь во всех ее этих вызовах. Либо они ничему не учат. Тогда в этом виноваты только мы сами.

Глава 7

Как меня выгоняли с работы

У всех в жизни были сломы и неудачи. Они часто кажутся несправедливыми. Три истории об этом.

Первая история – из детства. Она очень болезненная. А началась очень интересно. В восемь лет я «удачно» сбила с ног режиссера телевидения, гоняясь за майскими жуками с сачком. А ему это, как ни странно, понравилось. Он встал, отряхнулся и сказал, что ищет как раз такую активную девочку. И непременно с косичками.

– Сколько тебе лет?

– Восемь.

– Придешь туда. Я работаю там. Я дядя Миша. И будем сниматься.

И показал на телевизионную вышку. Я пришла, пробилась через вахтера, что, видимо, тоже было задумано дядей Мишей. Нашла дядю Мишу и стала сниматься.

Мне это очень нравилось. Нравилось, что меня узнают на улицах. Нравилось, что отпускают с уроков. Нравилось, что я какая-то особенная, что у меня есть вот такое особенное дело.

Мне всегда нравилась публичность. Я много и успешно выступала: читала стихи, вела какой-то краеведческий конкурс, снималась в кино. Меня хвалили. Лишь один раз была проблема – я должна была сыграть девочку-воровку, которая украла у родителей деньги и пошла покупать что-то вкусное, потому что родители копили на машину и лишали детей всего. Это была такая поучительная история. Но мои родители никогда нас ничего не лишали, очень старались угодить детям, в семье был просто культ детей, поэтому, когда я с этими бумажными, из газеты нарезанными деньгами заходила в магазин, у меня не было на лице нужной эмоции – «Дайте, дайте мне конфет!». Мне рассказывали про эту девочку, я старалась войти в роль, но… Вот такая история. А в остальном это было безумно интересно.

Но однажды телефон замолчал. Телефон был только домашний, по нему звонили, договаривались с родителями или со мной про съемки, но вдруг нам перестали звонить со студии. Мне тогда было 12 лет – возраст гадкого утенка, когда я, и так не очень ловкая, изменилась. Голос стал грубее и ниже, а манеры не улучшились.

Телефон не звонил. Однажды я включила телевизор прямо во время своей программы «Горьковская пионерия», а там совершенно другая девочка, как пава, плывет по студии. И косы у нее гораздо толще. И вообще она была вся такая… Я смотрела и понимала, что все – появилась новая фаворитка. И мне никто не позвонит.

Очень страдала. Хотела пойти и спросить, но родители отговорили:

– Нет, не надо.

Я им за это очень благодарна. Тогда это был урок гордости. На телевидении предпочли другую – это их право. Она была лучше меня, я сама это видела. И я страдала, пока мой мудрый папа не сказал мне очень важную вещь:

– Ниночка, а почему ты думаешь, что на телевидении бывают только те, кто ведет передачи?

– Это как?

– А еще бывают те, кого приглашают в эфир. Сделай так, чтобы тебя пригласили сниматься.

Это стало мотивирующей идеей, благодаря которой я начала участвовать везде. Даже в районных соревнованиях по беговым лыжам, хотя спортом занималась просто как физкультурой. Оказалось, что я могу и даже хочу побеждать! Я достигала юношеских разрядов в одном виде спорта и переходила в другой. Единственный вид спорта, который мне никак не давался, был бег с барьерами. Я подбегала к препятствию, останавливалась и обходила его. Но меня так любили в секции и мне так нравился тренер, что меня не отчислили, хотя я ни разу так и не прыгнула. В общем, со спортом не очень сложилось.

Дальше были разные олимпиады, председатель совета дружины, «Артек» – в общем, я очень старалась. Но на телевидение меня не звали. А потом в нашей семье нашлись письма Блока – и это отдельная история, и меня позвали-таки в эфир.

Я нарядилась, накрасилась, я была уже взрослой, беременной первым ребенком. Меня, конечно, сразу узнали. А самое главное, что меня узнала камера. Когда я села в студии перед камерой и начала рассказывать про письма Блока, я оказалась в своей стихии, на своей волне. Поэтому вопросов, куда идти после университета, не возникало. У меня было три пути: аспирантура, газета и телевидение. Везде звали, но я пошла на телевидение.

Любовь оказалась взаимной – до определенного момента. Я попала на Центральное телевидение, побеждала на всесоюзных конкурсах, был успех-успех. Потом Российское телевидение, мне вручили корочки «Собкор № 1», я была первым собкором Российского телевидения. Потом тот самый август 91-го, я тоже освещала те события. Все хорошо. Более того, меня все время звали в прямой эфир, потому что прямой эфир, как вы понимаете, мой самый любимый формат и у меня хорошо получалось.

Однажды звонит Анатолий Григорьевич Лысенко:

– Нина, мы хотим позвать тебя в программу с другими журналистами и ньюсмейкерами. Называется «Без ретуши». Ее будет вести другой человек, а ты будешь модератором.

Назовем этого человека – его уже нет в живых, мне не хочется говорить неприятные слова про того, кто не может мне ответить, – Андреем. Взрослый товарищ. И он стоял на баррикадах у Белого дома в августе 91-го. Это была очень важная деталь биографии в ту пору.

В эфире я должна была давать слово журналистам и следить, чтобы они укладывались в отведенные им три минуты для беседы с гостем. С одной стороны яркие журналисты – Сергей Пархоменко, Михаил Бергер, Людмила Телень, Александр Гамов. С другой стороны – ньюсмейкеры: Юрий Лужков, Григорий Явлинский, Анатолий Собчак.

Я очень обрадовалась, но сразу поставила условие, что в конце программы у меня тоже будут три минуты для общения с героем:

– Когда все заканчивается, в самом финале последние три минуты – мои разговоры с гостем. Напрямую.

Руководство согласилось. Я следила за временем, давала по очереди слово каждому журналисту:

– «Комсомольская правда», Александр Гамов, пожалуйста.

– «Известия», Михаил Бергер, пожалуйста.

– «Московские новости», Людмила Телень, пожалуйста.

А сама думала в это время про свои три минуты эфира, тем более что достаточно часто «мои» вопросы были уже заданы кем-то из участников программы. Я готовила блиц-опрос и несколько более общих вопросов и старалась сделать это ярко и заметно, чтобы финал у программы был запоминающийся.

И мне это удавалось! Судить можно хотя бы по тому, что меня стали узнавать на улицах Москвы, благодарили, иногда просили позвать в эфир того или иного гостя. А еще меня стали спрашивать мои собратья по эфиру, мои коллеги-газетчики, какие приемы позволяют мне так эффективно и эффектно использовать свои три минуты. И вот это уже был настоящий успех!

Каждые две недели я ездила в Москву, причем передача заканчивалась так поздно, что я не успевала на фирменный поезд Москва–Нижний, и мне приходилось сидеть на вокзале в ожидании проходящего поезда. Вокзалы были грязные, страшные, несколько раз ко мне приставали разные неприятные личности, приходилось обращаться в милицию. Это тоже было тяжелым испытанием, но после эфира – те, кто знает прямой эфир на телевидении, меня поймут – столько адреналина, столько возбуждения, что все равно спать не получается. Иногда герои программ даже провожали меня на Курский вокзал.

Мои три минуты славы

В общем, проект оказался весьма нервным, но было так приятно работать в федеральном эфире в компании блистательных личностей, что я старалась не обращать внимания на эти сложности.

Это была очень хорошая журналистская школа. Я не спала по несколько ночей, придумывала вопросы, потому что после лучших журналистов страны нельзя было ударить в грязь лицом. И главное, надо было реализовать себя как журналиста за эти последние три минуты. Если хотите посмотреть, в интернете есть программа «Без ретуши» с Анатолием Собчаком, там в финале и есть эти три минуты общения с ним напрямую.

Так прошли два года. Я очень любила эту программу. И не чувствовала раздражения, которое вызывала у главного ведущего. Конечно, я видела, что он сильно нервничал, потому что его роль свелась к объявлению старта программы и представлению нашего гостя. Глупая, я ни разу не почувствовала опасности, тем более он всегда был учтив и вежлив, говорил мне комплименты.

Я приезжала, мы выходили в эфир, и казалось, что все отлично. Но однажды меня остановил милиционер при входе на Шаболовку и спросил документы. Никогда раньше никто на входе меня не останавливал, потому что меня уже знали. И тут вдруг останавливают. Я достаю удостоверение Российского телевидения, то самое, под № 1. А мне вдруг говорят:

– Вас нет в списках.

И отводят глаза.

Я не понимала, что случилось. Стали подходить участники программы, куда-то пытались звонить, выяснять, но потом, пожав плечами, извинившись, проходили в студию. И так мимо меня прошли все. Сердце билось… Полное непонимание. Это как прийти домой, а там все сгорело.

Вахтеры предложили мне чаю, вот уже начинается эфир. Естественно, в проходной был монитор «Российского телевидения», и я вижу, как в эфире главный ведущий представляет новую соведущую. Девушку, которую я встречала в коридорах и даже не знала, кем она работает.

Минут десять я смотрела в оцепенении, как моя передача идет без меня. Вы же знаете мою фразу «Со мной так не может быть». Вот и случилось.

Я решила позвонить Олегу Максимовичу Попцову, нашу программу курировал он, а ведущий Андрей был его близким другом. В приемной никто не удивился моему звонку – видимо, Олег Максимович предупредил. Поехала на улицу Правды, ехала как в тумане. Меня без проблем пустили, я зашла в кабинет, он был один.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – была его первая фраза.

Я в это время уже была готова к чему угодно. Он продолжил:

– Вы слишком сильно отличались друг от друга, слишком сильно отличалась манера ведения. Андрею было трудно вести программу с тобой. Ты оказалась некомандным игроком.

Я молчала. Знаете, иногда лучше помолчать. Не оправдываться, не говорить ничего. Просто молчать. После длинной паузы он сказал:

– Ну, хорошо. Мне был поставлен вопрос – либо он, либо ты. Ты лучше ведешь, чем он. Но с ним я стоял на баррикадах. И этот вопрос для меня был решен изначально.

Я кивнула. Вообще ничего не сказала. В этом диалоге у меня была невербальная роль. Поехала на Курский вокзал, в тот раз я успела на ночной поезд и больше эту программу не вела. Но самое интересное, что программа «Без ретуши» через два месяца прекратила свое существование. Из программы исчезла душа, драйв. И мне очень хотелось думать, что это – возмездие за мои слезы, те самые, которые я не могла сдержать, когда вышла из здания на улице Правды.

Эта история – одновременно радость и печаль моей биографии. Невероятная удача и жуткое переживание. Потому что все прекрасно начиналось и очень неудачно закончилось.

А третья история совсем простая и совершенно не такая тяжелая. Наверное, потому, что я просто стала взрослой. И поняла, что профессия телеведущей – чрезвычайно зависимая профессия, как у работника любой корпорации. Не на все ты можешь повлиять. Даже наоборот – если ты талантлив и очень стараешься, это может сработать против тебя.

В 1992 году я создала свою телевизионную школу. Это была моя история, которую я держала в своих руках. Моя и только моя. Ко мне поехали учиться со всех концов страны. Мне это было очень интересно. Одновременно я была собкором программы «Вести», все это сочеталось очень хорошо. И ушла из программы «Вести» я сама, никто меня оттуда не увольнял, просто из программы ушла та журналистика, которую я любила.

В то время покинул Российское телевидение и мой патрон Анатолий Григорьевич Лысенко, с которым я работала как корреспондент еще во «Взгляде». Появилась новая команда – «ТВ Центр». Он позвал меня туда и предложил:

– Бери эфира сколько хочешь. И делай что хочешь.

Счастье, просто счастье! Мы с командами региональных журналистов начали делать рассказы о России, разных городах. Программа называлась «За Садовым кольцом». Мы показывали Москве Россию. Очень хорошая была программа, люди работали с энтузиазмом. Но длилось это всего полтора года, потому что сменилось руководство и «ТВ Центр» в том виде, каком был раньше, прекратил существование. Короче говоря, я получила бумагу: «Вы уволены». Моя команда сходила с ума:

– У нас такая хорошая программа, у нас высокий рейтинг, Нина Витальевна, у вас же ТЭФИ, вас все знают, вы член Академии Российского телевидения, идите и бейтесь за нас…

Но битва не удалась с первой секунды. Мне сказали, что программа закрыта и вопрос обсуждению не подлежит. И все. Я постаралась трудоустроить ребят – команда была большая – и спокойно вернулась в свою школу. С тех пор меня с телевидения не увольняли, потому что я больше там не работала.

Есть такие расхожие фразы: «Что нас не убивает, делает нас сильнее», «Кто не падал, тот не поднимался», «Каждый кризис – это поиск возможностей». Эти фразы я слышала от своих учеников. И что бы я себе сказала? Я бы сказала:

– Ищите причину в себе.

Надо анализировать неудачи. И акцент делать на том, что ты сам сделал не так. Когда была маленькой, верила, что я незаменима. Но меня легко заменили на другую. И это может случиться всегда. Успокаиваться опасно.

Часть 2

Чему я у них научилась

Глава 1

Правила жизни моей мамы

Из интервью:

– Вам 70 лет, а у вас «в каждом рисунке солнце»: что ни программа, вы куда-нибудь да вставите: «И как говорила моя мама…» Что это вообще такое?

– Еврейская привычка! Без мамы никуда.

– Вы такая еврейская дочь?

– Видимо, да. У еврейской мамы еврейская дочь, несмотря на то что папа русский. Шучу, конечно. Полно русских девочек, которые через слово вспоминают мам. Моя мама этого достойна. Она очень глубоко во мне, и не только во мне. И дети мои, и внуки, все повторяют – «как говорила наша Бап» (так ее назвала когда-то Неля, и это стало ее общим семейным именем). Для меня было радостью, когда маленький Вовка, мой внук, вспомнил ее на фотографии: «О, это Бап, мы с ней играли!» Хотя она ушла, когда ему было четыре. Она с ним играла. Кстати, это одно из правил моей мамы: «Если есть ребенок, должна быть игра».

– Давайте превратим это интервью в правила вашей мамы? Но я буду откровенной: если у меня будет внутреннее сопротивление каким-то правилам…

– Сопротивляйся сколько хочешь, мама все равно победит. Она всей своей жизнью это доказала.

Первое правило:

«Не умирай, пока живешь»

Любимый лозунг моей мамы, который означает, что жизнь должна бить ключом. Дело в том, что маме из-за астмы поставили вторую группу инвалидности, и ей было запрещено все. Какие лыжи? Какой катер, какая Волга? Доктора говорили, что нельзя вообще ничего! Даже рожать! Ну хорошо, одного ребенка родила, хватит. Но она говорила (и мне очень нравилось это слово), что эти запреты «скукоживают» жизнь. Пока ты живешь, ты должен жить.

Она очень многое делала вопреки. Не могу сказать, что она не задыхалась, когда каталась на лыжах, просто у нее всегда было с собой много разных ингаляторов. Одни полегче, другие помощнее – на крайний случай.

Я знала все эти ингаляторы с детства. Одни были большие, с «грушей», потом появились компактные, легкие. Иногда ей папа помогал продышаться, иногда она справлялась сама. Когда мы на даче выходили из дома, у меня в карманах куртки были ингалятор и темные очки – обязательные инструменты для мамы.

Когда-то в одной из программ я рассказала, как мама пошла с учениками в лыжный поход на 200 километров – от Владимира до Москвы. И мне начали писать:

– Это же безответственно!!! (Именно так – с тремя восклицательными знаками.) С плохим здоровьем брать на себя ответственность за детей! А если бы что-то случилось??? (Три вопросительных знака!)

Да, это определенный авантюризм. Но безответственности не было, потому что ей помогал преподаватель физкультуры из нашей 40-й школы Нижнего Новгорода. Сильный, молодой мужчина, инструктор, который отвечал за безопасность ребят. Мама – она была не такая простая. Когда она пришла к директору за разрешением для похода, сразу сказала, что ей нужен технический специалист. Она была душой и организатором, а тот парень отвечал за порядок: смазывал лыжи, помогал девочкам, вез рюкзак со всякими запчастями.

Труднее всего ей было с родителями. Она часто повторяла: «С детьми – красота, с родителями – кошмар». Когда многие родители отказались отпускать своих детей в поход, мама согласилась:

– Это ваше решение. Но я должна вас предупредить, что, когда другие ребята вернутся из похода, ваши дети вам этого не простят.

И все родители отпустили. Даже тех детей, кто впервые встал на лыжи!

Это была не единственная ее авантюра. Мы, например, для водных походов часто выбирали маршруты с порогами, не зная, какие они в реальности. Ты идешь в поход на байдарках, сначала все хорошо, а потом оказывается, что вторую половину похода байдарку надо нести на руках.

Маме нравилась река Чусовая. Там очень много скал, а мама любила смотреть на них. Она знала все их названия наизусть. У нас даже одна байдарка называлась «Собачьи ребра», а другая носила имя «Великолепная» – по названию камней. Конечно, мы должны были проплыть по Чусовой и увидеть все эти камни. И конечно, мы не знали, что там есть пороги! Байдарки у нас переворачивались, жилетов не было. И конечно, если жить по принципу «Не умирай, пока живешь», есть риск погибнуть от излишней смелости, авантюризма. Так погибают альпинисты. Безусловно, так.

Меня иногда спрашивают, почему она все-таки родила двух детей, несмотря на плохое здоровье, астму, инвалидность и запрет рожать вообще? И дальше эти дети носят в карманах ингаляторы, учатся готовить в пять лет… Разве это не безответственно – взять и сбросить на них свою болезнь?

Я болела свинкой в детстве. Мама была рядом

Моего брата Игоря это совсем не коснулось, мама как-то на меня больше надеялась. Но я очень рада, что всему научилась, к тому же при этом меня баловали всегда.

Перед тем как уехать в санаторий на два месяца, мама водила меня на базар и показывала, какое мясо для щей, а какое для второго. Мне было лет шесть, я это запомнила на всю жизнь. Как правильно выбрать цыпленка, и как убирать пленки, чтобы делать котлеты, и что такое вырезка – мне все объяснили. Это очень полезные знания, кстати. И я готовила, конечно, но не в шесть лет на всю семью. Я сначала ассистировала маме, а потом уже сама. Конечно, бабушка с дедушкой приходили в отсутствие мамы. Но! У меня с детства была обязанность накормить папу, потому что он ел только дома, никогда не обедал в институтской столовой. Папа всегда приходил в час дня, и, если мамы не было, надо было все разогреть, а иногда еще что-нибудь приготовить, чтобы накормить его.

Была ли обида, что «на меня все это навесили»? Нет, накормить папу – это никакая не обида. Я гордилась, чувствовала себя маленькой женщиной, а папа был очень благодарен. Я же мечтала о своей семье, понимала, что эти навыки мне пригодятся. Как-то весело это было с мамой, она все делала весело.

У мамы была сестра, совсем не похожая на нее. Такая строгая, правильная, очень красивая, кстати. Мы звали ее тетя Ёла (выбранное дедом имя Эстелла быстро сократилось до Ёлы). Они с мамой были очень разные. И тетя Ёла с детства переживала, что их отец – а все боролись за его внимание в семье – был больше расположен к легкой и веселой маме, очень на него похожей.

Мама вкусно готовила, любила праздники, веселье, гостей. Однажды, после того как мама всех накормила, тетя Ёла попросила:

– Нелечка, а дай мне рецепт (она все рецепты записывала), как сделать это лимонное печенье.

– Тебе этого не надо, – ответила мама.

– Я хочу сделать это лимонное печенье! Скажи! – обиделась Ёла.

Другие женщины тоже подтянулись, начали уговаривать, мама пыталась отказаться:

– Да не надо вам этого! Ну получилось и получилось, я больше его повторять не буду!

– Нет, нет, мы хотим!

– Отлично, садитесь, записывайте.

С самым серьезным видом мама начала:

– Пункт первый. Для бисквита взбить пять яиц, добавить муки, сахара, немножко лимонной кислоты. Поставить бисквит в печку – и забыть о нем.

– Что?

– Пиши: забыть.

– Я не поняла…

– Ну ты же хотела рецепт, как это получилось?

Мне было лет десять, я помню, как мы все хохотали, просто невозможно! Тетя Ёла перестала записывать и тоже смеялась. А все просто – мама забыла о бисквите, он не поднялся, сгорел. Мама сняла с него сгоревшую корку, провернула это через мясорубку, добавила лимон, сметану, яйцо, взбила все, разложила на противень – получилось лимонное печенье.

Такая у меня мама. Праздновать 70-летний юбилей в 67 странно. Но она сказала, что число 67 ей нравится гораздо больше, тем более что не будет никаких официальных поздравлений. И у нее был юбилей в 67 лет. Это моя мама – у нее все было нестандартно, все весело. «Не умирай, пока живешь».

Второе правило:

«Надо уметь меняться»

Что такое ум? Это способность правильно отреагировать на изменения. Хорошая фраза, да? Это моя мама сказала. Катя, моя дочь, всегда говорила, что больше всего она любила и ценила у Бап ее неожиданные реакции. Маме рассказываешь что-нибудь – и ждешь. Она слушает очень внимательно, и реакция ее бывает совсем не такой, какую ожидаешь. Такой, какую люди в возрасте вообще не выдают.

Однажды я пожаловалась маме, что муж не говорит мне «спасибо» после обеда. Она выслушала очень внимательно и уточнила:

– Ну надо же. Прямо совсем не говорит?

– Прямо совсем.

– А ты не слишком требуешь?

– Нет, не слишком.

– А что он говорит?

– Он ничего не говорит.

– И сколько времени?

– Да вот уже лет пять.

Я жду сочувствия и совета, что делать! Мама думает, думает и говорит совершенно не то, что я ожидала:

– Забудь. Ну не говорит и не говорит, зачем тебе это «спасибо»?

То же самое Кате про ее постоянное похудение. Мама всегда следила за фигурой, делала гимнастику, у нее была специальная «антиживотная». И вот Катя говорит, что никак не получается похудеть, а мама ей:

– Смени рубашку, найди широкую – и все. Не до этого тебе сейчас!

Никак не ожидала Катя такого, придя за советами к женщине, которая следит за собой. Ум человека, особенно ментора, коуча, учителя – это умение видеть человека и реагировать, исходя из ситуации, а не установок. Надо уметь меняться.

Третье правило:

«Самое главное – не умение говорить, а умение слушать»

Мама часто повторяла:

– Я так люблю слушать! Если ты это умеешь, ты можешь узнать человека с другой стороны. Многие перебивают, навязывают свое мнение, а человеку надо поделиться.

Мы с ней любили «лежать селедками» – так она это называла. Я приходила к ней в дом, и она спрашивала:

– Ну что, селедками?

– Селедками!

Мы бежали к ней в комнату, ложились на диван, и она подсовывала мне свою любимую подушечку. Ужасную, просто ужасную! Моя мама была такая умная, но ее было так легко обмануть! Когда они с папой отдыхали в санатории в Кисловодске, уже в возрасте, там была презентация какой-то компании. Им принесли подушечку и сказали, что она убивает все микробы, навевает хорошие сны, у нее особая шерсть… 10 000 рублей – за какую-то жуткую штуку из искусственного меха! Ей красная цена на базаре 200 рублей. Мама ее привезла домой и свято верила во все ее «волшебные» свойства. И подсовывала мне эту подушечку, уже всю слежавшуюся, чтобы она на меня действовала. Я не возражала.

Когда мы «лежали селедками», она никогда не торопилась ни о чем спрашивать. И не начинала с «Как дела?», она спрашивала: «Ну, и чем ты живешь, о чем думаешь?» А еще иногда цепляла тем, что говорила: «У тебя какие-то глаза грустные…» И не обманешь!

А здесь мне 10, и мама рядом

Так, кстати, было не только со мной, с учениками тоже. Скажет: «У тебя что-то глаза грустные. Что-то случилось? Не хочешь говорить – не говори». И молчит. Молчит! А ты начинаешь разговаривать, рассказывать и вдруг говоришь что-то, какую-то фамилию, имя человека – и оказывается, что она помнит все, что ты ей рассказывала об этом человеке месяцев пять назад.

Это и есть умение слушать, учительское, совершенно фантастическое. Когда ученики отвечали у доски, она всегда стояла у последней парты, прижавшись к стене, маленькая – 150 сантиметров ростом. Давала шанс говорить все что угодно. Иногда поддерживала какими-то репликами, но никогда не стояла рядом, не давила авторитетом, не писала ничего на доске. Она отходила вглубь кабинета, как бы сообщая – это твое выступление у доски. Она умела выслушать, а только потом задавала вопросы. И реакция – часто неожиданная, парадоксальная, которую не ждешь.

Мне было очень легко готовить лекцию про то, как правильно слушать, потому что я просто списывала с мамы.

Четвертое правило:

«Надо уметь уступать»

Когда мы отмечали 70-летие со дня свадьбы моих родителей, на празднование пришел губернатор Нижегородской области Глеб Сергеевич Никитин с женой. В какой-то момент подошел к маме и спросил:

– Нелли Матвеевна, а в чем заключается главное правило семейной жизни?

– Очень просто, – сразу ответила она. – Мы оба любим уступать. Я поняла, что, когда уступишь, самому очень приятно. Такой простой секрет. Мы оба так делаем.

Она мгновенно перестраивалась, равно как и папа. Иногда это было как в «Мертвых душах» у Гоголя, когда Чичиков и Манилов «стояли уже несколько минут перед дверями гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти вперед». Но мама с папой действительно оба получали радость от возможности и желания уступить другому. «Ты и сам получаешь удовольствие, и человеку легко», – говорила мама.

Кто-то, возможно, скажет: «Это же значит поступаться своими принципами!» Я не согласна. Принцип – это что-то неизменное, а ум – это умение скорректировать мнение в зависимости от обстоятельств, новой информации. Ум – это реакция.

Одна из моих любимых фотографий с родителями. Маме здесь 90 лет

И это совершенно не про то, что все время нужно делать так, как хочет другой, забывать про свои желания. Когда ты уступаешь, другой человек зеркально тоже начинает так делать, и ты потом получаешь от этого радость.

Я тоже много уступаю. Очень! «Как ты хочешь? Ну давай так и сделаем». А как еще, когда живешь вдвоем? Это же непрерывный быт, по ерунде же сталкиваешься. Чай ты хочешь или кофе? Сейчас гулять пойдем или потом? Сделай, как хочет другой человек. И потом он поступит зеркально.

Пятое правило:

«Доверяй»

Доверять – это абсолютный принцип, особенно своему ребенку. У мамы есть прекрасная книга «Истории из моей жизни», которую мы издали к ее 75-летию. Первая история – из детства, которая повлияла на нее в будущем, как на учителя. Однажды ее, маленькую девочку, послали в магазин с довольно крупной купюрой, и после покупки она получила сдачу – тоже внушительную сумму. Но дома сдачи почему-то не оказалось.

– Ну ладно, потратила и потратила, – сказали родители.

– Я не потратила, я принесла!

– Такое бывает! Не хочешь говорить, не надо.

– Я принесла!

Родители еще раз все проверили, деньги не обнаружили и подвели итог:

– Ну, не надо врать.

Для нее это был ужас, просто кошмар! Ту сдачу – три рубля – нашли через несколько дней. И у моего деда хватило ума и мудрости повиниться перед ребенком, попросить прощения. А мама, сжав зубы, дала себе клятву, что она будет доверять. Доверять слову ребенка.

Мне очень повезло. У меня интересовались, как я думаю, чего хочу, почему я поступила так или иначе. Мне полностью доверяли, я могла маме рассказать все, и плохое в том числе. Однажды на скучном уроке пения я сотворила страшное – перышком накарябала что-то на пианино. Помню тот дикий ужас (мне кажется, никогда потом подобного не испытывала), когда увидела, что учительница заметила. Она сообщила директору, директор – маме. Я была уверена – все пропало, ничего нельзя исправить! Мне и в голову не приходило, что можно покрасить или покрыть лаком. Я ужасно переживала, что испортила большую дорогую вещь, написав перышком свое имя, что ли, я даже не помню. Но я помню мамину реакцию:

– Как это произошло?

– Мне было очень скучно. Я не помню, как я это все написала…

– Я все поняла. Бывает.

И пошла к директору. В тот момент я почувствовала, что у меня дома такой тыл, что я могу рассказать все что угодно! Любой, даже плохой, поступок будет принят.

Как мама поступала, когда она доверяла, но ее доверие было обмануто? Такое бывало с учениками иногда, но сделать это можно было лишь раз. Давайте я расскажу гениальную педагогическую историю.

Я училась в классе, где классным руководителем была мама. И у нас был парень Сережа по прозвищу Синус. Очень хороший, но неуемный, любил обращать на себя внимание, быть заметным. Иногда это переходило все границы. Каждую весну и осень мы классом путешествовали, потому что мама считала, что это лучший способ понять и узнать друг друга. И в одной поездке, когда мы ехали куда-то в поезде, Сережа на спор сорвал стоп-кран. У мамы как у классного руководителя были неприятности, пришлось объясняться с машинистом.

Когда мы заканчивали учебу, она должна была написать характеристики. Шел классный час, у нас было какое-то задание, а она писала за учительским столом характеристики для мальчиков (они были нужны им для военкомата). В основном это были типовые характеристики с какими-то плюсами и минусами, мама каждому давала прочитать свою. И вот она кладет характеристику на стол Синусу. А в ней написано, что он невыносим в общении с людьми, что у него стоп-кран сорван и в душе, что ведет он себя плохо, хотя этого не хочет, что он ранимый и на самом деле хороший, но боится это показать. Это был листок, написанный от руки, а в конце приписка – «Характеристика дана НЕ для представления в военкомат».

И с этого дня наш Синус очень изменился. Мама поняла, что характеристика в военкомат – для нее шанс сказать ему правду. Я считаю, что это была гениальная идея.

Как классный руководитель, она делала очень многое. Наш класс и Высоцкого видел, и на лыжах ходил, и устраивал «Наши субботы», которые придумала мама. Она решила, что в классе физматшколы неправильная пропорция «умников» и «неумников», потому что уровень учеников оценивали по физике и математике, с чем она была не согласна. Кстати, об этом говорит и мой любимый спикер TED (популярный формат публичных выступлений, неформальный монолог на серьезные темы) Кен Робинсон в своем выступлении «Школа убивает творчество». Моя мама, будучи основателем физматлицея и преподавателем физики, организовала проект «Наши субботы», где каждый человек из класса мог выступить со своим талантом. И вдруг оказалось, что Сашка Дроздов, например, у которого по физике и математике были тройки, великолепно играет на гитаре, а Юра Тищенко хорошо разбирается в художниках.

У каждого был шанс! Мама помогала подготовиться к выступлению, мы слушали, задавали вопросы, а потом были танцы. Встречались в школе каждую субботу два года подряд! Мама тратила на это много сил, никто за это не платил. Вообще, в семье всегда зарабатывал папа, а мамина учительская работа приносила очень маленький доход.

Поразительно, но однажды на ее юбилей – 80 или 90 лет, уже не помню – пришло по 8–10 человек из каждого класса в параллели! В мужской гимназии, где она начинала карьеру учителя, вообще все мальчишки были в нее влюблены! Конечно, им было по 17–18, ей 25. Через много-много лет один из этих ребят рассказал, как он вдвоем с каким-то конкурентом провожал ее до дома, она замерзла, и он дал ей свой шарф. Она замотала шею, шарф пропах ее духами, и потом он тот шарф никогда не надевал, только нюхал запах духов. Ей было за 60, когда этот уже совсем взрослый Женя поделился воспоминанием.

Она умела из всех неприятностей выходить молодцом, как-то могла договариваться. Труднее всего ей было с родителями. С детьми или с посторонними людьми она ладила, а с родителями – нет, потому что ей не нравилось, как они говорили о своих детях или как общались с ними, но она ничего не могла с этим сделать. Что-то удавалось, конечно, например, одного ученика она просто отправила от довольно авторитарных родителей в московский физтех. Он побеждал в разных олимпиадах, и она добилась, чтобы он продолжил учиться в Москве. Родители были в ужасе, единственный сын – и уехал. А он был счастлив, потому что дома он бы не стал тем, кем стал в итоге.

В нашем классе было человек десять олимпиадников, было много поступивших в московский физтех. Мы с мамой как-то подсчитывали докторов наук, профессоров и академиков из всех ее классов и сбились со счета. Она преподавала физику гениально, учитывая, что не очень ее любила. На самом деле она, конечно, преподавала жизнь.

Шестое правило:

«Ничегонеделание – это очень полезно»

Дурака валять, ничего не делать, пузом кверху – это ее любимое занятие. Более того, она никогда никуда не торопилась. Вставала в час дня. В школе всегда была на полставки, брала два-три класса, приходила два-три дня в неделю, не больше, в университете тоже работала на полставки. Да, кто-то скажет: хорошо устроилась. Но при этом нагрузки были большие – «Наши субботы», походы, классные часы, огромное количество всего, что не оплачивалось никогда и никем. Были всякие контрольные, олимпиады, кружки по физике. На самом деле она работала очень много, но за это не платили. И никакие полторы-две ставки она взять не могла. Ее много раз увозили из школы на скорой. Все знали, что такое мамина астма.

Ничегонеделание – это очень полезно. Не надо спешить никогда и никуда, все можно успеть, если не торопиться. Это мамино правило и папино тоже. И я, когда валяюсь до двенадцати, никогда себя не ругаю.

Моя дочь Катя другая. У нее должен быть план, все вскакивают в семь утра, должны и в горы сбегать, и в ресторан, и обязательно в театр, и друзей принять, и к друзьям сходить. Когда мои другие дети, Неля и Петя, бывают с Катей на отдыхе, говорят: «Мы успели за эти два дня все, что успеваем за год» (особенно Неля, которая живет с мужем-индусом Пранабом в Нидерландах).

Мама и все мы изо всех сил пытались сделать так, чтобы Катя немножко полежала, «поваляла дурака». Хорошо, что есть карты – прекрасное занятие. Кате уже некуда деться, тоже играет со всеми, она и сама это любит. Но как она сама про себя очень хорошо говорит: «Я очень многого хочу, я очень многое могу». Если ходить – то 15 километров, если на велосипеде – то 70. С перебором все время.

У мамы тоже было очень много перебора, потому что она была авантюристка и очень живой человек. В детстве, когда она приезжала на дачу, где мы с братом Игорем гостили у бабушки с дедушкой, постоянно начинался такой шурум-бурум! Она восклицала: «Как вы тут живете, что вы тут делаете вообще?» Полежать в гамаке – она это тоже любила. Но недолго. Выискивала интересные маршруты с реками, все реки оказывались гораздо длиннее и с порогами, совсем не такими, как она про них читала. Но мы узнавали все это уже на месте.

Однажды она где-то прочитала, что в окрестностях есть красивая река. Собственных детей ей было мало, поэтому, помимо меня и Игоря, она набрала детей из деревни. Мы пошли неведомо куда в поисках реки Сеймы. Зачем – не знаю. Бабушка с дедушкой были в ужасе. Бабушка положила нам что-то из еды. И вот мы с рюкзаками, без палаток шагаем в поисках Сеймы. Стоптали все ноги, устали, пошел дождик, делаем шалаш, сидим в шалаше, снова идем. Мы уже не можем вернуться, нам надо найти эту реку. Она оказалась километрах в тридцати от той деревни, где мы жили. Очень далеко! Понятно, что нет телефонов, никакой связи. И можно представить, что делается с родителями этих деревенских и дачных детей, которых она забрала, а это человек двенадцать примерно…

Или, например, Новый год. И мама говорит своему 10-му «Е» классу:

– Новый год надо встречать в лесу. С бенгальскими огнями.

Идея! И все ее великовозрастные ученики под плач мам, с которыми дети не будут встречать Новый год, садятся на поезд и куда-то едут. Она ищет большие елки. Снег, холодно, но мы с бенгальскими огнями! Я не забуду этот Новый год никогда! Вот она так жила. Вот это и есть «Не умирай, пока живешь».

Как же так, спросите вы: с одной стороны, ничего не делать, никуда не торопиться и вставать в час дня, а с другой стороны, бенгальские огни в лесу? Вот так. В жизни должно быть разное. Например, летом обязательно должно быть три вида отдыха. Первый – пузом кверху: море, пляж, валяться, играть в карты, есть фрукты. Второй – активный, например поход. И третий – что-то культурное, например Питер, Эрмитаж. Каждое лето мама планировала все три вида отдыха. Она учительница, и у нее отпуск был длиннее, чем у папы, поэтому в поход – только с папой, а культурную программу можно и без него. Вот так все это было.

Седьмое правило:

«С мужем надо дружить»

Мама говорила: «Я верю не в любовь, а в дружбу, она гораздо более надежная основа брака, чем любовь». И когда слышала: «Ой, вы так долго вместе, вот 50, 60, 70 лет», всегда отвечала: «Ну да, надо дружить. Мой муж – мой очень большой друг, я могу ему рассказать все, и мне интересно все про него».

Родители всегда дружили, еще с юности. Я тоже считаю, что с мужем надо дружить. А с детьми надо играть.

В Филино, в нашем садовом, ужасно громком домике каждое утро был слышен топот детских ног. Мама жила на втором этаже, туалет на улице, ей приходилось буквально ползать по нашей крутой лестнице вверх-вниз. Я сейчас понимаю, что ей в 70 было тяжело, совсем дискомфортно жить с папой в той комнате наверху. Но жили как придется, не грустили. И как только просыпались дети, первое, что они делали, – бежали к Бап.

Она в это время иногда еще спит, иногда раскладывает пасьянсы, и вот они уже верхом, и тоже раскладывают пасьянсы, и уже ссорятся, кто какой будет раскладывать. И что делает моя мама? Она собирает карты и смеется:

– Бог с ними, с пасьянсами! Во что будем играть?

И если выбирают разные игры, то предлагает:

– Так, давайте объединим правила. И наша новая игра будет называться «каля-маля».

И столько хохота из этой комнаты, что я продираю глаза, хотя очень хочется спать, и иду туда, и тоже ложусь с ними вместе. У нас много таких фотографий, где все лежат друг на друге.

А потом уже приходят мамы этих детей (мои дочери) и говорят, что давно пора есть кашу. Но тоже остаются там, потому что игра захватывает с пол-оборота. У меня, кстати, есть видео с нашей индийской внучкой Пиали, где мама сидит на диване, а Пиали лежит у нее на коленях спинкой кверху. Мама поднимает майку и начинает играть пальцами:

– Кто сейчас идет по твоей спине? Слонопотам! А теперь кто идет?

Пиали в ту пору было четыре года. Маме повезло, она успела подружиться со всеми правнучками по-настоящему. И даже чуть-чуть внимания досталось нашим младшим внукам – Вовке и Наденьке. Путь к сердцу ребенка мама всегда искала через игру.

С мужем надо дружить, с детьми надо играть.

Восьмое правило:

«Важно понимать, чего на самом деле хочется»

Мама очень серьезно относилась к слову «хочется». Когда слушала, часто спрашивала: «А чего тебе на самом деле хочется?» Очень хороший вопрос. И если докопается до ответа, то костьми ляжет, чтобы помочь исполнить.

В нашей семье мы всегда прислушиваемся к желаниям друг друга. Иногда они сумасшедшие, иногда глупые, иногда дорогие, иногда бесплатные. Я считаю, что это правило стало традицией в нашей семье, потому-то мы и счастливы друг с другом. Если вы не слышите от близкого человека, чего ему на самом деле хочется, и не пытаетесь ему в этом помочь, то какая же это семья?

Мама меня подготовила к своему уходу. Когда мы с ней шли за руку в Нижнем Новгороде по откосу – это было за неделю до ее смерти, – все нам улыбались, подходили к ней, желали здоровья. Она удивлялась:

– Ниночка, что такое? Почему меня все знают? Раньше все знали только тебя.

– Мамочка, ваш ролик с папой посмотрели 10 миллионов человек!

– Да? Ну и что в нем особенного?

– Мам, ну вы же одно и то же говорите с папой. И вообще какой-то веселостью от вас веет.

– Да, весело – это здорово. Вообще я к своей жизни претензий не имею. Я хочу, чтобы ты это запомнила. А еще я нажилась, Ниночка. Сейчас мне так трудно все, поэтому, пожалуйста, не надо по этому поводу тосковать и вообще переживать.

Конечно, я не могла с ней поговорить, как с представителем старшего поколения, ни про смерть, ни про похороны, ни про завещания, ничего этого у нас нет. Я считаю, что это неправильно, но для нее это было бы слишком. Она понимала, что я все сделаю.

А после ее ухода уже я все время спрашивала папу: «А чего тебе хочется? По-настоящему хочется?»

В моей книге «Вы и ваша мама» про разные типы мам есть, разумеется, немножко и про мою. Мамина болезнь, конечно, наложила отпечаток на ее характер. В день рождения моего мужа, например, к нам приезжают гости, мне надо всех принять. А мама зовет меня и жалуется, что она плохо дышит, ей надо ехать в город. Это ужасно: у нас гости, без меня никак, а ей надо уезжать, причем в город ее должен везти именинник Вова, никто другой. Договорились, что поедем в город, но часа через три или четыре.

Ее здоровье было общей заботой. Может, потому, что его было очень мало и оно ей требовалось, не знаю. Были моменты, когда нам с Вовой приходилось трудно. Поэтому я никогда не жалуюсь, ненавижу слово «здоровье». И когда плохо себя чувствую (к сожалению, бывает), вообще никому не говорю, потому что в моей жизни этого было многовато.

Мама была избалована папой, который выполнял все ее «хочется». Она знала себе цену, все свои достоинства, и иногда это становилось ее недостатком.

Детских травм у меня не было. Была юношеская драма. Когда я вышла замуж, мама никак не могла признать меня как отдельную величину в своей семье, и предложила нам с Вовой:

– Оставайтесь детьми.

Но мы довольно быстро получили квартиру и начали жить отдельно.

Главное – у меня всю жизнь был рядом такой друг, к которому я могла прийти или позвонить в любой момент.

У нее была сумасшедшая любовь к людям, желание делать их счастливыми… Мне очень повезло.

Да, мы не делаем ошибок, которые делали наши родители с нами. Но мы делаем свои, другие. У меня настолько зашкаливает благодарность маме за яркую, счастливую жизнь, за ее необыкновенную любовь, что я не хотела бы разбирать по косточкам, в чем и когда она была неправа.

Я понимала с самого детства, что у меня необыкновенная мама. К ней часто приходили люди, всегда в доме было весело и живо, всегда праздник, а когда она убегала на кухню, наступала полная тишина. Жизнь вместе с ней убегала, потом она возвращалась, и снова все продолжалось. И я понимала, что хочу вот так. Хочу быть той самой жизнью.

Я много думала о том, как сделать так, чтобы она и после своего ухода продолжала влиять на людей. И решила написать на ее памятнике ее любимый девиз: «Не умирай, пока живешь».

Глава 2

Тетя Зина

Мои сумасшедшие родители, особенно мама, очень хотели показать нам весь мир, но папа, ученый-физик, был невыездным.

– Страна у нас большая, есть что посмотреть, – сказала мама и решила купить путевки на теплоход. Они были по какой-то безумной цене – 1000 рублей. Для сравнения: средняя зарплата тогда была около 60 рублей. Мы два года копили на эти путевки, отказывали себе во многом, но делали это легко – привыкли к довольно скромному образу жизни.

Ведь речь шла не просто о круизе, а о путешествии от Красноярска до острова Диксон на теплоходе «Александр Матросов»! Мама все узнала про этот маршрут: по нему ходили всего два теплохода, и надо было выбрать время, когда по Енисею можно проплыть, – по-моему, июль или начало августа. И еще важно было успеть купить эти путевки, чтобы попасть в число счастливчиков.

И накопили, и купили, и попали. Две каюты – родительская и наша с братом, «кошкин дом», как говорила мама. Мне, наверное, 11 или 12, Игорю, соответственно, на два года больше. И мои молодые 40-летние родители – папа с фотоаппаратом и мама с горящими глазами.

На том теплоходе оказалось очень много питерской и московской интеллигенции. Очень быстро образовалась компания, но особенно мама радовалась двум новым подругам – Зине и Шуре.

Шуре лет пятьдесят с лишним, доктор физико-математических наук, знала наизусть всего Пушкина, и не только его, владела тремя языками, какое-то время была замужем за главным редактором «Известий».

И Зина – тихая, замкнутая, вся в себе, химик, в 40 лет уже доктор наук, одинокая, жила в Москве с мамой. Очень интересная, глубокая, говорила как-то очень мягко, по-особенному. Она и меня называла не как все – Ниночек, Нинуша.

Мы плыли и плыли, были и моржи, и льдины, мы видели вечную мерзлоту, побывали в Дудинке и Норильске, я вручала капитану ключ от Северного полюса… Перед островом Диксон корабль затерло льдами, нас спасал ледокол, и стало понятно, что мы не доберемся до конечного пункта назначения. Мама переживала безумно. Она все про него прочитала, про какие-то тюльпаны зимой, она очень хотела туда попасть, но… не сложилось.

Много лет спустя в выступлении на TED я рассказывала про одну из путешественниц с того теплохода. Москвичка, лет восьмидесяти пяти, профессор или академик, которая изучала движение декабристов. Она уже бывала в Игарке, и когда в тот раз не попала из-за льдов, то воскликнула:

– Да что я, последний раз в Игарке, что ли?

Мама цитировала это всю жизнь.

После путешествия тетя Зина предложила:

– Неленька, приезжай в Москву, останавливайся у нас.

Так мамина мечта – московские театры, концерты, рестораны – воплотилась в жизнь, ведь у нас практически появился дом в Москве. Дом, в котором жила Зина с мамой, Ритой Александровной.

Там я впервые увидела, какую тюрьму может устроить мать для любимой дочери. Никаких командировок, никаких международных симпозиумов, даже на тот теплоход до Диксона Зине было очень сложно вырваться. Она получила докторскую степень, по-моему, где-то в 31 год, а потом стала автором мирового открытия. Известный ученый в институте неорганической химии, в который пришла сразу после учебы и проработала там лет пятьдесят или шестьдесят – до своего ухода.

Дома с мамой они жили в смежных комнатах – Рита Александровна в одной, Зина в другой. Когда я приезжала, то жила в комнате с Ритой Александровной. Привыкла к бесконечной астме, кашлю по ночам, но у моей мамы всю жизнь астма, и для меня это не было проблемой. Зато у меня была тетя Зина в соседней комнате.

Она была друг, ментор, коуч, в чем-то мама. И это стало проблемой – моя мама очень ревновала, очень! Когда тетя Зина в первый раз приехала к нам на дачу, через два дня там уже все искрило. Мама не выходила ни к обеду, ни к ужину. Я поднималась к ней в комнату и слышала:

– Ты чья дочь? Ты моя дочь.

Когда меня не было рядом, все было в порядке, но стоило появиться мне…

У нее не было детей, и она выбрала в дочери меня. Конечно, мама это чувствовала, ей было трудно. Не знаю, как бы я себя повела в подобной ситуации, поэтому не брошу камень.

Но и мне было трудно – скрывать любовь к тете Зине я тоже не могла! Я уже тогда понимала, насколько велик ее вклад в мою жизнь.

Мне лет шестнадцать, я приехала первый раз в Москву и спрашиваю:

– А что в Москве посмотреть?

– Знаешь, – отвечает она в стиле Фаины Раневской, – у всех в Москве один маршрут: ГУМ, ЦУМ, «Детский мир». Я надеюсь, что ты выберешь другое.

С той секунды я поняла, что я обязана выбрать другие маршруты, хотя мне жутко хотелось и в «Детский мир», и в ГУМ, и в ЦУМ. Но мы пошли в Третьяковскую галерею, где тетя Зина подвела меня к картине Серова, сказала: «Смотри, это моя самая любимая картина» – и начала рассказывать. Я слушала, стараясь глазами запомнить ее самую любимую картину во всех подробностях. Потом она остановилась у картины Петрова-Водкина и снова сказала: «Смотри, это моя самая любимая картина!» На десятой картине я просто взвыла:

– Тетя Зина, так не бывает!

– Бывает, – возразила она. – Просто в этом музее каждая картина – моя самая любимая. Но если ты устала, мы придем в следующий раз.

Мы ходили туда часто, я полюбила живопись и даже начала в ней что-то понимать. У тети Зины и дома были подлинные картины Врубеля и еще какого-то знаменитого художника. Лишь эти картины она заворачивала и отдавала на хранение брату, когда ее мамы не стало, а она уезжала в отпуск. Все остальное в доме ее мало интересовало.

Но, на мой взгляд, в доме тети Зины было еще кое-что совершенно особенное. Сервиз ажурного фарфора, в котором меня восхищала каждая деталь. Тетя Зина тоже его очень любила, но никогда им не пользовалась. Он стоял в шкафчике рядом с кроватью, для красоты, это был своеобразный сервиз-картина. А на шкафах стояли китайские и японские вазы, прозрачные, необыкновенной формы и красоты.

Потом мы приезжали к тете Зине с Вовой, уже женихом, выбирали в комиссионке Вове костюм, а мне платье, а затем она пригласила нас в ресторан. Еда была очень вкусной, а цены высокими. Но тетя Зина скомандовала:

– Не смотрите на цену, заказывайте то, что вам хочется.

С тех пор я часто делаю так же. И до сих пор помню тот счет – 13 рублей.

Встречала она меня каждый раз новым анекдотом. Любимый был про английскую королеву. Если вы не знаете, я вам расскажу. И постараюсь рассказать так, как рассказывала тетя Зина.

«Английская королева в гневе. Вызывает первого милорда и говорит:

– Мой милорд, вчера за партией в вист вы сказали, что нет такой женщины, которую нельзя купить за деньги!

– Да, миледи.

– Как же так получается? За деньги можно купить и меня? Королеву Англии?

– Да, миледи.

– И сколько же я, по-вашему, стою, милорд?

– Ну… пять миллионов фунтов стерлингов.

– Что? Я? Королева Англии? Так мало?!

– Вот вы уже и торгуетесь…»

Все ее анекдоты я запоминала, понимала, как они украшают общение.

Главным человеком в ее жизни был Александр Зиновьевич. Когда они познакомились, он был студентом, а она школьницей. «Некрасивкой», как она сама себя называла. И в чем-то была права. Были проблемы с волосами, они были тонкие и какие-то тускловатые, но главное – у нее было два ряда зубов. На нижней челюсти почему-то не выпали молочные зубы, новые выросли, а стоматология тогда не могла решить эту проблему. Она сделала это много позже, когда ей было уже за 60 – и была невероятно счастлива.

А Александр Зиновьевич вернулся раненым с войны, ранение не давало ему возможности строить семью и иметь детей. Гордый, образованный, красивый, он работал директором музея им. Пушкина в Москве и состоял в Ассоциации директоров музеев мира – единственный во всем Советском Союзе. Они с Зиной не стали семьей, остались друзьями, при этом они безумно ревновали друг друга. И она к каким-то женщинам, которые были рядом с ним, и он к мужчинам около Зины.

Они жили далеко друг от друга, семь остановок метро с пересадками. Тетя Зина варила свой невкусный борщ (она не умела готовить), везла Александру Зиновьевичу, когда он болел. Он страдал, что борщ невкусный, но все равно съедал, она приезжала домой тоже вся в страданиях.

Их мамы мечтали, что они поженятся, перезваниваясь из почти одинаковых двухкомнатных квартир, где их дети за ними ухаживали. Матери умерли одна за другой, но взрослым детям уже не хотелось жить вместе. Она ухаживала за ним, когда он болел, и была рядом, когда он уходил.

Некоторые ее поступки на меня сильно повлияли. Однажды я приехала в Москву всего на один день. Я писала диплом, мне очень нужна была Ленинская библиотека и мне было очень некогда. В другое время, когда я приезжала, всегда помогала по хозяйству – сдавала в ремонт ботинки, относила в прачечную белье, мыла посуду. И тут пыталась успеть, но она:

– Все брось. Тебе надо ехать на бульдозерную выставку на ВДНХ.

И вот я оказалась на ВДНХ в огромной очереди, где все мечтали посмотреть картины тех художников, которых разогнали бульдозером на исходе оттепели. Я никогда их не забуду, они прямо перед глазами – это и «Тайная вечеря», и ослик в виде России, там много чего было – картин и людей, ныне знаменитых.

И второй ее поступок, почти что подвиг. Это были те годы, когда академика Сахарова отправили в город Горький. Мой папа, физик и научный работник, осуждал Сахарова, говорил, что не надо ученым лезть в политику. И несмотря на то что Андрей Дмитриевич должен был приходить работать в ИПФАН (Институт прикладной физики Академии наук), его там не видели. Ведь он прекрасно понимал, что многие в ИПФАНе настроены к нему не очень. Я тоже была согласна с папой – и правда, зачем физику лезть в политику?

Тетя Зина посмотрела на меня, взяла мое лицо в свои ладони и сказала:

– Постарайся не говорить нигде, потому что это просто опасно, но запомни: Сахаров – великий человек. Идти против системы очень страшно. Он мог этого не делать. Ты обязательно это оценишь, у тебя хватит сил, мудрости и, надеюсь, времени.

Я запомнила эту фразу навсегда.

Она дружила с моими детьми, особенно с Катей, которую она оценила раньше всех. Я была беременна Петей, осталась дома, а Вова поехал в Москву с Катей и Нелей. И тетя Зина сказала мне по телефону:

– Ниночек, пятилетний ребенок – для меня это трудно. У меня картины, вазы, поэтому давай ненадолго, без ночевки.

Но надо знать нашу Катю. И поэтому я совершенно не удивилась, когда тетя Зина позвонила мне вечером:

– Я у нее буду учиться! Это не ребенок! Она знает, как, что и кому сделать, чтобы всем было жить лучше. Я ничего подобного не видела!

Как они подружились! А с Нелей они говорили о важном и об искусстве – Неля очень образованная.

Мы с тетей Зиной на моем 50-летии. Ей на тот момент было 82 года, и ее приезд стал для меня подарком

Потом тетя Зина заболела тяжело, у нее был рак. Говорила, что старые люди легко его переносят, он просто не развивается. Но он развился.

А у меня как раз был период, когда я очень мало ездила в Москву, много занималась своей телевизионной школой в Нижнем. Она звонила и спрашивала: «Ты где, ты когда?» Но ни на чем не настаивала. Я сама боялась ее потерять, но столько было дел – и школа, и свадьба Нели в Индии. Она обещала дождаться нас из Индии. И не дождалась.

Мне позвонил ее племянник, Женечка, врач, который ее вел, и сказал, что тетя Зина умерла. Я стояла в аэропорту Дели у гейта перед вылетом. Меня все потеряли, я сама себя потеряла в тот момент. Это казалось невозможным.

Потом я собралась с силами и сделала фильм про тетю Зину. Мне всегда легче, когда я сочиняю стих, оду или делаю кино. Мы с Катей собрали ее друзей, учеников и соседей, с которыми она дружила, – оказалось, это очень много людей! – и всем раздали кассету с фильмом.

Она безумно любила цветы. Я тогда была к ним равнодушна, а сейчас у меня дома везде цветы и есть даже свой садик. Я выхожу и разговариваю с цветами – в точности как она. Просто пришло, видимо, мое время полюбить цветы. Меня многому научила тетя Зина, за что я ей всю жизнь благодарна.

Вообще люди влияют на других людей гораздо больше, сильнее и глубже, чем нам может казаться. Люди, которые показывают вам, что есть другие маршруты, кроме ГУМа-ЦУМа. Великие люди, про которых мы не сразу понимаем, что они великие.

Глава 3

Уроки Сагалаева

Эдуард Михайлович Сагалаев был одним из главных учителей в моей жизни.

Первым был Михаил Робертович Мараш, режиссер Горьковского телевидения, который научил меня видеть людей через камеру. Затем Рогнеда Александровна Шабарова, которая приняла меня на работу на Горьковское телевидение. Я до сих пор дружу с ней (на момент, когда пишется эта книга, ей 94 года) и забочусь о ней. А еще из моих первых учителей отмечу Владимира Сергеевича Близнецова, который научил меня работать над словом.

Первый урок от Сагалаева я получила при первом же знакомстве. Причем не только я, а все участники той встречи.

На телевидение я пришла в 1975 году, после университета, мне было 22 года. И уже через два года меня послали на вожделенную, абсолютно, казалось, недоступную учебу в Москву. На целый месяц! Так я оказалась среди главных редакторов молодежных программ всех телевизионных студий Советского Союза.

Мне нужно было привезти свою программу для показа и обсуждения. Я была там самая махонькая, неопытная. Вокруг меня были большие, уважаемые люди, которые не так часто ходили на занятия, видимо, у них были другие дела в Москве. А я спрашивала их:

– Какую программу вы привезли?

Они отмахивались от меня, как от назойливой мухи. И немножко учили жить. Я была такая «дочь полка». Судите сами: мне 24–25, а остальным не меньше 45–50. Главные редакторы молодежных программ телевидения Советского Союза были для меня людьми не очень молодыми, но они вызывали мой восторг и уважение.

Наступил важный день. Нас повезли на Центральное телевидение на встречу с заместителем главного редактора молодежной редакции. Сам главный редактор к нам не пришел, а вот Сагалаев, в клетчатых штанах, в какой-то белой рубашке, весь кудрявый, влетел к нам с небольшим опозданием:

– Друзья! Я не просто так опоздал. Я попросил в аппаратной поставить по очереди ваши программы, посмотреть, какой хронометраж, потому что самое интересное – смотреть то, что вы выдаете в эфир. Именно это и будем обсуждать. Оказалось, что есть только одна программа – из города Горького! Автор-то тут?

Я стояла ни жива ни мертва:

– Ту… тут.

Он посмотрел на меня, молоденькую, совершенно перепуганную, плохо одетую. Кивнул и устроился в кресле. И на экране пошла моя программа. 54 минуты. Умирать я начала на третьей. Я готова была отдать полжизни за то, чтобы это остановилось. Особенно когда кто-то в аудитории начал разговаривать и смеяться: «Как все медленно, как все не то…»

Программа была о разводах: почему их становится больше, почему вообще люди расходятся. Я даже помню начало: на экране появлялась свадебная открытка, а ножницы ее разрезали. В общем, очень «креативно». Уже по этому поводу начались смешки в зале.

Сагалаеву в то время было чуть за 30, он был моложе многих в той аудитории. Он сначала сидел в кресле абсолютно неподвижно, вытянув длинные ноги, а потом так обернулся на этих людей, которые разговаривали, что они немедленно замолчали. И громко попросил:

– Остановите, пожалуйста, показ!

Слава Богу, думаю, спасена, все закончилось. Но нет. Он продолжил:

– Вы – главные редакторы молодежных программ. К вам приходят работать талантливые ребята. Но они будут делать ошибки, они будут делать программы, которые вам совсем не понравятся. Имейте совесть, честь, достоинство смотреть работы коллег от начала и до конца. Внимательно, без разговоров, без перешептывания.

И он это так сказал, что все мои 54 минуты, к моему полному ужасу, все досмотрели до конца, буквально не шевелясь. Когда все закончилось, пошли последние титры и появилась моя фамилия – на памятнике умершему журналисту…

Я тогда поняла важную вещь. И рассказывала об этом всегда в своей телевизионной школе, а сейчас говорю на тренингах по публичным выступлениям. Человеку очень важно посмотреть глазами других людей на то, что он делает. Мне в тот момент уже не нужна была обратная связь, я все видела сама: и затянутое начало, и эту дурацкую открытку, и очень много пафосных слов. Я была в тот момент лучшим экспертом и самым жестким рецензентом для самой себя.

Потом, когда ко мне в телевизионную школу приезжали журналисты из разных городов России и даже из других стран, первое, что мы делали, – смотрели их работы. И я имела как-то радость рассказать об этом Эдику. Он смеялся:

– Все прямо как в тот первый раз.

Он знал это с моих слов. Он не помнил нашу первую встречу, на которой не просто произвел на меня сильнейшее впечатление – тогда я выбрала его в учителя. Одним просмотром дело не закончилось. Начался разбор.

У нас на летучках Горьковского телевидения было принято разносить друг друга в пух и прах. Почему-то это считалось хорошим тоном. Я всегда шла туда с тяжелым сердцем. Мне казалось, что можно иначе. Но другие считали, что жестко лучше:

– Вот здесь плохо, и здесь, и здесь!

И на той встрече главные редакторы начали говорить, что это скучно, затянуто, ведущая (то есть я) слабая. Друг за другом, подхватывая и разгоняясь. Эдуард Михайлович уже повернул свое кресло к нам, сидел под замолкшим экраном, смотрел очень внимательно на всех, слушал и что-то записывал в блокнот. Каждому казалось, что именно его умная мысль перенеслась в блокнот Сагалаева.

Наконец все закончили говорить. Не поддержанная главным модератором дискуссия как-то стихла. Вы понимаете, как я себя чувствовала. Оказаться на Центральном телевидении, первый раз в Останкино, в заветных студиях, которые мне являлись во сне… И показать такую слабую программу. Ужасно. Это был один из тяжелых моментов в моей жизни.

Эдуард Михайлович выдержал паузу и потом тихо начал:

– Я никак не хочу комментировать все, что вы здесь наговорили. Наверное, это все правильно. Меня это не интересует. Я тут записал несколько вопросов к вам. И очень прошу честно ответить. Первое. Поднимите руки те из вас, кто в своих молодежных редакциях делает программы о любви и о разводах.

Нет рук. Он продолжил:

– Я так и думал. Вы «эксперты» в этом еще и потому, что вы не делаете подобных программ. Второе. Поднимите руки те, кто дает возможность человеку, недавно пришедшему в профессиональный эфир, сделать программу на 54 минуты, в прайм-тайм, с лучшим режиссером телевидения (а режиссерскую работу там все хвалили – это был Мараш). Просто поднимите руки и расскажите об этом парне или девушке, которым вы дали зеленый свет, возможность экспериментировать. Ведь молодежная редакция – это лаборатория экспериментов. Нет рук? Спасибо за честность. И, наконец, третий мой вопрос. А что было хорошего в этой программе и почему вы не начали с этого?

Совершенно убитые, разбитые, виноватые, все эти редакторы прыгали вокруг меня и старались как-то подбодрить, что ли. А Сагалаев ушел, оставив в моей душе совершенно неизгладимый след. Я нашла своего учителя.

Наша вторая встреча произошла в 1978 году, когда в городе Горьком проходил Всесоюзный фестиваль молодежных программ. Я догадывалась, что приедет Сагалаев. Он уже был автором «Нашей биографии» – знаменитой работы, за которую он удостоился Государственной премии.

И он действительно приехал. Веселый, кудрявый, в красивом плаще с высоким поднятым воротником. Брюки на этот раз были в полосочку. Они у него всегда были интересные, плюс восточная внешность – звонкий, веселый, худой, бурный, яркий… Московские гости с утра до вечера смотрели программы конкурса в нашем просмотровом зале, и мы все время слышали оттуда хохот. И конечно, это немного смущало, ведь там была и наша программа. Владимир Близнецов сделал трогательную передачу про Таню Савичеву, девочку с тем самым блокадным дневником. Эдита Пьеха приезжала на ее могилу, и съемочная группа ходила следом за ней. А похоронена Таня Савичева у нас, в Нижегородской области, ее привезли из Ленинграда и не смогли спасти (последствия голода).

У меня была мечта: чтобы Эдуард Михайлович обратил на меня внимание и позвал на Центральное телевидение. Но от каждой редакции можно было представить только одну передачу. И Рогнеда Александровна, в ту пору уже директор Горьковского телевидения, предложила мне выставить свою «вне конкурса». Так тоже было можно. И члены жюри, если захотят, ее посмотрят.

И я сделала «Круглый стол вокруг станка». На заводе «Красное Сормово» не хватало рабочих. Станки часто стояли без дела. Я исследовала вопрос и прошла по всей цепочке: родители, школа, ПТУ, завод. Придумала интересную открытку-заставку, получилась программа минут на 45 (у нас были длинные программы, как сейчас на YouTube).

Ее похвалили многие из нашей редакции. Но посмотрят или нет члены жюри – непонятно. В один из дней просмотров вдруг открывается дверь, заходит Сагалаев:

– Вы редакция «Факел»? Давайте по-честному. Вы ведь тоже организаторы. Я так устал смотреть одинаковые программы. Комсомольско-молодежные бригады, все моются в душе после смены, все говорят, какие подарки для партии они приготовили. Это очень скучно! Я даже не знаю, какой у нас будет фестиваль, если мы не покажем что-то другое. А еще очень много слезливых программ, таких квазиэмоциональных. Это же молодежная редакция, ребята, тут же нужно что-то другое, новое. У вас есть?

Это был мой миг, «за него и держись», как известно:

– У меня есть вне конкурса!

– Вне конкурса или в конкурсе – решаю я, – заметил Сагалаев. – Тащите свою «вне конкурса».

Сел смотреть. Я хотела уйти, он запретил: «Нет! Сидеть тут, рядом». Я знала, что он будет смотреть внимательно. Думаю, за что же мне второй раз такое?

Он просмотрел все эти 45 минут, повернулся ко мне и сказал… Нет, не «Где-то я вас видел». В программе про разводы я все время давала слово экспертам – юристам, директору дома бракосочетания. Там были длинные интервью, а меня было очень мало. А тут я вела программу. Этот «круглый стол» был нарисован на моем столе, за который я виртуально сажала людей и еще все комментировала. Он развернулся ко мне всем телом:

– Откуда такая любовь к камере? Почему камера вас так любит, объясните мне? Я не видел такого.

– Так я еще в восемь лет…

– Что в восемь лет?

– Я в восемь лет на телевидение пришла.

– А что ты делала в восемь лет на телевидении?

Незаметно перешли на «ты». И дальше он сказал, что надо оставить одного героя и меня. А остальное он бы вырезал.

Я приехала в Останкино, меня ждали в монтажной, вырезали много лишнего, осталось 22 минуты, ровно половина программы. Сагалаев посмотрел одним глазком и добавил:

– Нин, и еще: никогда не носи на батнике бусы. И эти длинные сережки – ну что ты как елочка?

Тоже урок. А потом начались чудеса. Меня стали приглашать учиться. Профессиональные редакторы, которые показывали мне, как можно сказать меньше и точнее. И монтировали на глазах мою программу. Потом я делала то же самое с ребятами в своей телевизионной школе. Они привозили сюжеты, и я предлагала: «Давайте по-другому». Яркое начало, яркий финал (кстати, в публичных выступлениях тот же принцип).

Так в 1978 году началась моя история сотрудничества с Центральным телевидением. Я мечтала стать их собственным корреспондентом, но разрывалась между Нижним Новгородом и Москвой. Работала внештатно, сначала в молодежной редакции, потом в программе «Взгляд».

В то время Сагалаев уже несколько раз звал меня работать и даже решил вопрос с квартирой в Москве. Квартира была большая, трехкомнатная, в центре. Но я выбрала жить в Нижнем Новгороде. А полноценным собственным корреспондентом Российского телевидения (вошла в штат) стала в 1991 году по приглашению Анатолия Григорьевича Лысенко.

Еще одна история про Сагалаева. Меня пригласили корреспондентом на Всемирный фестиваль молодежи и студентов, на котором должна была работать молодежная редакция Центрального телевидения. Эдуард Михайлович уже был главным редактором и отвечал за работу группы на фестивале. Я подумала, что позвали журналистов из разных регионов, но оказалось, что не из Москвы я одна.

Итак, 1985 год, Горбачев, перестройка. В Москву приехало огромное количество делегаций. Всем интересно, как меняется страна. Мы собрались на первое собрание в кабинете Сагалаева. На стене за его спиной были развешаны смешные фразы, афоризмы. Один раз я зашла и прочитала крупными буквами: «Кто хочет работать – работает, кто не хочет – ищет оправдания». И поняла, что лучше уйти и самой решить вопрос.

Таким его запомнили многомиллионные зрители программ молодежной редакции ЦТ (Сагалаев в центре)

Вернемся к фестивалю. Сагалаев нас собрал, ходил между нами (он всегда ходил, когда вел совещания) и говорил:

– Запомните, пожалуйста, ребята, вопросы, которые не надо задавать: почему приехали, какие ваши первые впечатления, какая ваша цель. Это плохие вопросы. Надо знать что-нибудь про этих людей или про страну, откуда они приехали. И каким-то образом искать мостики: вот наш фестиваль и вот их страна. В общем, изучайте материал и ищите необычные вопросы.

Как удивительно устроен человек! Помните, Ходжа Насреддин: «Не думать о белой обезьяне», да? Мне дали прекрасного оператора Диму, который сказал, что мне не надо беспокоиться о пленке: ее много. Я была потрясена: именно кинопленки нам всегда не хватало. А это оказалась видеокамера, и значит, я была практически не ограничена во времени съемки. Мы поехали встречать белорусскую делегацию, и я спросила: ваша цель, ваши впечатления. Все те вопросы, которые не надо было задавать! Потом меня послали в Шереметьево встречать японскую делегацию. Набор вопросов был тот же самый. Мне жутко не повезло, потому что в монтажной нас встречал сам Сагалаев. График сыпался, все привозили много материала, его не успевали монтировать, а через час мы должны были выйти в эфир чуть ли не вместо программы «Время». И когда я вошла, сверкая глазами, Сагалаев был уже в мыле:

– Так, Нина. У тебя Белоруссия и Япония. Сколько минут отснято?

– 48.

– У тебя две делегации, Белоруссия и Япония. Почему так много?

Потому что я впервые работала с видео, когда не надо было экономить пленку. Мне хотелось спросить побольше. Сначала плохие вопросы задавала, потом хорошие. И он публично, при всех, взял у меня из рук кассету и выбросил ее в мусорное ведро:

– Мы не можем это смонтировать, Нин. Сегодня не успеем, а завтра будет уже неинтересно. Поэтому этого никто никогда не увидит.

Я подошла к корзине. Там было все. Мой материал, моя жизнь. Достала и посмотрела на Сагалаева:

– Я смонтирую это за семь минут.

– Каким образом?

– Я знаю, на какой минуте у меня правильные вопросы.

– Мы не будем тебе мешать, но останемся здесь. Честно – я не верю, но мне интересно.

Я смонтировала за пять:

– Давайте сразу на 13-ю минуту, этот кусок берем. Теперь отматываем 10 минут, нет, не этот, на 20 секунд вперед, ага, вот этот кусок, вот этот…

Сагалаев был потрясен:

– Тебе надо учить. Ты удивительно владеешь этим всем, просто на кончиках пальцев. И я не понимаю, почему ты у нас не в штате.

Кто-то из моих подписчиков однажды написал: «Конечно, у вас был роман с Сагалаевым, это очевидно». Я всегда с невероятной нежностью отношусь к людям, которые учат меня мастерству. Мне настолько хотелось состояться в профессии, что человек, который мог мне помочь, уже был тогда для меня богом. Но у меня есть прекрасный «антидот». Я веду человека в семью.

Тогда, в 1978 году, я все-таки стала победителем Всесоюзного фестиваля молодежных программ. Я заняла второе место за свою программу «вне конкурса». Сагалаев приехал в последний день фестиваля вручать призы. Подошел, обнял меня, поздравил со вторым местом:

– Ну, какие у нас планы на вечер?

– Идем ко мне домой, а потом к родителям.

– Что, уже пора к маме?

А я познакомила его с Вовой, с маленькими девчонками. Помню, Катя залезла к нему на колени. Это было так трогательно. И потом пошли к родителям, конечно. Папа поиграл на рояле, мама кормила пирожками, это главное ее угощение для моих друзей. Ну а потом я познакомилась с его женой Людмилой, с его детьми Мишей и Юлей.

У нас с Сагалаевым было много встреч на самых разных уровнях. Он руководил программой «Время», потом нашим Российским телевидением, где я работала собственным корреспондентом. И имел отношение к тому, что мне вручили орден. Безусловно. Когда решали, дать ли грант Правительства Российской Федерации моей школе, он выступил в мою защиту. Давать не хотели: «Ну как же так, это частная школа, а деньги государственные!» И Эдуард Михайлович ответил, что в частной школе Зверевой должна быть лучшая техника, потому что она прекрасно учит и уже это доказала. И добавил: «Я знаю ее с восьми лет!» Это было очень смешно.

Он очень многим помогал. Когда организовал «Национальную ассоциацию телевещателей», все телестудии нашей большой страны приходили к нему со своими проблемами. Его все уважали и любили. Он был общим учителем, не только моим.

Когда нам хотелось поговорить, мы встречались в ресторане «Узбекистан» (Эдик сам из Самарканда, поэтому любовь к узбекскому плову и вообще к Узбекистану у него была всегда).

Наша последняя встреча была именно в этом ресторане. До этого у Эдика был инсульт, у него плохо работали рука и нога, он ужасно этого смущался и спрашивал:

– Заметно, что я хромаю?

– Эдуард Михайлович (на людях я всегда звала его по имени-отчеству, а между собой мы с молодости были Нина и Эдик), может, это и заметно, но для меня не имеет никакого значения.

– Вот все так говорят!

Я рассказывала ему, что уже не занимаюсь телевидением, а учу людей выступать и говорить. А ему хотелось думать, что я учу выступать на телевидении.

Его сердце было отдано телевидению раз и навсегда. Он сам пытался быть ведущим, делал разные программы, в том числе «Мудрость идиота» – про самого себя, про то, как он познавал этот мир. Многим увлекался, например восточными практиками, был чрезвычайно открыт, искренен, откровенен. Ему, кстати, многие ставили это в вину. Я же всегда восхищалась этим его качеством.

В нашу последнюю встречу я привезла в ресторан «Узбекистан» мои книги и показала ему. Он тут же начал их листать, смотреть, читать. Поднял на меня свои восточные глаза:

– Так ты уже не на телевидении?

– Нет.

– Как жаль!

– Ну почему жаль? Это другой этап, даже шире. У меня учатся и бизнесмены, и журналисты, разные люди. Это гораздо шире – учить говорить.

– Может, ты можешь мне помочь? Я мечтаю написать книгу, жить мне осталось не очень долго, я так чувствую. Хочу диктовать, и мне даже дали писателя. Но она меня как будто не слышит. Пишет так, что я не узнаю себя. Может, у тебя кто-то есть, кто услышит мой голос? Может быть, ты сама можешь написать?

– Эдуард Михайлович, я навряд ли. Я сама тоже люблю диктовать, а потом уже читать и редактировать. У меня есть Светлана Иконникова, которая мне помогает писать книги. Она умеет слышать.

И Светлана помогла Эдику написать его знаменитую книгу «Когда журналисты были свободными». У них получился тандем, и я так счастлива, что он успел насладиться и книгой, и ее презентацией, и отзывами. Там даже есть маленькая глава про меня и тот фестиваль 1978 года. Это тоже трогательно и значимо.

После этого он прожил два года. Его похоронили в мае 2023 года на Троекуровском кладбище. О его похоронах мне рассказывала Светлана Сорокина. Меня не было в то время в России, я не успела, прилетела через два дня. Пришли все. Больше тысячи человек. Невозможно было пройти к могиле, чтобы просто положить цветы. И цветов было очень много.

Но самое главное, конечно, не цветы. Проститься с ним пришли люди разных политических взглядов, которые годами не разговаривали друг с другом, а там им пришлось. Тропинки узкие, и они были вынуждены здороваться и вступать в диалог. Эдуард Михайлович всегда был за диалог. Он умел слышать всех, дружить со всеми, он любил и умел помогать всем. И получился последний урок от него: ребята, вы чего разбежались-то? Вот же вы! Вас объединяет профессия, любовь к стране, к людям!

И если суммировать уроки Эдуарда Михайловича Сагалаева, то первый – человека надо правильно учить. Настоящий лидер – это человек, который умеет растить других людей. Это возможно, только если вы видите в них таланты. На одном из юбилеев его все чествовали, а он вышел и сказал:

– Слушайте, я же ничего не умею, я просто люблю талантливых людей. Я помогаю им состояться.

И зал встал! Потому что это и есть главная роль лидера. Своей интересной, яркой жизнью, успехом в профессии я вообще-то обязана, безусловно, ему. Когда-то он меня нашел и объяснил мне, что во мне есть хорошего.

Второй урок – правильная обратная связь. Критикой, даже справедливой, можно убить. Надо выслушивать от начала до конца, не перебивая, а начинать обратную связь всегда с хорошего. Такая критика будет конструктивной.

Одно из последних наших селфи с Сагалаевым на юбилее программы «Взгляд»

Однажды он мне сказал, что открыл секрет женской красоты. Я шла по коридору Центрального телевидения, понурив нос. Там у меня было не только хорошее, иногда мои программы не брали. И вот бреду я по коридору, а навстречу гарцующей походкой Сагалаев:

– Нина, что такое с тобой? Я сначала тебя не заметил. Запомни: красивая женщина – это уверенная в себе женщина. Неуверенная женщина не может быть красивой.

Сказал и побежал дальше. Я плечики расправила, нос подняла и подумала: «Ух ты, как интересно». Вспомнила несколько женщин, которых я считала красивыми, – они все очень уверенные. Черты лица, фигура – это другое. Но когда уверенность прет – это завораживает. И это был третий урок от него.

У нас с ним была одинаковая расстановка приоритетов: семья на первом месте. При всей занятости, востребованности, яркости профессиональной жизни для него всегда на первом месте были жена и дети. Он очень любил свой большой дом, свою большую семью. Внуков обожал, все время мне про них рассказывал, показывал фотографии. И в семье его, конечно, боготворили. И боготворят.

Вот такой человек встретился на моем пути. И его роль в моей жизни трудно переоценить.

Глава 4

Мой напарник Сладков

Уже много лет, как на земле нет Михаила Анатольевича Сладкова, моего друга, напарника, с которым вместе работали 27 лет, всю нашу молодую жизнь. Я вспоминаю Михаила в операторском жилете, с тяжеленной камерой на плече и неизменной улыбкой на лице. Улыбались у него одновременно и голубые глаза, и усы.

Без усов я его не видела, иногда с удивлением посматривала в его паспорт во время командировок, потому что безусый он был, конечно, совсем другим. Я его узнала, когда он был уже с усами – во всех смыслах этого выражения.

Но у Михаила, кроме операторского, подтянутого «выглянда» (любил он это словечко), был еще и невероятный голос. Бархатный.

Петь он не умел. Он был воцерковленным человеком, и его одно время звали в церковный хор, но выгнали оттуда, потому что «медведь на ухо наступил». А вот говорил он невероятно красивым голосом. Когда на занятиях по риторике я рассказывала людям, насколько важен голос, то неизменно обращалась к нему:

– Миша, оставь камеру, пожалуйста, выйди перед публикой.

И он, поставив аккуратно камеру, походкой усталого льва, которой владел в совершенстве, выходил перед аудиторией. Сколково, например; в зале человек восемьсот, но ему было привычно – телевизионный оператор, работал на сцене, концертах, спектаклях. Вообще это был человек, который мало чего боялся. Он выходил и говорил:

– Неугомонная Нина Витальевна иногда заставляет меня, как вот и сегодня, продемонстрировать свой голос. А о чем я говорю – и вам, и ей, в принципе, все равно. Я еще недостаточно продемонстрировал голос? Вижу, что недостаточно. Хорошо. Тогда я скажу свой секрет. Чтобы иметь такой голос, надо много пить, курить и волочиться за женщинами.

И под гром аплодисментов уже героем дня он возвращался к камере.

Откуда это все появилось – некая театральность, прекрасный русский язык, владение голосом, светские манеры? Ну, во-первых, от родителей. Папа – гример нашего оперного театра, заслуженный работник культуры, человек, который мог сделать из старика юношу, и наоборот. Мама – балерина. Говорили, у них был потрясающий роман, однажды соперница его мамы плеснула в нее какой-то жуткой кислотой, слава Богу, не попала.

Мишина мама пережила сына, отпраздновала 100-летний юбилей. Его уход, конечно, стал для нее огромной трагедией. А его взлет, когда он стал академиком Российского телевидения, уважаемым человеком, который вырастил целое поколение операторов для региональных компаний, был для нее огромным счастьем.

Она всегда оставалась балериной. Михаил всегда рассказывал про маму, что она моет пол, не сгибая колени, – в 80-то лет! Торт на 100-летие дети и внуки сделали ей в виде балетной туфельки.

В детстве лето Миша проводил с родителями на гастролях, зимой – за кулисами. Это, конечно, тоже очень сильно повлияло.

Он всегда был не очень советским. Не вступил в комсомол, не говоря уже про партию, считал, что мы люди разного менталитета, потому что я была активисткой, комсомолкой, потом секретарем партийной организации Горьковского телевидения. Он же отказывался от всех должностей, общественной нагрузки и жил всегда немножко сам по себе, в своей системе координат.

Кандидат в мастера спорта по баттерфляю, широкоплечий красавец. Правое плечо у него было довольно заметно выше левого, как у многих телевизионных операторов. Вес камеры доходил до 17 килограммов, таскать такую технику, держать кадр, не шевелясь, – это колоссальная нагрузка. Ему она была по плечу.

Однажды Михаил, которому на тот момент было около 20, привел в наш Горьковский дом моделей сестру Ольгу. Она очень хотела быть манекенщицей, но ей не хватило роста. Мужчина, который проводил кастинг, заметил Михаила и начал уговаривать его пойти в манекенщики.

– Я хулиган, какие там манекенщики, – отказывался он.

И тот объяснил, что его научат держать тело, красиво двигаться и элегантно выглядеть. А Михаилу это всегда нравилось – мама модница и красавица, отец этакий лорд. Отсюда, пожалуй, и его походка – летящая, гипнотизирующая, с камерой на плече или без.

Школу он окончил неплохо, потому что был умным. Потом даже поступил в университет, но учился недолго, ушел слесарем на завод. И сбежал оттуда монтировщиком в театр, потом осветителем, потом ассистентом оператора. Прошел все квалификационные комиссии – тогда надо было четыре года показать себя в профессии, чтобы получить следующую категорию. Он рос в профессии, но отказывался работать главным оператором, хотя всегда был лучшим. Я так считала, и не одна я.

Однажды, когда он был еще ассистентом оператора, набирали людей для организации телевидения в далеком полярном городке Видяево. Так случилось, что Брежнев навестил Видяево в те далекие советские годы, подводники ему сказали, что им не хватает телевидения, и вот было решено открыть там телецентр.

Опыт у Михаила был уже очень большой, ему хотелось попробовать себя. Так он оказался в Видяево. Вслед за ним приехала девушка его мечты, они поженились, у них появилась дочка Наташа. В ночь, когда она родилась, почему-то не работал роддом, и Михаил принимал роды у собственной жены. Дочь, которую он первым взял на руки, стала главной его любовью и смыслом жизни.

В этом отношении он был похож на израильских отцов. Я ими всегда любуюсь, когда бываю в Израиле, мне кажется, они особенные. На пляже мамы болтают друг с другом, а мужчины возятся с детьми. Учат их плавать, строят песочные замки, причем не только со своими. Нежное, чуткое, фантастическое отношение к детям. У Михаила было такое же.

Он никогда не был привязан к материальному. Они с женой приехали из Видяево в Горький просто на побывку, и его тут же пригласили на Горьковское телевидение, уже с хорошей операторской категорией. Они оставили в Видяево свою квартиру со всеми вещами – и осели в Горьком.

Иногда я давала ему задачу максимально художественную:

– Миша, нужен образ – чего-то перемолотого, но оживающего.

Он думал, искал, а потом вдруг приходил ко мне с камерой: «Посмотри картиночку, может, что-то получилось». Я смотрела в камеру и смотрела в видоискатель. А там мощные колеса поезда перемалывают тополиный пух, превращают его в непонятную желто-белую массу, но часть пуха взлетает. И светит солнце. Эти кадры так и остались для меня примером невероятной художественной метафоры. И таких кадров было много.

Михаил вообще любил все красивое, художественное. Однажды был номинирован за нашу программу на большую операторскую премию «Лазурная звезда». Называлась программа «Монолог хорошего человека».

Когда мы ее монтировали, режиссер Володя Егорушин все время повторял:

– Михаил Анатольевич, я даже не знаю, что здесь оставить, что убрать. Здесь надо все оставить – это же Куинджи, а вот это – Левитан.

Михаил умел красиво снять простую росинку. Что означает выражение «красота в глазах смотрящего»? Это когда человек умеет видеть красоту, а он умел ее еще и показать.

Кем мы были друг для друга? Михаил умел давать «кликухи» и довольно быстро нашел для нас нужное слово – напарники. Как в голливудском фильме, когда люди разного возраста, разных взглядов оказываются вместе и в этой связке делают общее дело, не складываясь, а умножаясь. Вот так случилось и у нас.

Началась наша совместная работа после одной из командировок, когда Сладков вдруг подсел ко мне и говорит:

– У меня вообще есть идея. Предложение. Или мечта. Чтобы мы работали вдвоем – вы рассказывали, я снимал, а больше чтоб никого не было.

Как раз в это время появились видеокамеры – маленькие, бытовые, смешные. Их привозили из разных стран: перестройка, границы открыты. И я подумала… Подумала, что лучше партнера мне не найти.

И мы начали готовиться и тренироваться, потому что на Центральном телевидении профессиональные камеры уже появились. На эти бытовые камеры мы делали с ним фильмы или просто ходили по улице, снимали интервью с людьми, а потом монтировали на двух видеомагнитофонах. Нам никто эти фильмы не заказывал, но я люблю делать лишнее, Михаил тоже. И в 1991 году, когда меня пригласили работать собственным корреспондентом Российского телевидения, я тут же позвала Сладкова оператором.

Дальше было много всего. Во время съемок сюжета, когда в Нижний Новгород привезли мощи Серафима Саровского, нас постоянно разъединяла огромная толпа людей. Я была еще неправильно одета, с непокрытой головой, не всем это нравилось. И Михаил каким-то образом проныривал со своей огромной камерой через этот поток, хватал меня за руку и возвращал на место съемки.

Есть еще одна веселая история – как мы тонули. Но сначала надо рассказать про камеру. Нам дали камеру японскую для работы на РТР, но он мечтал о камере Betacam SP. Мы долго ее ждали, дорого купили – она стоила дороже, чем квартира (в ту пору камера стоила 57 000 долларов, а квартиру можно было купить за 7000–10 000 долларов). При этом ни у меня, ни у него не было комфортной квартиры, но камера была нужнее. Камера, свет, лампочки, микрофон – за это он был готов отдать жизнь.

И вот представьте: катер, на котором мы снимали на Волге кино про экологию по заказу Российского телевидения, вдруг начал реально тонуть. Корма погрузилась в воду, люди бегают, суетятся, а Михаил спокойно заворачивает камеру в пленку и устраивает ее на спасательном круге. Паника оказалась напрасной, мы успели добраться на катере до берега.

Однажды в цехе большого завода наша камера летела с большой высоты. Микрофон-петличку, который прикрепляется на одежду человека, дающего интервью, не успели снять, человек с петличкой развернулся и пошел, а камера на штативе начала медленно падать на бетонный пол. Михаил подхватил ее за секунду до того, как она коснулась пола.

У Михаила всегда с собой было четыре носовых платка, аккуратно выглаженных, очень чистых. Первый платок – для камеры. Второй – для очков, третий – для меня и лишь четвертый – для себя.

Приехали со съемок. Отправили сюжет в эфир РТР

Были ли у нас разногласия? Конечно! Однажды, представляя его, я сказала:

– Это мой оператор Михаил Сладков.

Он побелел, а потом, когда рядом не было других людей, сказал:

– Я, Нина Витальевна, очень прошу вас запомнить. Я не ваш оператор. Я сам по себе оператор.

Я запомнила это на всю жизнь и никогда больше так не говорила.

Иногда, конечно, спорили по поводу того, как снимать. Он, как настоящий оператор, который ценит свет, любил поставить меня под луч солнца. Надо смотреть в камеру, а солнце бьет в глаза. Я прошу в тень, а он просит – потерпи, у тебя работа такая.

Он все время шутил и говорил, что он охотник, а я – подсадная утка. Если он видел нужного нам человека, а я нет, тихонько шептал:

– Басилашвили. Налево.

И я шла.

Какие же уроки я получила за те 27 лет, что мы работали вместе?

Первый – «Соблюдай достоинство». Фраза, которую он повторял часто и которая останется со мной навсегда. Это означало – не жаловаться, когда тебе плохо, потому что есть люди, которым еще хуже. Уходить из приемных, если заставляют долго ждать. Жить без суеты, неспешно.

Неспешно – это было его любимое слово. Мы всегда ехали заранее на самолет или поезд, потому что он терпеть не мог суетиться. Так же аккуратно и неспешно он складывал кабель от микрофона. Я пыталась научиться сама, брала этот длинный кабель, сматывала его, он подходил, стараясь быть корректным, забирал его у меня и перекладывал по-своему. Все его ящички, все его стеклышки – все всегда было в идеальном порядке. Он повторял:

– Тебе после интервью собраться и уйти – это быстро, а мне нужно время, потому что я должен сделать все как следует.

Помню, однажды на нашей даче Михаил ходил за грибами, он это очень любил, набирал обычно больше всех. А собранные грибы надо обработать. Это у меня они вечером где-то валяются, на следующий день мы половину обработаем, половину выбросим, но у Михаила не так. Он поискал себе место, нашел в гараже, поставил табуреточку, несколько мисочек-ведерочек, взял ножичек (его привез с собой, конечно, у него все всегда было свое). И начал мыть и класть чистые грибочки в другое ведерочко. Я по каким-то делам пошла в гараж и… вдруг обнаружила там всю семью. Мама сидела рядом, дети стояли вокруг, кто-то помогал, кто-то нет, муж задавал вопросы – короче, все были около него.

Потом я заметила, что так было всегда. Я любила кормить людей и кормила их даже в офисе. У нас работала повар Галина Васильевна, она каждый день приносила еду для сотрудников в кастрюлях. Михаилу это не нравилось, мы с ним по этому поводу ссорились. Ему не нравился запах той еды, тех кастрюль, не нравилось, что кто-то ест, кто-то не ест, посуда, которая остается, – все это его очень нервировало. Но я все равно делала по-своему.

И он придумал, как закончить со всеми этими обедами. В тот момент, когда все устраивались есть суп за большим столом, Михаил уходил за покупками на базар. Его он посещал везде, в каком бы городе мы ни были. Он приходил оттуда с каким-то сальцем-шмальцем, какими-то рыбками, он всегда умел выбрать. На базаре в Нижнем его знали все. Один раз я пошла с ним и со всех сторон слышала: «Миша, вот свежая баранина, Миша, вот…»

Но вернемся к нашей еде. Когда в офисе все ели, он приходил со свежим белым батоном и докторской колбаской – такой, знаете, розовенькой, со слезой – резал ее кружочками, разрезал батон посередине, клал соленый огурчик, какую-то травку и устраивался есть. И всем хотелось этот батон с этой колбаской. Это было что-то невозможное. До сих пор, хотя его нет уже более 10 лет, у нас иногда в офисе устраиваются такие обеды «имени Сладкова». И мой финансовый директор, которая работает со мной очень давно, приносит батон, колбаску, и мы вспоминаем…

Знаете, я много читала про операторов, уже потом, когда Михаил ушел. И оказалось, что если вы хотите проверить, хороший оператор или нет, то надо дать ему пожарить мясо, приготовить шашлык. Операторы обладают какими-то особыми качествами – неторопливостью и вкусом к жизни, в том числе к еде, безусловно. И лучшие операторы, которые работали на наших лучших фильмах, они все умели готовить.

Он стал моим партнером, когда я организовала школу, хотя очень горевал и говорил, что он вообще-то любит снимать кино, а не учить. И что вообще никогда не любил педагогов, а тут из него делают учителя.

Стал, кстати, великолепным учителем. Операторы звали его «дядя Миша». А вот начальником он не захотел стать и сопротивлялся до последнего. Я уезжала в командировку, в Москву и просила:

– Пожалуйста, Миша, ты должен прийти в офис, посмотреть, как там дела. Ну как же, ты мой партнер, вот сейчас меня нет, пожалуйста, приди, проверь, все ли там в порядке.

В результате, как мне потом рассказывали, Михаил приходил с каким-нибудь угощением и своим бархатным голосом спрашивал:

– Девчонки, как дела?

И устраивался кофе-чай попить, с кем-то поболтать, «побуровить», как он говорил, «почесать языки», а дальше уходил и звонил мне:

– Витальевна, я поруководил.

Если я говорила нашей команде что-то, что ему не нравилось, он никогда не делал мне замечаний. Но отводил потом меня в сторону и советовал:

– Больше доброты в голосе. Ты поняла? Больше доброты в голосе.

Это я запомнила навсегда.

И еще один его урок, кроме «Соблюдай достоинство», неспешности и аккуратности в словах и делах, это, конечно, роль добрых слов. Знаете, он был как волшебник, который демонстрировал, что делают добрые слова. Я устала, я больше не могу, до слез больше не могу, а надо опять брать интервью, делать репортаж, перегонять, везти, а я устала… И он находил эти слова. И всегда говорил мне:

– Напиши на бумажке, что я могу снять без тебя – улицу там, людей. Просто охлынь.

Я помню все эти слова: охлынь, отдохни, ты сможешь, никто, кроме тебя, не сможет то, что можешь ты.

Когда нам в поездах проводница говорила, что нет ни чая, ни еды никакой, он меня просил:

– Витальевна, иди в купе.

Я заходила в купе, а он говорил:

– Хозяюшка, а кипяточек-то есть? Нальешь?

И возвращался с чаем, с печеньем благодаря этому слову «хозяюшка».

Ему приходилось помогать мне по кухне, когда мы жили все в одной квартире – и я, и он, и наши водители, и корреспонденты, – он говорил:

– Хорошо, я буду ваш кухо́нный мужик. Все равно вы это все слабо умеете.

А операторов он называл императорами, и они сразу расправляли плечи. У него было много добрых слов, он умел сказать комплимент в нужную минуту, сказать каждому…

Вот таким я его запомнила навсегда

Он дружил с моим мужем. Оба выросли во дворе, постоянно перебрасывались словечками, которые мне были непонятны. Почему я называю мужа профессором? Эту «кликуху» придумал Сладков, уже очень давно.

Меня он называл царицей. Для сложных интервью у нас был метод, о котором мы заранее не договаривались. Когда Михаил выходил покурить, я говорила герою сюжета:

– Вы даже не знаете, как вам повезло, ведь Сладков делает такую красивую картинку! Не волнуйтесь, сейчас он в вашем кабинете немножко «пошуршит», и будет прекрасная картинка. Лучше него никто не снимает.

Он любил крупный план и очень любил людей, которые думают в кадре. В фильме «Слишком свободный человек» и других лентах можно посмотреть, как он снимал наших героев.

Ну а если я выходила причесаться, посмотреть на себя в зеркало, он рассказывал:

– Как вам повезло, лучше Нины Витальевны никто не берет интервью!

Мы умели как-то так похвалить друг друга нашему герою, что он понимал, что ему, видимо, дважды повезло. Это тоже были добрые слова, на которые почему-то люди не щедры. И очень, мне кажется, обесценивают, обедняют жизнь свою и тех, кто рядом, и друзей, и любимых.

Добрые слова – это, безусловно, урок от Михаила Сладкова. Когда он умер – у него было больное сердце, было много операций, ему было всего 68 лет, – я позвонила своему другу Александру Акопову, который тоже Михаила очень любил:

– Миша умер.

– Как жаль, – сказал он мне тогда, – он особенный человек, я думаю, что у него никогда не было врагов.

Я никогда раньше об этом не думала. И ответила:

– Да, наверное, так. Врагов у него не было.

Он умел каждому найти доброе слово. Вокруг него не было конфликтов, а если они и возникали, он умел их как-то погасить.

Ну и третий урок – это отношение к детям и старикам. Вот баба Катя, которая его вырастила. Он так и жил всю жизнь с ней. Я понимаю, как это было трудно Людмиле, его жене, но он не стал бы и слушать возражения: баба Катя его вырастила, баба Катя жила с ними, у нее была своя комната и все, что нужно. Он ее проводил, ей было, по-моему, 98 лет.

И так же с его родителями. Он ходил к маме, как он говорил, «припиндюрить полочку», к папе – поиграть в шахматы. Родители – это было святое. И дети. Как он любил внуков Сашу и Стасика! Я, наверное, никогда не видела таких дедушек. Всегда расположенный к детям, всегда что угодно готовый для них сделать.

Вот таким он был. И когда он ушел, я понимала, что буду вести прощание. Я писала речь всю ночь. Она начиналась так: «Наверное, это единственный текст за последние 27 лет, который я не согласовала с тобой, Миша». Все мои книги, статьи, интервью, выступления – все согласовывалось с ним. И он вовсе не все одобрял. Часто именно его отзывы и замечания, всегда очень доброжелательные, делали мой стиль и мою жизнь другой.

Также он повлиял, безусловно, и на стиль моей одежды и речи. Вся эта обработка была очень качественная и очень непрямая. Мягкая сила.

Когда он ушел, вдруг оказалось, что очень мало осталось съемок с ним самим. У него ученики из нашей с ним школы – операторы, журналисты – брали интервью, но куда-то это все делось. Это был рабочий материал, стерли, не оцифровали.

Здесь наши ТЭФИ распределены поровну. И это справедливо

Миша всегда, все последние годы, когда болело сердце, говорил:

– Ты будешь работать с Михаилом Холиным, ни с кем больше.

Да я совсем и не возражала. У меня тоже не было никаких по этому поводу сомнений. Мишин ученик, но и мой немного, Михаил Холин – вместе мы работаем вот уже больше 10 лет. И после ухода Сладкова я сказала Мише Холину:

– Ну как же так? У нас даже ролика со Сладковым нет. Он всегда столько снимал, но никто не снимал его.

И Миша Холин сделал ролик – из того, что нашел по нашим архивам, трехминутный, по-моему. Мне этот ролик очень нравится.

Пусть в вашей жизни рядом с вами будет больше людей – их много не может быть, но пусть они станут вашими напарниками. Настоящими друзьями, которые будут правильно влиять на вас. У меня они были.

Глава 5

Водитель для Нины Витальевны

Однажды я услышала от большого чиновника: «Персональный водитель – это вторая жена, которая знает больше первой». Фраза, сказанная вроде со смехом, в шутку, но тогда она меня зацепила.

В 80-х я даже и не думала, что у меня может быть рабочая машина и водитель. И вдруг моя жизнь повернулась в эту сторону – в 1991 году меня пригласили собственным корреспондентом Российского телевидения, и мне по статусу была положена машина. Но! Машин на Горьковском автозаводе не было. Совсем. В наличии была только очередь за машинами.

Мне же нужна была «Волга», непременно черная (почему-то я думала, что «Волги» бывают только черные). Пришлось самой звонить директору автозавода Николаю Андреевичу Пугину и говорить, что есть документ от Российского телевидения, но меня с этим документом отправляют в очередь. А машина нужна здесь и сейчас – за день три-четыре сюжета в разных местах на разных арендованных машинах и такси просто нереально делать!

– Будет машина! – пообещал Пугин.

Нет, не черная – белая «Волга». Она ехала по конвейеру с надписью – «Машина для Нины Зверевой». Как сказал тогда Пугин, «все очень старались, потому что и ценили, и уважали, и любили». И знаете, я чувствовала, что эта «Волга» – особенная.

Она еще не успела съехать с конвейера, а ко мне уже подошли один за другим сразу трое водителей Горьковского телевидения:

– А не возьмете ли вы меня водителем?

Меня это удивило! Оказывается, быть персональщиком среди водителей почетно. Тем более что было понятно – дадут новую машину, а водители это особенно ценили.

И как-то сразу глаз упал на Мишу Ильина. Хороший парень, но оказалось, что у нас разное отношение к работе. Мне всегда надо сюда заехать, потом еще в одно место, а если сюжет хороший, то еще в пять мест… Миша откровенно сердился, глядел на часы, ворчал, что не поел.

И конечно, я была виновата. У человека жена и ребенок. Но и у меня трое детей! Но мне никогда не надо домой, мне всегда надо работать. Это было прямо мучение какое-то.

К тому времени у меня уже была школа, ребята снимали сюжеты, им тоже была нужна машина, и я решила, что потяну второго водителя. Так появился Володя Максимов, а сокращенно Макс. Знаменитый на весь автопарк, его фотография всегда была на доске почета, русский красавец с открытой улыбкой, родом из Лысково, Нижегородской области, рукастый, надежный. У него была не мама, а матушка, любимая жена Надя, с которой он познакомился еще в восемнадцать, когда водил большегрузные автобусы. Тракторы водил вообще лет с двенадцати. Всю жизнь за рулем, ни одной аварии. Невероятная хватка, чутье, любовь к технике и внимание к дороге. И врожденное умение красиво одеваться.

Когда Горьковское телевидение получило первую передвижную телевизионную станцию, стало понятно, что управлять ею может только водитель самой высшей категории, умеющий все. Представьте себе – обычный лиазовский автобус, начиненный квазиэлектронной техникой, сделанной в Новосибирске. Одна кочка – и все пропало! Володя вел этот автобус в Москву на Олимпийские игры, и, когда большие начальники пришли встречать автобус из Горького, приняли его за главного. Володя единственный из всех был в пиджаке и выглядел очень презентабельно.

И вот этот красавец подходит ко мне и говорит, что был бы счастлив, если, например…

– Где ж ты раньше был?! – расстраиваюсь. А потом думаю: ну, где моя не пропадала! Чувствую – наш человек. И Макс возил меня 24 часа в сутки!

Фотография с моего юбилея – 60 лет. Здесь Макс с женой Надей, дочерью Ольгой и зятем Ильей

– Устал? – спрашивала я, когда мы подъезжали к дому.

– Нет.

Он говорил: «Нина Витальевна, вы мне жизнь открыли». Читать начал, столько знаменитостей увидел – то приехала Юлия Меньшова, которую он очень любил, то Жириновского встречали. Я ему всегда рассказывала, что мы едем снимать и как.

Он все время ставил песни, которые я люблю. Миша с ума сходил от этой моей «блям-блям-музыки», от попсы, а Макс специально покупал в киосках и ставил в машине.

Июнь, мы снимаем кино для Российского телевидения, в машине градусов сорок. Представляете, что такое «Волга» без всяких кондиционеров? Только выхожу из машины – он сразу открывает все двери.

Однажды мне поставили предварительный диагноз – рак. Надо было ехать в Москву, потому что все анализы, какие было можно сделать в Нижнем, уже сделали. Подъезжает к моему дому машина, а в ней и Макс, и Миша:

– Команда так команда.

Именно им, этим моим мужикам, я посвятила стих:

Опять мы едем далеко –

Два мужика и баба.

На сердце чисто и легко,

Как после снегопада.

Один спокоен и красив,

Другой умен и весел.

И счастлив каждый из троих

Средь суеты и песен.

Бывает дружба как любовь,

Любовь бывает дружбой.

Бывает, не хватает слов.

Бывает, слов не нужно.

Однажды прибывала в Москву на теплоходе, смотрю – а там Макс кругами ходит вокруг машины. Большой, красивый, глянул на меня испуганно – и снова на круг пошел. «Все, – думаю, – Макс привез мне какую-то плохую весть и боится сказать».

Связи мобильной тогда не было, а я всегда волновалась за родителей. И с чемоданом наперевес первая выпрыгиваю, подбегаю, кричу:

– Макс!

И он отчаянно машет рукой:

– Смотрите, Нина Витальевна!

И показывает на небольшую вмятину на «Волге». Выдыхаю:

– Макс, это же железо!

– Представляете, ведь уехал тот человек, который стукнул машину, просто уехал!

Такая вот вмятина. В душе.

Макс ужасно любил слушать истории – и потому, что интересно было, и чтобы не заснуть за рулем, мы же работали действительно сутками. Знал, что я часто не успеваю поесть, поэтому у него в машине всегда был бутерброд с ветчиной и помидоркой, как я люблю (до сих пор люблю).

Однажды нас позвали во Владивосток. И мы с Мишей решили, что Максу надо показать мир, тем более что он никогда не летал на самолете и за пределы Москвы не выезжал. А тут Находка, Владивосток, океан, я кричу:

– Макс, смотри – океан! Смотри – порт!

А он в ответ:

– Нина Витальевна, может, что-нибудь купить, что-нибудь для вас сделать?

Макс всегда хотел быть нужным. Океан? Бог с ним, с океаном. Вот матушке курятник сделать или забор починить – вот это важно.

Максу 60. И я приехала поздравить

Мы ехали от Нижнего до Москвы всегда в полтора раза дольше, чем от Москвы до Нижнего. Почему?

– Туда-то мы едем от Нади, а назад-то мы едем к Наде, – смеялся Макс.

Надя – это любовь всей его жизни. Она хирургическая медсестра, а он парнишкой 18 лет попал с аппендицитом в больницу, и последнее, что он запомнил перед наркозом, – это глазищи этой девушки-красавицы. И он ее добился.

Он очень переживал, что я уеду в Москву: что тогда будет? Время-то шло, ему уже 50. И я пустила слух, что он ищет работу, и его тут же пригласили. Он проработал там до пенсии и перед выходом ему подарили машину – ровно в 60 лет.

Конечно, он уехал домой, в Лысково, где перестроил дом и куда к ним с Надей приезжает любимый внук Мишка. В его 60-летие небольшой командой поехали его поздравить. Я его обняла и подумала: «Как же мне его не хватает».

Да, водитель – это «вторая жена», которая знает больше первой. Но мой водитель имеет прямое отношение не только к этой книге, которую вы читаете, но и ко всем моим книгам и программам на YouTube. Во время наших долгих поездок по области я рассказывала ему истории, чтобы он не заснул. И когда он начинал ехать очень медленно, с заднего сиденья слышался смех Сладкова:

– Макс, мы так никогда не доедем! Нина Витальевна, конечно, хороший рассказчик, но ехать все-таки надо!

А иногда Макс останавливал машину и шел протирать стекло, украдкой смахивая слезы. Он был очень сентиментальным и чутким слушателем, настоящей находкой для начинающего писателя.

Глава 6

Аганя

Я хочу рассказать вам об Агафье Тимофеевне Беловой. Думаю, что в ее образе многие узнают своих бабушек, а может быть, и других простых женщин из русских селений, которые встречались у вас на пути. Я несколько раз делала для «Вестей» сюжеты про Аганю – ее так звала я, ее так звали абсолютно все.

Падал снег, мы ехали на машине сквозь ряды сосен, накрытых снегом. Ехали в маленький домик у дороги, который всегда был свежевыкрашен. Всегда желто-зелененький, всегда нарядный-пренарядный, с резными наличниками. И когда подъезжала наша машина с надписью «Вести», Агафья Тимофеевна (или Аганя) распахивала дверь:

– Ниночка! Ниночка приехала!

А Ниночка, пока ехала в этой машине, наговаривала текст для сюжета:

– Мы с вами едем в деревню Богомолово Городецкого района Нижегородской области. Здесь живет Агафья Тимофеевна Белова.

Слышите, как звучит? По-некрасовски. Аганя была та самая русская женщина, которая и в избу, и коня на скаку… Она была из тех, кто в рыжем жилете, в дождь и снег, в холод и в зной огромной лопатой раскидывал асфальт. Таких женщин любили снимать зарубежные журналисты и во времена Советского Союза, и во времена новой России, потому что это всегда им было непонятно: сильные, могучие то ли женщины, то ли мужики.

Аганя раскидывала асфальт до пенсии и получила все, что положено: ветеран труда, значки, медали. Хотя рождена была, конечно, для другого. Но обо всем по порядку: откуда в моей жизни взялась эта женщина и как мы подружились.

Единственная фотография, где Аганя за работой (в центре)

Неле было восемь, Кате шесть, и каждое лето мы снимали углы у разных хозяек в разных местах Нижегородской области. Иногда нам везло с этим углом, иногда не очень. Я готовила в печке пироги, я это умею, муж, как правило, привозил с собой детские кроватки, кастрюли, следил за хозяйством. Один раз даже потушил пожар в деревне (Вова может, он в стрессе очень быстрый и умеет принимать правильные решения). Но мы всегда мечтали о собственном уголке.

И папа мой – важные решения всегда принимал папа – сказал маме:

– Пора Нине с Володей купить дом.

– А мы будем приезжать туда в гости! – быстро добавила мама.

Ей очень понравилась эта идея, что они купят нам с Вовой дом, в любой момент будут приезжать в гости и на полном all inclusive у нас жить.

И они купили дом за 2000 рублей. Совершенно недосягаемая в те времена «Волга» стоила 7000, квартиры вообще не продавались, поэтому трудно с чем-то сравнить, но 2000 рублей и 80 рублей моей зарплаты – сами можете представить, какие это были деньги. Папа работал везде и всюду. Он заведовал кафедрой, был замдиректора института, его приглашали в проекты с атомными подводными лодками, где платили отдельные премии. Поэтому они могли немного откладывать.

Мама была в ужасе, услышав эту сумму, но она обычно с папой по таким вопросам не спорила. Тем более она собиралась приезжать и там отдыхать.

Мы выбрали дом. В Городецком районе, в деревне Филино, на самом краю деревни, кругом лес. И очень его полюбили. Я была беременна Петей, когда его купили. Это было в ноябре, а с рождением Пети, в начале июля, мы уже были там.

Для меня деревня почему-то всегда ассоциировалась со словами «молоко от одной коровы». Смешное выражение. Но говорят (и я была убеждена в этом!), если вы с детьми отдыхаете летом в деревне, важно покупать молоко от одной хозяйки.

Наши дети любили цельное молоко. Поэтому первым делом мы начали искать молочную хозяйку. Прямо в день приезда я оставила малыша – ему было пять дней, когда мы приехали – на мужа и помчалась с девчонками в деревню Богомолово. Там мне все сказали:

– Так это к Агане. Но у нее вроде не остается никакого молока, она все раздает.

Но я пришла к Агане с двумя девчонками. И она как-то сразу к нам прониклась:

– Отдам свое! Ничего, Андрюшка, муж, обойдется! Два стакана отолью, остальное отдам!

– А творог? – тут же спрашиваю я.

– Еще одну корову брать, что ли? – задумалась Аганя. – Вы надолго сюда?

– Каждое лето, может, и зимой будем приезжать.

– Каждое лето! А потом мне чего делать? На базар возить? Ладно, возьму еще одну корову.

И она на самом деле взяла ради нас еще одну корову. Давала мне каждый день бидоны. Как у нее было чисто! Ничем не пахло. Меня это поражало. И везде лежали дорожки. Мне кажется, перед коровами в хлеву тоже были коврики, половички, которые она сама мастерила.

Я не помню ее без дела. У нее была работа, две коровы, которых надо было кормить, что тогда было страшной проблемой. Никакие комбикорма частникам не давали, но Агане с мужем можно было косить траву вдоль дороги. И они косили.

Поход к Агане был счастьем. Все мои дети бежали вприпрыжку. Сначала только девочки, потом вместе с Петей. Почему? А потому, что там обязательно или пирожки с пылу с жару оставлены специально для нас, или свежие морковки в пакете, творог, который она сама делала. Иногда дети выпивали бидон молока прямо по дороге до дома (километра полтора). Мы возвращались, и нам со смехом наливали вновь.

Шло время. Андрей, муж Агани, основательный, рукастый, помогал нам косить траву. Мы отдавали ему вещи Вовы – брюки, рубашки, пиджаки. До чего Андрею нравилось ходить в костюмах! Это было так забавно, когда он косил траву в Вовином костюме, а рядом с ним носились уже подросшие их внуки.

Ну а Аганя стала моей телевизионной героиней. Она у меня была «экспертом» в программе «Вести». Простая русская женщина, которой была очень интересна политика, она не пропускала вечерние новости.

Аганя и ее муж Андрей у нас в гостях

– Никогда ни с одним мужиком не было у меня так, как с этим, с Горбачевым, – однажды призналась мне. – Я ж его полюбила! Он был такой живой. И так по-честному разговаривал с людьми! Выходил, не боялся. А потом все про…

И дальше крепко, по-русски, я так не умею.

Разочаровавшись в Горбачеве, голосовала за коммунистов, а Ельцина отвергла с самого начала: «Пьяница, не терплю!»

Я часто приезжала ее навестить – и на ее день рождения (а родилась она 23 февраля и очень этим гордилась), и просто снять ее мнение по какому-нибудь поводу. Ее зрители очень полюбили.

Купила им в подарок телевизор, он ей очень нравился. И трактор. Нет, за их деньги, не подумайте. Телевизор – за свои, а трактор – за их. Я как бы дала беспроцентный кредит, а они постепенно мне отдавали. И для них с Андреем этот мой поступок был просто подвиг, конечно. Но по-другому я не могла, несмотря на то что лишних денег тогда не было. Ведь Аганя была особым человеком в моей жизни. И вообще у меня есть принцип: если я вижу, что у человека не просто мечта, а абсолютная мечта, то я должна в этом участвовать. И мне это часто удается. Даже когда не хватает денег. В крайнем случае можно себе в чем-то отказать. Исполненная мечта другого человека дает потом очень много сил мне самой.

Андрюша на тракторе сразу мог перевозить больше и травы, и дров. У них одно время было и несколько поросят, и несколько коров, и, когда я восхитилась, как они управляются вдвоем, Аганя махнула рукой:

– Девчонка (так она мне говорила), да ты че? Я же должна была быть хермером (она специально коверкала слова, чтобы получилось смешнее, с перчиком). Я же знаешь, каким была бы хермером? Я бы пол-России накормила. Да кто ж даст?

У нее была непростая судьба. Крестьянская девочка. Когда началась война, ей было 14 лет. И ее отправили на торфяные разработки. Платили там копейки, а работы было так много и такой тяжелой, что у нее выпала матка. Ее подлечили и сказали, что детей не будет. А потом она встретила своего Андрея. Они поженились и прожили вместе очень долго. Несмотря на диагноз, у них родился сын, потом появились двое мальчишек-внуков, Сергей и Саша. И Аганя очень дружила с внуками, а потом и с их женами! И жили они, конечно, очень счастливо, несмотря на то что все время звучало:

– Андрюшка, уйди! Вчера опять напился!

– Вон дом-то у вас какой, – говорила я ей. – Это ж все его руками сделано!

Аганя с моей мамой

– Так это когда он не пьет!

– Агань, я вообще никогда не видела его пьяным.

– Да ты просто не видела. Он напьется и спит.

Конечно, это была скорее игра. Андрей был работящий, очень ей преданный. Когда она стала хуже ходить, он приехал к нам на своем тракторе, зашел в дом, снял с лысеющей головы кепку:

– Нин! Навести бабушку-то.

– А что, Андрюш, плоха совсем?

– Ноги-то у нее уже не ходят. Она же знает, что вы приехали, я ей сказал. А вы тут пятый день живете. Навести бабушку.

– Андрюш, я виновата. Конечно, приду.

В ту пору молока уже никто не пил, дети все разъехались. Но, когда мы приезжали, я все равно первым делом приходила к Агане. С подарками, она мне – с ответными, хотя я приезжала без предупреждения. Но у нее все всегда было готово. На зиму, например, она делала холодец. Невероятный! Да еще и с хреном собственного приготовления… Я приезжаю, и начинается:

– Андрей! Нина приехала!

И достается все – и пироги из печки, и холодец, и грибы, и капуста.

Однажды я привезла к Агане в гости Немцова. Случайно. Мы ехали мимо ее дома в сопровождении машины Немцова со съемочной группой, когда он избирался губернатором в 1996 году. Дом прямо у дороги, и я предложила ему познакомиться с моей Аганей. Он видел ее по телевизору, ему стало интересно.

Она будто ждала. Сразу угощение на стол. Он как увидел все это, улыбнулся:

– Да… Хорошо жить в деревне!

– Руки надо иметь! Чтобы это все было, я встаю в пять утра и ложусь в восемь или в девять, чтобы уже не слететь с копыт… И каждый Божий летний день! Выходных-то проходных у меня нет.

– Да это понятно.

Они разговаривали про цены, потом про политику, помню, что разговор был очень интересный. Понравился ей тогда Немцов, но проголосовала все равно за коммунистов.

Мне почему-то она напоминала боярыню Морозову. Наверное, потому что тоже была очень сильной. На всех покрикивала, если хотела, но и любить умела. И работяга! Даже в последние годы у нее в доме было очень чисто. А вот еду есть уже было нельзя: то пересолила, то передержала. С годами многое получается уже не так, как раньше.

Она не очень дружила со своей невесткой, к сожалению, не сложилось. Зато с женами внуков она дружила. Может, выводы сделала, не знаю: ведь она не очень любила признавать ошибки. Виноваты были другие.

Когда заболел Андрей, Аганя сразу сдала. А потом, когда он умер, у нее началась деменция, довольно тяжелая. Я никогда не думала, что с ней такое может случиться.

Однажды мне позвонил ее внук Саша (я дружу теперь с ее внуками) и сказал, что Агани не стало. Она ушла из жизни в возрасте 90 лет, в сельском доме престарелых. Внуки доплачивали за ее содержание, у нее были хорошие условия, они заботились об этом, навещали ее. Я хотела как-то к ней тоже приехать, но ребята сказали, что не надо, что она уже не узнаёт никого.

Когда она ушла, вместе с ней ушла частица моей невероятной радости жизни в Филино. Аганя – это праздник. Праздник русской жизни, русской еды, русского слова. И, конечно, праздник общения с сильным, ярким, настоящим человеком. Настоящей некрасовской женщиной.

Вы можете себе представить, сколько таких Агань? Кто-то скажет, что на них земля держится. Нет. Но я думаю, что если бы немного иначе сложилась жизнь, если бы не работала она в рыжем жилете на этих дорогах, а действительно могла бы развернуть себя, как человек, который чувствует землю… Все было бы по-другому.

Человек, который чувствует землю, который хочет кормить других людей, может воплотиться в большем масштабе, чем ей удалось. Но есть прекрасные внуки. И есть прекрасные воспоминания всех, кто ее любил. И я навсегда благодарна за нашу дружбу Агафье Тимофеевне Беловой из деревни Богомолово Городецкого района Нижегородской области.

Часть 3

Трудно поверить, но это было

Глава 1

Находка в шкафу

Если вам говорят, что чудес в жизни не бывает, то вот вам история, которая доказывает – чудеса не просто бывают, они случаются в самые неожиданные моменты!

Итак, представьте. Отгремела в мае 1971 года наша свадьба. Мой молодой муж – одновременно и ученик моей мамы, и студент папы, и друг брата – переселяется в нашу трехкомнатную квартиру.

Одну комнату в ней занимала бабушка; вторую, общую, мама с папой, а в третьей до моего замужества жили мы с братом.

Теперь брату поставили диван на кухне, чему он был, конечно, не слишком рад, а комнату начали переустраивать под жизнь молодой семьи – нашу с Вовой. И под будущего ребенка, которого все с восторгом и нетерпением ждали, потому что в семье давно не было маленьких детей.

Однажды в процессе переустройства мама решила разобрать большой письменный шкаф с книгами. Вверху у него были открытые полки, а внизу – закрытые, и вот их старались лишний раз не открывать. Но в тот раз мама решительно распахнула дверцы – и оттуда посыпались какие-то папки.

– Ниночка, помоги мне разобраться! – крикнула она.

Я устроилась рядом. Одна папка, вторая, третья… И вдруг из одной старой-престарой папки вылетают письма. Написанные невероятным почерком, какого я никогда в жизни не видела. У меня, кстати, всегда был плохой почерк, и слабое утешение, что у многих умных и талантливых людей так же (почерк так и не стал ровным, когда сейчас пишу на доске, всегда предупреждаю учеников, что красоты особой не будет).

А тут невероятно красивый почерк на каких-то волшебных листах, которые высыпались к нашим ногам, и подпись под каждым: «Преданный Вам Александр Блок».

Естественно, вокруг писем тут же собралась вся семья. Посмотрели письма на свет – оказалось, что бумага еще с необычными водяными знаками. Стало понятно – письма подлинные.

23 письма. И маленькая визитная карточка «Александр Александрович Блок», исписанная его почерком. Эти письма были адресованы моей двоюродной бабушке, о которой стоит рассказать отдельно.

Зоя Владимировна Зверева. У нее не было детей, но был мой папа, ее племянник, сын родного любимого брата. Как только папа родился, Зоя Владимировна взяла над ним шефство. Следила, как он учится, что читает, во что одет. Как я сейчас понимаю, она наверняка мучила своими требованиями и моего отца, и его маму, мою бабушку, которая в семье мужа – родовой, дворянской! – была немножко девочкой для битья. Бабушка была из мещан, ниже сословием, и дед часто с упреком говорил ей: «Твои родители торговали» (я никогда не понимала, что в этом плохого).

Двоюродная бабушка Зоя Владимировна, тетка моего отца, напротив, слыла в семье почти что знаменитостью. Властная, сильная, строгая, ей было невозможно сопротивляться. Мама, когда шла к ней в гости, всегда, как молитву, твердила:

– Я ничего ей не расскажу, я ничего ей не расскажу, я буду молчать. Витенька, пожалуйста, помоги мне.

Но стоило Зое Владимировне начать спрашивать, как моя мама тут же, прямо в прихожей, раскрывала все секреты.

Портрет Зои Владимировны

Нас с братом Зоя Владимировна почему-то все время загоняла под стол. Я помню (мне тогда было четыре года), что меня это удивляло и обижало, потому что в нашей семье мы были главные ценности жизни, главные личности, нам отдавали лучшее, а тут… под стол.

О том, что она дружила с Блоком, переписывалась с ним, что у них было даже общее (революционное!) дело, никто не знал. Зоя Владимировна упоминала знакомство с великим поэтом и говорила, что не может простить советскому государству его смерть фактически от голода, от цинги. Вот, собственно, и все. И тут вдруг письма и визитная карточка.

Папа аккуратно собрал все в папку:

– Ну, теперь хотя бы понятно, почему ты пошла на филологический.

Стоит сказать, что этот мой поступок – поступление на филологический факультет – выглядел для моих родителей очень странно. В семье все были физиками, я окончила физико-математический лицей, у меня было отлично с математикой. Но я выбрала филологический факультет Горьковского университета, который не сказать чтобы пользовался огромной славой и популярностью. Конечно, хотела в МГУ, но так рано вышла замуж, что идею с МГУ пришлось отложить.

– Ну что, забирай эти письма, – кивнул мне папа.

Я завернула письма в какую-то газету, а утром пришла в университет, на кафедру к Георгию Владимировичу Краснову, нашему профессору русской литературы, и со словами «Вот что мы нашли вчера дома» достала из своего хлипкого, потрепанного портфеля завернутые в газету письма Блока.

Вы бы видели его взгляд!

– Боже мой, это же письма Блока! Но как, как ты могла принести эти письма вот так, в газете?!

Сам Георгий Владимирович брал каждое письмо дрожащими руками, перекладывал папиросной бумагой, читал через лупу, не касаясь бумаги. Я наблюдала это священнодействие и только в тот момент начала осознавать, какая это ценность.

– Одна просьба: никому ничего не говори. Никому и ничего! Дальше я сам, – попросил Георгий Владимирович.

Ха! Мама еще накануне вечером рассказала всем подружкам, и с самого утра начались звонки – из одного литературного архива, из другого, из толстых журналов вроде «Нового мира». Все уговаривали показать им национальное достояние.

Но Георгий Владимирович велел все общение вести через него, да и письма остались на кафедре – их спрятали в сейф.

И вдруг еще один звонок. К телефону просят не родителей, а Нину Витальевну Звереву. Кого? Нину Витальевну? Я не сразу поняла, что речь обо мне. Звонили из «Литературной газеты» – той самой, которую родители в нашей семье ждали каждую среду и читали от корки до корки.

На том конце провода была заведующая архивом, кандидат наук Алла Николаевна Латынина (мама Юлии Латыниной):

– Нина Витальевна, мы хотим пригласить вас написать статью. Мы уже поговорили с Георгием Владимировичем, он сказал, что вы сможете и что у вас даже есть какие-то наброски.

Наброски? Я несколько дней провела так, как мне велел Георгий Владимирович – в библиотеке. Изучила время, которым датировались письма – 1909 год, нашла в дневниках Блока упоминание про мою бабушку, Зою Владимировну, собрала воедино. И написала статью под названием «Письма Блока к Зверевой», о чем гордо отрапортовала:

– Да, у меня есть четыре печатных листа!

Повисла пауза… Я же не знала, что печатный лист – это термин для типографии и издательств, что один печатный лист – это 23 машинописные страницы. А тут целых четыре листа!

– Да? Это очень интересно, – деликатно ответила Алла Николаевна, наверняка подумав, что напала на какую-то сумасшедшую. Откуда взять такой объем за три дня?

Поезд. Я бережно везу эти письма, я уже знаю, как надо к ним относиться. Наверняка все в поезде понимали, что в моем портфеле что-то особенное, потому что я прижимала его к себе, не расставалась с ним, я очень боялась за эти хрупкие письма, переложенные папиросной бумагой.

Москва и… ливень, сильный, мощный ливень! Все пропало: и моя прическа, которую я так тщательно делала, и мой костюм, который я взяла у мамы и который все время с меня спадал. Лишь портфель остался в целости и сохранности.

Мокрая, растрепанная, с портфелем наперевес, я вбежала в двери «Литгазеты» на Цветном бульваре. И первым встретила там – кого бы вы думали? – Евтушенко! Мой любимый, самый любимый поэт, стихи которого я знала наизусть! Я бросилась к Евтушенко и затараторила, что меня зовут Нина Зверева, что я из города Горького, что у меня письма Блока! Он взял меня за мокрые плечи, развернул к лестнице, отвел на шестой этаж «Литгазеты» и передал в отдел:

– Алла, никуда ее не отпускай. Она каждому встречному готова рассказать, что приехала из Горького и у нее в портфеле письма Блока. Держи ее под надзором!

И исчез, как видение, с красным заграничным шарфом. Сам Евтушенко!

Я приступила к работе в архивах, нашла письма бабушки к Блоку, восстановила переписку. А затем вышла большая статья на весь разворот в «Литгазете». Она так и называлась – «23 письма Александра Блока».

После этого была командировка в Питер к Владимиру Николаевичу Орлову, самому лучшему блоковеду, который попросил меня показать фотографию бабушки. Я достала.

– Надо же, она вроде красивая, но…

– Что – но?

– Понимаете, это были единственные нелюбовные отношения Блока с женщиной. Он был знаменитый охотник за женщинами, у него было много романов. А тут вот вдруг… Письма-то про что?

Моя бабушка обращалась к Блоку с просьбой выступить на Бестужевских курсах, чтобы деньги, вырученные за билеты, пошли в помощь политическим ссыльным и заключенным. 1909 год. С одной стороны, столыпинские реформы, с другой – столыпинские вагоны, репрессии; где репрессии – там политзаключенные. Девушки, студентки Бестужевских курсов (в университет девушек в ту пору не брали), самоотверженно бросились им помогать.

Вот так выглядела статья в «Литературной газете»

Одно из выступлений не состоялось, когда у Блока умер новорожденный ребенок (в тот день он написал стихотворение «На смерть младенца»).

– Вы единственный автор, который не спрашивает про деньги, – сказала мне Алла Николаевна, когда я уже уезжала.

– Что, мне еще и заплатят? – удивилась я.

– Да, Ниночка, вам заплатят, потому что это большая работа.

И это оказался реально большой гонорар, на который мы – я, мама и Вова – поехали в Крым и прокутили там эти деньги с восторгом! После Крыма меня сразу пригласили на телевидение, и началась моя вторая телевизионная карьера. Оказалось, что камеры в студии меня по-прежнему любят. А я по-прежнему испытываю восторг, обращаясь через объектив камеры к тысячам людей. Вот так великий Александр Александрович Блок поучаствовал в моей судьбе.

Выводов будет три.

Первый: в любом шкафу могут оказаться совершенно неожиданные подарки из прошлого, поэтому будьте максимально внимательны к находкам.

Второй: возможно все, надо только верить в себя!

И третий: мало верить в себя, надо обязательно найти людей, которые верят в вас больше, чем вы сами.

Алла Николаевна Латынина – низкий поклон ей и спасибо! – верила в меня больше, чем я сама. И Георгий Владимирович Краснов. В моей жизни были невероятные учителя, которые дали мне крылья, и невероятные встречи, которые помогали понять, кто я.

Глава 2

Собака Ньюша

Как вы уже знаете, нас выписали из роддома, когда Пете было пять дней. На шестой день ко мне пришла моя подружка Лилька. А у нас с Лилькой была удивительная, ну правда, удивительная связь. Весь класс смеялся над нами, потому что мы с ней рожали в одно и то же время. Я родила Катю, она родила Юлю. Я родила Петю, а она ходила с большим животом, ожидая, как выяснилось, свою Машку.

И вот беременная Лиля пришла посмотреть на моего парня. Мы замечательно пообщались, и я пошла ее провожать на автобусную остановку. Лилька небольшого роста, а живот большой-большой. Жарко, июль, я вышла в чем была – шорты, майка. Радуюсь, что у меня нет уже никакого живота, а есть ребенок, Лиля не скрывает своей зависти. Мы ушли, а муж остался с малышом, который вел себя великолепно: ел и спал. Все было чудесно. Кто бы мог предположить…

Когда мы дошли до автобусной остановки на улице Сурикова, – нижегородцы знают, остановка популярная, там много людей, – мне в коленки ткнулась огромная псина. Я таких огромных и не видела никогда. Такой чистокровный ньюфаундленд. Можете себе представить: высокий, как дог, даже как теленок, только весь мохнатый, огромный, с большущей головой. И этой головой он тыкается и тыкается мне в колени. Один, без хозяина, но на нем ошейник.

Собака совершенно домашняя, лижет руки. И я, и Лилька – мы обе любительницы собак. И Лиля не уезжает уже никуда, и я тоже не могу уйти.

Сняли ошейник, посмотрели с двух сторон – на нем ни клички, ни адреса, ничего. Ну конечно, он потерялся. И всем подавал сигналы: «Возьмите меня с собой!»

Но как забирать собаку, которую явно ищет хозяин? И я сказала:

– Лилька, вот как хочешь, а я пошла домой. К нам через два дня должен приехать папа и увезти нас в деревню. Такая собака не пропадет.

Ха. Пес решил по-своему. Просто не отходя от моей ноги, он пошел за мной. Я ему говорю:

– За тобой сейчас придут хозяева. А мне надо ехать на «Жигулях», к детям. Ну куда ты идешь?

А он идет. И лижет руку. И ногу заодно. Огромный, красивый пес, молодой. Черт! Лилька опять никуда не уезжает, тоже идет ко мне домой. Мы дошли до моего дома, встали под балконом нашей квартиры, и я кричу, как всегда в таких случаях:

– Вова!

– Что случилось? – выходит он на балкон.

– Посмотри.

Вечер. Но нашу собаку было видно отовсюду, она была выше моей талии, мне кажется.

– Собака из сказки «Огниво», – говорит Вова.

– Да, но он потерялся. Что делать-то?

– А как он пристал?

– Да вот так и пристал.

– Ну веди его домой. Что делать? Будем думать.

Представьте себе квартиру в 27 метров. Очень маленькую для пяти человек. Мы поставили Петину кроватку за шкаф в нашей проходной комнате, а дальше была комната девчонок. И пес, войдя в квартиру, в ней просто развернуться не мог. Он вплыл, как корабль, а уж когда лег, то все – через него надо было как-то перешагивать.

Лилька уехала, а пес остался.

– Ну вот и Ньюша, – говорит Вова.

Мне очень понравилось, как быстренько он сократил название породы. Мы уже, конечно, поняли, что собака – девочка, и она стала то ли Ньюша, то ли Нюша. Но что нам с ней делать?

Налили мы ей миску воды. Вот это тоже, я вам скажу, было зрелище. Когда она начала пить воду, у нас на всех стенах были брызги. Но самое страшное произошло потом. У нас заворочался Петя в кроватке, и собака не давала мне подойти. Просто преградила путь к ребенку и зарычала: мол, я добрая, но тебя сюда не подпущу. Они ведь спасатели, няньки, эти ньюфаундленды, по природе своей. А там малыш. И она сначала должна была понять, что я к малышу имею самое прямое отношение.

Пришлось грозно сказать:

– Малыш хочет есть! Пусти!

Мне удалось все-таки взять малыша из кроватки, и пока я его кормила, она сидела рядом, возвышаясь памятником.

Мы совершенно не понимали, как нам быть. Надо ехать в деревню. Там моя мама, наши дети, Кате шесть лет, Нелли восемь. Мама согласилась побыть с ними неделю, они нас ждут. Через два дня приедет папа на своих «Жигулях», заберет нас, и мы поедем на дачу с малышом.

Куда нам деть собаку? Поздно ночью и с утра мы с Вовой по очереди бегали, расклеивали объявления – если кто потерял ньюфаундленда, ищите там-то и там-то. Я кому могла, сообщила по телефону, что вот есть такой пес. Время приезда папы, который не любит собак, очень любит маму и делает все, как договаривались, приближалось.

На следующий день утром Вова с собакой пошел гулять в парк «Швейцария», напротив нашего дома. Мы приспособили к ошейнику что-то вроде поводка, и Вова мой ушел. А я осталась с ребенком и мыслями в голове.

А Вова никак не возвращается. Я вообще уже не понимаю, куда он исчез с собакой? Наконец он приходит, и я вижу, что его единственная дорогая куртка-ветровка вся разорвана. Вся! И он абсолютно растерян:

– Я не мог перевести ее через дорогу, потому что посередине дороги она решила со мной поиграть.

Оказалось, она поставила лапы ему на плечи и когтями разорвала куртку. В парке тоже продолжились эти прыжки. Он с трудом привел ее домой.

Ну вот вам и все. Скоро приезжает папа. Что делать? Я очень хорошо помню этот кульминационный момент: я не могу выбросить собаку на улицу, не могу подвести маму и очень хочу видеть детей. И абсолютно не понимаю, как быть. Что бы вы делали на моем месте?

Папа приехал вовремя, и я вынуждена была ему сказать, что мы поедем завтра. Не знаю, на каких богов я надеялась, что мне будет достаточно еще одного дня. Ну завтра так завтра. Папа послал телеграмму маме в деревню, что мы сегодня не приедем. Тогда не было никакой другой возможности предупредить, а не предупредить было нельзя, это его больше всего волновало. Мы договорились, что папа приедет на следующий день в 11 часов. Про собаку я ему не сказала.

И дальше я решила, что если на наше объявление никто не откликнулся, никто не позвонил нам, то надо использовать свои контакты, тот самый нетворкинг, который помогает во всех случаях жизни. У меня была подруга Маргарита Гончарова, которая работала вместе со мной на телевидении и знала всех. И ее все знали, с ней нельзя было идти по городу: меня узнавали, потому что меня по телевизору показывают, а она идет, и ее все знают, потому что ее все знают.

А еще она собачница, у нее всегда были собаки, в отличие от этой, конечно, маленькие. Я позвонила Маргарите, она приехала и сказала то, что мы даже не ожидали услышать:

– Так, ребята, вы поезжайте. В крайнем случае я возьму ее к себе и буду искать хозяина. Ну, как-нибудь не съест она мою Милочку.

У нее была такая крошечная Милочка, не помню, какой породы. Умненькая собачка. Я говорю:

– Да нет, эта тоже умная.

Маргарита погладила собаку, посмеялась, конечно. Это была естественная реакция, потому что эта собака заняла всю квартиру, через нее перешагнуть-то было невозможно.

– Сколько у меня есть времени? – спросила Маргарита.

– Папа приезжает за нами завтра в 11.

– Понятно. Сегодня тусовка в Политехническом институте.

И еще какая-то была тусовка, и еще театр у нее был впереди, но хватило тусовки в Политехническом. На ней всем, кто ее знал (а ее знали все), она рассказывала, что вот у Нинки Зверевой дома ньюфаундленд, домашний, хороший, потеряшка, надо найти хозяина. И просила передавать это дальше. Потом, когда она рассказывала про нашу собаку в театре, какая-то женщина в это время уже названивала нам (Маргарита всем раздала бумажки с нашим телефоном) и спрашивала, есть ли у собаки за ухом какое-то там пятно. Мы кинулись к нашей громадине. И действительно, пятно было.

Договорились, что она приедет утром. Вы знаете, это, наверное, был один из самых счастливых моментов в жизни, который невозможно передать. Когда в дверь позвонили, с Нюшей-Ньюшей начали твориться чудеса. Она встрепенулась, встала, замерла, хвост уже делал такое, что было невозможно подойти. Бросилась к двери и стояла, ждала, а когда дверь открылась, мы увидели худенькую, хрупкую, маленькую женщину. Учительница музыки, как она потом рассказала. А тогда они просто слились – эта женщина и ее собака. Хозяйка была обнята, облизана, все ходило ходуном. Не знаю, как собака не снесла ее с ног.

Но дальше началось самое интересное, потому что от хозяйки Нюша бросилась к нам. Она терлась об ноги, как огромная кошка, благодарила нас, тех, кто ее приютил. Потом она бросилась к Пете, стала языком через ограждение кровати дотрагиваться до его пяточек. Нюша прощалась со всеми нами, как близкий член семьи.

У меня Вова редко пускает слезу. Собственно, я до того момента этого не видела. Но тогда я даже боялась на него посмотреть. У него лились слезы. Это невозможно! Это такая любовь!

Оказалось, собаке было всего два года. Потерялась она случайно. Вообще никогда не убегала, шла рядом с хозяйкой, но где-то вдалеке оказался какой-то пес, он ее увлек, и… И дальше хозяйка искала ее три часа, сорвала голос и приехала домой в полном отчаянии. И потом двое суток не находила себе места.

Как вы понимаете, когда папа приехал за нами в 11, мы были полностью готовы, ребенок был завернут в одеяльце. И папа ничего не узнал о тех приключениях, которые мы пережили в этой квартире за два дня.

Вот такая история про нашего найденыша, нашу Нюшу. Несколько раз мы потом получали открытки от хозяйки со словами благодарности, с рассказом о том, как хорошо живет наш ньюфаундленд.

Мой любимый пес Аргоша. Мне 14 лет. Это моя первая собака

Конечно, повезло с породой. В ту пору в Горьком ньюфаундлендов было очень мало. Поэтому, видимо, так быстро смогли найти хозяйку. Но больше всего повезло с моей подругой. Так что заботьтесь о нетворкинге! Заводите связи, умейте дружить – это важно. И следующая история – тому подтверждение.

Глава 3

«Пусть вошь погуляет»

1985 год. Горбачев, перестройка, сухой закон. И именно в это время обком ВЛКСМ в городе Горьком предлагает мне, как «выдающемуся» молодому журналисту, отправиться на корабле сразу по нескольким странам – Англия, Германия, Нидерланды, Бельгия.

Сначала я восприняла это как награду, хотелось безумно – до этого была только в Венгрии! Согласилась, заполнила анкеты, прошла комиссию, которая определила, что я достойна представлять за границей нашу великую страну, и уже готова была поехать… И тут выяснилось, что нужно заплатить 800 рублей.

Я получала 80 рублей в месяц. А тут 800 – совершенно сумасшедшая, неподъемная сумма.

Но мой замечательный муж сказал:

– Меня, наверное, не пустят за границу (он же физик, занимался в том числе разными космическими темами), а ты можешь поехать за нас двоих, посмотреть мир. Ну что 800 рублей? Потихоньку будем выплачивать.

У нас был главный источник денег – бабушка, баба Соня, у нее всегда были деньги. Чтобы дать нам 800 рублей, она выгребла без остатка все, что у нее лежало на всех сберкнижках, – ей тоже хотелось, чтобы я поехала. Я спросила, что привезти ей из-за границы, – она попросила острый ножичек для кухни. Я собрала заказы от всех – кому мохер, кому острый ножичек, кому модель машинки (Пете было пять лет), девчонкам джинсы. И поехала.

В Риге мы сели на небольшой пароход. Практически сразу со мной начали знакомиться два очень симпатичных молодых человека, оба мои земляки – Николай, председатель знаменитого на всю страну колхоза «Верный путь», и Виктор, директор колхоза «Прогресс», который он сам называл «колхоз "Прогрыз"».

Николай чуть не сошел с ума, когда узнал у Виктора, сколько тот получает дотаций от государства. Оказалось, что Николай при всех победах и славе ничего не получает, более того, с него еще и излишки снимают. А этот лодырь из колхоза «Прогресс» весь в золоте, коврах и вообще там у него есть все. И еще трое детей.

Это была вообще-то моя фишка, я всегда гордо сообщала, что у меня трое детей. И тут вдруг оказалось, что у Виктора тоже трое детей, совсем маленьких, и жена Люба, и он тоже должен всем все купить.

Для них обоих поездка была бесплатной, потому что они в нашей стране были главными – рабочий класс, пролетариат. А интеллигенция… Интеллигенция, между прочим, ехала в трюме, а пролетариат на главной, первой палубе. Но мне везде было хорошо!

Круизный лайнер 1980-х годов

Сели мы на пароход, я залезла в трюм. Вечером Николай меня торжественно пригласил в бар. Январь, ветер, холод, вечером выйдешь на палубу – тебя сносит. Но мы пошли.

В баре был только ананасовый сок. Жутко разбавленный, слишком сладкий. И больше ничего. Мы его пили-пили… С тех пор я его не люблю.

Накануне в Риге нас осчастливили – выдали по 25 долларов. Мы были в шоке, конечно, надеялись, что дадут хоть долларов сто. Но всего 25 долларов на четыре страны?

Многие поехали не просто так, а за магнитофонами, поэтому ждали Англию. И даже не выходили с корабля ни в Нидерландах, ни в Бельгии. А зачем, собственно, если денег ни на что нет?

С корабля мечтали выйти только мы с Николаем. Он был образцово-показательный, просто идеальный – жена, двое детей, знаменитый на всю страну председатель колхоза.

Коле был нужен хороший костюм для бега. Он знал, что есть такие костюмчики – тоненькие, удобные, мы видели их на витринах, но никак не могли купить. Когда нас отпускали с корабля, к нам был приставлен человек, который следил, чтобы мы ходили организованной толпой. Но Коля был щедрым, откупался русскими деньгами, и нас троих отпускали – меня, Колю и Виктора.

А потом и я откупилась. Нужно было написать сценарий встречи с коммунистической молодежью Нидерландов. Посмотрели по биографиям участников круиза – а тут у них, оказывается, старший редактор молодежных программ. Позвали меня в каюту-люкс:

– Можете нам подготовить сценарий?

– Могу, – ответила я.

И случайно перевела взгляд на стол, на котором было все – виски, коньяк, водка, еда. Все! Они перехватили мой взгляд:

– Хотите, вам нальем?

Ну уж нет, условия здесь буду ставить я:

– Я напишу вам сценарий, но в Англии мы пойдем гулять втроем. Без сопровождающих.

Нас выпустили. Англию я заработала.

На стоянке в Германии Коля отстал от нас ненадолго, зашел в какой-то круглосуточный супермаркет и вернулся на корабль с большой бутылкой шнапса. Он купил его на все 25 долларов вместо костюма своей мечты. И всю нижегородскую делегацию он угостил шнапсом – на каждого получилось граммов по пятьдесят.

– Коля, а как же костюм?

– А костюм в другой раз!

Это было красиво. Мужской поступок, согласитесь?

В Гамбург мы прибыли утром, там как раз открылась лавочка польских евреев, у которых было все – мохер, ножики для бабушки и… косметика, о которой я мечтала. Огромный красивый косметический набор, открываешь – там и румяна, и пудра, и все, что хочешь. Сплошные подделки, сплошной мел, конечно, но кто бы это знал! Я купила себе набор, дрожа, он стоил ужасно, неприлично много, долларов 10. Еще купила мохер, а бабушке не просто ножик, а целый столовый набор. И все, мои деньги закончились.

А Витя отчаянно торговался. Никак не мог выбрать первому ребенку, второму, третьему и Любе.

– Покажи мне этот комбинезон, – говорил он полячке, которая прекрасно говорила по-русски.

– Я тебе два раза его показывала, не буду больше.

– Давай-давай, снимай. Ты как моя Любаша, давай-ка примерь, я посмотрю!

– Я не буду под твою дуду, не буду его надевать!

– Нин, а если я куплю Любе комбинезон, потом парни подрастут – будут тоже его носить?

– Нет, – говорю, – так не пойдет. У тебя же два парня и девочка, вот она будет носить потом. Хотя тоже навряд ли – потом мода сменится.

Продавщица стояла рядом, слушала наш разговор. И вдруг вмешалась, причем так зло, с ненавистью, съязвила Коле, который ее достал уже:

– Сними шапку-то, пусть вошь погуляет!

Витя секунду помолчал и хмыкнул:

– Плохо ты знаешь жизнь, девушка. Вошь – она тепло любит.

Та расхохоталась. И помогла ему все выбрать. А я на всю жизнь запомнила, как можно классно ответить. Великое дело – риторика.

Комсомольско-молодежный коллектив с нашего парохода водили по комсомольско-молодежным экскурсиям. В Германии – на экскурсию в концлагерь, в квартиру какого-то знаменитого немецкого коммуниста и на фабрику пива, конечно. «Хайнекен» или нет, уже не помню, но отлично запомнила, как была организована эта экскурсия – по специальному маршруту для туристов, благодаря чему мы вообще не мешали производству и смотрели на него, как на рыбок в аквариуме. Это было классно.

В какой-то момент я вдруг отошла в сторону и посмотрела на нашу делегацию со стороны. Мы все – человек 100–120 – были серо-коричневые. Мужчины в темных зимних пальто с каракулевыми воротниками, в одинаковых шапках-ушанках, женщины тоже в темных пальто. Я отличалась не так уж сильно – на мне был плащ с подбоем на ватине из «Детского мира». Тоже серый, не было у нас других цветов. А рядом ходили иностранцы в красном, белом, голубом, зеленом. Они выглядели как яркие птички, а мы как какая-то темнота, которая двигается. Тогда я поняла, как много значит цвет. И когда много одного цвета, это не просто цвет, это уже символ.

Чем дело закончилось? Дело закончилось в Англии, я шла по улице одна, мои парни куда-то ушли. Увидела магазин «Роллс-ройс» и зашла. Очень красивые, просто сумасшедшие машины и очень красивые продавцы, мужчины. Один из них, мужчина в моем нынешнем возрасте, поглядел на меня в этом сером плаще, притулившуюся где-то у входа, пригласил пройти и распахнул мне дверь «Роллс-ройса»:

– Садись, красавица.

– Да нет, не надо.

– Садись!

Я села на пассажирское кресло, он на кресло водителя. И начал мне рассказывать. Говорил медленно, на классическом английском, я все понимала, а может, мне хотелось понять. Рассказал, сколько стоит эта машина, а потом начал показывать, что она умеет, какая она умная. Уже тогда, а это был 1985 год, она идеально слушалась водителя.

Мы выехали из магазина и проехались по улицам Лондона на «Роллс-ройсе». Понравилась я ему чем-то, видимо.

Потом, когда я была в Лондоне позже, я нашла этот магазин, но мужчины этого там уже не было. Остались лишь воспоминания.

Лондон был последней точкой нашего путешествия. В лондонском аэропорту нам задержали вылет. Ни у кого из нас не было ни одного доллара! Мы не могли купить даже воду, а самолет задержали на 14 часов. Коля как-то нашел для меня где-то стакан воды, английского он не знал, но находить подход к людям умел. В тот момент я пообещала себе очень много работать, потому что не хочу жить так, когда не могу купить себе стакан воды.

Закончу трогательно. Следы Виктора затерялись очень быстро, а с Николаем Красновым мы дружим до сих пор. Каждый год осенью к нам в квартиру много лет подряд стучался милый человек с тремя мешками картошки, мешком лука, мешком моркови – от Коли из компании «Верный путь».

Глава 4

Шведская семья по-русски

Мне 30 лет. Два года Петеньке, младшему нашему ребенку. Соответственно, восемь Кате и десять Неле, двум нашим девочкам. И мы все живем в двухкомнатной квартирке на улице Сурикова в Нижнем Новгороде, тогда Горьком. Спальный район, пятиэтажка-«хрущевка», 27 метров, четыре метра кухня. Нас пятеро. Петя живет за шкафом, мы в проходной комнате. И две девочки в совсем маленькой комнатке, где у них и парты, которые Вова сделал самостоятельно, и двухэтажная кровать.

Конечно, мы мечтаем о квартире. И мечта эта была очень настойчивой, назойливой, но… квартиру тогда нельзя было купить. Да и, собственно, на что мы могли купить квартиру? Такой вопрос даже не рассматривался. Квартиру можно было только получить, а для этого нужно было стоять в очереди. И рождение Пети перевело нас из одной очереди в другую, потому что мы стали многодетными.

Однажды ко мне на телевидении подошел наш самый главный начальник и сказал:

– Ниночка! Ведь вы же теперь многодетные! Там же особая очередь! Я позвоню начальнику института, где работает Володя, мы с ним договоримся, скинемся нашими возможностями.

И все очень быстро произошло. Мы переезжаем в четырехкомнатную квартиру в центре города, на улице Республиканской, нижегородцы знают, это очень хорошее место.

Сначала мы пошли смотреть на этот дом. И глазам своим не поверили. Многодетным давали квартиры либо на первом этаже, либо на девятом. Мы радостно выбрали девятый этаж и не обратили внимание, что лифт не работает и не будет работать еще долго. И вообще дом еще без чистовой отделки. А еще строили его заключенные, поэтому с водопроводом были вечные проблемы: кто-то накидал в трубу кирпичей – так нам потом говорили люди, которые осматривали наш дом после очередного водопроводного ЧП. Но мы были счастливы. 72 метра! Вы знаете, я до их пор помню, как в первые дни ноги уставали бегать по квартире.

Распределили мы комнаты абсолютно неправильно. У нас была мечта о кабинете – мы обустроили Вовин кабинет, а из большой комнаты сделали спальню. В результате в этой комнате были и дети, и мы, в кабинет заходили, как в музей, пока не догадались сделать из него Пете спальню.

Но дело не в этом. Когда мы только сходили посмотреть на наш новый девятиэтажный дом, я как-то встретила по дороге знакомого парня, очень хорошего, улыбчивого, милого, обаятельного, чудесного Лешу Бакулева, с которым мы вместе ездили на БАМ. Леша был руководителем всех нижегородских строительных отрядов. Комсомолец, потом партийный работник, такой правильный человек – правильный во всех смыслах этого слова. Я знала, что у него есть красавица жена, Таня, но с ней была еще не знакома. И вот встретились.

– Что сияешь? – улыбается он мне.

– Мы квартиру получили! – улыбаюсь в ответ.

– А мы тоже!

– Да? У нас четырехкомнатная!

– У вас же мальчик и две девочки, я понимаю. А у нас двое детей, но они однополые, поэтому двухкомнатная. Но мы и этому очень рады!

– Мы на улице Республиканской, в большом доме.

– А номер дома?

– Двадцать пятый.

– А квартира какая?

– Двадцать девятая.

– А у меня тридцатая!

Это было невероятно! Как только нам дали ключи, мы бросились в наши квартиры, и началась жизнь с открытыми дверями. Таня сначала была в шоке от моего мужа. Таня была очень деловая, все знала и все умела сама, а он начал давать советы, как строить прихожую, как ремонтировать, и этим ее немного напугал. Вова часто сначала кажется очень строгим, неласковым и каким-то недобрым. На самом деле все не так, но люди часто производят ложное первое впечатление.

Потом Таня и Вова очень сдружились, стали командой. Когда мы играли в карты, то Вова был с Таней в команде, а я с Лешей и старались обмануть команду соперников как могли. И часто танцевали, включали музыку и танцевали, при этом менялись парами. Над нами все хихикали, мол, шведская семья. Но, конечно, нет, никаких влюбленностей не было. Была дружба.

Дружба невероятная. Когда я возвращалась с эфиров, Таня с Лешей не только держали свою дверь открытой, они еще все время выглядывали, когда подъезжал лифт, чтобы перехватить меня и накормить до того, как я пойду домой готовить ужин. Нину после эфира надо накормить – это был девиз семьи Бакулевых. Господи, какое это было счастье! Конечно, я все равно бежала домой или стучала Вове, что я у соседей. Да он и сам знал, где меня искать. Иногда мы даже детей укладывали у Бакулевых, а сами тусовались у нас.

Всего на площадке девятого этажа было четыре квартиры – наша, квартира Тани с Лешей и еще две. В одной жил профессор Политехнического института Слава Сидорук – рыбак, охотник и грибник. Когда начинался сезон, грибы были у всех, когда добывался какой-нибудь кабан, его жена готовила на все четыре квартиры.

Это фото сделал мой папа, когда мы с Таней принимали гостей в деревне Филино. Нам здесь по 30 с небольшим

В четвертой квартире жил хирург-офтальмолог, нам он казался очень старым. Нам с Танюшей было по тридцать, а Александру Николаевичу, я так понимаю, было шестьдесят. Подтянутый был, спортивный, симпатичный. И когда к нему 9 мая приехали ветераны войны, мы сначала вообще не сообразили, в чем дело. А потом поняли, что он участник войны, 1924 года рождения, военный хирург. Дело было в 1982 году.

Александр Николаевич смотрел на нас с Таней так, знаете, плотоядно, я бы сказала. Таня блондинка, я брюнетка, нам по 30 лет. И поэтому мы ходили к нему только вдвоем – когда надо было то соли попросить, то перца, а у него всегда было все. Хирург, зануда, холостяк, чистота, красота. И вдруг женился! На молодой красивой женщине. И мы праздновали свадьбу всеми четырьмя квартирами.

В первый Новый год, который мы там встречали, двери были открыты во всех квартирах! Мясной стол был у профессора Славы. Сладкий стол был у Александра Николаевича. Танцевальный зал был у Бакулевых. А все игры и развлечения были у нас. И мы в нарядных платьях переходили из квартиры в квартиру.

У соседей тоже были дети. У Сидоруков была Маша, ровесница Кати, а у Бакулевых была Ира, старшая, ровесница Нели, они учились в одном классе. Поэтому у детей тоже было много игр и затей. И мы, конечно, это учитывали. У нас были кукольные спектакли, я писала сценарии для них в стихах, у меня было очень много вдохновения.

Однажды мы специально надели бальные платья и целый день называли друг друга только по имени-отчеству, включая маленьких детей. Наш Петя четырех лет от роду был Петр Владимирович. Кто сбивался, тот клал деньги, на которые потом мы покупали всем торт. Было очень много таких придумок. Это были незабываемые 12 лет.

Первыми уехали Александр Николаевич с Валечкой. Она была уже на поздних сроках беременности. Никогда не забуду, как маленький Петя, которому, наверное, было тогда три года, спросил:

– А тетя Валя болеет? У нее такой большой животик.

– Петенька, там ребеночек.

Глаза его распахнулись широко-широко, наполнились слезами:

– А зачем она его съела?

Я помню, как мы хохотали и пытались как-то объяснить, как-то вылезти из этой ситуации.

Потом уехали Бакулевы. Они жили рядом с нами 12 лет, но в двухкомнатной квартире им было очень тесно, конечно.

Перед самым их отъездом случилось страшное – на чердаке прямо над нами прорвало трубу, и вода полилась отовсюду, со всех потолков – в комнатах, на кухне, в ванной, коридоре. Вода была везде! Я никогда такого не видела. В нашей квартире стояло пианино, на котором девочки учились играть, мне было так его жаль.

Все, что было, все было в воде! Все течет, вода на стенах, на полу… И тут прибегает разъяренный сосед снизу – наказывать людей, которые его залили (все случилось в пять часов утра). Мы даже не знали, кто живет под нами, знали только тех, кто живет рядом. Но, увидев нашу квартиру, он быстренько ретировался.

И главное. Помню, как проснувшаяся Катя, когда на детские кроватки начала литься вода, спокойно сказала:

– Соседи помогут.

И я поняла, насколько глубоко в них это запало, что есть такое понятие – соседи. Дети, естественно, сразу пошли в сухие квартиры, соседи принесли все ведра и тазы. А я вдруг увидела, что в большой комнате плавает бумага – страховка!

– Вова, мы спасены! Мебель застрахована! Это же не мы виноваты!

Ой, друзья! Года через два нам дали каких-то 100 рублей, потому что мебель оказалась очень старая, по тем же соседям собранная из разных прошлых родительских квартир.

Вот такая история про соседей. Сейчас я живу уже почти 20 лет в новой квартире, которая уже не очень новая. У нас, наверное, прекрасные соседи, но я не знаю их имен. И когда у меня заканчиваются соль или сахар, мы бежим в ближайший магазин.

Но нам повезло. У нас в жизни были соседи.

Глава 5

Успеть до эфира

Эта история из моей профессиональной жизни, безусловно, «белая», позитивная, и я люблю вспоминать тот момент, хотя время было очень трудное.

Самая большая занятость в эфирах Центрального и регионального ТВ была у меня с 1991 по 1997 год

1989 год. Горбачев. Первые съезды народных депутатов. А у нас в бытовой жизни – большой дефицит всего. Для большой семьи это было очень сложно, в очереди я стояла даже за творогом и свежей капустой. И часто передо мной все заканчивалось. Талоны, талоны, талоны…

Однажды я вдруг услышала, что в Ульяновске, тоже городе на Волге, не так далеко от нас, нет дефицита товаров, особенно овощей. Поверить в это было трудно. Что делает журналист, когда слышит, что где-то есть что-то интересное? Хочет поехать туда в командировку.

Наша студия телевидения в ту пору была очень креативной. И вообще я думаю, что Горьковское телевидение (Нижегородским оно станет через год) тогда было лучшим в стране. Честно. Неожиданно к нам пришел Георгий Сергеевич Молокин, молодой веселый парень, который оканчивал Нижегородский университет, потом учился во ВГИКе, познакомился со всеми, снимал Смоктуновского в Болдино. У него была куча идей, и вот он пришел на телевидение. Как-то обком партии его утвердил, он был партийным человеком, который установил абсолютную свободу и сказал так:

– Вот кого зрители будут смотреть, те и будут в эфире.

Вы знаете, я большего профессионального праздника в своей жизни не знала. Я не знала лучшего времени, потому что зрители смотрели меня и смотрели с удовольствием. И он сказал:

– Веди эфиры каждый день!

Ну как Ларри Кинг в Америке. Боже, сколько было вокруг меня зависти, ненависти даже, но как я «купалась» в этом эфире! Я выходила в эфир в 18:00 и выходила из него в 23:00. Всем, кто работал в ночных эфирах (а работали, собственно, оператор и я, потом прибавился третий человек), Георгий обещал хорошие гонорары и белый «Мерседес», который будет отвозить нас по домам. Но это было, конечно, из области фантастики. Ездила я домой на трамвае, несколько раз ко мне приставали хулиганы. Но великая сила телевидения: они меня узнавали и провожали до дома, чтобы на меня никто не напал.

Итак, эфир каждый день. Но я хочу в командировку в Ульяновск, где полные прилавки.

– Не может такого быть, – качает головой Гера.

– Но я прочитала об этом в нескольких источниках, и это может быть очень интересно! Там какой-то агрокомбинат «Свияга».

– Слушай, если они готовы тебя принять и если к 18:00 ты будешь в эфире, то вперед.

К 18:00 в эфире? Хорошо. Тогда на небольшом самолетике поздно ночью можно было улететь в Ульяновск, а в пять вечера прилетал обратный рейс в Горький. И я успевала, я могла улететь сразу после эфира, а вернуться на следующий день и прямо из аэропорта – в студию. И конечно, у меня была мечта выйти в эфир с тем, что мы снимем в Ульяновске.

Теперь представьте себе, что такое было телевидение в то время. Оператор, камера – в ту пору у нас была только бытовая камера Super VHS, которая, в принципе, все записывала и показывала, но был необходим монтаж. Чтобы вы понимали, материала снимается в 4–5, а иногда и в 20 раз больше, чем выдается в эфир. А тут на монтаж никакого времени нет. И денег нет, потому что Георгий нас в этом смысле очень сильно зажимал. Такое время, 1989 год. Но я уже тогда экспериментировала вместе с Михаилом Сладковым над созданием наших собственных документальных фильмов, снятых на VHS, и у нас уже было несколько успешных проектов.

Я говорю Мише:

– Мы летим в Ульяновск.

Он в этот день работал в студии, но сразу нашел себе замену. По дороге я расписала план съемок, и мы с камерой пошли точно по плану фильма. Понимаете? Я открываю фильм на площади, говорю, где я нахожусь, почему я приехала в Ульяновск. Я не могу сразу снять финал, потому что сначала я должна снять весь фильм и вернуться на эту площадь, чтобы закончить снова там же. Более того, если я снимаю интервью, так называемый синхрон, у тетушек в магазине, которые все покупают и всем довольны, то я должна сделать такое интервью, которое я не буду монтировать. Съемка без монтажа… Я помню, как Сокуров готовил так же свое кино в Эрмитаже – у него ушло на это два года.

Съемка без монтажа в Ульяновске далась нам очень дорого. Но, слава Богу, комбинат «Свияга» нас встретил, нам дали машину, водителя. Они, конечно, безумно удивлялись, когда мы проезжали мимо одного и того же места 10 раз. Но у меня был план съемок!

Руководитель «Свияги» говорил:

– Нина, я могу дать вам интервью сейчас.

– Нет, – отвечаю я. – Через четыре часа, пожалуйста, и вот здесь, в этом месте, потому что у меня все расписано.

Мы не могли посмотреть, что у нас получается. Михаил сказал, если мы отмотаем один раз, можем зарубить картинку и звук.

Первый раз я увидела свое творение, открыв эфир и нажав кнопку «Показ». Смотрела вместе со зрителями. Успех в Нижнем был грандиозный. Второй раз подобный успех у меня был, когда я взяла интервью у Горбачева. Но это было позднее, сначала были ульяновские помидоры.

Эти помидоры смотрел просто весь город. А на следующее утро мне позвонил мэр нашего города Омари Хасанович Шарадзе и спросил:

– Я могу с вами встретиться?

Это было непривычно, неприлично и не положено. Мне надо было пройти заместителя директора телевидения, потом куратора телевидения – в ту пору кураторы у телевидения еще были, сами понимаете, из какого ведомства. В общем, надо было все согласовать, чтобы пройти к мэру, это не просто так. Но я пошла к Георгию, и он кивнул:

– Тебе позвонили – ты и иди.

Он был абсолютный демократ, замечательный демократ. Первую летучку он начал так:

– У нас будет полная демократия. Все решения буду принимать я.

Я на всю жизнь это запомнила. Это были «летучки» остроумного веселого человека… Дай Бог ему счастья и здоровья. Мы с ним ровесники, родились с разницей в три дня, Георгию тоже недавно было 70 лет. И многие участники фестиваля в Болдине, думаю, помнят его мастер-классы.

А мэр Горького Омари Хасанович утром после моего дебюта, праздника и счастья эфира, попросил меня показать это кино участникам делегации, которая поехала в Ульяновск перенимать этот опыт.

А сейчас я расскажу вам, что же мы снимали. Вы понимаете, голодная мама голодных детей, взрослых уже, попадает в магазин, где видит несколько сортов соленых помидоров. Хотите – зеленые, хотите – бурые, хотите – красные. И продавцы мне рассказывали, что первые дни, когда «Свияга» заработала, женщины покупали все ведрами, потому что казалось, что завтра этого не будет.

Пластмассовые ведерки с крышками, очень удобные, которых сейчас много, я впервые увидела там. Потому что «Свияга»! Это был такой кусочек капитализма в нашей непонятной тогда, падающей экономике, потому что в Ульяновске был очень умный, достойный человек, который организовал все: бригаду на поле, продавцов и частные магазины, их было много, кругом «Свияга», «Свияга»…

А самое вкусное мы ели, когда заехали на фабрику, где делали соленья. И вот там я впервые попробовала соленые арбузы. Я уже много раз рассказывала, как благодаря этой истории я задала тот самый вопрос Ельцину, когда он прилетел в Нижний Новгород в 1992 году. Вопрос, который позволил нам с ним близко познакомиться и долго разговаривать. Я его спросила:

– Понравились ли вам соленые арбузы в Ульяновске?

Он только что прилетел из Ульяновска и был потрясен, что я про них знаю. Впервые соленые арбузы я попробовала именно в тот приезд в Ульяновск. И капусту – из огромных чанов из специального дерева, с выверенной температурой. Мы с Михаилом просто не могли наесться, не могли оторваться.

Потом мне рассказывали, что в Ульяновск из других регионов начали приезжать на машинах и скупать ведра для перепродажи. Поэтому были установлены строгие ульяновские правила, что-то вроде «больше одного ведерка в руки не давать».

Этот репортаж из Ульяновска стал во многом для меня судьбоносным. Во-первых, у меня были чрезвычайно благодарные нижегородцы. Они пересказывали этот сюжет и почувствовали благодаря ему тогда надежду: соседи в Ульяновске смогли, и мы сможем! Во-вторых, меня впервые так заметили и так отметили люди из власти, а мне давно хотелось пообщаться с ними напрямую и многое им сказать. И в-третьих, благодаря той стрессовой ситуации, когда я должна была выйти в эфир с репортажем без монтажа, я ощутила, что стала профессионалом до кончиков пальцев. Что я все могу. Именно тогда у меня возникло желание учить других и ощущение, что я имею на это полное право.

Глава 6

Бабушка, икона, патриарх

Это любимая история моего отца и моих студентов-журналистов. Итак, представьте себе. Июнь 1991 года. И месяц здесь, естественно, имеет значение. До августа еще два месяца – талоны, дефицит, бушующие съезды народных депутатов, Горбачев – президент страны, которая разделена на два полюса: те, кто хочет в прошлое, и те, кто хочет в будущее. Очень горячие, боевые времена.

В это время в Нижний Новгород привозят мощи Серафима Саровского. Я человек далекий от церкви, агностик. К сожалению, наверное. Потому что иногда все-таки хочется верить в ту, иную жизнь: там много людей, которых я хотела бы снова увидеть и обнять. Но верить не получается, поэтому я не следила за тем, как везли мощи Серафима Саровского в Дивеевский монастырь, к нему на родину.

Но вникнуть пришлось, потому что позвонили из программы «Вести» и попросили сделать репортаж. На чем и как? Тогда были только бытовые камеры VHS – моя мечта, они снились мне по ночам. У меня такой камеры не было, зато у меня были поклонники, у которых она была.

Я выпросила у одного из них камеру, гарантировала, что мой великий оператор Михаил Сладков будет с ней очень осторожен. Мы сняли репортаж в Нижнем Новгороде – Михаил залез куда-то на верхотуру, снял службу, ларец с мощами. Я сказала все комментарии. И думала, что на этом моя встреча с мощами Серафима Саровского закончена.

Но я ошибалась. Тем вечером мне домой (про сотовые мы тогда даже не знали) позвонила незнакомая женщина и попросила:

– Нина Витальевна, спасите мою тетушку Нину Васильевну. Она живет около озера Светлояр и доверяет только вам. Мы сами пытались ее спасти, но не можем.

– А в чем дело?

– У нее икона Серафима Саровского, она хочет ее отдать в руки патриарха и говорит, что это может сделать только Нина Зверева.

Озеро Светлояр, иконы, патриарх – все это так далеко от меня.

– Почему надо спасать?

И она рассказала страшное. Каждую ночь к тете пытаются залезть воры, она отбивается топором, у нее по очереди ночует все село, потому что это очень дорогая икона в золотом окладе.

Надо спасать человека. Звоню Михаилу, звоню поклоннику, опять прошу камеру, покупаем в киоске какой-то фильм на видеокассете – Михаил снимал поверх фильма. Звоню начальнику строительного треста, с которым недавно делала интервью. Он дает мне свой личный автомобиль, который вечером надо вернуть. Водителя зовут Леша, ему даны инструкции помогать Нине Зверевой.

К нам приехал молодой, веселый Леша, улыбнулся… я пришла в тихий ужас: все зубы у него были золотые. Почему он так решил? Но в ту пору это было особым шиком. И мы с золотозубым водителем поехали в село с красивым русским названием Владимирское, недалеко от Светлояра, на реке Ветлуга.

Плана не было. Приехали на Ветлугу. Нина Васильевна выбежала, обняла: «Пойдем кушать, дорога длинная»… Но мы отправились к иконе.

Икона лила свет в глаза. Сияла, как солнце. Она была огромная, совершенно не для этого домика, вообще не отсюда. Я в жизни не видела ничего такого светящегося. И светилось не золото, как Лешкины зубы, а сам образ. Хозяйка рассказала нам, что ее отец служил священником. Когда начали рушить церкви, батюшка раздал иконы по домам. А эту оставил себе, и она досталась его дочери по наследству.

– Я хочу, чтобы вы вручили икону патриарху, – слышим голос за спиной. – Сейчас привезли мощи Серафима Саровского, я твой репортаж видела. Вот надо туда отвезти и ему вручить.

– Хорошо. У нас батюшка Николай Васильевич, митрополит, я с ним хорошо знакома. Я возьму эту икону и с ним передам.

– Нет. Я должна вручить. Это же отцова икона, он ее берег. Это Дивеевского монастыря икона, расписанная дивеевскими мастерицами. Я должна вручить ее патриарху.

Здесь можно рассмотреть саму икону

С владыкой Николаем – митрополитом Арзамасским и Нижегородским. Фото 1993 года. Мне 41

Задача усложнилась, но выбора у нас не было. Плюс время… Уже часа два, вечером возвращать машину, до Нижнего далеко.

Мы пытаемся положить икону в багажник «Волги», она не помещается. В фильме это все можно увидеть, и тот момент, когда Михаил снимает, а Нина Васильевна просит:

– Сынок, помоги.

И я никогда не забуду лицо очень хорошего человека Михаила Сладкова, который хочет помочь бабушке, при этом должен снимать, но все равно пытается как-то локтем, вместе с камерой…

И дальше монолог Нины Васильевны над этой иконой. Я помню его наизусть:

– Ты на меня не обижайся, ты на меня не серчай. Не будешь больше со мной на речку по воду ходить, не будешь меня поддерживать, воров отпугивать.

Наша бабушка не обращала никакого внимания на микрофон!

Завернули мы икону, привязали как-то. Леша уже без улыбки, потому что надо было ехать в Арзамас, догнать там крестный ход и отдать патриарху икону. А это далеко, почти как до Москвы. Понятно, что вернуться вечером – идея почти безнадежная.

Но что делать? Нина Васильевна садится в машину. По дороге выяснилось, что она из своей деревни никогда в жизни не выезжала. В тот момент наша маленькая старушка была невероятным героем. Мы купили воду, еще что-то, что можно было купить, она отказывалась от всего. Сидела с прямой спиной, сосредоточенная, гордая, она совершала миссию. И она выбрала человека, то есть меня, в качестве партнера для этой миссии.

Я ехала в Арзамас спокойно. А Михаил, человек воцерковленный, постоянно бросал на меня непонятные взгляды и спустя какое-то время вдруг спросил:

– Витальевна, а ты как к патриарху-то пойдешь? Вот в этом?

Только в этот момент я задумалась о том, что на мне надето. Голова не покрыта и покрыть ее нечем – это раз. Два – моя любимая проблемная юбка из комиссионки, которая мне очень нравилась. Почему проблемная? Я никак не могла подобрать к ней подходящую блузку. Юбка была черная, с желтой пряжкой, и желтый цвет был каким-то светящимся. Единственное, что к ней подходило, – желтая майка с черной надписью «Интурист».

– Тебя не пустят ни в одну церковь. Тебя никуда не пустят, – шепчет Михаил.

Я спросила нашего водителя, есть ли у него что-то, из чего можно сделать платок. Естественно, ничего нет. С Нины Васильевны снять платок было невозможно, немыслимо, поэтому я предложила Михаилу пойти без меня.

– Нет, я без тебя никуда не пройду, тем более с камерой. Ты уверена, что меня с камерой пустят?

Короче говоря, он вселил в меня всякие сомнения. И когда мы подъехали к Арзамасу, внутри у меня появилась… нет, не паника, паники у меня нет никогда, но стресс – да. Я его чувствовала, и я должна была его победить, потому что рядом со мной сидела Нина Васильевна. Не отдадим патриарху икону – и она просто умрет… Везти назад икону она не будет, это безнадежно, там много раз были воры, каждый раз их кто-то пугал – либо какая-то собака, либо сосед с топором. Сама она никакого сопротивления оказать не могла, а икона стоила каких-то безумных денег (миллионы долларов, как потом оказалось).

Арзамас сохранил почти все свои соборы и церкви, и этим он отличается от многих российских городов. Арзамасцы очень гордятся своим наследием, там сильно развито православие. В тот день там было что-то невероятное. Через репродукторы шла, наверное, уже вечерняя служба. Сам патриарх Алексий был внутри собора, а люди, которые не могли войти внутрь, лежали ниц, на площади… Среди них были участники крестного хода, которые сопровождали мощи от Москвы, наверное. А вокруг много автобусов, ни пройти ни проехать.

Леша остановился там, где это было можно. Я сказала, что это очень далеко от церкви, давай как-нибудь задним ходом. Оказалось, нельзя – кругом «кирпичи», милиция. Но в 1991 году мне достаточно было высунуться в окно машины, как меня сразу узнавали. И милиция меня пропускала.

Так мы окольными путями добрались до дальнего входа в церковь. Вышли два монаха в черном, которые отвечали за безопасность. Я скороговоркой выпалила, что у меня икона, Нина Васильевна из деревни, Светлояр, священник… Они поняли – что-то серьезное, к тому же один из них был нижегородцем и меня знал.

– Мне нужен патриарх.

– Это невозможно. Дайте нам икону.

Дальше началось:

– Дайте нам икону.

– Мне нужен патриарх.

– Дайте нам икону.

– Мне нужен патриарх, икону не отдадим, либо только вместе с бабушкой.

На бабушку они согласились.

И конечно, они смотрели на мою майку с «Интуристом», и я ничего не могла с этим поделать, руками это не закроешь… А бабушка вцепилась в меня и отказалась идти одна. И получается: они хотят взять икону, отнести патриарху, икону я отдаю только с бабушкой, а бабушка без меня не пойдет. Ну и, естественно, никакой камеры, но я без Михаила тоже не могу идти. Так и пошли, взявшись друг за друга, сплоченной командой – я, маленькая, худенькая бабушка и Михаил с камерой. И два монаха несли икону.

Идем в трапезную. Расскажу то, что видела своими глазами. Верите вы в Бога, не верите, не знаю. Но мне-то вы верите?

Зашла в трапезную, где пахло осетриной и столы ломились от яств. И у меня закружилась голова. Я в ту пору весила мало, у меня была анемия, мяса я не ела (потому что его не было, с продуктами была проблема). Бабушке безразличны эти запахи и все вокруг, у Миши глаза горят, как и у меня, мы идем, и вот картина… Во главе стола сидит патриарх Алексий, очень уважаемый мной человек. Мне очень нравился наш патриарх всея Руси, и Светлана Иннокентьевна Сорокина, петербурженка, рассказывала о нем много достойных историй, как он творил добро и помогал людям.

А рядом с ним кто, как вы думаете, сидит? Боже мой! Христораднов, наш бывший первый секретарь обкома партии, который секретарствовал в обкоме лет двадцать. Сидит и вместо «слава КПСС» все время повторяет «Господи, аминь». Патриарх что-то говорит, а все вокруг: аминь, аминь… Фантасмагория – патриарх, а рядом бывший первый секретарь! Как выяснилось позднее, он возглавлял комитет по религии ЦК КПСС и присутствовал там по долгу службы.

Он что-то шептал на ухо патриарху. Про меня. И было понятно, что что-то нехорошее. Патриарх посмотрел на меня, мы остановились. Стол буквой П, по бокам митрополиты, едят и пьют, в центре патриарх, который ничего не ест, а рядом Христораднов. И мы по этому коридору буквы П проходим мимо спин. Мне все говорили, как к патриарху надо обращаться, я каждый раз забывала. И конечно, сказала неправильно:

– Дорогой патриарх, меня зовут Нина Зверева.

Он встал. Но смотрел только на икону. Патриарх повернулся к нам, подошел очень близко и спросил Нину Васильевну:

– Дочь, твоя икона?

Она сбивчиво начала рассказывать, что батюшка, батюшка-то у нее был расстрелян, что он иконы кругом хранил, и у нее тоже, и сколько она с ней прожила, и как она ее берегла… И тогда он сказал свою речь – она есть в нашем кино… Замечательная была речь. В тот момент я немного испугалась. Я поняла, что у патриарха все сложилось: икона, бабушка, чудо. Серафим Саровский сотворил чудо, все хорошо. Но у Нины Васильевны была прямая просьба, уж мне-то она твердила ее бесконечно всю дорогу – взамен этой иконы ей надо было другую икону Серафима Саровского, которую бы освятил сам патриарх. Поэтому я начинаю говорить:

– Дорогой патриарх, вот нам бы иконку освятить.

– Все будет, – отвечает он.

И в тот момент – не знаю, как это произошло – нас уже там не стало. Нас подхватила под руки охрана, казаки, икона осталась внутри, а мы с Михаилом, камерой, Ниной Васильевной – вдруг уже на улице рядом с нашей «Волгой».

И между нами и собором огромная толпа казаков. И ненависть в их глазах, я редко видела такую: как я могла в этой майке «Интурист» пройти туда, к патриарху? И у них было в глазах такое… Ну вот могли бы – убили. Что во мне такое безбожное было, я не знаю. Что они во мне увидели, что сделало меня абсолютно неподходящим для них человеком, врагом, можно сказать, всего этого красивого события? Не знаю.

А дальше все пошло быстро, слаженно. Митрополиты расселись по черным «Волгам», и вот они уже все едут, и людей на площади уже нет, и только над этими мощами – их несут в руках до нужного автобуса – прямо за этими мощами плывет над головами наша икона.

И тут у меня заревела бабушка. Как на свадьбах полагается реветь, вот так она заголосила. Плюс Леша подошел и достаточно жестко сказал, что едет домой. Вот вам ситуация. Что можно сделать? Что? Никаких телефонов нет, позвонить начальнику Леши я не могу. У меня есть только я. И Михаил, который всегда рядом и во всем меня поддерживает.

А вокруг происходят смешные вещи. Например, команда:

– Водители, разбирайте батюшек по машинам!

И батюшки полами своих длинных одеяний ширк-ширк, быстренько по машинам, и все машины быстренько поехали в Дивеево из Арзамаса – это последний участок пути. Я отвожу Лешу в сторону и говорю, что, во-первых, я смогу заплатить, но только когда приедем, никаких денег с собой нет. Во-вторых, бабушку надо возвращать домой, и мы сейчас попробуем убедить бабушку поехать переночевать ко мне, только купим освященные патриархом иконы – их там было много. Михаил побежал, купил на свои деньги иконы Серафима Саровского и побольше, и поменьше размером. Продавцы сказали, что патриарх все это вместе освятил. А бабушка отказывается:

– Нет. Я должна видеть, что это из его рук.

И продолжает свой рев, такой горький. Я к Леше:

– Мы должны ехать. Я все объясню твоему начальнику, у нас нет выбора. Понимаешь? Мы должны ехать.

– Куда?

Хороший вопрос – куда. Я не знаю, куда они поехали. Ночь. Я начала выяснять, спрашивать людей, в том числе тех, кто явно из КГБ, где ночует патриарх. Мне назвали очень закрытую базу отдыха очень закрытого предприятия для каких-то суперзакрытых людей, которые занимаются российским атомным производством. Это ближе к Сарову, за тысячей заборов и колючих проволок.

Мы помчались догонять ту кавалькаду и быстро поняли, что догнать не можем. По чистой дороге, с голодным и молчаливым, насупленным водителем, с бабушкой, которая затихла, как ребенок после слез. Она поняла, что мы едем вослед, она очень в меня верила. Но мне самой при этом было совершенно непонятно, как попасть к патриарху.

Спрашивая неизвестно где и у кого, без всяких навигаторов, плутая, мы все-таки нашли ту базу. Вернее, забор и закрытые ворота – вот и все, что мы нашли. Через эти ворота, через какие-то маленькие дырочки мы с Михаилом углядели, что машина патриарха там.

Ну вот и все. Мы тут, он там. Полночь. Я стучу в эти ворота. Что я буду говорить, я не знаю, но стучу. Выскакивает какой-то перепуганный охранник, спросонья кричит:

– Кто тут?

– Слушайте, я Нина Зверева. Вы, может быть, меня по телевизору видели. Я журналист. Мне патриарх лично назначил встречу. Я должна с ним поговорить.

– Они легли почивать. Я никого вам звать не буду. Ждите утра.

– Он сам просил меня сюда приехать. Я Нина Зверева.

Видимо, любопытство охранника взяло верх, потому что он вдруг направил свет фонаря прямо мне в лицо. Я одна, рядом со мной никого:

– И правда.

Он мне открыл. Добрый человек. Господи, как его, наверное, потом ругали!

Я вошла во двор. Одна. Михаила заранее предупредила, что ни камеры, ни мужчин не надо.

Одна. Двери за мной закрылись. Темный дом. И только где-то внизу какой-то свет. Я пошла, открыла маленькую служебную дверь. У меня при этом было мерзкое чувство – я не шпион и не разведчик. Я не врываюсь в чужие дома, я по-другому воспитана.

Но у меня не было выбора. И что-то меня вело. Я вхожу. Ситуация абсолютно неловкая и незабываемая, потому что оказалось, что я реально вошла в апартаменты патриарха с другого входа. Видимо, отсюда ему приносили еду, воду, что-то еще. Это его внутренние апартаменты, соответственно, он во всем белом, исподнем. И простоволосый.

Он ничуть не напугался. Вспомнил меня. И опять положил руку на плечо:

– Что ты здесь?

– Батюшка! – я путалась в словах – и «батюшка», и «патриарх», пытаясь через них высказать уважение. – Бабушке икону-то не дали! Ведь она вас попросила.

– О-о-ой! – говорит он.

– Я же не могу Нину Васильевну вернуть без иконы, – продолжаю я, – только с иконой из ваших рук.

Я понимаю, что это звучит примерно как в сказке «Морозко», но все это было в моей жизни. Патриарх задумался и сказал:

– Поезжай с Богом. Оставь мне Нину Васильевну, мы доставим ее домой. Я сам проведу заутреню с ней, сам вручу ей икону. Хорошую. И отвезу ее в ее деревню. Поезжай с Богом домой, не мучайся так. Поверь мне.

Я поверила, вышла прямо на крыльях – все получилось, даже машину успеем вернуть. Но дальше мне предстоял разговор с бабушкой, а она сказала:

– Только с тобой. Ждем утра, и все.

– Я не могу. Я должна вернуть камеру, машину, мы не ели, не спали. Нина Васильевна, ну он же мне сказал, я ему поверила. Вы мне верите?

И тут из дома вышли какие-то люди, подошли к ней:

– Нина Васильевна, пойдемте, мы вас проводим спать, о вас Его Святейшество велел позаботиться, а утром вас отвезем.

Вокруг нее все засуетились, она начала им что-то отвечать, и я поняла, что мы можем ехать. Выскочила за ворота, там меня ждали Михаил и Леша, мы сели в машину. Рассказала им про встречу с патриархом. Сладков заплакал, Лешку тоже проняло как-то, он же тоже участвовал в этом во всем:

– Ну, если ее не отвезут, я могу…

– Когда ты отвезешь? – говорю. – Да и не может патриарх обидеть бабушку.

И дальше мы ехали домой, врубили музыку какую-то идиотскую, и я пела и танцевала на переднем сиденье, из меня выходил стресс. Михаил уже и смеялся, и плакал одновременно. И в этой сумасшедшей машине, с водителем с золотыми зубами, которые мне уже нравились, мы доехали до дома. Обнялись крепко. Я понимала, что у меня, в общем-то, снято кино.

Конечно, последнего эпизода нет. Но потом я узнала, что нашу бабушку не просто довезли домой. На утренней службе уже в Дивеевском монастыре патриарх обнял ее, всем про нее рассказал и поставил в алтарь ту икону. Этот невероятный образ Серафима Саровского и сейчас стоит и светит оттуда.

А самой бабушке патриарх подарил другой образ, который она увезла домой, повесила на стену, как и мечтала.

Мне об этом рассказал человек, имени которого я не знаю. Ему велели позвонить мне и все рассказать – отчитаться, что Нина Васильевна на месте и история завершена.

Глава 7

По Китаю без паспорта

Девяностые были для меня периодом невероятного профессионального взлета. И невзирая на то, что никогда не было денег, нечего было надеть и трудно заполнить холодильник, все равно для меня это было счастливое время. Ко мне в ту пору часто приходили люди с какими-то невероятными предложениями. Для меня это было время новых возможностей.

Лето, мы уже собирались с Михаилом Сладковым в отпуск, как вдруг пришел альпинист Геннадий Куватов:

– Нина, а не захочешь ли ты вместо отпуска поехать с нами в Китай?

Боже, как это «поехать с нами» в Китай? Гена рассказал, что нижегородские альпинисты запланировали восхождение на семитысячник Музтаг-Ата, на который их предшественники поднимались давным-давно, в 1950-х годах. И вот теперь решили повторить этот маршрут – покорить высоту 7546 метров и поставить флаг России.

Мы с Михаилом совсем не альпинисты. Но решили, что примем участие. Была еще одна цель этой поездки. Гена Куватов был не только альпинистом, но и предпринимателем и пытался налаживать связи с Китаем. Тем самым у нашей поездки была и коммерческая цель: мы должны были поехать на двух павловских автобусах и попробовать продать их в Китае. И спонсором путешествия стал «Павловский автобусный завод». Я многих оттуда знала, многих показывала по телевизору – и главного инженера, и директора, и знаменитых рабочих, и сам город Павлово-на-Оке, где поют канарейки и на каждом подоконнике растут лимоны и апельсины. Павловские лимоны, я думаю, известны во всем мире. Павлово – это какое-то удивительное место, где никогда нет никакой безработицы, потому что все люди мастеровые – и женщины, и мужчины. Такой вот город мастеров.

На двух павловских автобусах мы приехали сначала в Киргизию, там было первое информационное погружение – нам объяснили маршрут, нашу дорогу. Только в тот момент мы с Михаилом поняли, что нам предстоит проехать на автобусе 2000 километров. Я вам скажу, то еще удовольствие!

Надо еще понимать, какие дороги там были в ту пору. Их не было. Тронулись в путь в Киргизии. Ехали через очень бедные места, люди в юртах отдавали нам фактически последнее, но не могли по-другому, потому что приехали гости. Мы спали в юрте, где невозможно было дышать, потому что там были и животные, и дети и тут же готовили еду. Это была невероятная, абсолютно незнакомая, безумно интересная мне жизнь.

Вечером первого дня мы были на границе с Китаем. На границе Гена Куватов почему-то сильно заволновался. Почему? Альпинисты всегда везут только снаряжение, у нас камера, ничего больше с собой нет, чего нервничать? И только потом, спустя много-много лет, я узнала, что в одном из наших автобусов под сиденьем был спрятан двигатель КАМАЗа. Этот двигатель был тем самым бриллиантом, который в ту пору легко продавался в Китае за большие деньги. А павловские автобусы, на которые все ходили, смотрели и цокали языком, оказались никому не нужны.

Никому! Несмотря на то что нам всегда говорили «да». «Да, да, берем, это все так интересно, да, да», переводчики стараются, мы поздравляем друг друга с победой, но… проходит время, и китайцы куда-то исчезают. Было много переговоров, я даже провела переговоры по обмену телевизионными сюжетами, была такая счастливая, ведь мне все сказали: «Да, да, да, да». Но на связь никто не вышел, хотя я сделала все возможное и невозможное.

Ехали мы по Китаю и очень мучились. Прежде всего мучились животами из-за единственного блюда, которое было во всех этих бедных районах, – лагмана. До сих пор, когда бываю в каких-то восточных странах и вижу в кафе слово «лагман», мне становится плохо. Китайский лагман был из жирной плохой баранины, лапши и огромного количества перца. В первый раз мы съели и сказали:

– Ой, как вкусно, красота!

На второй день нам было уже не так вкусно, а на третий у всех начались проблемы – у кого-то серьезные, с поджелудочной железой, у кого-то полегче.

Кстати, эта лапша для лагмана – одно из чудес Китая. Прошло 30 лет, но у меня навсегда в памяти, как картинка: на каждом крыльце этих домишек, весьма убогих, стоял человек и подкидывал вверх тесто. Как женщины держат вязание, так же он держал тесто и разделял его на нити. Это был просто фокус какой-то: вжик, вжик, вжик – и вот у него уже тонкая лапша на руках, которую он несет готовить. Невероятно! А еще нас удивляло, что в тех же бедных районах кругом стоят столы для бильярда – самые простые, колченогие, но везде, везде! Тот Китай, который я видела, – это страна бильярда, где везде на улице играли, а рядом всегда много людей, которые болели. Тоже удивительно.

В нашей группе было 20 мужчин и одна женщина – я. Ситуация для меня вообще-то достаточно привычная, но можете себе представить: автобус с открытыми окнами, кругом каменистая пустыня, мы едем все время по горам, скорость небольшая, потому что дороги фактически нет. Иногда мы перебирались через каменистые реки, через брод, где легко перейти ногами, но автобусы проехать не могут. Сразу находились китайцы, которые кидали камни, чтобы могли переехать автобусы. КАМАЗ участвует в таких соревнованиях, где нет дорог, – так же и мы ехали. Все время сидели в жестком неудобном автобусе, и к тому же у нас болели животы. Требовалось выйти, извините, в туалет. Где, как? Сначала выходили мужики, иногда я просила-умоляла остановить автобус ради меня и не знала, где тот бугорок, за который можно спрятаться.

Когда мы въехали в город Урумчи – центр, столицу автономного округа, – я увидела толпы людей. Нечто подобное я наблюдала в Индии, когда моя дочь выходила замуж. В Китае, стоило тебе затормозить, тут же окружали мальчишки-менялы. Ведь ты чужестранец, чужеземец, и у тебя могут быть доллары. Окружали стеной, и было страшно, что мы друг до друга не дойдем, поэтому старались ходить все чуть ли не за руку.

Доллары у нас, конечно, были, но очень немного. Перевели их в юани – и обрадовались, что мы миллионеры! Потом, правда, оказалось, что на самом деле нет – когда мы зашли в приличный магазин при фабрике. Вот там действительно хорошая вещь стоила 150 долларов. Две такие вещи – и вот вам все ваше богатство.

Где мы только не ночевали! В каких-то маленьких гостиницах, каких-то ужасных комнатках, для меня старались найти, как я говорила, келью, а мужчины были все в одной комнате.

И конечно, были такие случаи, когда мы оставляли вещи и уходили, потому что хотели поглядеть, как живут люди. Иногда у нас была такая возможность. А еще мы должны были дать возможность передохнуть нашим водителям.

В нашем автобусе был необыкновенный водитель по имени Виктор. Он часто выручал в разных ситуациях: то где-то воды раздобудет (с водой была проблема, когда долго ехали), а вдруг раз – мне какой-то пирожок вместо лагмана. Я благодарю, а он в ответ:

– Должен будешь!

Это «должен будешь» я помню всю жизнь. Добрейший человек. Милейший. Один из лучших, которых я встречала в жизни. Один раз, правда, было очень обидно – мы спустились с гор, и он хохотал надо мной и Сладковым, потому что мы никак не защищались от солнца и обгорели полностью! У нас были просто черные лица, которые к тому же очень быстро начали облезать. Он смотрел и хохотал:

– Я таких людей ни разу не видел! Я вас не повезу!

Перед путешествием я пришла к своему парикмахеру, сказала, что еду в Китай. Она мне предложила подстричься под ноль, ведь путешествие долгое, а стричься в Китае не будет никакой возможности. У меня было что-то вроде каре, она все состригла. Никогда раньше у меня не было такой короткой стрижки. Михаил назвал ее китайской и был от нее в восторге. Он, как оператор, мог снимать меня совершенно с любого ракурса. Мне эта стрижка тогда шла, и потом я несколько раз пыталась ее повторить, показывала фотографию парикмахерам, говорила: «Сделайте вот так». Они делали, но все было не то. Потом я поняла, что это лицо стало не то, что морщины лезут, нельзя короткую мальчишескую стрижку, когда человек в возрасте. Но тогда это была моя любимая стрижка, я смотрела на себя в зеркало с удовольствием.

Интервью на китайской границе у таможенника. Обратите внимание на мою китайскую стрижку

Несколько слов о китайской торговле. Пи-фа! Мы впервые услышали там это слово, которое я не забуду никогда. В переводе оптовая торговля – мешками, сумками. Можно купить 10 спортивных костюмов по цене одного. Сначала мы ходили на огромные рынки. Михаил с ужасом, он не любил восточные базары: большое скопление людей, неприятные запахи, а он был эстет. Он готов был всю ночь стоять за ботинками «Саламандер», но не покупать пять пар внешне красивых ботинок плохого качества, поэтому на рынках Китая он ничего не брал.

Первой сломалась я. У меня трое детей, много друзей, а там спортивные костюмы, тапочки, все что хочешь, и все это можно сложить в автобус, который довезет. И я начала мешками таскать вещи из пи-фа.

А потом сломался Миша. Его жена всю жизнь мечтала о шубе. А тут – шуба. Выглядела она прекрасно. Миша ее оглядел со всех сторон, обнюхал. Мы сказали: «Миша, ну конечно», тем более что стоила она где-то 150 долларов, хотя для того Китая это было очень много. Миша купил жене шубу. У Людмилы тоже был очень хороший вкус. И когда он ей вручил, она быстро сняла подкладку, покрутила в руках и сказала:

– Посмотри, все из кусочков, плохо прошито, сразу расползется.

В общем, шуба превратилась в огромное расстройство и для того, кто купил, и для того, кому подарили. Китай…

А мои дети с удовольствием носили те спортивные костюмы. Себе я накупила много эфирных кофточек, таких пушистых, от которых везде оставался пух. Но что делать? Хотелось новенького, это понятно.

Еда. Как не сказать про еду? Про лагман вы уже все знаете. Почему меня не надо угощать лагманом, вы тоже догадываетесь. А вот еда, которую мы увидели в Урумчи вечером… Естественно, не все мы там пробовали, пельмени из рисовой муки с орехами, например, я не ела. Но очень многое, что как-то привлекало внимание, что выглядело для нас съедобным, мы пробовали. И многое было реально вкусно.

Во время переговоров меня поразили столы: круглые, они вертелись, и перед нами оказывалось каждое блюдо. К этому времени наши животы уже успокоились, тем более что Гена нашел лекарство и этим всех спас. А тут вкусно приготовленная рыба, вкусно приготовленная утка, и все крутилось, и ты мог попробовать и то, и это. Вот там я поела настоящей китайской еды. И конечно, ночной Урумчи с этим банкетом просто меня потряс.

И природа. Эти скалы, скалы, скалы, по которым мы ехали, эти камни рыжие, где сотни людей чуть ли не киркой делают дорогу… Ощущение, что ты попал в какой-то учебник истории. И вдруг – Музтаг-Ата, горная вершина и озеро невероятной красоты. Мы жили там в палатке (не знаю, как эта восточная палатка называется), ложились такой «звездочкой», а наверху, в лагере альпинистов, спали уже в мешках. И как-то однажды все проснулись от хохота Миши, потому что его целовал в нос сурок. Он вообще не спал до этого в спальных мешках, говорил, что мне, туристке, не привыкать, а он первый раз. И когда его застегивали, торчали усы, таращились встревоженные глаза. И именно к нему пришел сурок – они там непуганые, их много – и щекотал его усы.

Там, на Музтаг-Ата, я впервые испытала горную болезнь. Я, конечно, дурочка, мне рассказывали правила, но я их нарушила. Я никогда раньше не поднималась до такой высоты, на которой располагался альпинистский лагерь. Меня предложили отвезти на лошади. Это был один из самых страшных моментов в моей жизни – джигит, уйгур, никаких сёдел. Меня водрузили на коня, я должна была крепко держаться за проводника. По-моему, у него остались следы от моих ногтей на всю жизнь. Только представьте: мы по отвесной скале, на лошади, вверх. Я не понимала, почему мы не падаем назад, это нарушение всех законов физики. А уйгур только хохочет. Я к нему все ближе, ближе, я вообще уже в него вцепилась, впилась, а он хохочет.

Наверху большой лагерь для всех альпинистов, там начинались уже восхождения на пятитысячники, семитысячники, там была нормальная еда и музыка, и там я танцевала, что я очень люблю. Были еще две пары, потом меня какой-то мужчина пригласил. Этого вообще нельзя делать! У меня сбивалось дыхание, но я продолжала, мне хорошо дышалось, со мной все было в порядке. А утром я лежала трупом – ужасно болела голова… У меня часто бывает повышенное давление, были кризы, я знаю, что такое головная боль, но настолько плохо мне не было никогда. Это невозможно. Хочется просто голову отрубить, другого желания нет. И длится это очень долго. Михаила это накрыло потом, когда он поднялся выше. А я в лагере это пережила, пережить надо один раз. Альпинисты нас очень жалели и делали все, чтобы нам помочь. Они тоже выполнили свою главную задачу – поднялись на высокую вершину и поставили флаг России.

Прошло 30 лет. И как я вспоминаю эту поездку сейчас? Ну, во-первых, она еще раз убедила меня в том, что дружба, команда, ощущение плеча рядом – это, может быть, самая большая радость в жизни. Я помню те разговоры, я помню, как мужики старались постелить мне все куртки, чтобы сделать сиденье помягче. Я всегда помню это «должен будешь», помню ту заботу и лучшие кусочки, которые всегда доставались мне. Ощущение дружбы, команды – это счастье.

И второе. Я поняла, как по-разному живут люди. И это разное не только в скалах, домах, еде. Нет. Это просто другие люди. Думаю, что в некотором смысле у нас совершенно разный менталитет. Вести дела с Китаем очень непросто. Очень! Надо быть таким дипломатом, хорошо знать этот народ. В Китае очень улыбчивые, очень открытые, очень щедро угощающие люди. Но наши два автобуса вернулись назад, хотя столько было разговоров про то, как они им нравятся и как они им нужны.

Планета устроена удивительным образом. И сколько ты ни путешествуй, сколько ни гляди вокруг себя, ты всегда увидишь то, чего не видел нигде. Вот, наверное, такие у меня основные впечатления о Китае.

Ну а напоследок про то, что стало заголовком. У меня там случилась беда. Однажды мы пошли гулять в Урумчи, оставили вещи в номере – и у меня стащили документы. И паспорт, и главное – мое удостоверение собкора Российского телевидения, над которым я просто дрожала. Представляете, иметь такой документ – «Собкор № 1 Российского телевидения», выданный в августе 1991 года. Один на всю жизнь!

Это было ужасно – искать полицию в Урумчи, но мы нашли. И в результате вместо паспорта и рабочего удостоверения мне дали бумажку на китайском языке, что какой-то там человек свидетельствует о том, что у меня украли паспорт. Даже не украли, а что я потеряла паспорт. И с этой бумажкой мне надо было пройти четыре кордона, а главное – вылететь из Алма-Аты домой, в Москву.

На кордонах мне помогали ребята-альпинисты, очень помогал Михаил – подтверждал мою личность. И шутил:

– Будешь плохо себя вести, я твою личность не подтвержу!

Всячески как-то пытался оживить меня в той ситуации, потому что нет хуже чувства, чем когда ты идешь без документов на пограничный кордон.

В Алма-Ате наш самолет все-таки улетел без нас. Я прошла всех начальников, каких только могла, соединила их со всеми моими начальниками по телефону. И меня все-таки выпустили на родину, где я уже меняла документы и получила удостоверение Российского телевидения совсем за другим, вовсе не таким знаковым, номером.

Китай стал для меня и открытием, и испытанием. Это безусловно. Именно таким и остался он в моей жизни. Именно таким я представила его вам. Но имейте в виду – это было 30 лет назад. Для китайской экономики, для Китая, да и для нас с вами 30 лет – колоссальный срок. Так что это – просто воспоминание.

Глава 8

Интервью с Ясиром Арафатом

Эта история – одна из самых знаменитых в моей жизни. Случилась она в 1993 году и началась в Ялте, где мы с мамой отдыхали. Это был не совсем отдых, скорее спасение, потому что маме опять было плохо, у нее был приступ за приступом и в Ялту ее надо было еще довезти – в самолетах и поездах она тоже дышала с трудом.

Я с детства очень любила момент, когда она садилась на камешек у моря и начинала раздышиваться. Всю жизнь на моих глазах мама болела, всю жизнь ей не хватало воздуха. И всю жизнь ей снились сны, как она тонет и задыхается. И я очень, очень, очень ее жалела и поддерживала.

В то время я уже была востребована и занята. У меня была школа, я работала собкором Российского телевидения, но выпросила отпуск на неделю и повезла маму к морю. Мы приехали, сняли какой-то уголок. И вот уже ходим по любимой набережной Ялты, которую я помню с детства. Я знаю там каждый камешек. Хорошая погода, из санатория раздается какая-то музыка. И вдруг вижу, что к нам бежит хозяйка нашего дома – она знает, где мы гуляем, – и лицо у нее такое… перекошенное. Мне сразу стало страшно – папа?!

– Срочный звонок, срочный звонок!

Мы с мамой немножко испугались. Маме быстро идти нельзя, мы добрели до дома, опять звонок. Слышу голос мужа, скорее радостный, чем встревоженный:

– Слушай, тут такая история. Тебя ищет Арафат.

Звучит совершенно комедийно. Я собкор Российского телевидения, никогда не занималась международной политикой, мы с мамой вообще в Ялте. Да, я знаю, что есть Арафат, но это не то чтобы сильно меня беспокоило.

– Тебе надо срочно лететь в Тунис брать интервью у Арафата.

– Вова, это не розыгрыш? Ну это прямо совсем мне не подходит. Почему я?

– Они выбрали тебя, – очень гордо говорит мне мой муж.

– Нет, – сопротивляюсь я, – это совершенно не мое. Я с мамой, здесь, наконец-то в Ялте. Как я маму брошу? Нет.

И тут мой муж стал прямо жестким, каким бывает редко:

– Ты должна это сделать. Ты сама не понимаешь, насколько это интересно. Если выбрали тебя, значит, тебя. Ну что «не знаешь»? Не знаешь – узнаешь.

Это наш любимый с ним принцип: «Не знаешь – узнаешь». И естественно, он добавил: «Я тебе все расскажу». Он всегда так говорит, потому что мой муж знает все.

Ну хорошо. Я прошу Вову, чтобы все-таки позвонили мне, если будут звонить снова. Я поеду, только если позвонят мне.

И мне действительно позвонили. Я так поняла, что со мной разговаривал араб, который прекрасно знает русский, и он подтвердил – да, они очень надеются, что я возьму интервью у Ясира Арафата для Российского телевидения. Им важен российский эфир.

Ну хорошо. Я говорю, что я с мамой, в отпуске, мама болеет, и я могу сделать это не раньше чем через две недели. И то если Российское телевидение подтвердит эфир. Они сразу согласились:

– Да-да, через две недели вам позвонят.

Я успокоилась, что не надо немедленно срываться, мы с мамой нормально отдохнули. В надежде, что все как-то рассосется, возвращаюсь в Москву, иду в офис Российского телевидения. У меня были прекрасные отношения с Анатолием Григорьевичем Лысенко, который еще в программе «Взгляд» меня курировал и поддерживал.

Зашла в кабинет к Лысенко. Это было легко сделать не только мне, у него все было демократично, как и в молодежной редакции, – к нему всегда можно было зайти. Зашла и говорю:

– Анатолий Григорьевич, вам интересно, если я возьму интервью у Ясира Арафата?

На меня поднимаются веселые глаза Лысенко:

– Так. Я понимаю, что разыгрывать ты не умеешь. Уверена, что это действительно будет?

– Да. Я уверена. Как-то очень все серьезно. Нам уже предлагают билеты и все остальное.

– Конечно, нам это интересно. И ты его спроси вот о чем. Вот у нас в России все считают его террористом, бандитом. Как он к этому относится?

– Обязательно спрошу, Анатолий Григорьевич. Мне это и самой интересно.

Я начала читать все, что могла читать, слушать всех, кого могла слушать. Анатолий Григорьевич дал мне великолепный совет: когда я прилечу в Тунис, встретиться с нашим российским послом. Об этом мы тоже договорились заранее.

И начались невероятные приключения. Просто невероятные! Мы с Михаилом Сладковым сели в самолет. К нам несколько раз подходили стюардессы, спрашивали, все ли у нас хорошо. Никогда раньше такого не было. Прилетели в Тунис, нас попросили подождать в самолете. Зашли два человека в военной форме, взяли наши паспорта, посадили нас в закрытую бронированную машину и вывезли через ворота аэропорта. Мы нигде никак не регистрировались, ни через какую охрану не проходили. Михаил от удивления только присвистнул.

Привезли в гостиницу в самом центре Туниса, какую-то совершенно сумасшедшую: небоскреб, стекло, бетон, красота невозможная. Нас привезли в этот дворец, и переводчик сказал:

– У вас все зарезервировано. Вы можете заказывать все, что хотите.

На лифте поднялись на пятнадцатый этаж. Никогда в жизни я не жила в таких номерах! Даже не знаю, хотела бы я еще там оказаться. Наверное, это был какой-то президентский номер – две огромные комнаты, где при желании можно было кататься на велосипеде, коридор, сумасшедшая ванная со всякими причиндалами, которых я в жизни не видела! Меня привели туда, у Михаила рядом номер, чуть поскромнее, но тоже такой, что он лежал там и хохотал:

– Ну, Сладков, и оказался ты тут…

Нам сказали, чтобы мы не выходили из отеля:

– Вам позвонят, предупредят. А пока вот тут есть кнопочка – нажмете, к вам придет человек и сделает все, что вам надо.

Сказка какая-то, просто сказка! В первый день мы заказывали красное вино, белое вино, крабов – фантазия у нас была не очень, честно говоря. Михаил вообще больше всего любил свиную рульку, но вряд ли ее там подавали. А у меня была навязчивая идея – крабы. В детстве их продавали в каждом магазине, я их очень люблю. И в отеле они были потрясающе вкусными!

Напишу для девушек – за эти шесть дней я поправилась на пять килограммов. Но ни о чем не жалела, потому что было так вкусно! И потом, понимаете, это волшебство какое-то: нажимаешь на кнопочку, приходит молодой человек, говоришь ему, он все приносит. А потом мы почувствовали себя в плену. Во-первых, мы без паспортов. Во-вторых, нам нельзя выходить. Мое женское сердце вообще трепетало, потому что из окна своего потрясающего номера я видела что-то вроде ярмарки, лавчонки, в которых была обувь, детские одежки… А у меня трое детей! Так хочется все – кофточку, туфельки, сыну 13 – ему бы джинсы… Я все это вижу из окна. И у меня есть 400 долларов командировочных – колоссальная сумма! По-моему, никогда раньше я столько в руках не держала. Михаил сначала решил их беречь, потом пошел тратить, но это было потом.

А пока прошел первый день, второй. На третий день у нас была назначена встреча с послом. За нами приехала машина, нас сопроводили до нее, мы приехали в посольство, очень красивое, с садом. Гуляли с послом, он рассказывал про отношения России с палестинским лидером, пили чай, очень хорошо пообщались. Прекрасный был посол, настоящий дипломат. Он ко мне все приглядывался, а потом все-таки решился спросить:

– А как все-таки вышло, что вас позвали?

Но я действительно понятия об этом не имела.

Вернулись в свою – как бы это сказать – роскошную тюрьму, из которой никак не выйти. Вот лавочка с обувью – в 20 метрах от входа, но нас ведут сразу в гостиницу. И все. И документов нет.

Мы опять в гостинице, опять красное вино, белое вино, крабы. Сказали, что уже скоро за нами приедут, поэтому на всякий случай держу рядом костюм. Я знала, что Арафат, как Сталин, любил работать по ночам. Возможно, интервью будет ночью.

Посол предупредил, чтобы мы не пугались, потому что нам, скорее всего, завяжут глаза и будут кружить по Тунису, прежде чем завезут в его резиденцию. Мы это усвоили. Мы готовы. Мы во всеоружии. Никто за нами не приходит. А потом, где-то на пятый день – вау! Нас сажают в машину. Никаких завязанных глаз. И нас везут, как нам сказали, к помощнику Арафата на разговор, в обычный жилой дом, спальный район Туниса. Сопровождающий заводит нас в лифт, едем на девятый этаж, как сейчас помню.

Выходим. Там переводчик. Человек говорит исключительно на арабском. И видно, что он не сильно мне рад.

– Совсем скоро у вас будет интервью с Ясиром Арафатом. Расскажите, пожалуйста, о чем вы хотите с ним поговорить.

Я жутко обрадовалась возможности обсудить интервью с этим человеком, чтобы что-то еще от него узнать, мне же надо подготовиться. Довольно скудные сведения были об Арафате и очень-очень разные.

– Вы знаете, когда я готовилась, у меня был набор очень разных фактов. В России мало знают об Арафате. Наверное, мое интервью – это возможность больше рассказать российскому зрителю, поэтому я бы хотела задать самые разные вопросы.

– Например?

– Ну, например, мне интересно, сколько раз на него покушались. И как он думает, кто реально враг. А еще мне интересно – у нас в России многие считают его террористом, бандитом. Ну и еще несколько вопросов в этом же духе.

Он изменился в лице и перешел на английский:

– Это вопросы врага. Мы вас пригласили как друга. А это вопросы врага.

И ушел. Квартира огромная. И тут Миша очень спокойно своим бархатным голосом говорит:

– Значит, так, Витальевна. Мы с тобой на девятом этаже. Если сейчас нас сбросят с балкона, никто никогда нас не найдет и ничего не узнает. Документов нет. Где мы находимся, мы понятия не имеем. Что за авантюру ты вообще устроила? Куда мы вляпались? И что он сказал?

– Он сказал, что это вопросы врага.

Этот помощник не возвращался довольно долго, кому-то звонил. И больше всего я расстроилась, что все будет отменено, потому что я уже очень ждала этой встречи. Они сделали все для этого.

Со встречи нас вернули в отель в полной тишине под охраной. Мы пришли в номер, Миша меня спросил:

– Что ты будешь делать?

– У меня нет других вопросов. Если я беру интервью, я должна спрашивать то, что интересно людям. Люди очень мало о нем знают. Я просто буду задавать вопросы так, что это будет никак не обидно, это не будет лишь мое мнение, это будет мнение людей. Я не думаю, что ошибаюсь.

Но сама я была в волнении и тревоге. А когда я в тревоге, мне надо в магазин. Все равно в какой, все равно зачем.

– Миша, я не могу больше. Я должна выйти на улицу, должна купить что-то девчонкам!

– Я пойду с тобой.

Мы вышли на улицу. И я там, ох! Там я оторвалась! Я купила и какие-то туфельки, и кофточки. Эти деньги, 400 долларов, оказались просто богатством, потому что на этом рынке все было дешевое. Ну конечно, низкого качества, но тогда нам же важнее было количество – побольше разных вещей. В общем, 200 долларов истратила, Михаил тоже что-то купил, и мы очень довольные пришли в гостиницу.

Вы просто не можете представить, что было дальше! Все равно что пожарная сирена зазвучала, когда мы вошли в гостиницу со своими пакетами, потому что к нам подошли все:

– Вам велели быть в номере! За вами приезжали!

Несчастный охранник в отеле – его уже наказали, что он нас выпустил, что не заметил, как мы вышли. За нами приезжали от Арафата, а мы покупали туфли… Я почувствовала себя абсолютно несчастной. Повернулась к Мише:

– Знаешь, у меня такое ощущение – либо сегодня ночью, либо никогда.

И я оказалась права. Когда за нами в два часа ночи пришли, я ждала одетая, причесанная и накрашенная. Я была уверена, что если приходили, значит, он здесь, значит, он выкроил время, значит, все равно встреча будет.

Ну а дальше все было так, как рассказывал нам посол. Завязанные глаза. Слава Богу, мы были предупреждены. И кружение по городу. И очень мощная проверка, меня всю прохлопала-прощупала девушка в военной форме. Мишу моего куда-то затащили, причем с криками, я очень напугалась. Я вообще не любила, когда нас разделяют, а тут Мишу у меня увели.

У него осмотрели всю его операторскую сумку с нашей огромной камерой и… нашли отвертку. Холодное оружие! Начали спрашивать на всех языках, что это и зачем. Он на русском подробно объяснял, что отверточка ему нужна, чтобы подкручивать что-то у камеры. Отвертку у него изъяли, но его мне вернули перепуганным, немного взлохмаченным, не похожим на себя самого. Позже он мне рассказывал, как ему ночами снится сон, будто он с отверткой бросается на Арафата. Видимо, эта проверка оставила сильное впечатление.

И вот он вошел, поставил камеру, штатив, мы ждем. И спускается девушка в военной форме. Красоты неземной! Просто нереальной красоты. Лицо, талия, походка… Я не знаю, кем она там работает, но она просто – ух! Подходит ко мне:

– French? Deutsch? English? Arabiаn?

И я уже в состоянии, как вы понимаете, глубокого стресса, в своем английском вообще не была уверена, поэтому сказала то, что никогда не говорила:

– English, a little, little, little!

Только чтобы она со мной не разговаривала. Привели переводчика – того самого помощника, который был с нами в квартире на девятом этаже. Он прекрасно знал русский, не вступал с нами ни в какие разговоры, только сидел и переводил.

Еще минут через двадцать зашел Арафат. Как потом мне сказали (я даже не заметила), у него на боку висел серебряный пистолетик.

Сел, улыбнулся, и у нас с ним получилась прекрасная беседа. Конечно, я задала те самые вопросы. И он был этому рад. Как очень неглупый человек – а он же по первому образованию нефтяной инженер, – он был рад таким вопросам. Мне показалось, что это как раз те вопросы, которых он и ожидал.

Но я не ожидала, что через меня он вдруг обратится к Израилю и скажет через мою камеру:

– Давайте заключим мир.

Через некоторое время, как известно, они таки заключили мир. И Ясир Арафат с президентом Израиля разделили Нобелевскую премию мира. Получилось, что Российское телевидение в моем лице ему было нужно, чтобы сделать это громкое заявление. Так у него было все продумано.

И я, конечно, не ожидала, что мое интервью с Арафатом много раз будут показывать не только российские каналы, но и другие мощные мировые средства массовой информации.

Самый приятный момент в этом интервью для меня был в финале. Я люблю в конце интервью делать блиц. И один из вопросов был:

– Какой цветок вы любите?

– Ответ очевиден – арабскую розу.

Посмотрел на меня пристально и добавил:

– Вы на нее похожи.

Интервью с ним было с двух ночи до утра. На фото тот самый момент, когда Арафат назвал меня арабской розой

Этот подарок Арафата, расшитый палестинскими мастерицами, хранится у меня до сих пор

На этом наше интервью закончилось, и я с этим комплиментом, абсолютно счастливая, села в машину. Нас вернули в гостиницу. На следующий день отдали паспорта и фактически выслали из Туниса.

Вот такое приключение было в моей жизни. Я брала интервью через телемост у Билла Клинтона, были встречи с Черномырдиным, Гайдаром, Ельциным. Но больше всего мои зрители запомнили интервью с Арафатом. Видимо, это было что-то такое невероятное, невозможное.

Как арабская роза.

Глава 9

«Я тут одна женщина»

Это история про то, как я проводила президентские дебаты в июне 1996 года.

Я в то время – собственный корреспондент программы «Вести». Мне доверяют вести прямые эфиры, потому что я их люблю и у меня они, видимо, хорошо получаются. Меня ставили, например, вести дебаты с кандидатами в Государственную думу от разных партий. Так я познакомилась с Роланом Быковым, с которым мы подружились, и еще со многими замечательными людьми. Партий тогда было много, чуть ли не восемьдесят, и, как правило, их возглавляли какие-то сильные, интересные, яркие люди. Мы с ними разговаривали в прямом эфире в ночи, потому что дебаты обычно ставили на такое время, когда телевизор мало кто смотрит.

Итак, мне звонок от Александра Акопова, который в ту пору был директором Российского телевидения. Он предлагает провести в прямом эфире президентские дебаты за три дня до выборов. Почему я? Есть Светлана Сорокина, есть другие знаменитые ведущие. Почему вдруг собкор программы «Вести» из Нижнего Новгорода? Ну да, ведущая прямых эфиров. Я вообще сначала решила, что это розыгрыш, и всерьез не отнеслась.

Потом уже мне позвонил редактор. И тогда я спросила – почему я? Оказывается, практически все ведущие Российского телевидения получили отводы от самих участников дебатов. Как сказал Зюганов, позиция этих журналистов хорошо известна, и кандидаты отказываются от участия в прямом эфире с теми, кто уже обозначил свою позицию. А я вроде как свою позицию публично никак не объявляла, против меня никто не возражает, и при этом меня все знают.

Президентские дебаты! Прямой эфир, который будет смотреть вся страна!

До этого я уже вела ток-шоу на Российском телевидении «Кому верить» и знала, что никто мне не поможет. Это тот самый случай, когда ты приходишь в гримерную – она закрыта, ты приходишь в буфет – он закрыт, хочешь попить воды – ее нет. Вечерняя же программа. Все вспомогательные службы, которые работают с ведущими Российского телевидения, работают именно с ведущими Российского телевидения. И никто особо не заботится, что приедет кто-то там из Нижнего Новгорода и надо бы накормить, напоить, сделать прическу и помочь с костюмом. Плюс июнь – жаркое время года. У меня «Волга», и, несмотря на то что я постаралась поставить на эту «Волгу» кондиционер, работал он плохо. И я понимала, что никакую прическу я до студии в Останкино не довезу.

Да, костюмов с собой можно взять несколько. И сделать макияж сама я тоже могу. И было совершенное счастье, когда мой прекрасный парикмахер Ира Котова, узнав, какого уровня предстоит мне эфир, сказала мне:

– Я поеду с тобой.

Она собрала все инструменты, взяла даже свою косметику, мы сели в мою «Волгу», очень горячую в июне, и поехали восемь часов до Москвы. Приехали часа за три до эфира, который был назначен, по-моему, на 20:00. Меня встретил Акопов, сказал, что он в меня верит, что будет смотреть эфир в кабинете. И добавил:

– Знаешь, какая главная задача ведущего?

– Чтобы у всех было равное время высказывания.

– Да. Ты никак не показывай своего интереса ни к кому. Ты это умеешь.

Ну хорошо. У меня с собой было несколько комплектов одежды, мы с Ирой за пару дней до дебатов решали, как правильно одеться. Острейшая политическая ситуация, страна раскололась надвое. Кандидаты в президенты должны были приехать за полчаса до эфира. Мы все-таки сделали выбор в пользу моего синего платья с белым воротником. Я была такая правильно, строго одетая ведущая в темно-синем платье, которое хорошо на мне сидело.

К сожалению, мы не очень угадали, потому что мои гости пришли в синих или серых костюмах с белыми рубашками. И я выглядела как они.

Победил Жириновский – не в дебатах, а в одежде, причем победил еще до дебатов. Зашел – и сердце мое упало. На нем был ярко-желтый, канареечного цвета пиджак. Телевизионная картинка, друзья, устроена так, что мы смотрим на самое яркое пятно. Хотим не хотим, но смотрим. И пятно это – ярко-желтое, сумасшедше орущее – это был пиджак Жириновского.

Все заняли свои места, и началась программа. Я всегда наизусть знаю свое вступление, главная задача – оно должно быть очень коротким: «Я такая-то, сегодня здесь это». И я сообщила, что каждому дается по полторы минуты – рассказать, какая у него президентская программа. Дальше вопросы друг к другу, которые просьба не затягивать, чтобы вопрос не превращался в выступление. Все это я сказала очень быстро. И началось…

Мартин Шаккум так стеснялся и оттого так зажался, что ему надо было как-то помогать вопросами. Зюганов, Явлинский, Тулеев точно следовали моим правилам. И был человек, который не желал придерживаться никаких правил. Это был, естественно, Жириновский. И я уже по всем предыдущим эфирам, по истории с тем же Борисом Немцовым в студии у Александра Любимова знала, как трудно его остановить. Понимала, готовилась к этому, но все получилось спонтанно. Редко так выходит, но тут была особая стрессовая ситуация. Когда они говорили, я следила за временем и помогала завершить мысль или задавала какой-то наводящий вопрос. Фактически каждому помогала и на каждого смотрела доброжелательно, потому что я ведущая, мне надо создать атмосферу в студии. Нужно, чтобы люди раскрылись. Это нормальная задача ведущего. Никого не пыталась резать, не было никаких злых вопросов, я всем давала высказаться.

Но когда очередь дошла до Владимира Вольфовича, то он сказал, что у него вопрос к Зюганову. Ну, а дальше началось то, что он умел делать мастерски, – вместо вопроса он начал выступление:

– Мы в нашей партии очень заботимся о детях, помогаем детским домам, заботимся о женщинах. Мы сделали такой проект и такой проект. Наши представители в разных городах проводят субботники, борются за экологию. Вот сейчас мы организовали… (и далее длинный рассказ).

Я говорю:

– Стоп.

Владимир Вольфович не обращает внимания и раскрывает мысль дальше. Он рассказывает, что «вот это сделали, вот это сделали, у нас партия реальных дел, я могу вам рассказать и об этом, и об этом…»

Идет время. Ему надо было задать вопрос Зюганову, вместо этого он рассказывает, какая у него прекрасная партия, как много важных дел они делают. Я ведущая. Прерывать нельзя. Да и как его прервать? Он же все равно идет дальше! Это один из приемов – если вас останавливают, а вы хотите завершить, то надо продолжать говорить. И этим приемом Владимир Вольфович владел в совершенстве.

И тогда я очень резко громко еще раз сказала:

– СТОП!

Так, что все вздрогнули. Я и сама вздрогнула. Владимир Вольфович остановился, все внимание перешло на меня. Я понимала, что смотрит вся страна. Полдевятого вечера, послезавтра выборы, и никто не знает, чем они закончатся.

– У меня к вам вопрос, Владимир Вольфович. Как вам кажется, кто избиратели в России в основном – мужчины или женщины?

– Женщины, конечно.

– В этой студии женщина одна. Это я. И вы нарушаете все правила, которые я просила соблюдать и которые соблюдают другие. Вот в этот момент, когда вы так делаете, Владимир Вольфович, вы теряете женскую аудиторию, и не только в моем лице.

И он ответил:

– Понял.

И стал прямо «зайкой». Перестал нарушать правила и начал задавать вопросы. Это был, честно говоря, момент моей гордости. То, что позволяет мне вести курсы по коммуникации. Я знаю, что не бывает таких моментов, из которых нельзя было бы найти выход.

Закончилась программа. Все всё успели – и вопросы, и выступления. Пора выходить, но я всегда, когда гости выходят, остаюсь в студии – мне надо все это еще внутри пережить. И вдруг я вижу, что все ждут меня. Все кандидаты в президенты (были все, кроме Ельцина, он не ходил на дебаты) стоят на выходе из студии и ждут. Тогда я встала и в своем синем платье с белым воротником пошла к ним. И каждый из них обнял меня и шепнул на ухо:

– Спасибо, что вы за меня.

Даже Мартин Шаккум, у которого не было никаких особых шансов на большие проценты. Я испытала настоящую гордость, потому что это так трудно, чтобы каждый из соперников, да еще такого уровня, сойдясь на дебатах, подумал, что ведущая за него… На самом деле это и есть то, к чему я стремилась.

А дальше я пошла к телевизору, который стоял в коридоре. Я знала, что они всей гурьбой идут в другую студию здесь же, на Шаболовке, куда придет Владимир Познер, и будут тоже дебаты, но уже для Первого канала. У меня был канал «Россия», а дальше час по Первому каналу. Естественно, ничего важнее в то время не было. Смотрю – а ничего нет, темная картинка. Что случилось? Оказывается, Познер вышел в эфир и сказал, что за отсутствием главного претендента Бориса Ельцина он отказывается вести эфир, потому что без Ельцина эфир не имеет никакого смысла. Какие же это дебаты, если нет главного претендента? И дебаты были отменены.

Владимир Жириновский в том самом желтом пиджаке в 1996 году

И я стала единственным человеком, который их провел. К великому сожалению, у меня нет записи этого эфира. Мои ребята записывали на бытовую пленку в офисе, и она куда-то потерялась. Мои обращения на Российское телевидение ни к чему не привели. Муж меня успокаивал тем, что и византийская библиотека сгорела, и еще много чего пропало, но мне, конечно, было очень жаль. Поэтому вы просто должны мне поверить, что все было именно так, как я рассказала.

Глава 10

Почему вы не надели ордена?

За год до 40-летия я попала туда, куда мечтала, – на федеральный эфир. Миллионы зрителей, каждый день программа «Вести», прямые эфиры. Я была абсолютно счастлива в работе, в призвании, да еще организовала себе школу. Работала, учила, училась, читала, писала. И не ждала за это никаких орденов и медалей. Мне казалось, что они – либо про войну и все, что связано с ней, либо про рабочих и колхозниц, доярок-пятитысячниц. Я помню, как их награждали, я снимала сюжеты: рабочие, колхозницы, труд, все заслуженно. Или же академики, люди каких-нибудь невероятных способностей, которые сделали для страны что-то необыкновенное. Журналистика – работа обычная, ты рассказываешь новости, делаешь сюжеты о хороших людях или же о каких-то проблемах, но это никак не связано с невероятным героизмом, как мне казалось. Да, собственно, и до сих пор так кажется, ну, если только это не военкоры или какие-то специальные журналисты.

И вот 1996 год, май, я собственный корреспондент и ведущая прямых эфиров, председатель собкоров Российского телевидения. И ко мне вдруг приезжает какой-то такой фельдъегерь, специальный человек из Городца (тогда не было, естественно, никаких сотовых телефонов) с известием, что до меня не могут дозвониться. Я перепугалась, потому что всегда пугалась за родных, близких, друзей. Мы были на даче, родители были со мной, но кроме родителей были еще другие люди, за которых я переживала, поэтому помчалась в Городец.

Оказалось, дозванивался мой любимый оператор Сладков. Загадочным голосом он мне сказал:

– Тебе надо срочно ехать в Москву, получать орден.

Надо сказать, Михаил меня часто разыгрывал. Я идеальный человек для розыгрышей. Если мне 1 апреля скажут, что спина белая, я буду оборачиваться, подходить к зеркалу – и так до сих пор. Он это прекрасно знал, поэтому все время меня разыгрывал, и я привыкла, что он часто надо мной хихикает. Какой орден? Где я и где орден? И вообще про ордена человек как-то должен заранее знать…

– Да ладно, Миш, – говорю я, – все у нас хорошо на даче. Если ты по этому поводу волнуешься, то у нас все хорошо, все нормально. Как наши съемки, как ты?

– Я серьезно. Дозвонились только до меня. Тебе надо быть в Москве завтра. Тебе президент будет вручать орден!

Какой орден? Какой президент? За что?

– Я ничего не знаю, – отвечает Сладков. – Они оборвали все телефоны. Ты завтра должна быть в Москве.

Кошмар. У меня на даче дети, внуки, даже не помню, кто еще. Короче, целая толпа. Я всех кормлю, за всех отвечаю. Это мои священные майские дни, дело было 12 мая. Я часто брала после 9 мая еще несколько дней отпуска, и мы приезжали на дачу.

Ну и дальше вопрос: если действительно орден и президент, то в чем ехать? Мне казалось, что надо обязательно что-то с юбкой, если уж я такая «колхозница-рабочая» с орденом. Конечно, глупость страшная. Я в ту пору очень любила черный цвет, а с собой был один розовый костюм с юбкой. И вот у меня черная майка, розовый костюм, черные туфли (ужасное сочетание, честно говоря), я на своей собкоровской машине еду в Москву. Долго, восемь часов. В Москве надо было быть очень рано – чуть ли не к 8 утра.

Рано утром я уже на улице Правды, в офисе Российского телевидения, за мной все ходят, говорят, где встать, куда улыбнуться, когда придет президент, на какой лацкан он повесит орден. Если честно, я даже не знала, какой орден. Но орден, президент – все по-честному. Какой-то сон.

Это было 13 мая 1996 года. А 13 мая 1971 года я вышла замуж. День серебряной свадьбы. На дачу должны были приехать гости, у меня была идея как-то хорошо отметить годовщину. Вместо этого орден, и все как-то по-другому.

Полная студия гостей. Генеральным директором Российского телевидения в ту пору был Эдуард Михайлович Сагалаев. Орден Дружбы президент вручает Анатолию Григорьевичу Лысенко, затем мне. До этого сказали, что я должна выступить от всех. Я ходила, готовила речь, она должна была быть короткая и неожиданная, чтобы запомнилась. В общем, все то, чему я сейчас учу, я прошла на собственном опыте. И я сказала Ельцину:

– Борис Николаевич, большое спасибо за награду. Я собственный корреспондент Российского телевидения. Я считаю, что моя награда – это награда всем журналистам, которые работают в регионах и присылают в Москву сюжеты. И у меня одна просьба и надежда, чтобы как можно больше сюжетов из реальных городов, поселков и деревень России было в эфире Российского телевидения. Но у меня сегодня особенный день – день серебряной свадьбы. Я 25 лет назад вышла замуж. И конечно, в этот день мне хотелось быть с семьей. Но я счастлива получить такую награду из ваших рук и буду стараться и дальше рассказывать о простых людях, которые и есть Россия.

Президент меня обнял, поздравил, поблагодарил:

– Спасибо, Нина!

А потом – он же близко был – добавил:

– Я вас помню. Я помню ваши вопросы. Вы прекрасный журналист.

Это было так приятно! Действительно, я брала интервью у Ельцина и в 1992-м, и в 1994-м, и в Сарове, и в Москве. И даже был такой случай, когда он приехал в Нижний и спросил:

– А Нина где?

В ту пору меня уже не допускали, с ним вместе приезжали правильно обученные журналисты из его пула. И конечно, это было приятно.

Ну а потом был вечер в честь наград. И я почувствовала там то, что испытывала часто в жизни. Я с этим орденом на этом розовом лацкане ходила по залу, и… ко мне никто из москвичей не подошел, никто не поздравил. Кроме меня не из Москвы была только Людмила Шестеркина, собкор из Челябинска, ныне декан факультета журналистики Уральского университета. Вот она-то меня поддержала! А потом ко мне подошел лишь Сагалаев:

– Давай я тебе расскажу. Дело в том, что нам из администрации президента вернули наградной лист, потому что сказали: «Здесь только Москва. Так нельзя, Ельцин так не любит».

И как только речь идет о «не Москве», то сразу Зверева. У меня судьба странная – в Нижнем я человек как бы из Москвы, а в Москве я человек из Нижнего. Кто у нас из провинции? Зверева у нас из провинции. Так я получила свой первый орден Дружбы. Положила его в коробочку и спросила своих любимых мужиков, с которыми работала каждый день, оператора и водителя:

– А собственно, как его носить, орден-то, и куда?

И хитрый Михаил с улыбкой сказал:

– Ну вот на подушечках, на похоронах…

Вот так похихикали.

Я знать не знала, что через пять лет я снова получу награду. На Нижегородской ярмарке полпред Сергей Владиленович Кириенко наградит меня – мне сказали об этом за день – медалью ордена «За заслуги перед Отечеством». Это была инициатива полпредства, потому что мы вели очень много социальных проектов. В то время у нас был фильм о талантливых детях России, и я учила ребят из разных регионов делать кино, которое показывали по федеральному эфиру или мы крутили его по своим городам. Я очень любила такие межрегиональные проекты, они были очень заметные.

Награждали меня на Нижегородской ярмарке 23 октября 2003 года. Тогда Нижегородская ярмарка гудела, были очень хорошие проекты, хорошие люди. Я надела в этот день первый орден – мне сказали, что так надо. Был Глеб Олегович Павловский, Сергей Александрович Марков, потом приехал Кириенко, вручил награду.

И в своей речи я сказала о том, какое счастье быть учителем! Как это здорово, когда тебе присылают телеграмму: «Нина Витальевна, мы получили ТЭФИ. Спасибо вам!» Я думала, что счастлива в работе на телевидении, но быть учителем – особое счастье.

Две награды у человека есть, и их действительно некуда надеть. Ну куда? Пиджак, награды – это как-то не моя жизнь. Мысль про подушечки была все ближе и ближе. Награды лежали в ящике, в коробочках, и однажды я сказала мужу:

– Давай хотя бы на стенку их повесим, чтобы дети и внуки увидели.

– Будет третья – повешу.

Посмеялись. Но зря. Потому что прошло еще шесть лет, наступил юбилей Российского телевидения – ему исполнялось 75 – и к этой дате, как водится, начали награждать.

И как вы понимаете, список из Москвы. И как вы понимаете, нужен человек не из Москвы. Это была инициатива Михаила Владимировича Сеславинского, очень достойного, уважаемого человека, кстати, нашего земляка, он родом из города Дзержинска. Честно говоря, мне было очень приятно, когда он мне позвонил:

– Я выдвинул тебя на орден Почета. Это очень серьезный орден. Ты достойна его со своей школой, карьерой. И ты обязательно должна быть там, во дворце, на церемонии вручения.

Во дворце ничего не вручали. Сказали, что Путин должен был приехать, но он не приехал. Потом сказали, что будет вручать губернатор. И орден Почета мне вручал Валерий Павлинович Шанцев. У меня были два предыдущих ордена на пиджачке. Пиджак был уже правильный, серенький, низ уже был не черным, я к этому времени научилась подбирать правильные цвета – к себе, а не к орденам. И есть даже одна фотография, где мы с Михаилом фотографируемся на Откосе сразу после вручения ордена.

Конечно, я говорила речь. Естественно! Речь у меня была коротенькая и веселая. Я сказала:

– Валерий Павлинович, вы родом из Москвы – работаете в Нижнем. Я родом из Нижнего – работаю в Москве. Нам обоим нужен быстрый поезд. Скоростной поезд – такая у меня мечта.

Он кивал, он тоже мечтал о скоростном поезде от Москвы до Казани через Нижний и от Москвы до Нижнего за полтора часа. Еще я сказала, что рада, что орден вручается в Нижнем, потому что я не просто так не уехала, я сознательно не уехала. Короче говоря, речь была человечной и всем понравилась.

Три награды – медаль и два ордена. И Вова сделал, как обещал, – повесил их на стенку, чтобы дети и внуки видели, что у меня есть целых три государственные награды.

Прошло время. И вдруг мне звонит Сагалаев, который имеет прямое отношение к первому моему ордену, и говорит:

– Нина, будет конкурс. Ты всегда мечтала иметь свое телевидение. Есть такая идея – сделать молодежное общероссийское телевидение. Есть люди, готовые сделать такое телевидение, им нужен амбассадор, мощный человек, который возьмет это на себя. Ты можешь это сделать очень хорошо.

Я всегда мечтала о своем телевидении. У меня были ученики, значит, я легко могла собрать лучшую команду. И вдруг такая возможность – и у меня есть еще силы…

Созвали комиссию по раздаче лицензий. Я подготовила презентацию на пять минут. И Эдик (я звала его так) попросил:

– Нина, пожалуйста, надень ордена. Три ордена. Приезжай туда, в это важное правительственное помещение, войди с орденами, они тебе помогут.

Я ему обещала. Взяла награды, положила их в пакетик, принесла с собой в правительственное здание. Меня муж учил, какой первый, какой второй, на левой стороне, на правой… Приколола, посмотрела на себя в зеркало, прошла 20 метров до зала, где должна выступать, и… сняла ордена. И снова положила их в сумку. Почему? Я не могу вам это объяснить. Не то что они не мои – они мои. Не то что я считаю их незаслуженными – они заслуженные. Но надеть их на себя мне было сложно.

Дальше я выступала. И получила лицензию на канал, история с которым как-то рассосалась – спонсоры отказались. Так он у меня и не заработал.

Но ту битву, в которой было много желающих, я выиграла. Это сейчас интернет, а тогда конкурировали за реальные ресурсы, поэтому работала комиссия по раздаче лицензий. И эту лицензию я выиграла. Пять минут я выступала, вел заседание Сеславинский, который спросил, есть ли у кого-то вопросы.

Сагалаев – он был член комиссии – поднял руку:

– У меня вопрос, Нина Витальевна. У вас есть три ордена. Почему вы стесняетесь их надевать? Я точно знаю, что вы их заслужили. И здесь есть как минимум два человека, которые вас выдвигали. Это я и Михаил Вадимович.

Михаил Вадимович кивнул. Народ замер. И вы знаете, такое бывает редко, что сразу находятся ответы, чаще они появляются потом. Но тут я подумала и честно сказала:

– Эдуард Михайлович, спасибо за вопрос. Мне кажется, что ордена – это о прошлом. А мы с вами сейчас говорим о будущем.

Первый орден мне вручал Борис Ельцин в студии Российского ТВ

Второй орден вручал Сергей Кириенко от имени Путина

Все зааплодировали. И тут я поняла, что да, я живу сегодняшним днем, я смотрю вперед, я о многом мечтаю. Кто же мог подумать, что у меня будет собственное телевидение, то есть свой YouTube-канал, что за него не надо драться, не надо его защищать. Есть вы, зрители, и вы подписываетесь, и вас все больше и больше. Будет еще больше, я верю в это, надеюсь на это. Ордена тоже есть. И они тоже заслуженные.

Третий орден вручал наш губернатор Валерий Шанцев

А это единственное фото, где я со всеми орденами. И первым меня поздравил Михаил Сладков

Кстати, я совершенно забыла про серебряную кнопку от YouTube, которая стоит у меня среди книг. Однажды к нам приехал внук Вовка. Мы с мужем пытались поразить его всем на свете – новым домом, всякими электронными играми. А он вдруг в моей студии вытаращил глаза:

– Баба Нина, это твое?

Я посмотрела: серебряная кнопка YouTube.

– Мое.

– Можно сфотографироваться?

– Да конечно!

Вовка сфотографировался с серебряной кнопкой YouTube.

Но она не была неожиданностью в моей жизни. Я долго к этому шла, поэтому ее с полным правом можно назвать заслуженной, как и мои ордена и медали.

Глава 11

Визит королевы

2001 год. Мне почти 50. Я уже не работаю на телевидении, у меня есть своя школа. И есть лицензия на утренний и ночной эфиры, и это очень грамотное решение, потому что ученики моей школы могли снимать сюжеты для реального телевидения.

Я долго хранила бумагу «В ваших услугах Нижегородское телевидение больше не нуждается». А потом подумала: «Зачем хранится такая гадость в моем столе?» Порвала на кусочки и выбросила.

Закончились «Вести», закончился ТВ Центр, но меня спас принцип «Делайте лишнее». Меня он постоянно спасал, я всегда делала лишнее. У меня была раскрученная школа, даже своя студия на телецентре, к нам приезжали со всей России, из бывших республик Советского Союза – из Казахстана, Киргизии… И я учила, учила в кайф – журналистов, операторов, режиссеров…

Когда мы получили грант Правительства России – 350 000 долларов, – я поняла, что могу не все. Невозможно в бизнесе делать все одному человеку. Никогда. Если вы хотите развиваться, продвигаться и быть успешными, вам надо найти специалиста, который умеет делать что-то лучше, чем вы. И когда я получила 350 000 долларов на развитие своей школы, я поняла, что мне нужен человек, который владеет английским языком и сможет организовывать нам международные гранты, потому что наша российская школа становится по факту международной. Мне нужен был человек с другим взглядом на мир, который может больше, чем я.

Я искала, смотрела по сторонам, но, как всегда, все лучшее, все бриллианты – они рядом. Мы ищем ягодку вон за тем кустиком, вон за этим, а она тут, под рукой. Моя дочь Катя Петелина к тому времени уже отучилась год в Америке, окончила за один год два курса Нижегородского университета, получила диплом с отличием, родила вторую дочь и работала успешно в нашем нижегородском НБД-Банке. Она занималась маркетингом, рекламой, потому что ей были ближе финансы и экономика, а не филология. Я вызвала ее на разговор:

– Катя, я хочу тебя перекупить из банка в свой проект – мне надо из российской школы сделать международную.

– Мне эта задача очень интересна, но давай договоримся только на два года. Я мечтаю получить МВА в Америке и обязательно буду сдавать экзамены. Как только меня возьмут, я уеду. Но может быть, этот новый этап, школа с международными грантами, сделает мой билет туда более счастливым.

Так и вышло. Когда ты показываешь международные проекты и гранты, которые получила для нижегородской школы телевидения, то это, конечно, впечатляет.

Катя начала работать. Приходила раньше всех, уходила позже всех. После работы сидела в моем кабинете, обложенная книгами, потому что надо было готовиться к экзаменам в бизнес-школу. TOEFL со своим английским она сдала лучше всех, но нужно было сдать еще математику и другие предметы. Она окончила филологический, и ей приходилось заниматься высшей математикой со своей сестрой ночами, потому что были еще работа, муж и двое детей, о которых она всегда очень заботилась и беспокоилась, и это было взаимно.

С приходом Кати у нас появились гранты – Института Гете, ВВС… Но Кате было мало. Она уже понимала, что уедет, и хотела получить большой классный грант, который помог бы нам существовать, пока ее не будет.

Однажды она поехала в Нидерланды, прошла там курс менеджмента, получила небольшой грант от посольства Нидерландов для нашей школы и узнала о существовании гранта «Большая матра».

Что такое грант? Это поддержка какого-то вашего хорошего социального проекта, который грантодателю кажется очень значимым. Чтобы получить грант, во-первых, надо доказать, что вы способны его осуществить. А во-вторых, нужно показать, что вы вкладываетесь в этот проект, причем вкладываетесь серьезно – своей командой, всеми ресурсами. Всегда есть три раздела: ваш собственный вклад, то, что вы просите от грантодателя, и, конечно, то, что должно получиться в результате.

Катя придумала амбициозный проект для подготовки 20 команд региональных компаний – менеджеров, осветителей, операторов, журналистов, продюсеров, руководителей. Обучение мы должны были проводить вместе со специалистами нидерландского телевидения.

И мы получили грант под этот проект. На два года! Я не помню, сколько это было в финансовом эквиваленте, но это были какие-то фантастические деньги. И одновременно с грантом мы получили известие о том, что Катя поступила на МВА. Университет Эмори, штат Атланта, преподаватели из Гарварда, в двадцатке лучших бизнес-школ в Америке, Катя на нее не очень даже рассчитывала, но все сошлось. Казалось бы, что еще надо для счастья?

Мы уже построили новую студию. К нам на курсы приезжает большое количество людей – 30, 40, 50, я начала даже ограничивать количество учеников, не могла взять всех желающих. Наша школа была очень известная, наряду с нашим конкурентом, московским Internews. Но туда приезжали учиться бесплатно, а за обучение в нашей школе надо было платить.

И тут – звонок. Кате. Она получатель гранта, поэтому позвонили ей и сообщили, что к нам, в наш офис в Нижнем Новгороде, приедет королева Нидерландов.

Не первое апреля, но мы посмеялись, не поверили. И зря. Оказалось, что готовится официальный визит королевы Нидерландов к Путину. Это было в начале июня 2001 года, когда Путин только-только стал президентом и весь мир спрашивал: «Who is Mr. Putin?»

Королева Беатрикс, очень уважаемая во всем мире женщина, в возрасте примерно 60 лет, любимица Нидерландов и всей Европы, мать троих сыновей, планировала приехать к нам с принцем Оранским Виллемом-Александром (он сейчас король Нидерландов, королева сложила с себя полномочия после того, как ее второй сын Йохан Фризо попал под лавину в горах).

Сначала к нам приехали специалисты нидерландского телевидения. Они ходили по нашему офису. Разговаривали на своем гортанном языке, чье звучание мне уже было знакомо, потому что моя дочка Нелли и внучка Наташа тогда уже жили в Нидерландах.

Назначен день. Утром королева приехала с недолгим визитом к Путину, а потом к нам – тоже ненадолго, по плану. Нам объяснили, где стоять, что говорить, но мы все нарушили.

Наша небольшая студия – 120 метров, за моей спиной примерно 40 моих учеников. Я попросила:

– Ребята, напишите названия своих городов на латинице, и я покажу королеве, что у нас учится вся Россия.

Они выстроились за моей спиной, нарядные, взволнованные, с табличками своих городов, с ними Катя, взволнованная больше всех. Она разрешила мне сказать, что этот грант у нас появился благодаря менеджеру Кате Петелиной. Но запретила говорить королеве, что она моя дочь.

У нас в семье есть такое понятие – «прямая просьба». Это то, что ты никогда не можешь и не должен нарушать. Мы пользуемся этим очень редко, но, если кто-то говорит: «Это прямая просьба», все понимают, что все серьезно.

– Мама, у меня прямая просьба, – сказала мне тогда Катя. – Не говори, что я твоя дочь. У нас в России принято брать на работу детей и как-то при себе их растить, когда им не доверяют или не верят в них. Скажи просто – менеджер Екатерина Петелина.

Я так и сделала. Ну а потом – неформальная часть, но тоже со своими правилами. Мы, конечно же, хотели сделать королеве подарок, но по протоколу нельзя было дарить подарки дороже 100 долларов. А что тогда дарить? Мы купили казаковскую филигрань, два изящных витых подстаканника, уговорив в магазине написать в чеке сумму на 2 рубля меньше, чем 100 долларов.

Я спросила у королевы Биатрикс: «How much time do I have?» («Сколько у меня времени?»)

Она ответила: «Take your time!» («Не торопись!»)

Но дальше мы нарушили самое главное. Надо было сфотографироваться – и затем королева должна была уйти. Первый час в Нижнем Новгороде она провела вместе с Кириенко. Они прокатились на катере по реке, он ей показал Чкаловскую лестницу. А потом две официальные делегации – одна с королевой, а другая с полпредом и губернатором – прибыли к нам в студию.

Вручение запрещенного подарка

Делегация королевы впечатляла! Все в шляпах, такие важные, мужчины в лентах, просто кадр из фильма. Королева в скромном платье в цветочек, но обязательные рыжая шляпка и рыжие перчатки. И рядом – рыжий Виллем-Александр.

Свою речь я закончила словами про свою старшую дочь, которая счастлива в Нидерландах, и благодарностью. Я потом переслушала эту речь – и осталась ею довольна.

Эта история не про меня и даже не про королеву. Это история про мою дочь. Визит королевы Нидерландов в Нижний Новгород – это строка в моей биографии и биографии моей дочери. Это моя любимая история, которая нас соединила, хотя мы работали вместе всего два года, даже меньше.

Но королева очень умная женщина. Она очень внимательно меня слушала, улыбалась, когда я рассказывала про старшую дочь, с большим интересом смотрела на Катю. Катя тоже выступала.

И когда мы сели фотографироваться, Беатрикс повернулась ко мне и спросила:

– Ну что, одна дочь уехала, теперь вторая уезжает?

– Я вам этого не говорила, – улыбнулась я.

– Почему?

– Катя, нас разоблачили. Сама тогда объясняй почему, – шепнула я Кате, которая сидела рядом и болтала с принцем. Он закончил МВА, и им было о чем поговорить. И Катя на своем шикарном английском сказала, что в России принято баловать детей. Но тут другой случай. Королева сказала:

– Да. Вы получили этот грант. Вы много можете. А вы с мамой можете еще больше, – добавила она, уже агитируя за меня.

Я бы тоже хотела сказать: «Катя, вернешься, придешь снова ко мне».

Но уже тогда я понимала, что такого не будет. Она достойна большего, и ей все удалось.

Королева не хотела от нас уезжать. Была с двух часов дня до шести вечера. Ее ждал самолет, мы все устали. Я уже не знала, чем ее кормить-поить.

И вдруг королева мне говорит:

– Полетели с нами в Санкт-Петербург.

У меня столько планов, на следующий день уроки, столько учеников. Но я человек авантюрный и подумала: «А почему бы нет?»

Но ко мне сразу подошли люди в серых пиджаках и тихо шепнули, что я не должна принимать это приглашение.

И я буквально со слезами на глазах отказалась от такого королевского подарка, сказав, что у меня много дел. В благодарность за визит мы получили потом много фотографий и теплых слов от королевы.

Мою фотографию с королевой Неля повесила в своем офисе. Мы с Нелей очень похожи, и когда к ней заходят в офис, всегда спрашивают:

– А где это ты встречалась с королевой?

– Это моя мама, – отвечает она. – Королева приезжала к маме в Нижний Новгород.

И когда я приезжала к ней в Нидерланды, ее коллеги и знакомые всегда говорили:

– О-о-о! Мы же видели вашу фотографию с королевой!

Королева Нидерландов сейчас мать короля. Ее по-прежнему все очень любят, а я все время слежу за ее судьбой. Мне кажется, что мы за этот небольшой визит как-то почувствовали друг друга. И, честно говоря, восхитились детьми друг друга. А это для женщин, знаете, незабываемо.

Обязательно ли должна была быть в моей жизни эта история? Нет. Это подарок судьбы. Но мне кажется, что судьба готова дарить нам подарки, когда мы этого ждем. И когда мы внутри считаем – почему бы и нет, ведь мы этого достойны.

Есть у меня еще один любимый девиз: «Делайте лишнее». Надо быть готовым к тому, что в жизни будут разные истории – и удачные, и не очень. И нельзя все ставить на что-то одно, надо обязательно делать еще что-нибудь, чтобы, когда одно исчезнет, у вас уже была готова другая возможность. И началась новая история.

На этом фото дочь Катя беседует с принцем – нынешним королем Нидерландов

В этом смысле я абсолютно свободна, защищена. Я могу записывать новые курсы, могу писать книги, могу вести тренинги. Закончится что-то из привычного – займусь чем-то новым. Может, еще вернусь на телеэкран. Или…

Кто знает? Жизнь длинная, если уметь наслаждаться каждым ее моментом.

При этом жизнь полосатая, и за светлой полосой приходит темная. Но если уметь извлекать уроки из ошибок и не задирать нос от успехов – все будет хорошо!

Я чувствую себя счастливой, чего и вам желаю!

И поверьте – ваше счастье исключительно в ваших руках!

Content

Нина Зверева
Моя полосатая жизнь: Рассказы оголтелой оптимистки

Часть 1 «Со мной ничего плохого случиться не может»

Глава 1 Колы и двойки

Глава 2 Как меня обижали в «Артеке»

Глава 3 Несчастная любовь

Глава 4 Королева красоты

Глава 5 Врачи запрещают рожать

Глава 6 Неудачные интервью

Глава 7 Как меня выгоняли с работы

Часть 2 Чему я у них научилась

Глава 1 Правила жизни моей мамы

Глава 2 Тетя Зина

Глава 3 Уроки Сагалаева

Глава 4 Мой напарник Сладков

Глава 5 Водитель для Нины Витальевны

Глава 6 Аганя

Часть 3 Трудно поверить, но это было

Глава 1 Находка в шкафу

Глава 2 Собака Ньюша

Глава 3 «Пусть вошь погуляет»

Глава 4 Шведская семья по-русски

Глава 5 Успеть до эфира

Глава 6 Бабушка, икона, патриарх

Глава 7 По Китаю без паспорта

Глава 8 Интервью с Ясиром Арафатом

Глава 9 «Я тут одна женщина»

Глава 10 Почему вы не надели ордена?

Глава 11 Визит королевы