Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

(авт. науч. ст., сост. и науч. ред. А. Каменский)

© Составление, научная статья, составление указателя. Каменский А. Б., 2025

* * *

От редактора

В этой книге публикуются документы дела 2749 из фонда Тайной экспедиции Правительствующего Сената (хранится в РГАДА). Его основу составляют два прошения на имя императрицы Екатерины II от жены отставного капитана Александры Игнатьевны Воейковой, в которых она подробно излагает историю своей семейной жизни, конфликта с мужем и своих бесплодных попыток конфликт урегулировать. Принадлежность Воейковых к аристократическим кругам России второй половины XVIII в., наряду с вовлеченностью в их семейные неурядицы высших должностных лиц империи, делает публикуемые документы (помимо прошений Воейковой в книгу включены переписка чиновников и формальные решения по делу) интереснейшим источником сведений о нравах, характере взаимоотношений, механизмах принятия решений и представлениях о правосудии, характерных для этой среды.

Оба прошения Воейковой написаны одним и тем же четким, разборчивым почерком и одними и теми же чернилами. Однако во втором прошении отдельные буквы и слова обведены более темными чернилами – вероятно, потому, что светлые чернила заканчивались и текст выглядел бледно. За прошедшие два с лишним века он стал еще бледнее, и из-за этого при подготовке публикации не удалось прочитать два слова, которые обведены не были. Темными же чернилами написаны последние несколько строк второго прошения, причем, судя по всему, уже после того, как внизу листа Воейкова поставила на прошении свою подпись.

Скорее всего она все же нашла кого-то, кто переписал ее прошения, и мы имеем дело с почерком переписчика. При большом объеме текста он неизбежно допускал описки, ошибки, различное написание одних и тех же слов. Так, к примеру, слово «если» встречается в прошениях в двух вариантах написания – «если» и «естли». Фамилия «Чагин» встречается и в написании «Чаген»: возможно, это связано с тем, что и сами носители этой фамилии в XVIII в. писали ее по-разному. Не исключено также, что переписчик неверно прочитал или пропустил отдельные слова, из-за чего в некоторых пространных предложениях трудно уловить смысл.

В настоящую публикацию включены все документы дела 2749, за исключением находящегося на л. 3–230 экстракта, то есть краткого изложения, прошений Воейковой и приложенных к нему писем, а также экстракта публикуемого целиком письма А. А. Вяземского П. Д. Еропкину (л. 58–58 об.). В тексте приказа Вяземского при публикации опущен пересказ дела, повторяющий предыдущие документы. На л. 28 об. упоминается, что конверт, пронумерованный в деле как л. 1, относится ко второму прошению. Также письмо А. И. Воейковой С. И. Шешковскому помещено в деле после письма Вяземскому, хотя из текста видно, что оно написано раньше. При публикации восстановлен хронологический порядок документов.

Тексты публикуются в соответствии с правилами издания документов XVIII в.: сохраняются орфография подлинника, стилистические и фонетические особенности. Мягкий и твердый знаки употребляются согласно современному правописанию. Деление текста на предложения и абзацы приводится в соответствии с современными правилами орфографии. Знаки препинания расставлены по современным правилам, исправлены и оговорены очевидные описки. Квадратными скобками обозначается текст, вносимый публикатором: раскрытые сокращения, пропущенные слова и отдельные буквы. Выносные буквы вносятся в строку без выделения.

Александр Каменский

Список сокращений

ПСЗРИ – Полное собрание законов Российской империи. Собрание I. СПб., 1830.

РГАДА – Российский государственный архив древних актов.

СЗРИ – Свод законов Российской империи.

Драма с прелюдией, завязкой, развязкой и финалом

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Л. Н. Толстой

Александр Каменский

Прелюдия

Шестая глава моей вышедшей в 2022 г. книги «Любовь, страсть и отчаяние – русские преступления XVIII века» начинается с рассказа о браке Федора Воейкова и Александры Поливановой – молодых людей, венчавшихся в Москве в 1769 г. И хотя в архивных документах, на которых основан этот рассказ, ничего не говорится о чувствах молодых супругов, сам он предстает как история романтической любви, победившей возникшие на ее пути препятствия. Однако когда книга уже была в типографии и внести в нее какие-либо изменения было невозможно, обнаружились новые документы со сведениями о том, как в действительности сложилась семейная жизнь четы Воейковых. Содержание этих документов дополняет наши представления об институте брака и гендерной истории России XVIII в., которым посвящен ряд исследований последних лет, но выходит далеко за пределы истории одной дворянской семьи, проливая свет на механизмы функционирования родственных, патрон-клиентских, формальных и неформальных связей в высших слоях российского дворянства второй половины XVIII в. Это также интереснейший источник для изучения нравов той эпохи. Однако прежде чем познакомить читателя с документами, имеет смысл вспомнить уже опубликованный сюжет – как пролог к последующим событиям. Воспроизвожу его с небольшой купюрой так, как опубликовано в книге.

В октябре 1770 г. Юстиц-коллегия получила промеморию из Московской духовной консистории, в которой сообщалось, что в нее обратился с челобитной надворный советник Александр Матвеевич Воейков, возмущенный поступком своего сына Федора, вице-вахмистра лейб-гвардии Конного полка. В августе предшествующего 1769 г. Федор, якобы выдавая себя за казанского помещика и жителя Москвы (отец утверждал, что никаких имений в Казанской губернии ни у него, ни у сына нет), без родительского благословения и в отсутствие отца женился на девице Александре, дочери покойного капитана Игнатия Ивановича Поливанова. Причем венчание имело место не где-нибудь, а в Казанском соборе на Красной площади. Свидетелями молодоженов были родственники невесты – ее дядя и брат – майоры Гаврила и Евграф Поливановы, а также ротмистр Георгий Дукович и поручик Дмитрий Кахов. Разгневанный Воейков-старший требовал признать брак сына недействительным, а консистория, в свою очередь, просила коллегию разыскать и допросить злодеев.

Юстиц-коллегия немедленно приняла дело к рассмотрению и велела одному из своих чиновников его зарегистрировать, подготовить выписки из соответствующих законов и доложить. Усердный чиновник все исполнил – зарегистрировал, сделал выписки и доложил. Правда, с небольшой задержкой. Доклад последовал лишь шесть лет спустя – в 1776 г.! По-видимому, опасаясь начетов за столь долгое бездействие, коллегия тут же рьяно взялась за дело. Подозреваемые были объявлены во всероссийский розыск и во все губернские и воеводские канцелярии империи были посланы указы об их поимке. На протяжении всего следующего года с мест исправно рапортовали сперва о получении указа, а затем о том, что трижды, но тщетно публиковали (то есть объявляли) призывы к населению вверенных им территорий выдать скрывшихся преступников. В Московскую консисторию, которая, судя по всему, также все эти годы о деле Воейковых не вспоминала, ушло заверение в том, что коллегия не дремлет, а трудится в поте лица. Наконец, удалось установить, что свидетель венчания Дукович, к этому времени уже поручик в отставке, служит смотрителем в Елисаветградской провинции, а другой свидетель Кахов – в чине капитана – в Македонском гусарском полку. Коллегия немедленно послала в канцелярию этого полка «вопросные пункты», по которым следовало опросить капитана, но оттуда последовал ответ, что в настоящий момент Кахов находится в командировке в Москве в Кригс-комиссариате. Однако там его тоже не оказалось, и где он, чиновникам Кригс-комиссариата было неизвестно. Пока депеши ходили по просторам империи, Кахов, видимо, вернулся к полку, и его удалось допросить. Он оказался ветераном Семилетней войны и Крымского похода, побывавшим в плену у неприятеля и раненым на поле боя[1]. Эпизод почти десятилетней давности он помнил смутно, но утверждал, что поверил на слово родственникам невесты, познакомившим его с женихом. На календаре был уже 1778 г., и не успела Юстиц-коллегия сообщить эти ценные сведения консистории, как в мае оттуда прибыла новая промемория. В ней сообщалось, что служащим духовного ведомства удалось побеседовать с чудесным образом обнаруженными Федором (уже прапорщиком) и Александрой Воейковыми и те сообщили, что в действительности отец жениха, уезжая восемь лет назад из Москвы, сперва дал согласие на их брак, но потом передумал, ибо «возымел на него [Федора] гнев свой за доставшияся ему от покойной бабки ево Катерины Гавриловой Милославской вотчины и подал то прошение». Посоветовавшись с вышестоящим начальством в лице митрополита Платона, консистория признала брак законным. Коллегия облегченно вздохнула и сдала дело в архив[2].

Надо заметить, что, согласно родословной Воейковых, надворный советник Александр Матвеевич скончался в 1777 г. (похоронен в Донском монастыре в Москве) и, значит, подтвердить или опровергнуть показания сына и невестки, данные ими в консистории в 1778 г., уже не мог. Также обращает на себя внимание, что уже 22 января 1770 г., то есть не позднее шести месяцев после венчания, у молодоженов родилась дочь Наталья, что заставляет предположить, что Александра пошла под венец будучи, как выражались в XVIII в., «непраздна», именно это обстоятельство заставило поспешить со свадьбой, и вряд ли А. М. Воейков, требуя расторжения брака, не знал о существовании внучки.

Не оставивший, по-видимому, заметного следа в истории надворный советник Александр Матвеевич Воейков имел брата Федора (1703–1778) – генерал-аншефа, последнего губернатора оккупированной русскими войсками во время Семилетней войны Восточной Пруссии, а позднее генерал-губернатора Новороссии, а также сестру Марию (ок. 1724 – после 1757), которая была первой женой деда А. С. Пушкина Льва Александровича[3]. Отец Александры Поливановой Игнатий Иванович, умерший примерно в 1766 г., был сперва «пажом при дворе, откуда в 1732 г. поступил в Сухопутный кадетский корпус, но за “непонятием наук”, в том же году отправлен в Военную коллегию, определен в Ярославский (?) пехотный полк» и, как мы видели, дослужился лишь до звания капитана[4]. Его сын Евграф, свидетель на свадьбе сестры, в 1770 г. вышел в отставку в звании секунд-майора. Но у Александры Поливановой было еще двое братьев – Иван (1740–1786), впоследствии генерал-поручик, рязанский и саратовский наместник, и Юрий (1751–1813), генерал-майор, участник русско-турецкой войны 1787–1791 гг. и Отечественной войны 1812 г. В 1760-е годы и Иван, и Юрий Поливановы служили в том же лейб-гвардии Конном полку, где служил Федор Воейков, и, возможно, именно через них состоялось его знакомство с будущей супругой. Что же касается другого свидетеля венчания, Гавриила Ивановича Поливанова, также вышедшего в 1770 г. в отставку в чине премьер-майора, то он, как и Кахов, был ветераном Семилетней войны, и, вероятно, именно ему последний и доверился[5]. Женой Александра Матвеевича и матерью Федора Воейкова была княжна Наталья Алексеевна Милославская, и, соответственно, имение (возможно, в Казанской губернии) он получил в наследство от бабки по матери и, вероятно, в честь матери назвал и старшую дочь. Сам же Федор родился в 1748 г.[6] и, значит, женился в 21 год. Наконец, нельзя не упомянуть, что, когда в мае 1778 г. супруги давали показания в Московской духовной консистории, Воейкова носила под сердцем сына Александра (1778–1839), будущего известного поэта и переводчика, приятеля В. А. Жуковского и братьев Андрея и Александра Тургеневых, появившегося на свет 30 августа того же года. Кстати, то обстоятельство, что его нарекли Александром – возможно, в честь недавно умершего деда, – косвенно указывает, что отец с сыном к этому времени уже помирились[7].

Завязка: занавес поднимается

Вновь обнаруженные и публикуемые ниже документы составляют дело 2749 описи 1 фонда 7 Российского государственного архива древних актов[8]: это дело представляет собой коллекцию документов высших правительственных учреждений России XVIII в., занимавшихся расследованием политических преступлений, – Преображенского приказа, Канцелярии тайных и розыскных дел и Тайной экспедиции Правительствующего Сената. На первый взгляд обнаружение документов именно в этом архивном фонде может показаться странным, поскольку речь в них идет о сугубо семейном конфликте и ничего политического, того, что могло трактоваться как государственное преступление – посягательство на жизнь государя, оскорбление величества, заговор, бунт, измена или хотя бы «похищение государственного интереса», – в них нет. Однако на практике, в особенности в царствование Екатерины II, Тайная экспедиция Сената в полном соответствии со своим названием занималась не только политическими делами, связанными с угрозой государству, но и теми, суть которых, по мнению верховной власти, не должна была быть предана огласке, стать известной широкой публике, – в частности, касавшимися людей известных, с положением в обществе и системе государственного управления. В этом, с одной стороны, отразилось свойственное тому времени широкое понимание политического, а с другой – осознание императрицей значения общественного мнения и ее забота о репутации, причем в данном случае не столько своей собственной, сколько, как становится понятно из публикуемых документов, дворянской элиты и, следовательно, страны в целом.

Дело 2749 содержит историю скандала – далеко не уникального и, в сущности, довольно заурядного, – но нужно было по возможности постараться не сделать его публичным, тем более что в него оказались вовлечены высшие сановники империи. Можно предположить, что и сами участники семейной драмы также не желали широкой огласки. Во всяком случае, главная героиня – Александра Воейкова – говорит об этом прямо, всячески подчеркивая свое стремление соблюсти внешние приличия. В то же время, если бы в условиях публичности, к примеру, как в Англии того времени, об этом скандале стали бы писать газеты и вокруг него сформировалось общественное мнение, исход, возможно, был бы иным.

Особенностью российского делопроизводства XVIII в. было то, что, создавая документ, чиновник должен был воспроизвести или по крайней мере пересказать в нем содержание всех предшествующих документов. Это делалось для того, чтобы вышестоящий чиновник, которому предстояло вынести решение, получил полное представление обо всех этапах развития дела, но в результате объем документов значительно возрастал. Прошения же, или, как их по привычке продолжали называть, челобитные, с которыми россияне обращались к властям предержащим, составлялись в соответствии с установленным формуляром и, как правило, были достаточно краткими. Два прошения Александры Воейковой императрице Екатерине II, которыми открывается настоящая публикация и которые, собственно, и стали причиной появления на свет дела 2749, в этом отношении по-своему уникальны. Оба они написаны мелким, убористым почерком, первое – на 26, а второе – на 13 страницах. Именно из этих многостраничных прошений мы и узнаем драматические обстоятельства жизни четы Воейковых и их семейного раздора.

Оказывается, в момент, казалось бы, столь романтического венчания в Казанском соборе на Красной площади в 1769 г. жених находился под следствием и арестом по делу о фальшивом векселе, составленном им от имени его матери двумя годами ранее. Криминальные наклонности жениха, судя по всему, не смутили ни юную невесту, ни ее присутствовавших на свадьбе родственников. Причем заметим, что Александра отнюдь не была бесприданницей, поскольку упоминает о принадлежавших ей лично бриллиантах и серебре. Арест Воейкова, по-видимому, носил сугубо формальный характер, раз он не только сыграл свадьбу, но и в тот же период своей жизни совершил ночное нападение на некую вдову майоршу Бурковскую, за что ему грозила чуть ли не смертная казнь. Приговор ему был вынесен лишь в 1775 г., когда он был разжалован в солдаты, но стараниями жены (по ее уверению) избавлен от смертной казни и ссылки, в которую отправился его сообщник. Вскоре после этого новую жалобу на сына, с обвинениями в мотовстве, на сей раз в Военную коллегию, подал отец Федора, но и тогда Александра якобы отмолила смягчение его участи – все закончилось отправкой в дальний гарнизон. После смерти свекра в 1777 г. ей также удалось возвратить мужу наследство умершей еще в 1771 г.[9] его матери. И, хотя в своих прошениях она упорно называет мужа «посредственным дворянином», он был, по-видимому, довольно состоятельным помещиком, владельцем дома в Москве и нескольких имений, приносивших 10 000 рублей годового дохода. Вероятно, заступничество не только жены, но и каких-то иных влиятельных родственников позволило Федору Воейкову довольно быстро вновь получить офицерский чин (уже в 1778 г., как мы видели, он был прапорщиком), дослужиться до поручика и в результате выйти в отставку в звании капитана.

Образ жизни отставного капитана мало изменился. Как пишет его жена, он по-прежнему предавался кутежам и изменял ей с дворовыми девками и женщинами, но она все это терпела, не желая огласки, потому что муж не влезал в долги и не тратил больше, чем имел, а также «ради детей». Действительно, через пять лет после рождения первой дочери Натальи в 1775 г. на свет появилась Анна, в 1778 г. – сын Александр, в 1780 г. – Павел, в 1781 г. – Иван. Спустя еще несколько лет родился шестой ребенок Воейковых – дочь Елизавета. Генеалогические источники называют датой ее рождения 1787 г., но это очевидная ошибка, поскольку, как свидетельствуют публикуемые документы, супруги расстались уже в 1785 г. Вероятно, именно Елизавету имеет в виду Воейкова, упоминая в 1787 г. пятилетнюю дочь, и, значит, она родилась в 1782 г.

Причиной разрыва супругов явился роман Федора с вдовой княгиней Екатериной Несвицкой. Последняя, по уверению просительницы, стала тянуть из ее мужа деньги и настраивать его против жены. Воейков избивал жену, на несколько месяцев запер ее в доме, а сам отгородился от нее на другой его половине. Воейкова жаловалась на мужа его родственникам, которые сперва вызвались ее защитить, но затем встали на сторону Федора. Кульминация наступила летом 1787 г., когда Александра заподозрила мужа и его любовницу в заговоре на свою жизнь. В отсутствие Федора пьяные дворовые, возглавляемые дворецким, напали на нее, причем последний намекал, что получил от хозяина письмо со строгими указаниями относительно ее судьбы. Все это происходило в подмосковном имении, откуда чудом спасшаяся Воейкова бежала в Москву, где подала жалобу столичному главнокомандующему графу Я. А. Брюсу. Тот послал за дворецким московского полицмейстера П. П. Годеина, который сперва изъял у дворецкого письма Воейкова и задержал его, но затем отпустил, а письма вернул.

Вернувшийся в свое подмосковное имение Федор Воейков позвал жену назад, но она, сославшись на нездоровье, приехать отказалась, и тогда он велел забрать у нее находившихся с ней дочерей. Сменивший Брюса на посту главнокомандующего П. Д. Еропкин хоть и попытался примирить супругов, но расследовать дело официально отказался, ссылаясь на родство с Воейковым, и Сенат, куда Александра подала жалобу, поручил разбирательство рязанскому генерал-губернатору И. В. Гудовичу. Полная надежд Воейкова отправилась в Рязань, куда был вызван и ее муж вместе с детьми.

Гудович, как и другие вовлеченные в это дело сановники, считал его сугубо семейным и попытался решить соответствующим образом. Он устроил в собственном доме свидание Александры с детьми, которых в ее присутствии спрашивал, хотят ли они жить с отцом или матерью, и те дружно ответили (по утверждению Воейковой, из страха), что с отцом. Внешний вид детей произвел на генерал-губернатора благоприятное впечатление, и это, наряду с собранными им справками с положительными отзывами о Федоре, привело его к выводу о несостоятельности жалоб Александры, утверждавшей, что муж проматывает имение, лишая наследства собственных детей. Воейковой Гудович предложил разбираться с мужем в совестном суде, но та отказалась, считая дело не гражданским, а уголовным. Гудович между тем сообщил свое мнение Сенату, а недовольная его действиями Александра прислала ему резкое письмо, которое генерал-губернатор счел оскорбительным и пожаловался в Сенат.

Следующий этап разворачивавшейся драмы был связан с попытками Александры Воейковой найти помощников, чьи связи и влияние можно было бы противопоставить связям и влиянию покровителей мужа, и с их помощью воздействовать на решение Сената. Когда это не получилось – Сенат отказал, посоветовав ей обращаться в совестный и духовный суд, – Воейкова стала искать помощников, которые могли бы поспособствовать подаче прошения на высочайшее имя. При этом предложившие ей свои услуги банковский служащий И. Н. Рубан и подполковник И. А. Глебов, которых она характеризует как фаворитов всесильного А. А. Безбородко, запросили такие огромные деньги, каких у Воейковой не было. Кабинет-секретарь императрицы А. В. Храповицкий всячески уклонялся от приема прошения, и все же с помощью неназванного доброжелателя Воейковой удалось добиться своего, и ее прошения попали к Екатерине II.

Развязка

На что рассчитывала Александра Воейкова? Неужели действительно верила, что императрица потратит несколько часов своего времени на чтение столь подробного и многословного рассказа о ее семейных несчастьях и проникнется жалостью и сочувствием? Оправдались ли эти надежды, прочитала ли Екатерина II прошения Воейковой, только подержала в руках, наскоро пробежав глазами, или, может быть, кто-то из ее кабинет-секретарей пересказал императрице их содержание, мы не знаем. Но можно предположить, что сам объем документов мог вызвать раздражение и у Екатерины, и у докладывавшего о них секретаря и этим, по крайней мере отчасти, был обусловлен исход дела.

Как часто происходило в подобных случаях, разобраться с конфликтом в семье отставного капитана и средней руки помещика было поручено действительному тайному советнику, генерал-поручику, кавалеру высших орденов Российской империи, генерал-прокурору Правительствующего Сената князю А. А. Вяземскому. Вступившему в эту должность еще в 1764 г. и уже четверть века руководившему заодно и Тайной экспедицией, исполнительному и усердному служаке, Вяземскому наверняка не впервые предстояло копаться в грязном белье русской аристократии, и он, если верить публикуемым документам, блистательно справился с поставленной задачей едва ли не за один день. Во всяком случае, публикуемые допрос Воейковой в Тайной экспедиции и решивший ее судьбу приказ генерал-прокурора имеют одну и ту же дату – 17 апреля 1789 г.

Все обвинения Александры Игнатьевны в адрес мужа и разных должностных лиц были признаны безосновательными, в ее просьбах отдать имение мужа в опеку и вернуть ей детей отказано, а сама она обвинена в корыстолюбивом стремлении завладеть имуществом супруга и противозаконной подаче на имя императрицы прошений, полных ругательных слов и неприличных выражений. Быстрота, с которой в этом деле была поставлена точка, наводит на мысль, что вердикт был вынесен заранее и короткий допрос Воейковой был проведен лишь для соблюдения формальной процедуры. Даже очевидные свидетельства о вымогательстве у нее взятки – причем, используя современное выражение, взятки в особо крупном размере – не стали предметом дальнейшего расследования. Нет оснований думать, что у Вяземского было какое-то предубеждение против Воейковой. Скорее, он понимал, какого решения ожидает от него императрица.

По приговору Вяземского, на котором Екатерина II собственноручно начертала: «быть по сему», Александре Игнатьевне Воейковой было велено безвыездно и без права въезда в обе столицы жить в Рязани, куда муж должен был ежегодно переводить 500 рублей на ее содержание. Правда, при этом московскому главнокомандующему П. Д. Еропкину предлагалось склонить супругов к примирению, но попытка эта успеха не имела. Федор Воейков заявил, что ненависти к супруге не питает, но его здоровье не позволяет ему воссоединиться со столь беспокойной женщиной. Александра не унималась и в письме к Вяземскому, также имеющемся в публикуемом деле, пыталась доказать, что Еропкин отнесся к данному ему поручению сугубо формально. По-видимому, письмо это осталось без ответа, как и другое письмо Воейковой, адресованное секретарю Тайной экспедиции С. И. Шешковскому.

Финал: занавес опускается

Итак, в апреле 1789 г. по монаршей воле судьба Александры Игнатьевны Воейковой была решена. Все ее надежды на справедливое правосудие рухнули, и теперь ей, отвергнутой жене, разлученной с детьми, предстояло коротать век в провинции, довольствуясь выделяемым ей мужем скромным содержанием, и жить в постоянном страхе, что муж вконец разорится и этот скромный источник средств тоже иссякнет. Но жизнь часто преподносит неожиданные сюрпризы. Согласно «Историческому родословию благородных дворян Воейковых», Федор Александрович Воейков, на чье слабое здоровье столь настойчиво указывала в своих прошениях его супруга, скончался уже в следующем, 1790 г.[10] Еще через шесть лет умерла императрица Екатерина II, и в самом конце 1796 г. по распоряжению Павла I Воейкова была из ссылки освобождена.

После смерти мужа как вдова Александра Игнатьевна должна была по закону получить седьмую часть имения покойного, которая переходила ей в собственность. Мешало ли сколько-нибудь этому ее положение фактически ссыльной? По-видимому, нет, ведь формально она не была осуждена за какое-либо преступление, не была лишена прав дворянства, но, по сути, подверглась царской опале, выразившейся лишь в ограничении права передвижения. Никакие другие ее права, в том числе супружеские, ограничены не были.

Седьмая часть наследства, конечно, не сделала Воейкову богатой вдовой, но, скорее всего, избавила от страха вовсе лишиться средств к существованию. Впрочем, если верить публикуемым документам, несмотря на все ее сетования, совсем уж нищей она не была, владела домом в Москве и подмосковной «деревнишкой». Так или иначе, но это был не единственный поворот, случившийся в ее судьбе в эти годы. Вдовой она пробыла, видимо, недолго и снова вышла замуж.

Новым мужем Александры Игнатьевны стал Александр Сергеевич Сенявин – человек, о котором известно немного, но все, что известно, заслуживает внимания. Во-первых, он был сыном генерал-поручика Сергея Наумовича, внуком петровского вице-адмирала Наума Акимовича и племянником адмирала Алексея Наумовича Сенявиных. Его мать Наталья Александровна, урожденная Нарышкина, приходилась троюродной сестрой императрице Елизавете Петровне и ее старшей сестре Анне. Сам Александр Сергеевич был, таким образом, кузеном императора Петра III, и, значит, Александра Воейкова фактически породнилась с царской семьей. Причем родство это было двойным, поскольку двоюродная сестра ее второго мужа, дочь адмирала Сенявина Мария, была замужем за сыном обер-шталмейстера двора Льва Александровича Нарышкина. Во-вторых, минимальные сведения об А. С. Сенявине удалось найти лишь на двух генеалогических порталах, на одном из которых он обозначен просто как «офицер»[11], а на другом как «генерал-майор»[12]. Однако в списках генералов российской императорской армии его имени нет и, скорее всего, до генеральского звания он все же не дослужился. В-третьих, известна дата рождения А. С. Сенявина – 1753 г. Как упомянуто выше, первый муж Воейковой родился то ли в 1747, то ли в 1748 г., соответственно, во время их венчания ему было 21–22 года. Дата рождения самой Александры Игнатьевны неизвестна, но вряд ли она была старше Федора, скорее младше. В письме С. И. Шешковскому, написанном в 1789 г., она упоминает, что ей исполнилось сорок лет, значит, она родилась не позже 1749 г. Таким образом, ее второй муж если и был моложе ее, то незначительно. К концу XVIII столетия им обоим было под пятьдесят. Конечно, нельзя исключать неожиданно вспыхнувшего взаимного чувства, но вероятнее, это был брак по расчету. Впрочем, скорее по расчету нематериального свойства. Овдовевшая Воейкова, естественно, нуждалась в опоре. У Сенявина же это был первый брак. Мы не знаем, почему он так долго оставался холостяком, но ко времени, когда он встретил Александру Игнатьевну, он, по-видимому, вышел в отставку и не хотел провести остаток жизни в одиночестве. О том, насколько удачным оказался этот супружеский союз и сколько он продлился, к сожалению, неизвестно. Уже цитировавшийся генеалогический портал лишь сообщает, что Сенявин умер не ранее 1800 г.

Ну, а как сложились судьбы детей Воейковых? Старшая дочь Наталья еще в 1788 г. была выдана отцом замуж за Михаила Алексеевича Дурново, который в 1792 г. имел чин капитана. В феврале 1789 г. у этой пары родился первенец – сын Алексей, впоследствии женившийся на старшей сестре А. С. Грибоедова Марии. Два года спустя у четы Дурново родился второй сын, Михаил. Вторая дочь Воейковых Анна вышла замуж за Якова Ивановича Полонского. Детей в этом браке, видимо, не было; в 1816 г. Анна умерла, и позднее Полонский женился вторично. Жену родившегося в 1780 г. Павла Воейкова звали Авдотья Николаевна, ее девичья фамилия была предположительно Субочева, и в этом браке родилось несколько детей.

Младший сын Воейковых Иван был женат на Варваре Дмитриевне Мертваго, которая, если верить генеалогическим данным, была моложе его на 30 лет и родила двоих сыновей. Она умерла в 1848 г. в возрасте 36 лет, лишь на год пережив мужа. Старший сын, член-корреспондент Императорской Академии наук Александр Иванович Воейков (1842–1916), считается основоположником российской климатологии. Еще более знаменит младший – Дмитрий Иванович (1843–1896). Предводитель дворянства Сызранского уезда, председатель самарского Дворянского банка и какое-то время управляющий делами Министерства внутренних дел, он более всего прославился как основатель российской асфальтовой промышленности. Асфальтом, произведенным на его заводе в с. Батраки Сызранского уезда[13], покрывали мостовые Москвы и Петербурга, и в 1878 г. асфальт с клеймом «братья Воейковы» получил медаль на всемирной выставке в Париже. Небезынтересно также, что в 1872 г. Дмитрий Воейков организовал уездный съезд учителей, а его основным помощником в этом мероприятии был не кто иной, как И. Н. Ульянов. Вряд ли кто-то мог предположить, как скажется на судьбах потомков Воейковых роль, которую сыграл в истории России на тот момент двухлетний сын Ульянова Владимир, но сведения об этом можно почерпнуть из публикаций писем значительно пережившей Дмитрия Ивановича Воейкова его жены Ольги Александровны Толстой-Воейковой, изданных их правнучкой, известным французским литератором, профессором Сорбонны и автором книг о России Вероникой Жобер[14]. Другой источник – воспоминания их внучки, известной писательницы Н. И. Ильиной[15].

О самой младшей дочери Федора и Александры Воейковых Елизавете известно, что она была замужем за каширским помещиком Никанором Ивановичем Челищевым. Сведения об их потомстве отсутствуют. Зато гораздо больше мы знаем о старшем сыне главных героев этой публикации – Александре Федоровиче, причем не только о его литературной деятельности, но и человеческих качествах. Получив образование в пансионе Московского университета, о котором его мать в своем прошении Екатерине II отзывалась как о «преподлом» и где, по ее словам, его постоянно мучили и секли, он затем несколько лет был на военной службе – сперва в лейб-гвардии Конном полку, где когда-то служил его отец, а затем в Екатеринославском кирасирском. В 1806–1807 гг. он командовал рязанской милицией, а в 1812 г. вступил в ополчение и состоял при рязанском гражданском губернаторе, будучи, по-видимому, рязанским помещиком и, как старший сын, унаследовав там часть отцовского имения. В 1814–1820 гг. преподавал в Дерптском университете, но, по утверждению его биографа А. М. Пескова, «профессорская карьера Воейкова не сложилась: против людей, которых он не любил, Воейков действовал, не раздумывая над средствами их дискредитации (используя в т. ч. и доносы), что вызвало резкую неприязнь к нему со стороны университетских коллег»[16]. Далеко не однозначной была и его репутация в литературных кругах. С одной стороны, Александр Федорович умело поддерживал и использовал себе на пользу отношения с наиболее известными поэтами и литераторами своего времени, с другой – отличался «крайней неразборчивостью в средствах ведения полемики, доходившей до прямых доносов»; его отличала «любовь к мистификациям, склонность к лукавому юродству и хитрости»[17]. В 1814 г. Воейков женился на Александре Андреевне Протасовой, воспетой В. А. Жуковским в балладе «Светлана», прожил с ней 14 лет до ее смерти и имел от нее трех дочерей и сына, но склонность к спиртному, а также «неуравновешенный характер и привычка не сдерживать себя перед слабейшим коверкали жизнь домашним»[18]. Через 10 лет после смерти жены Александр Федорович женился вторично – на мещанке Александре Васильевне Деулиной[19], с которой у него была многолетняя связь и внебрачные дети. Остается только гадать, унаследовал ли А. Ф. Воейков неуравновешенность и другие не слишком приятные черты характера от отца, явились ли они следствием не самого счастливого детства или были приобретенными[20].

В истории потомства Федора и Александры Воейковых есть одна загадка: некоторые генеалоги, начиная с их родственника Ювеналия Воейкова, приписывают им еще одну дочь – Екатерину, в замужестве Елагину, якобы родившуюся в 1788 г. Однако, скорее всего, это ошибка, ведь Александра Игнатьевна в своих прошениях настойчиво говорит о шести детях, да и вряд ли еще один ребенок мог появиться в самый разгар семейного конфликта, когда супруги уже три года жили отдельно. Разве что это была дочь их разлучницы Екатерины Несвицкой.

За кулисами

Независимо от того, в какой степени соответствовали действительности содержащиеся в прошениях Воейковой сведения, сами они уникальны не только своим объемом, но и языком, лексическим богатством, стилистическими и риторическими приемами. Используемая при этом аргументация – просительница взывает к дворянской чести, благопристойности, долгу по отношению к детям, святости брака, родительским чувствам – примечательна с точки зрения системы ценностей российского дворянства в конце столетия. Не менее интересны и подкрепленные многочисленными ссылками на законодательные акты апелляции к законности, правосудию, демонстрирующие правосознание автора прошений. Наконец, как уже упоминалось, прошения Воейковой приоткрывают завесу над механизмами принятия решений, патрон-клиентскими связями и – более широко – над взаимоотношениями в дворянской среде екатерининской России.

При первом знакомстве с прошениями Воейковой возникает вопрос, писала ли она их сама, продиктовала или заплатила кому-то, кто облек в такую форму рассказ о ее злоключениях. Однако в конце второго прошения Воейкова утверждает, что написала прошения сама, поскольку никто не хотел браться за эту работу, да и заплатить ей было нечем. Действительно, если бы прошения составлял опытный чиновник, он конечно же сделал бы их более краткими и стройными, не допустив многочисленных повторов и отступлений. Как упоминает сама Воейкова, кабинет-секретарь императрицы А. В. Храповицкий предлагал ей свести свое обращение на высочайшее имя лишь к жалобе на последнее решение Сената, что вполне соответствовало установленному порядку. Однако просительница, хоть и сократила первоначальный текст вдвое, все же сочла необходимым вновь рассказать всю историю с самого начала. Скорее всего, кто-то Воейковой все же помогал, хотя бы в подборе многочисленных законодательных актов, на которые она ссылается и даже цитирует. Возможно, это был один из ее братьев, имевших опыт работы в судебных учреждениях. Но главным автором была все же она сама. Ее авторство подтверждается и акцентом на судьбе не просто одного из обиженных подданных, но именно женщины, матери, что, вероятно, по ее мнению, должно было подействовать на императрицу. Впрочем, образ «слабого пола» присутствует и в ее письме С. И. Шешковскому, где она пишет, что не всякий мужчина вынес бы страдания, выпавшие на ее долю.

Объем прошений Воейковой, как уже сказано, обусловлен прежде всего бесконечными и на первый взгляд совершенно излишними повторами одних и тех же аргументов, рассуждений, патетических восклицаний и эпизодов. Может показаться, что все это – излитый на бумагу своего рода путаный поток сознания. Однако при внимательном чтении в прошениях обнаруживается определенная логика. Рисуемая Воейковой картина постепенно, медленно пополняется все новыми деталями. Так, к примеру, упомянув в самом начале первого прошения, что отец ее мужа жаловался на сына в Военную коллегию, она снова и снова использует этот факт в качестве доказательства своей правоты и вдруг добавляет, что и у нее самой есть письмо от свекра с подобными обвинениями. Назвав в первых строчках своего прошения имя главной виновницы всех своих несчастий – любовницы мужа княгини Несвицкой, чья алчность якобы довела его до разорения, – и вновь и вновь повторяя это ненавистное имя едва ли не в каждом предложении, она лишь через несколько страниц упоминает о бедственном материальном положении княгини до знакомства с Воейковым, ссылаясь при этом на информацию Государственного заемного банка. Неожиданно в тексте прошения появляется имя бывшего генерал-прокурора А. И. Глебова, причем просительница проявляет осведомленность не только о его опале, но и о родственных связях. Далеко не на первой странице Воейкова сообщает, что консультировалась по своему делу в Святейшем Синоде.

Интересны и используемые ею лексические приемы. Так, упомянув, что муж обвинил ее в том, что она затеяла с ним тяжбу вопреки «гласу природы», она затем берет это выражение на вооружение и несколько раз использует его в качестве аргумента в свою пользу, подчеркивая тем самым ничтожность доводов мужа. О московском главнокомандующем П. Д. Еропкине, из-за родства с Федором Воейковым отказавшемся расследовать ее дело, она, несмотря на это, неизменно отзывается уважительно и всякий раз называет его по имени-отчеству, а рязанского генерал-губернатора И. В. Гудовича, которого откровенно считает своим врагом, по имени не называет ни разу[21]. Вместе с тем в пространных текстах прошений почти отсутствует лексика религиозного характера и какие-либо цитаты или отсылки к Священному Писанию. Воейкова апеллирует исключительно к гражданским законам. Напротив, в письмах к Вяземскому и Шешковскому, написанных уже после вынесения ей приговора, мы находим многочисленные призывы к христианскому милосердию и признание собственных прегрешений.

Не менее интересны и документы дела 2749, в совокупности позволяющие, как уже сказано, реконструировать механизм принятия решений и формы коммуникации по подобным делам в России последней четверти XVIII столетия. Окружавшие Воейкову люди были связаны между собой множеством формальных и неформальных связей – родственных, служебных и просто приятельских, которые образовывали плотную сеть, соединявшую воедино дворянскую элиту России второй половины XVIII в. Постоянный обмен разного рода услугами, по сути, являлся одним из средств поддержания стабильности данного социального слоя. Отвергнутая мужем Воейкова, с одной стороны, оказывается как бы выпавшей из этой сети, и тогда в действие вступают сугубо денежные отношения. Причем публикуемое письмо родственника Несвицкой В. П. Чагина И. А. Глебову показывает, что в окружении А. А. Безбородко действительно существовала налаженная система извлечения материальной выгоды от близости к влиятельному вельможе. И скорее всего Безбородко был в этом отношении далеко не одинок. С другой стороны, есть основания полагать, что в деле Воейковых были и иные, не названные участники, которые, в частности, информировали Александру Игнатьевну обо всех его поворотах. Так, просительница проявляет удивительную осведомленность и о содержании прошения, которое ее супруг подал в Сенат, и о содержании направленного туда же письма Гудовича, и о финансовых делах мужа, с которым уже несколько лет живет в разлуке, и о судьбе дворового, отданного им в качестве платы за оказание протекции. И даже уже находясь в Рязани, она узнает о том, как именно выполнил данное ему поручение П. Д. Еропкин.

Небезынтересно также сопоставить аргументацию прошений Воейковой и решившего ее судьбу приказа А. А. Вяземского. В первом случае перед нами предстает лишенная дома женщина, гонимая, отвергнутая, страдающая от обид, клеветы, притеснений, разлуки с детьми; она апеллирует к женским ценностям, но при этом спасение ищет в правосудии, причем в правосудии гражданском: доказывает свою правоту ссылками на законы и требует формального суда. Вяземский же в своем приказе утверждает, что законы она толкует неверно, неправильно их понимает. Оказывается, Воейкова ошибочно считала, что гражданские законы одинаково распространяются на мужчин и женщин. В действительности же как жена она была не вправе требовать установления опеки над имениями мужа, чтобы законным порядком предотвратить их разбазаривание и тем самым защитить себя и своих детей от грозящей им, по ее уверениям, нищеты. На измену мужа она может жаловаться лишь духовным властям и в лучшем случае добиться порицания и увещевания супруга. Не подлежит уголовному преследованию и то, что в наше время называется домашним насилием. Особенно примечателен аргумент Вяземского, что Александра Игнатьевна якобы пыталась присвоить себе по отношению к мужу неподобающую роль матери, а не жены, то есть фактически отступила от той гендерной роли, которая уготована ей в обществе. В письме же к Еропкину генерал-прокурор прямо обвиняет Воейкову в незнании «правил добронравия и скромности, пристойной полу ее». Иначе говоря, постоянно подчеркивая свою роль матери и жены, просительница одновременно претендует на равные права с мужчинами, и формально она права, ведь законодательные акты, на которые она ссылается, не делают различения по полу. Но такое толкование закона входит в противоречие с устройством общества, с традиционными представлениями о роли в нем женщины и с тем, что общество мужчин от нее ожидает. Показательно, что в прошениях Воейковой мы практически не встречаем женских имен. Ее история – это история борьбы женщины с миром мужчин. В определенном смысле можно сказать, что своим поведением, своей позицией, скорее всего сама того не сознавая, она бросила вызов сложившемуся порядку и именно за это была наказана. Собственно, ничего неожиданного для историка, занимающегося русским XVIII столетием, в этом нет, но публикуемые документы, как представляется, служат яркой иллюстрацией к гендерному устройству общества этого времени.

Многостраничные прошения, ссылки на законы, претензия на равные права с мужчинами – все это само по себе, несомненно, раздражало высокопоставленных сановников, с которыми сталкивалась Воейкова в своей борьбе за, как она считала, справедливость. Но не менее, вероятно, раздражали их ее настойчивость, неугомонность, готовность идти до конца, создавшие ей репутацию «беспокойной женщины» и также, по-видимому, не соответствовавшие их представлениям о том, как должна вести себя женщина благопристойная. Описывая свои страдания, угрожая самоубийством, она одновременно агрессивно нападает на своих противников, действительно не стесняясь в выражениях и не особенно выбирая эпитеты. Казалось бы, перед нами отстаивающая свои права и человеческое достоинство эмансипированная женщина, своей активной жизненной позицией опередившая время. Но в действительности ее система ценностей может быть понята только в контексте эпохи. Своего мужа она характеризует как абсолютно конченого развратного человека, разбитого параличом горького пьяницу, но разводиться с ним она ни в коем случае не желает и несколько раз повторяет, что не хочет быть «разводной» женой, то есть расценивает это как нечто постыдное. Столь же неприличным она считает и положение содержанки, живущей на выделяемые ей мужем деньги. Несмотря ни на что она хочет воссоединиться с ним, а в Тайной экспедиции (возможно, от растерянности и испуга) говорит, что даже согласна, чтобы вместе с ними жила его любовница. О связях мужа с дворовыми девками, в отличие от всех других его прегрешений, Воейкова упоминает лишь единожды и как бы мельком, очевидно относясь к этому как к чему-то хоть и неприятному, но неизбежному. А ведь законодательство того времени за подобные действия грозило помещикам карами, и вроде можно было бы за это уцепиться и использовать для характеристики мужа как уголовного преступника. Но Александра Игнатьевна, видимо, знала, что данное явление было весьма заурядным и на практике власти наказывали за это крайне редко.

Обращает на себя внимание и то, как Воейкова интерпретирует понятие «любовь». С одной стороны, она постоянно повторяет, что, несмотря ни на что, продолжает любить мужа, который, в свою очередь, «ослеплен» любовью к Несвицкой. Последняя же, по ее мнению, напротив, Воейкова не любит, а движима лишь корыстью. Во втором прошении, рассуждая о том, что муж ее разлюбил, Александра Игнатьевна замечает, что «любви нихто ни от кого сильно себе не присвоивает», то есть заставить любить нельзя, но это, по ее мнению, не является оправданием для нарушения святости супружеского и родительского долга. Подобная интерпретация любви – еще одно свидетельство трансформации, которую претерпело это понятие к концу XVIII в.[22]

Как уже сказано, Воейкова была сослана в Рязань не как приговоренная судом преступница, но как человек, нарушивший правила приличия и благопристойности, назойливая просительница, осмелившаяся утрудить монаршую особу своими безосновательными обращениями. И если сама она, доказывая свою правоту, ссылалась на многочисленные законодательные акты, то в приговоре, вынесенном ей генерал-прокурором, ни одной ссылки на какой-либо закон, на основании которого он вынес свое решение, нет. Не случайно и документ, подписанный Вяземским, назывался «приказ», а не «приговор». Это была царская опала, подвергнуться которой мог только человек из высшего слоя русского общества того времени, своего рода отеческое (в данном случае материнское) наказание. Само явление опалы известно по меньшей мере с XVI в., но его формы, характерные для XVIII столетия, заслуживают специального изучения. Как носившая внесудебный характер опала сочеталась с настойчивым утверждением Екатериной II законности и правосудия? Как ощущал себя русский дворянин XVIII в., навлекший на себя царский гнев?[23] Каков был статус опального? Примечательно, к примеру, что в инструкции, данной курьеру, который должен был доставить Воейкову в Рязань, Вяземский проявил заботу о ее здоровье и комфортных условиях путешествия и озаботился и тем, чтобы она сразу получила средства к существованию. Находившийся в опале и фигурирующий в публикуемых документах А. И. Глебов, на чьи имения был наложен секвестр и которому было запрещено приезжать ко двору, подписал аттестат Ф. А. Воейкова, и Сенат его принял; а сосланному по высочайшему повелению в 1775 г. в монастырь П. Ф. Апраксину за казенный счет покупали новые рубашки и следили за его здоровьем[24]. Иначе говоря, в отличие от осужденного преступника, человек, оказавшийся в опале, не лишается гражданских прав и не исключается из общества, он лишь ограничен в определенных действиях. Он несет наказание, обусловленное, с одной стороны, его привилегированным положением, а с другой – зависимостью от монаршей воли, едва ли не большей, чем у рядового подданного, стоящего много ниже на ступенях социальной лестницы.

Внимательно читая публикуемые документы, можно обнаружить в обращениях Воейковой к властям предержащим некоторые противоречия и определенное лукавство. Так, в письме, основная цель которого – добиться разрешения жить в Москве, к Шешковскому Воейкова пишет, что могла бы жить там со старшей дочерью и зятем, а в письме к Вяземскому характеризует этого же зятя как распутного человека и само замужество дочери описывает как несчастье. Оба письма различаются и по тону, и по тому, как она обращается к своим адресатам, и это показывает, что вышедшие из-под пера Александры Воейковой тексты при всей их запутанности и многословности конечно же не были простодушным потоком сознания, но были вполне продуманы и расчетливы.

В целом публикуемые документы дела 2749 являются ценнейшим источником для продолжения изучения проблем, впервые обозначенных более двадцати лет назад в книге М. Маррезе «Бабье царство», – о положении русской женщины второй половины XVIII в., ее способности отстаивать свои права, агентности, использовании сетей патронажа и др. Вчитываясь в эти документы, мы как бы погружаемся в атмосферу жизни русского дворянства последней четверти XVIII в. с ее эмоциями, взаимоотношениями и миросознанием людей этого времени.

Дело Александры Воейковой

№ 1. Прошение Александры Игнатьевны Воейковой императрице Екатерине II

Всеавгустейшая монархиня,

всемилостивейшая государыня.

Приемлю дерзость изъявить пред ВАШИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ о тех моих злоключениях, коим первою есть виною несчастное мое супружество за капитаном Федором Воейковым, с которым, к крайнему моему прискорбию, имею шестерых малолетных детей – 3-х мужеска, 3-х женска полов.

В течении онаго супружества близ 20 лет капли счастия своего не видала и не только бренный мой состав, но и саму душу мою сокрушающих и состраждущих различными обстоятельствами деяниев его (оных, хотя бы не желала изъявить пред вами, но как необходимо нужно для изъяснения сего моего дела и моей прозьбы), то должна с великою прискорбностию моей о том теперь сказать, что он, муж мой, с самых молодых лет своих обращался в различных гласных и ясных пороках и в наиважнейших преступлениях, оказавшейся как то: 1-е. Будучи еще лейб-гвардии в Конном полку вице-вахмистром, в 1767-м году во обще с отставным от армии подпорутчиком Афросимовым сочинил от имяни матери своей на имя купца Деклера в 15 000 р. фальшивой вексель; вместо ея представил посторонную подлую женщину, а к рукоприкладству вместо отца ея духовнаго – посторонняго попа, а сам порукою под тем векселем подписался, как по точной своей матери. За что по семилетнем содержании под стражею военным того полку судом приговорен был по силе законов к разным штрафам и к смертной казни, но по безприкладному ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА ко всем верноподданным милосердии, ради слез моих, пред освященнейшим престолом ВАШИМ пролитых, из ВЫСОКОМАТЕРНЯГО малолетным и несчастным нашим детям соболезнования ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ ото всех тягчайших наказаний и смертной казни избавлен. А по ВЫСОЧАЙШЕЙ конфирмации на поднесенном от того полку доклада, последовавшей июля в 30-й день 1775-го года, когда он был 28-ми лет, повелели отослать его в Военную коллегию для определения в салдаты, а о товарище его, Афросимове, того ж года месяца и числа воспоследовала ВЫСОЧАЙШАЯ конфирмация на поднесенном об нем докладе от Сената 2-го департамента – по лишении чинов сослать вечно в Сибирь[25];

2-е. Находясь он под стражею при полку по столь важнейшему преступлению, но освободясь сам собою и, ночным временем, пришед в квартиру малороссианки маиорши Бурковской, дерзнул учинить над нею насилие, но по ея на то несогласию отмстил ей тогда ж тяжкими побоями, о чем она, Бурковская, в самое то время господину маиору конной гвардии Давыдову и в бывшую губернскую канцелярию произнесла прозьбы. Однако я в сем случае слезным моим убеждением и прошением как господина маиора Давыдова, так и обиженную к прощению ему той винности преклонила.

3-е. Когда уже муж мой был разжалован в армейския солдаты, то и тогда еще не воздержался он от продерзости своей, учиня против власти родителя своего новыя преступлении раззорением переславских деревень его, за что подал он, родитель его, в Военную коллегию на его в том, а равно и на жизнь его в опасных поступках прошение, изъясняя в нем, что он просит на него не яко на сына, но как на изверга рода человеческаго, по которому отца его прошению тою коллегиею и определено было сослать его в Сибирь в дальнейший гарнизон, но и от того несчастия, сколько я, любя его, столько ж и избавляя себя от сего пороку, чтоб не быть ссылошняго мужа женою (которой отец моим с ним детям), принуждена была к его помилованию преклонить его светлость князя Григория Александровича Потемкина, которой ради слез моих и из сожаления к тем малолетным нашим детям избавил его от того наказания с тем только, дабы не зделался отцу своему убийцею, чтоб быть ему при полку безотлучно, состоявшем тогда от Москвы за 1200 верст.

Сверх всех сих употребленных мною для спасения жизни его старания моим же попечением доставлено ему имение, ибо 4-е. Когда отец его за вышеписанныя и другия пред ним продерзости и пороки лишил было всего материнскаго имения разными переукреплениями на чужия имяна, но по поданному от меня ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА освященнейшей особе прошению, которое при ВЫСОЧАЙШЕМ ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА повелении в 1776-м году отослано к его сиятельству князь Александру Алексеевичу Вяземскому, по которому ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕМУ повелению наконец и уничтожен к переукреплению зделанной вексель в 30 000 ру[блей], а с накопившимися процентами едва не во 100 000 ру[блей], и описное по нем материнское имение доставлено ему, мужу моему, во владение, и 5-е. По смерти отца его, а в небытность мужа моего тогда в Москве, когда не стало родителя его, захвачено было мачихою его все движимое имение и деньги, в векселях состоящия, но моим же старанием возвращено ему от ней 50 000 ру[блей], которыми и заплатил 40 000 по фальшиво сочиненному и данному купцу Деклеру в 15 000 от него векселю, а наконец 6-е. Получил отставку с чином капитана столь милостиво, как небывалой в штрафах и наказаниях, и остался спокойным имения владельцем.

И за все сии мои старания клятвенно обещался он, муж мой, и быть мне благодарным напредьнаишее время, исправиться в своих пороках, а мне доставить спокойную жизнь. Но сия его клятва, а моя во исправлении его надежда вскоре к тому исчезли, ибо он, получа в имении своем полную власть, все прежния беды и крайность состояния своего забывши и как бы никогда с ним того не произходило, и клятву переменил. Любовь же и заслуги к нему мои так из совести своей удалил, что уже говорит ныне, бутто бы никакого моего старания об нем не имела, и он мне ничем за то не должен. И я столько была несчастлива, что, доставивши все ему благоденствие, нимало напредь успела в том, чтоб исправились чрез то его пороки: он паче прежняго, но наигоршее обратил[ся в] разврат и своеволие, впал в разорительную роскошь, пьянство, буянство, картежную игру и, ко всякой дерзости будучи наклонным, а также и к неистовству, разрушая сими пороками дворянское достоинство, пределы благопристойности и союз супружества. Сии гнусныя его деянии почитал он всегдашним своим предметом, упражнением и должностию. Но сколь таковыя его деянии не были для меня несносны и сколь я ими не оскорблялася, однако все сносила терпеливо, подкрепляема тогда будучи, с другой стороны, тем спокойством, что он сколько-нибудь сохранил еще долгу благопристойности, жил со мною вместе, а не розно. Управление дому и деревень было во обще, дети наши состояли в единственном моем об них призрении и никакой крайности не терпели и достойное воспитание и содержание имели; имение было не продано и не заложено, и за всеми его роскошьми проживал одни только годовые доходы, коих, кроме всяких домовых припасов, простирались до 10 000 ру[блей]. А по сему самому, сколько сил моих было, старалась переносить столь терпеливо, что не только посторонния, ниже мои родные того, что я от него претерпевала, ведать не могли, хотя и знали, но некоторую часть. Все способы к тому употребляла, все ту несчастную жизнь мою, а его пороки сколько по любви к нему, столько же и для детей наших, таить и закрывать и его оправдывать и защищать пред обществом людей, дабы таковою огласкою вовсе не ростроить жизни нашей, ободряя себя надеждою возвращения его в порядочную жизнь в согласность с его летами.

Но сего мною ожидаемого и последнее спокойствие мое погасло, и вся жизнь наша растроилась в плачевнейшее и самобедственное мне и детям моим страдание сверх чаяния уже нашего. Еще горшая востала на меня и детей моих буря, новое постигло поражение, новая утеснила нас крайность и бедствие, когда оной муж мой свел новое знакомство и прелюбодейной союз со вдовою титулярною советницею княгинею Катериною Несвицкою, по отце Чагиных[26]. И сия та самая коварная женщина есть корень всех моих злополучий и источник гибели детей наших и нашего имения. Она, льстясь имением мужа моего, не устыдилась явным с ним своим прелюбодейством расторгнуть священный союз брака и, обольстив его по его легкомыслию и распутности, обманами своими подвергнула своей власти, от чего всего нашего благополучия и дети наши лишились, и вся спокойная жизнь наша ею, Несвицкою, от нас удалена, по-видимому, на всю жизнь нашу, так что муж мой по слепой своей к ней привязанности зделался мне существенным тираном: вместо достойнаго детям воспитания добровольно погубил их, вместо доставления им наследственнаго имения зделал их нищими и в угодность ей проматывает все свое имение для ея обогащения и для удовольствования ея прихотей, от чего получаемой с родительскаго имения доход до 10 000 ру[блей] в год стал уже весьма недостаточен; вся економия растроилась, запасы истощились, начали накопляться долги, а безмерныя роскоши от часу более возрастать.

Но сего еще мало: он к большему моему наказанию па научению тоя Несвицкой начал делать разныя мне наглости, ругательства, мучения и едва не повсядневно бил по щекам, по голове, волосы на голове драл, дацкою собакою травил[27] и плетей для сечения меня требовал, руку и ногу переломить мне угрожал, слугам и служанкам своим приказывал мною наругаться, а моих собственных жестокостию своею разогнал и все, что я имела, серебро и брилианты обобрал, а, перевезя меня из московскаго в загородной дом свой, содержал тамо пять месяцов под караулом людей своих, как невольницу, не позволяя отнюдь мне выезжать, ни ко мне никого не допущать, так что все то время и родную мою мать[28] видеть не могла, ниже проведать ей обо мне было невозможно. Сам же отошел от меня жительствовать в другую половину того же дома, приставил к ней денной и ночной людей своих караул, дабы меня во оную не впущать, чтоб я ведать не могла о накоплении его долгов и о истощении его имения ко оной Несвицкой. И так денно и ночно у ней пребывал и, что только возможно ему было, то всем меня во угождение ей огорчал и оскорблял, от чего я пришла в разныя жестокия болезни, такия, что на весь мой век лишилась здоровья своего.

И так час от часу более возрастала тогда мое несчастие, а его жестокость и тиранство, которая крайность и самогорчайшее мое состояние принудила меня тогда искать способов по утолению моих злоключениев посредством его родственников и свойственников, а имянно князя Гаврилу Петровича Гагарина, за которым в супружестве мужа моего двоюродная сестра, и покойного генерал-аншефа Якова Лукича Хитрово супругу Анну Алексеевну, ему же, мужу моему, по матери его двоюродную тетку[29]. И он, князь Гагарин, по тому моему прошению многократно ездил в дом к Анне Алексеевне яко на медиаторской нам суд и на общей с нею совет, чтобы лутче мне в таких обстоятельствах помочь и проговаривая мне тогда: как, де, муж твой есть развращенной и пороками своими гласной человек не только всему обществу, но и самой ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ по его важнейших преступлениям, то, де, должно тебе его вовсе бросить, а в разсуждении имения, дабы оное как есть все родовое, а не им самим благоприобретенное, сохранено было в пользу малолетных наших детей, ехать в Петербург и, сославшись во всем на них, родственников его, и на существо гнусных и законам противных его деяниев, как прежних, так и нынешних, просить ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, чтоб для пресечения лютовства его из ВСЕМАТЕРНЯГО к детям нашим милосердия движимое и недвижимое его имение повелеть бы заблаговремянно от него отобрать и отдать родственникам и свойственникам его в опеку. Детей же наших, поелику я, как небывалая в пороках, то [по] законам ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА имею в том пред ним, мужем моим, законное и неоспоримое преимущество, чтоб отдать их мне в материнское призрение – сыновей до совершенаго возраста, а дочерей до замужества, и повелеть из собираемых со онаго имения опекунам производить как мужу моему, так и мне з детьми по размотрению их пристойное содержание. Но я ему, Гагарину, во всем том его совете последовать отреклась, сказав, что я ни при каковой крайности и ни при каковых мужа моего ко мне жестокости розводу добровольного с ним зделать не могу и названием сим не только гнушаюся, но и страшуся, сожалея не только его, мужа моего, но и детей моих, коим он отец, и для того не хочу пред всем обществом обнаружить столь гнусныя мужа моего пороки, кои не только детям нашим, но и самой мне довольно соделают стыда и несчастия, а потому прошу его, Гагарина, в том только одном – подать нам руку помощи к спасению нашему, чтоб его, мужа моего, добропорядочно увещевать и чтоб советами его своими ввести в совесть и дать возчувствовать его развращенности и всеобщее наше несчастие, как мое, так и детей наших и собственное его, от чего, естли он не воздержит себя, то вечно мы погибнем. Каковое мое разположение и противу мужа моего тиранств терпение Анна Алексеевна, похваля, сказала ему, князю Гагарину, что оное мое намерение весьма порядочное. Если ж, де, он и после их того ему совету и увещания останется в прежних своих дебожах и в тиранстве противу меня, также и в незазорном с нею, Несвицкою, неистовстве, которая его коварством своим по его простоте и неосторожности интригами своими как слепова в петлю вогнала и порочному еще больше пороков и несчастия приумножила, единственно только для своей от него корысти в таковую его гибель довела, чтоб чрез то всю его имение обобрать ей себе, и он до такова дойдет мотовства по своей к ней ослепленной страсти, что не оставит ни единыя души себе и детям на пристанище и пропитание, в каком де случае, не допущая их до сего несчастия, должно им по родству помочь и воздержать его от того, не утруждая сею прозьбою ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА особу, а тоже, де, самое могут оне испросить от Правительствующаго Сената по силе ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения о губерниях[30], на каковыя случаи зделаны ныне ВЫСОЧАЙШЕЕ узаконение к пресечению распутным людям мотовства, как есть, де, они ему госпожа генеральша Хитрово и он, князь Гагарин, ближайшие люди свойством. На что самое он, князь Гагарин, опорачивая мужа моего таковыя деянии, согласился и ему, мужу моему, о том объявили. Но муж мой, узная, какия приняты ими меры ко удержанию его распутнаго жития и мотовства, он, не хотя лишиться полновластия в ымении своем опекою, а также и от пороков своих отстать, но ко избавлению от того по наставлению княгини Несвицкой прибегнул он к тому ж князю Гагарину и столько в том предуспел, что нашел способ преклонить его уже к своему удовлетворению столь сильно, что ис покровителя моего зделался он, Гагарин, гонителем моим и тогда ж отступил от условия своего и обратился из одной чрезвычайности в другую: вместо обещаннаго мне защищения удостоверил уже его, мужа моего, в той безопасности, что он никогда опекою имения своего не лишится и что он будет первейший его протектор, и таковым удостоверением и наиболея поощрил мужа моего ко всякому страстей его стремлению и тем еще больше зделал разврат нашего союза, подав ему надежду и одобрение хуже прежняго себя вести, а меня гнать и ненавидеть.

И муж мой после самаго того не преминул еще более простирать свои гнусныя дебожи и ко всяким дерзостям себя направить, так что злея и жесточае предоставил мне нижеследующее наказание, а также обще с ним и Несвицкая княгиня не преставала меня гнать так много, что я не могу, АВГУСТЕЙШАЯ МОНАРХИНЯ, всех обид и мучений моих, причиняемых мне означенною Несвицкою, на сей бумаге объяснить, сколь ея ко мне ненависть, а к имению мужа моего жадность далеко простиралась, так что она наконец не устрашилась преклонить его, мужа моего, к такой важной дерзости, чтоб он и жизни моей меня лишил, уверив его по сущей его легковерности в безопасности сей, будто бы сие его убивство меня на их щет не отнесется. И, условившись, она, Несвицкая, с ним, мужем моим, зделать сие противу меня злодеяние под видом таким к их правости, будто бы таковой случай случиться мог в небытность мужа моего в Москве, а от пьянства и дерзости людей его, и так де он мог остаться в том яко невинными, а чрез то и от подлежащаго по законам за смерть наказания избавившись и, женяся на ней, Несвицкой, будут век свой проводить спокойно.

И в сем намерении своем оной муж мой прошлого 1785-го года августа 1-го поехал в тульскую свою деревню, простясь со мною при посторонних людях порядочно, зделав такой вид, будто бы дает мне прежнюю свободу, но вместо того я в надежде своей ошиблась. Он после того, заехав к реченной княгине Несвицкой, и оттуда по совету ея, Несвицкой, прислал к дворецкому своему письменное повеление на истребление моей жизни, почему все люди его, напившись допьяна, начали без всякаго от меня какого-либо поводу, но только чтоб свое намерение произвесть скоряе в действо, ругать меня и злословить и произвели сию их дерзость противу меня в саду. И один из них, стремяся ко мне с ножем, кричал, что он меня зарежет, но к щастию моему сей злодей по неминуемой в таковых случаях робости, а более от пьянства, бежавши за мною, падал. Я же между тем успела добежать к дому и в комнаты к детям нашим, куды вскоре потом и дворецкой мужа моего пришел в пьяном образе и объявил мне о том от мужа к нему письме, о котором я до тех пор никакого сведения не имела, сказав при том, что по оному приказано меня содержать под караулом, не допущая никого ко мне. В случае ж сопротивления моего дана ему власть и хуже со мною поступить, да еще де важныя есть противу меня приказы, но о том он мне не откроет. По которому от дворецкаго извету разумела я, что сие со мной злодеяние от людей мужа моего вышло не столько от их дерзости, а более по его к ним присланному письму. И, будучи великим объята страхом от престоящей мне смерти, принужденнаю нашлась спасать себя, воспользовавшись же их пьянством и, можно сказать, вырвавшись из их злодейских рук, выбежала из того загороднаго дому, кричав караул, и объявила тогда ж в съезжем дворе и в тоже самое время просила о защищении господина главнокомандующаго в Москве его сиятельства графа Якова Александровича Брюса, от которого московскому полицыимейстеру Годеню приказано было дворецкаго взять под стражу и в доме нашем при собрании других дворовых людей для страха им наказать, письмо же, от него отобрав, где следует хранить.

Но полицыимейстер Годен в дополнение моих несчастий, вместо исполнения повеления главнокомандующаго и своей должности, приехал в дом наш якобы для наказания того преступника дворецкаго в торжественный праздник Преображения Господня[31], когда никаких экзекуции и наказания не бывает, да и во время самой литургии, когда я была у обедни, дабы тем удобнее мог скрыть письмо и поступок мужа моего утаить. Приехав же, он, Годен, в дом наш и мимо своих бывших тогда с ним полицейских служителей, послал того ж самаго дворецкаго якобы для сыску других наших дворовых людей, а вместо того, чтоб дать ему чрез то удобнейший случай к побегу, которой, употребя его себе в пользу, тогда ж с письмом, от Годеня ему отданным, бежал. А к таковой явной Годеневой людям мужа моего поноровки не иное что произошло как поощрение, по которому уже смело и безопасно начали мне вновь причинять большее ругательство, уграживая мщением за мою на них прозьбу, что наконец и принудило уже меня, за отбытием тогда главнокомандующаго из Москвы на два месяца в свои деревни, утруждать вместо его правящаго Москвою господина губернатора Петра Васильевича Лопухина[32], чтоб повелел людей усмирить, а дело сие иследовать, а мне дозволить переехать из загороднаго дому, которой стоит в самой глуши, в московской наш дом, донеся ему на сокрытие Годенем письма мужа моего. Почему он, господин Лопухин, означеннаго полицейместера Годеня, быть тогда по своей должности случившагося, обо всем том произшествии лично при мне спрашивал, на что оной Годен донес, что слуга, будто бы устрашась побоев, бежал, а письмо будто бы по неважности заключающагося в нем содержания он сам ему отдал. Но возможно ль было ему, Годеню, отдавать таковое письмо, которое отобрано было им точно по прозьбе моей? А потому и должно было ему оное хранить, но он, не показав мне онаго письма, существенной истице, не объявя его главнокомандующему, отважился тому же преступнику отдать, тем паче, что, ехавши он ко мне в дом, и мимо меня сокрыл важность того письма, какого б оное содержания ни было, важнаго ль или не важнаго, но отдавать не следовало. Однако господин Лопухин не изволил тогда приказать изследовать о таковом годеневом поступке и не зделал больше мне никакова удовольствия, как только повелел частному приставу людей усмирить. Мне же дозволил переехать в московской наш дом. И, хотя я с моей стороны старалась, сколько возможно было, чтоб сие оставить и в процессию с мужем моим не ходить в чаянии, что он за таковой мой великодушной поступок равным образом со мною поступит и поступки свои переменит.

Но вместо того укрытый как скоро Годенем дворецкой мужа моего чрез гонительницу мою княгиню Несвицкую был к нему отправлен с уведомлением о произшедшем, и он тогда же приехал в Москву в тот загородной свой дом, в котором, живши три дни тайно, наконец прислал ко мне, чтоб я к нему приехала, но я, как по приключившейся мне от страху болезни, так и опасаясь его тиранства, не могла на сие решиться. И по причине, что тогда уже осеннее время наступало, просила его переехать в московской наш дом, то он, муж мой, злобясь, что намерение его не совершилось и я от смерти избавилась, вместо того, естли б он не был сам тому с людьми своими участник, чтоб сколько-нибудь о законной своей жене сожалеть и людей за дерзость их наказать, он напротив приказал всем своим людям, которые жили при мне в московском моем доме и которыя были все его собственные, все что было у меня имении[33] ночным временем ограбить и переносить в тот загородной дом его, что ими исполнено, а большею частию передано в[се] сие было в дом к княгине Несвицкой, состоящей с моим домом рядом. Мне же никто из людей, как все его собственные, не смел о том и сказать. А сие уже и кроме письма явно обнаруживает общий с людьми его на жизнь мою умысел. В противном же случае не было ему притчины при поезде своем в Тульскую свою деревню, порядочно простясь со мною, а приехав оттуда, еще не видевшись и не имея никакой притчины, так нагло меня бросить. Но сего еще мало, что он, будучи под покровительством князя Гагарина и полицыйместера Годеня, делал без опасения все, что распутность его на ум ему приводила. Он сверх того для наигоршаго моего мучения в угодность княгине Несвицкой, подъехав днем уже к моему дому, велел нянькам и протчим, к детям нашим приставленным, четверых малолетных наших детей вывесть и насилием увес с собою в тот загородной дом свой. Я же, лишившись детей моих, сим ударом тягчае смерти пораженною была, отчаянием горести моей и материнским об них сожалением влекома будучи, не устрашилась более никаких его истязаний, надеясь же сколько-нибудь преклонить его к сожалению, решилась отдать себя на волю ево мучениям и претерпеть их доколе жизни моей на то достанет, сожалея более о злой участи детей моих, нежели об самой себе. Почему, взяв с собою оставшихся у меня двух дочерей, приехала к нему в тот загородной его дом и, упав к ногам его, просила, чтобы сжалился надо мною и отменил бы сугубое свое ко мне гонение, напоминая ему о моей к нему горячности и о моих о нем стараниях во время его несчастия, представляя при том, что, лишая таковым образом малолетных наших детей материнскаго призрения, а с тем и лишает и всего их благополучия и вечно тем погубляет.

Но он, интригами княгини Несвицкой столько быв от меня отвращен и озлоблен, что ни виду человечества в нем тогда не оставалося, и ни слезы мои, ни моя пред ним покорность, ни мои прежния об нем старании, ни его обещании быть за то благодарным, ни родительская любовь к детям не могли его убедить к моему помилованию и склонить к сожалению о погибающем нашем семействе. Он всем сим, равно как и сам собою, жертвовал ей, Несвицкой, и не пощадил предать несчастию и сиродству детей своих, только чтоб тем исполнить прихоти своей наложницы, а для сего самаго и последних двух дочерей наших у меня отнял, приказал людям своим силою взять от меня и караулить, дабы они ко мне не ушли. И как я, не будучи в силах перенести таковаго несноснейшаго для меня удара, впала от того в жесточайшей обморок, то он велел людям своим бросить меня в карету и согнал безчесно со двора, а согнавши, дабы тем лишить меня всех способов видеть детей моих, приставил к тому своему дому денной и ночной караул, которой и поныне продолжается. Но, не удовольствовавшись и сим поступком, которой бы и самаго тирана мог успокоить в его мщении, послал тогда же вслед за мною в тот ограбленной им московской мой дом людей своих и велел забрать все остальное, что ими и было исполнено, зделав при том яко[34] совершенный разбой и бунт в надежде на покровительство полицыйместера Годеня, перебив и стекла в окнах каменьями, так что не можно было поверить, чтобы сие могло случится в столичном городе, а разве в отдаленном каком-либо малом деревенском селении. Сверх сего оной муж мой тогда же и всех людей, бывших до того в моем услужении, у меня отнял, и я осталась брошенною одна в пустом московском доме и лишенная всех чувств моих, хотя же в то самое время вторично принесена была о всем произшедшем жалоба к нему ж, московскому губернатору Лопухину, но он ничего того законным порятком по силе Устава благочиния 104-й и 105-й пунктов[35] и ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения 84-й[36] статьи, яко сущаго разбоя и жестокости, не повелел изследовать. И сия тяшкая обида, от мужа моего мне причиненная, осталась не удовлетворенною. Я же, стесняема будучи от всюду сими бедствиями, ласкалась сколько-нибудь надеждою сыскать помощь в таковом моем страждущем состоянии от его сиятельства князя Гагарина, обнадежина будучи его обещанием, не зная еще, что его сиятельство происками княгини Несвицкой и по свойству с мужем моим преклонился к его стороне. Так что, когда я в надежде его обещания приехала к нему с моею прозьбою о заступлении меня, то сверх чаяния моего он наиболее усугубил мой страх и отчаяние, отвечая совсем первому противное, что он более мой не покровитель и я никакой себе милости от него не ожидала бы, да и в дом его более не ездила: дело де сие решительно сделано, дети все у тебя взяты, тебя де давно мужу твоему должно было бросить, имение де его собственное и ему никто не запретит ни продать, ни заложить и ниже даром подарить, и так де проси на него, где хочешь, я тебя уверяю, что суда на него нигде не сыщешь, и я де за него везде противу тебя ходатай. Из чего уже явно видимо, что муж мой все те наглости производил в надежде на толь сильных покровителей, как то полицыйместера Годеня и его сиятельство князя Гагарина. Естли бы не имел он таковых себе патронов и при первом начале был судим за свои деянии, как законы повелевают, то бы неминуемо тогда ж все оное оставил и мы бы по сие время жили вместе, а не розно, вся бы развращенность его не столь была гласна и ничего б так велико к стыду нашему, к бедствию и к разорению семейства не воспоследовало, как ныне, а потому болея я от них стражду теперь, нежели от мужа своего.

Но сколь ни несносно все сие, ВЕЛИКАЯ ГОСУДАРЫНЯ, и по единому токмо воображению, но несравненно мучительнее для меня было и наиболее терзало душу мою то, что я малолетных моих детей после того пять месяцов не могла видеть и по материнской моей к ним любви искала к тому случая. И, уведав наконец, что две старшие мои дочери будут в маскераде, тогда при всем моем бедствии и горестях, не хотя пропустить сего случая и почитая его удобным к свиданию с ними, принудила себя, прикрывшись маской, ехать в маскерад. Но муж мой и княгиня Несвицкая, узнав о моем намерении, до того меня не допустили. Они приказали детям моим, а паче подкупленной уже от них мадам, прозываемой Перло, которой дети мои в то время в полную власть препоручены были, чтоб они, как скоро я к ним подойду, то б от меня бежали, от чего я себя не только предостеречь, но и помыслить о том не могла (жалуясь всем, будто бы я их бить намерена), что по малолетству их, а паче по научению и по приказу отца их исполнено было ими. Они же, Несвицкая и муж мой, не преминули разгласить в публике, будто бы я сошла с ума, в том намерении, дабы с помощию столь сильных своих патронов посадить в виде сумасшедших в смирительной дом, что бы им конечно тогда посредством князя Гагарина и полицыиместера Годеня исполнено было, от чего конечно бы я, не будучи в силах перенести такого заключения, лишилась бы здраваго разсудка, но по счастию моему успела скоро из маскерада уехать в чужой карете в дом к моей матери, где, однако, не почитая себя быть безопасною, в ту же ночь уехала в Петербург, где и жила целой год.

Но всегда побуждаема родительскою к детям моим горячностию и видя, что муж мой все свое имение проматывает и не только чтоб преклонился со мною к миру, а определил уже остаться навсегда в самовольном разторжении брака и союза нашего, в 1786-м году поехала обратно из Питербурга в Москву и, соблюдая законной порядок, просила нынешняго в Москве главнокомандующаго генерала-аншефа Петра Дмитриевича Еропкина дать мне по силе ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения о губерниях 84-й и 391-й статей[37] правосудие во всех причиненных мне от мужа моего обидах, а паче детей наших отдать в мое воспитание, представляя тому законныя притчины, мотовство же его пресечь или милостивейшим его посредством преклонить мужа моего к обоюдному со мною миру и тем доставить нам каждому из нас принадлежащее, как то жене мужа, а детям мать и призрение. Но столь я несчастлива в роде человеческом, что при всей его превосходительства отличной добродетели и справедливости оным счастием, по причине ближайшаго его родства с князем Гагариным и с моим мужем, воспользовать не удостоилась, потому что князя Гаврилы Петровича Гагарина родная тетка, а матери его княгине Анне Михайловне по отце Леонтьевой родная сестра Елисавета Михайловна Леонтьева в супружестве за Петром Дмитриевичем Еропкиным, а за Гагариным в супружестве мужа моего двоюродная сестра, родного дяди его Федора Матвеевича Воейкова дочь Прасковья Федоровна, да и кроме того обе они, Еропкина и Гагарина, ему же, мужу моему, сами по себе внучатные тетки[38]. А потому он, главнокомандующий, не только с ним, князем Гагариным, между собою, но и с мужем имеют по крови и супружества самоближайшее родство и свойство такое, что у всех их трех одно семейство и один почти дом. Почему он, князь Гагарин, и перепросил Петра Дмитриевича, чтоб он законнаго правосудия мне отказал, и его высокопревосходительство отосвался тем, что он не может ни судить обид моих и ни примирить мужа моего обоюдным со мною миром, ни детей моих мне отдать, ни разпутностей его прекратить, да и полно де мне утруждать собственно ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, объявя при том, что он по родству с мужем моим посылал князя Гагарина склонять его к миру со мною, но он, де, отвечал, что не только жить со мною обще, но и видеть меня не желает и детей мне ни единаго отдать не согласен, а прекланяли, де, на то только, чтоб делать мне погоднаго содержания по 500 ру[блей].

Но как я, не желая при всех мужа моего пороках и жестокостях ко мне быть разводною женою, а паче чтоб оставить детей моих вовсе, и таковой предлагаемой мне мир и на добровольное расторжение брака согласиться не могла. Средств же к примирению никаковых уже не оставалось, то по сей моей и детей моих крайности могу сказать по совести, что противу воли моей, но доведена будучи деяниями мужа моего до того, что принуждена была ехать обратно в Петербург и подать Правительствующаго Сената во 2-й департамент прошение с прописанием законных подозрений, за которыми я дела моего в Москве иметь не могу, и с подробным объяснением всех вышеписанных обстоятельств. По которому моему прошению 1787-го году марта от 16-го на основании ВЫСОЧАШАГО о губерниях Учреждения 84-й и 391-й статей и было определено, чтоб к господам главнокомандующему в Москве генерал-аншефу, сенатору и ковалеру Петру Дмитриевичу Еропкину и к правящему должность рязанского и танбовскаго генерала-губернатора Гудовичу послать указы, предписав, дабы по жительству мужа моего и по случаю всех произшествий в Москве, а по состоянию недвижимаго его имения в Резанском наместничестве, учиня между собою надлежащее сношение и войдя во всю подробность моего прошения и во всех частях в разсмотрение, поступили по точной силе означенных ВЫСОЧАШАГО Учреждения статей. И ежели окажется все то мужа моего неистовство, как я показываю, и дети наши точно лишены пристойного содержания, взять потребныя меры, також и об московском полицыймейстере Годене в объявленном преступлении должности изследовать по законам без всякаго упущения. Но как на сей Правительствующаго Сената указ господин главнокомандующий в Москве представил, что он по свойству с мужем, по силе 1724-го года ноября 13-го[39] дня указа в разсмотрение по сему делу входить, ни с господином Гудовичем сношение иметь, ни решения по сему делу своего дать не может, а препоручил все оное московскому губернскому правлению, то по тому его, господина Еропкина, представлению, а равно и по вторично поданному от меня прошению, чтоб дело сие благоволено было препоручить одному резанскому правящему должность генерала-губернатора господину Гудовичу вторичным Правительствующаго Сената того ж года июня от 4-го числа указом возложена вся оная должность на одного уже господина Гудовича с таковым в том указе изъяснением, что ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения о губерниях по статье 84-й таковыя дела по существу своему относятся к генерал-губернаторов, а до губернскаго правления не принадлежат, а потому Московскому губернскому правлению и представлено одно только, что принадлежит до изследования московскаго полицейместера Годеня. Мужу же моему, чрез кого надлежит, велено объявить, чтоб немедлено явился к резанскому правящему должность генерала-губернатора господину Гудовичу. И я уже уповала, что таковыми милостивыми Правительствующаго Сената указами положен предел моим несчастиям и гонению мужа моего, но здесь паче прежняго ввергнута была в утеснение и в горчайшия обстоятельства.

Означенной правящей должность генерала-губернатора Гудович вместо исполнения по двум Правительствующаго Сената указам на основании ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения о губерниях 84-й и 391-й статей в прошении моем зделать законное удовлетворение и о дурных его, мужа моего, поступках учинить законное поступление как о таковом человеке, о каковых закон ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА 1785-го года апреля от 21-го числа жалованныя Российскому дворянству грамоты[40] предписывает 65-ю статьею[41], дозволили ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО собранию дворянства изключить из онаго дворянина, которой опорочен судом или котораго явный или безчестный порок всем известен, хотя бы и судим еще не был, пока оправдается, и по узаконению 1787-го года, апреля 21-го дня состоявшагося, по 17-му и 37-му пунктам[42]. Но он, вместо того, чтоб по силе узаконениев произвесть дело сие о преступлениях мужа моего в узаконенных на таковыя дела присудственных местах разобрание, повел оное не по предписанной ему должности, а в точную противность 1780-го года сентября 26-го дня указа, которым повелено: «поступая по прямому разуму ВЫСОЧАЙШИХ Учреждений и других узаконений, коим первое служит подпорою, никто б из генерал-губернаторов и правящих ту должность, и других начальников не делал от себя собственно никаких установлений, но всю власть звания своего ограничивал во охранение сих установлений и в тех пунктах, кои по точному и словесному смыслу ему в должность предписаны, тем более, что все части, кои требуют устройства и поправления, конечно, не будут оставлены по порядку без внимания» ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА[43]. Но он, господин Гудович, как скоро я приехала в Рязань и явилась к нему в дом, оказал мне свою немилость и гнев и с наичувствительнейшею мне обидою и прискорбностию изволил меня порицать, безчестить и с великим ко мне пренебрежением проговаривал, для чего я осмелилась мимо всех присудственных в Москве мест просить о переводе производством дела моего к нему в Рязань, и, не войдя в существо дела онаго ни мало, изволил называть его, что оно есть не уголовное, пустое и ничего не стоющее, ничего в себе не заключающее и ему весьма противное. А потом принуждал весьма усильным образом меня к миру с мужем моим и чтоб все претензии, на нем отыскиваемыя, прекратила, а получала бы от него, мужа моего, как какая-либо наложница, содержание по 500 ру[блей] в каждой год, а при том бы взяла б себе, ежели хочу, одну пятилетнею дочь, уграживая при том, если я с ним, мужем моим, не помирюся, как он, Гудович, мне приказывает, то всемерно буду о том сожалеть, потому что после и того, де, не получу. То тогда он мне определял, сказывая при том: дело, де, твое продолжится волокитою, а муж твой тем временем по невоздержности своей и достальное имение промотает, и дети, де, ваши чрез то будут нищие.

Я же на таковое его предложение принуждена была объясниться, что, естли б я и согласилася на таковой мир, но оным ни себе, ни детям нашим не доставила б ни малейшаго спасения и облехчения от бедствия нашего, равно так и мотовства имению нашему не пресекла бы, а тогда-то уже бы он безо всякой опасности и достальное промотал бы, так что не только погоднаго бы мне содержания не из чего было производить, но и сам бы, лишась имения своего, а стал бы скитаться, пришедши в сущую бедность. И так по сим обстоятельствам нельзя мне на сем предложении решить судьбу мою и детей моих, чтоб быть мне у мужа моего на содержании, да и весьма неприлично, ибо я ему жена законная, имея с ним толикое число детей и проживя почти весь век уже с ним вместе, могу имение его почитать общим, а не удельным, почему и жить с ним розно, при всех его пороках и тиранствах, сколько для моей честной репутации, столько ж и для спасения бедных моих детей никогда не желаю! Дети же мои мне все ровно жалки. Следовательно, не одну только пятилетнюю дочь, но и всех их, несчастных детей моих, в моем материнском призрении так, как и прежде, живучи с ними, иметь желаю, а по сему сей предложенной мне мир от него, Гудовича, вменяю я не во облехчение обид моих, но в явное притеснение мне и пренебрежение, будто б столько стараниев и трудов моих прилагаю я по сему делу из ынтересу своего, ища погибели мужа моего, чтоб чрез то возпользоваться бы мне имением его, а не по единственной любви к детям моим и не из сожаления о самом муже моем. Но естли б я желала имения его, давно бы оным возпользовалась чрез то, когда он приговорен был два раза в ссылку, но я сама его от того прошением моим избавила, которой процесс у всех еще в памяти, к моему оправданию сослужащей. Но вместо того предложенной мне от него, Гудовича, мир есть точно в противность божественным и гражданским законам и ни что иное, как точное росторжение брака нашего, что его превосходительству весьма не приличествовало принуждать меня к таковому миру, которым он меня с мужем моим вечно разводить, и чтоб я сама себя зделала добровольно разводною женою и тем отступилась бы родная мать от детей своих малолетных, отдав уже тогда прямо на жертву мучениям княгини Несвицкой, до чего здравой разсудок и натуральное материнское к детям привержение не допустит меня исполнить сие с ними и с собою убивство. Притом же ни с летами моими, ни с поведением весьма не сходно, чтоб жить мне с ним [в] добровольном разводе, когда законных к тому притчин он, муж мой, не только ни в котором судебном месте правильно еще не доказал, да и вовсе о том не просит. Почему и просила его, господина Гудовича, примирить нас обоюдным миром, что зависило совершенно от его власти, если б он только пожелал сие благодеяние нам зделать, и тем бы дело сие давно решил благополучно к пользе нашей, так чтоб я прозьбою моею не только ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА освященнейшею особу, но и никакое присудственное место не трудила бы.

Ныне же не просить мне о сем изыскании дела во обиде моей, а детям моим о заступлении их никак невозможно, видя их, шестерых, совсем погибающих и страждущих в сущем наругательстве и мучении подо властию Несвицкой. Естли их я от сей бедственности правосудием ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА не удостоюся избавить, то они навсегда останутся в руках сей гонительницы их, и я уже не в силах буду тогда перенесть болея моего несчастия и постараюся безвремянно печалью моей сократить жизнь мою, которая ни на что мне без детей моих ненадобна будет. А сие время продолжаю оною, не инако как подкрепляя себя надеждою, ожидая ВЫСОЧАЙШЕЙ к нам милости ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, которою слезно дерзаю испрашивать.

А окроме меня кому мои дети нужны? Кому за сих сирот вступиться? Кто похочет для них таковой труд со обидою тяхчайшею и хлопоты претерпеть с гонением многих знатных особ к притеснению таковому, ибо всякому своя печаль горька и несносна, а чужую печаль легко всякой судить может! При том же не только постороннему об недостойном детей наших воспитании, но и мне, родной их матери, прозьб и жалоб не внемлют, и суда во оной обиде, как мне, так и детям моим, от Несвицкой учиненной, три года не дают, и истинности моей о том изыскать не хотят, поелику оне, ВЕЛИКАЯ МОНАРХИНЯ, никому не нужны и не болезны, никто не подаст им руку помощи ко избавлению от гонительницы сей княгини Несвицкой, какому бы она несчастию их не подвер[г]нула, с которою муж мой, а их отец, живя не позволенным образом, проматывает и закладывает родителей своих имение на ея обогащение и на строение московских домов, не проча детям своим, и обязывается векселями в больших суммах, переводя оные на ее ж, Несвицкой, имя. Но и того еще оскорбительнея, что не только она, Несвицкая, и ея дети, коих она у себя пятерых имеет, общежительствующим у него, мужа моего, в доме, но и служители нашего дому во угождение ей, как управляющей всем домом нашим, детьми нашими наругаются и, презирая их, причиняют им по малоледству их всякое прискорбие, грубости и невежество, а паче бьют и увечат. А при том, имея она над ними власть, принуждает их меня бранить и злословить и не называть матерью, приказывая им признавать и называть матерью себе ея, Несвицкую. Сверх же сего в наругательство и наичувствительнейшую мне обиду дву[х] дочерей моих девиц, по сущей еще молодости их и по сиродству, как подвластны ей, приучает к распутному житию и ко обхождению в компаниях с недостойными их людьми, отпущает в непринадлежащия места и домы, где обыкновенно бывает молодых людей от правил добронравия удаление, и стремится всеми силами показать им злыя примеры, сердце и нравы их зделать развращенными и поврежденными. И, хотя сей один пример к розврату незрелаго их разсудка довольно уже есть велик, что она, Несвицкая, разлуча меня с ним, мужем, живет с ним беззаконно и производит всякое неблагопристоинство во обхождении своем с ним, мужем моим, при них, дочерях моих, безо всякаго стыда и зазора. Притом же и всех честных приятелей наших от него отдалила, дабы оне советами своими не дали ему почувствовать его распутности, коею он убивает все свое семейство, жену, детей и сам себя. Напротив же того, ездят ныне в дом наш больше те, кто ей, Несвицкой, угоден, а паче роду Чагиных, кои со общаго с нею согласия по склонности мужа моего к дебожам улещают, упаивают и во всякии пристрастии и пороки интригами, обманами своими вводят, что им и нетрудно сие исполнить по желанию их и порочному пороков прибавить, ибо он всегда почти таков был и ныне есть. А чрез то разными случаями, как только им способнея, и тайно и нагло все его имение грабят к себе.

Он же, ослепяся ею, Несвицкою, всегда с ним явно пребывающею, не только об детях и об имении, но и сам об себе не рачит и не сожалеет, не видит даже и того, можно сказать, наказания, что по разлучению со мною от невоздержной жизни и всегдашняго пьянства дважды параличом разбит, но не оставляет своего беспудства, а исполняя все то, что только ей, Несвицкой, угодно, почему и кроме уж того, что он просто пьян и роспутен, но по таковым его болезням, о которых и сам поданным в прошлом 1788-м году в генваре месяце в Правительствующей Сенат прошением объявил себя он страждущим тяшкими болезнями, почему не может уже управлять порядочно имением, а наипаче когда ею, Несвицкою, столь ослеплен и страстен, что не только ей, но и всему семейству Чагиных во всем верит. Сие ис того видимо очень, что оне, Чагены, обрадаясь сей добыче и возпользуяся всеми его слабостями и для своей от него корысти забрали с него по простоте и по распутности его или верющия письма, или бланкеты за подписанием руки его, как точно то доказывается ис того, что Московской управы благочиния 12-й части маиор Василий Петров сын Чагин[44], двоюродной брат княгине Несвицкой и общей с нею росточитель имения мужа моего, раздает людей его, мужа моего, он, Чагин, по делу сему за притеснение мое, в подарки. На что я имею ясное доказательство – письмо его, Чагина, у себя. А по сему ясно уже видимо, что не только он, муж мой, сам расточает свое имение, но и Чагины оным управляют и раздаривают. А ис того весьма всякому ощутительно, порядочно ли он, муж мой, владетель и правитель имения своего и чувствует ли он, что делает сам противу себя. И естли б он был здравого разсудка и не распутнаго жития, то могли бы в ымении своем уполномочить с такою властию означеннаго Чагина, совсем постороннего к нему и детям нашим человека, да и такова в происках коварнаго, как то самое письмо его, Чагина, доказывает?

А потому равно видимо и то самое, что может ли он быть попечительной отец о воспитании пристойном детей своих, когда сам всю свою жизнь утопает в пороках ясных и гласных и всему обществу известных, забывши долг природы, вконец детей своих разоряет и неповинно всего имения наследственнаго лишает для обогащения гонительницы нашей княгине Несвицкой и не чувствует то, что ей обижать и разорять детей наших не жалко, и что то не дошло, что капиталу-то уже они, дети, навсегда лишилися. Но он, вместо того, чтоб сохранить им сие наследственное имение и прилагать рачение об достойном их воспитании, дает им такое злое наставление, что[б] оне меня, мать свою, ненавидели и злословили и всякое б противу меня прискорбие причиняли, делая их чрез то такими же извергами рода человеческаго, каков он сам был – предерзостной сын против своих родителей. А потому и з детьми своими так он поступает немилосердно, зделав их нищими, привидя во всякое несчастие и по малолетству в сущие сиродство. Отнявши от матери, отдал под власть Несвицкой, и во угодность еще ей же, Несвицкой, губит и самым тем заставляет их меня везде злословить и бранить. Сие ставит он в доказательство своего достоинство, а противу меня к правости, а мне то относит к пороку, якобы я ему не только недостойная была жена, но и детям моим недостойная мать. Но как оне все малолетны и живут с ним, а не со мною, то должны и воли его повиноваться, приказывая им, несчасным, призновать и называть матерью себе оную наложницу его Несвицкую, чего не производил, чтоб чужия дети в посторонней женщине могли наитить себе мать и такое призрение, как я, родная их мать, об них прилагала старание мое. А потому, естли они, дети мои, и самым делом будут от наставления его противу меня таковыми нечтительными, и тогда я не причту то к их собственной винности, а виною он тому будет, и злоба Несвицкой княгине и горчайшая моя и бедных детей моих участь сия. Когда бы отец их, а мой муж, жил со мною вместе, тогда бы оне не так были гнусно и непристойно воспитаны, как теперь там их губят. А равно и имение отца при мне было сбережено, а не промотано. А ныне без меня все деревни его стали проданы и заложены, а деньги оныя и всё у него обобраное Несвицкою. Вот как она их, детей моих, сожалеет и в чем любовь к ним состоит – совсем сделала их нищими и разорила вконец. А кроме того несчастия им от ней, что содержанием их губит. Следовательно, сие его, мужа моего, деяние походит ли на здравой разсудок и на добродетельнаго отца, чтоб мои дети были нежными Несвицкой, а чтоб ея любовь такова к ним была, как от родной их матери? Не сущей ли ему в том от ней, Несвицкой, обман, а детям моим от ней гибель? А потому не только я и дети наши, но и сам он весьма жалкой человек, деяниями слабостей своих не чувствует, что делает, ибо сии его пороки надели на глаза его плачевную для нас завесу, из-за которой он не видит сего с нами и собою несчастия, что он коварство сих корыстолюбивых льстецов Несвицкой и родом ея Чагеных явно обманут, ограблен и погублен со всем своим семейством, а потому-то и потребна к имению его опека, а к детям нашим мое материнское призрение. Но естли б и сам он имел здравой разсудок и, видя свои необузданныя пороки и невоздержность, а равно и по слабости здоровья своего, как находится от паралича почти разслабленным, а в уме почасту мешающейся, то должен был бы сжалиться не только над детьми своими, но и над самим собою, и хотя бы остаток имения своего охранить и от мотовства и грабежа Несвицкой княгине и просить опекунов.

Какой уже он правитель имения своего и воспитатель детей своих малолетных, когда и сам об себе Сенату объявил, что он страждущий тяшкими болезнями, в коих и самому ему теперь потребно спокойствие, как больному и дряхлому человеку, а не за детьми иметь призор такой, как бы должно здоровому и порядочному отцу? Но не допущает его до сей прозьбы об опекунах она, Несвицкая, для своей от него корысти и управляет всеми теперь до него принадлежащими делами она вместо него, а равно и домом, имениями и детьми нашими распорежать она ж, Несвицкая, как желает. А потому старается всяческими образами кле[ве]-щать и обманывать его, чтоб он не очувствовался и не воздержался бы от роспутностей своих, в которыя она его коварством своим завела для своего интересу от него, а потому каждую минуту размножает она его ссору со мною и от чесу более раззлобляет своими интригами противу меня и всякия притеснения происками своими мне изыскивает, и прошении от имени его противу меня столь коварно, а мне ругательно, сочиняет ему она же, Несвицкая, а не сам он, муж мой, каковое подано от него Сенату.

И тем его спором и клеветанием на меня старается она как возможно отдалить меня во оном деле от законнаго правосудства, дабы я сего ея коварнаго деяния и таковым беззаконным образом грабления от нее имению нашему и тяшко учиненных мне и детям моим от ней обид не изобличала бы моими доказательствами, а ей бы чрез то и последним мужа моего имением свободно было бы воспользоваться и ограбить у него по простоте, распутности и пьянству его. По таковым плачевным нашим обстоятельствам не только потребна опека и охранение ымению его, но и самому ему, как он есть распутнаго и невоздержнаго жития и по таковым его болезням, от которой он уже почасту и в уме своем мешается, потребен присмотр не от льстецов таких, каковы сии Чагины и Несвицкая, воспользуя всеми его слабостями, ведут от него ругательную только шутку, чрез то явно и публично грабят все его имение себе, а потому и нужен ему присмотр и охранение от всего того вреда и коварства по-прежнему от меня, законной жены его, как я обязана супружеским ему долгом, имея же я с ним общих детей, сожалеть об них, а не грабить его и не ругаться им, а не меньше ж сожалеть и об самой себе, что я столько несчастлива, имеючи в нем такова распутнаго мужа и беспечнаго детям моим отца, которой ни о себе, ни об детях не рачит и во всю свою жизнь ведет себя так порочно, а меня тем разнообразно оскорбляет и расит так со всем состоянием моим плачевно, чего какая бы жена не пожелала себе столь горчайшей участи. И оныя Чагены, узная таковыя его невоздержныя свойства и наклонность к дебожам, возжелали воспользоваться его имением и для того посредством реченной сестры их Несвицкой отнели у мужа моего и меня нагло тем привели.

А потому я со своей стороны при всей его, мужа моего, оказанной ко мне злобе и тяшких обид, х коим она же его противу меня привела, естли б только он чистодушно во всем том раскаялся, тогда ж бы, забывши все то его ко мне оскорбление, и доставила бы ему всякое спокойствие, как больному, так и пороками страстей его убитому и не[счаст]нейшему человеку, и всю должную благодарность, так же бы, как и прежде, живучи с ним, соблюсти бы постаралася, и не растравлю болезнь его, как оне, Чагены и Несвицкая, заведя его ради интереса от него во все пороки и пристрастии, и тою точно невоздержностию довела его до параличной болезни, которым он своею персоною нимало не нужен, а нужно им только его имение. Их вся цель к тому только стремится, чтоб меня притеснить и до законнаго суда не допустить, а его умышлено на то повсядневно поят и невоздержным житием к тому ведут, чтоб скоряе прекратить бы вовсе жизни его, и сие бы дело са мною тем окончить, и, ограбивши имение его, остаться бы тогда им спокойными, а мне пресечь бы тем все способы к отысканию разграбленнаго ими имения нашего. В каковом намерении все пути они мне ныне пресекают и все препятствии изыскивают, чтоб в оном деле не сыскала бы я правосудия.

И так гонение сие терплю я почти не от мужа моего, которой в их теперь состоит воли, а все то произходит мне от ней, Несвицкой, и от семейства ея Чагеных. А муж мой почти в разслабленье, да и окроме того всегда был беспечной и нерачивой человек. А паче ныне, уже будучи в болезни и в дряхлости такой, где ему такие происки к притеснению моему со всех сторон изыскивать, как оне, Чагены, о том прилежно стараются, что самое видимо из письма, имеющагося у меня Василья Чагена, в котором он пишет к приятелю своему так для меня ругательно, при всем том, что не только поведения моего, ниже в лицо меня не знает, но столь тяшко обижает и называет меня врагом мужа моего. Еще ж того болея он в том письме обижает меня тем, что просит сие, естли мое прошение дойдет и до ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, то бы и при таковом случае меня притеснить и не допустить ВАС[45] к защите моей и детей моих получить от вас ВЫСОЧАЙШУЮ ВАШУ милость. И таковым же образом и Гудовича они перепросили столь усильно, что он так немилостиво и незаконно со мною поступил, что по двум сенатским указам суда законнаго мне во оном деле не дал, а вместо того сие дело по проискам их, а для пользы мужа моего обратил он, Гудович, опять на разсмотрение в Сенат, а тем самым его представлением подал свободной способ и в Сенате сие дело переделать так, как оне хотели, что видно также ис письма Чагина, что Гудович по их старанию меня притеснил.

Вот сколько велика ко мне ненависть и гонение. Не только оне разлучили меня с мужем моим и детьми моими и в письмах столь обидно ругают и притеснении изыскивают, чтоб и у престола ВАШЕГО меня не допустить получить милость, что само так и вышло, что в Сенате дело мое переделали и на Сенат прошения моего, зная мою правость и ВАШЕ милосердие, ни един кабинет-секретарь онаго ВАМ не подал, чтоб я помилована не была от ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. А естли б муж мой был не распутнаго жития и здраваго разсудка, то б он и сам о себе мог просить и стараться по делам своим, а не Василей бы Чагин опекать его, мужа моего. Ни по чему не принадлежащей до него человек раздает имение его по сему делу в подарки и притесняет меня чрез то в том, чтоб я никогда не получала во оном деле законнаго правосудия, где все их коварствы и грабеж имению мужа моего обличится и непристойныя сестры их, княгине Несвицкой, живущей в доме мужа моего, поступка точно докажу и обличу ясными доводы и свидетельствы. Я же врагом мужу моему никогда не бывала, так что и в самой крайности его, когда он содержался в тюрьме, не бросила его и неоднократно утруждала тогда о нем ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО прошением моим. То как же из сего гласнаго и всем публичнаго процесса, зделаннаго мною к благополучию его, мужа моего, может он, Чагин, так тяшко обижать меня и называть врагом мужу моему! Когда я и самую жизнь его у престола ВАШЕГО слезами моими изпросила, что он избавлен от той ссылки, куда ж за то самое преступление сослан товарищ его Афросимов. А совершенной враг его есть она, Несвицкая, ибо вместо того, что я из несчастия составила его благополучие и, живучи с ним 16-ь лет, ничего себе не присвоила, а она напротив из наисчастливейшей жизни ввергнула его в злополучие, разстроила жизнь нашу, преумножила ему пороков, ограбила в два года все его имение себе, погубила детей наших недостойным им воспитанием и зделала их нищими, обобравши отца их. Словом сказать, всего спокойного нашего состояния праху не оставила. Сверх того еще не только меня жестокостию и побоями [его] привела в болезни, но и его чрез невоздержную жизнь и повседневное пьянство довела до паралича и зделала увечнаго, разслабленнаго и дряхлаго и совсем почти в уме помешаннаго человека, в чем ссылаюся на его собственное поданное Сенату прошение, где он пишет о себе, что он стражущий тяшкими болезнями. Со мной же он живучи всегда был спокоен, здоров и благополучен и такое состояние имел, какова нельзя лутче желать было для посредственнаго дворянина, хотя же и тогда по обыкновению он своему обращался в развращенных деяниях, но все то было прикрыто благопристойностию. Следственно, огорчали меня только персональныя его тогда пороки, но наружность наша не разу стройна была в такую гибель и в мучение, как теперь.

Она, Несвицкая, все наше семейство ввергнула в бедственность, в поношение и в разорение. В доме же нашем соделала она без меня сущую бордель всех пороков и развращенностей, окружающих бедных детей моих с самаго их детства, чего оне, насмотревшися, могут всем оным безпудствам заняться и со временем всему тому последуют и будут таковыми же порочными и несчастнейшими в свете людьми, каков распутнейший их отец, а мой муж, которой сам себя пороками своими во всю жизнь губит и безчестит, а с тем наконец зделал несчастливейшими жену и детей своих, предав уже ныне всем страстям своим в необузданную волю. При мне же по крайней мере, как он гнусно и извращено сам себя ни вел, но в доме нашем вся благопристойность была соблюдена, а потому я была спокойна, а дети наши тогда от всех сих пороков были удалены, то хотя бы в них что и природное было к порокам, но, естли б они возрастли при мне, то доброе и чесное воспитание изутребить бы в них могла, пока еще молоды, а теперь, может быть, и самым делом бедны[е] мои дети, по наставлению отца их и княгине Несвицкой, будут таковыми развращенными и порочными, и мне, бедной матери, вместо ожидаемого от них утешения оскорбителями. Но не в состоянии им и себе в том теперь помочь, чтоб охранить их от сей погибели и чтоб поправить их воспитанием, но тем то самым он теперь меня больше всего мучит, что я последней в жизни своей отрады моей лишаюся и вижу вечное з детьми моими несчастие. Чему уже быть теперь с ними хорошему, когда оне возрастут в сущей борделе и в таком сиродстве без призору, в гнусном и в нужном состоянии и займутся к несчастию моему только теми пороками и гнусными деяниями по молодости лет своих, которыя они видят повседневно в доме его, родителя своего, и добраго наставления к познанию честных им правил дать теперь по сиродству их некому. А паче все бедные мои дочери совсем теперь погибли, живучи с таким распутным и порочным отцом их, с наложницею его, княгинею Катериною Несвицкой, которая бы их деянии и мои обиды давно бы доказала, естли б только допущена была до суда с ним, мужем моим, законнаго.

Но всего удивительнея, что резанской правящей должность генерала-губернатора все сие деяние мужа моего точно и знал, и сам в Сенат рапортом своим об нем написал, что он замечен невоздержным и был за то штрафован, и для того де надобно взять предосторожность, чтоб имение его было сохранено и детям доставить пристойное воспитание. Но все сие написал только на бумаге, а в самом деле ничего того не пресек по своей должности и потребных мер к тому не взял, а вместо должнаго по тем сенатским указам исполнения, дабы отдалить меня от законнаго правосудия, поступил в деле сем не согласно предписанной ему в ВЫСОЧАЙШЕМ Учреждении о губерниях 82-й статьи должностию[46] и в точную противность Генеральному регламенту[47] и указу 1717-го декабря 17-го[48], коими наистрожайше запрещено, дабы отнюдь никаких дел, выписок и ничего, что следует до приказнаго порядка, на дому не делать и челобитен ни от кого не принимать. Следовательно, ему, Гудовичу, и не надлежало от него, мужа моего, объяснения никакова не принимать и повелеть ему законное принесть во всей прозьбе моей на него оправдание по порядку в присудственном месте, как законы повелевают, до коего сие дело принадлежало, а не безо всякаго суждения почесть уже его оправдание совершенною правостию. Ибо по силе Учреждения 82-й статьи он, Гудович, не есть судья, а точию ходатай, попечитель и победитель безгласных дел и заступник утесненных людей. Следовательно, и должен по силе насланных к нему из Сената указов по сему делу руководствовать в том только одном, чтоб к скорейшему решению привести в том месте, куда по существу долженствовало оное идти, к законному производству.

Но он в противность прописанных выше сего указов приступил к производству онаго дела на дому своем одною только персоною, забыв, что он не есть судья и что для всякаго рода дел дворянских есть установленныя судебныя места, до коего он, меня не допустя, сам зделался в моем доме судьею и все то делал, что принадлежало до судебнаго и до законнаго места, а не до его собственнаго разбора. Во-первых, на поданное от меня в Правительствующий Сенат и к нему при указе препровожденное прошение принял от мужа моего возражение и утвердил уже оное к его оправданию. 2-е. Собирал справки об имении мужа моего, как от Гражданской полаты[49], так и от уездного суда. 3-е. Требовал мимо всех моих существенной истице и доказательнице от уездного предводителя[50] о поведении мужа моего отестацыи, дабы его чрез то оправдать, а меня к доказательству его распутности не допустить. 4-е. Малолетных детей наших о содержании им отца их на дому своем в противность всем правам и законам допрашивал. 5-е. Противу всякаго моего желания посылал меня в суд совестной[51]. 6-е. А до законнаго суда никак онаго дела не допустил, а наконец 7-е. Производя таким незаконным образом сие дело сам, на дому своем, и решился его, мужа моего, неправильно одобрять пред Правительствующим Сенатом, якобы он не найден им расточителем своего имения, но ищо благоприобретателем оказался.

Однако все сие несправедливо он Сенату донес, потому что сам Гудович из донесения Гражданской полаты и уезднаго суда, а равно и ис поданнаго ему от мужа моего мог видеть: оной муж мой занял в Государственном заемном банке[52] 20 000 ру[блей] под залог 500 душ, да продал в том же 1787-м году 240 душ за 30 000 ру[блей]. На какую бы то потребность сверх того, что он имеет годоваго доходу, кроме всяких домовых припасов, до 10 000 ру[блей], толикую сумму занять, а наипаче продавать наследственныя деревни? И что он показал, будто бы у него состоит 70 000 ру[блей] денег в роздаче и с процентов на разных людях, чего отнюдь никогда не бывало. Все сие сказано было несправедливо для моего только притеснения, да и то во оправдание ему нимало не следует. Естли ж он, занимая сам оныя деньги из банка, и отдает в долг за излишния проценты, то по законам ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА таковыя корыстолюбцы названы сугубейшими преступниками и вредными людьми обществу и подверженными ВАШЕМУ МОНАРШЕМУ гневу. Естли ж роздает за те ж самыя проценты, какия он сам банку платит, то здесь уже явно обнаружено его мотовство и беспудство, ибо из числа того удобно может оных денег на заимодавцах и распропасть. Особливо где ему сии хлопоты иметь и деньги в праценты раздавать порядочно, будучи страждущей тяшкими болезнями, как он сам о себе Сенату уже сказал, да и может ли тот сохранить наличныя деньги, которой не только вновь что приобресть, но и родительскаго не умел сберечь недвижимаго? И так сия раздача денег, хотя бы и в самом деле так была, но как заемных, а не его економиею собранных, ни малой похвалы, ни оправдании ему не делает, ибо если б родительския деревни не роспроданы и не расположены были от него, а сверх бы того объявил он в процент розданных 70 000 ру[блей], оправдался бы. Да и то, если б точно в присудственном каком месте оныя были освидетельствованы, а не по человеку обретающемуся. Относительно ж до показания того, будто бы им куплены в Москве два деревянные дома, стоющия 3000 ру[блей], сие также, как и все его показании, сущая ложь, ибо оныя куплены не им, а мною, на которыя крепости и планы я имею, и то не за 3000, а только за 1170 ру[блей]. И будто бы куплены еще им же для детей наших на 11 000 ру[блей] брилиантов и серебра, которых и совсем нет, и не только, чтоб он вновь купил, но и те самыя, которые у меня отнял, давно уже продал. Равным образом и денег 70 000 ру[блей] в процентах нет, а естли б были, то не для чего бы было ему занимать у банка и продавать имение. Сверх сего мужем моим и господином Гудовичем укрыто от Правительствующаго Сената, что он сверх сих 50 000 ру[блей] распродал и промотал: 1-е. Из рязанских его деревень 200 душ к одному месту с разными мастеровыми людьми переукрепил чужеродцу маиору Масалову[53]; 2-е. В Смоленском наместничестве продал 100 душ за 7000 ру[блей] завотчику Немчинову; 3-е. в Рязанской казенной полате заложил 25 душ за 500 ру[блей] за ассесора тамошней уголовной полаты Афонасья Докторова, не имеющаго за собою никакого недвижимаго; 4-е. В тамошней же Рязанской гражданской полате совершил верющее письмо маиору Ивану Репину в продаже охочим людям саранского его имения; 5-е. Продает по рознице дворовых людей и крестьян, да продал бы и достальнюю подмосковную деревню, но не продал только для того, что за вышеписанными сенатскими указами никто ее не покупает, но вместо того 6-е. Продал к ней принадлежащия леса за 10 000 ру[блей], которые по порядочной цене стоили более 20 000 ру[блей]; 7-е. Продал же ограбленных у меня собственных моих брилиантовых вещей и серебра на 11 000 ру[блей]. Сверх сего 8-е. И собранные економиею моею оставшия у него на разных людях по векселям 20 000 ру[блей] расточил. Итак, всех сих денег составляет до 100 000 ру[блей], выключая годовыя доходы и кроме еще тех, которые он неминуемо получил за переукрепление Масолову 200 душ. А по сему и ложным было господину Гудовичу назвать его приобретателем его имения и похвалить посредственнаго дворянина, как есть муж мой, прожившаго в самое короткое время и не более как в два года толикую сумму, несмотря на то что у него шестеро малолетных детей. И не явное ли здесь доказательство и обличение роскоши, мотовства, распудства и не прочения детям, а от того как бы вслед за ними идущия крайняя нищета и убожество, крайнее несчастие и совершенная гибель, чего он, муж мой, не чувствует, ослеплен будучи разными страстями? Но при всем том осмелился он написать Сенату, что за ним ныне состоит более 1000 душ, чего отнюдь уже за ним нет, потому что распродано 600 душ, коих он совсем лишился, да заложено в банк 500 душ, коих также на 20 лет владением лишился, ибо с них больше оброку в год не получить, как только на платеж процентов. А из того теперь в разделе шестерым детям нашим остается с небольшим 300 душ, но и те все как его жестокостями, так и работою для построения наложнице его домов и поборами изнурены и истощены до крайности. Здесь по справедливости сказать можно, что муж мой вкупе богат и убог, богат на словах, а убог на деле.

2-е. Он, господин Гудович, стараяся закрыть мужа моего поступки, одабривает зделанным в угодность его как своего начальника от уезднаго предводителя атестатом. Протчие же, выше сего упомянутые преступлении извиняет молодостию, но ни то, ни другое оправдать его не может, ибо что касается до атестата, то могу сказать, что одобрившие его дворяна ни знать, ни доказать о пороках его и о моих от него обидах не могут, сколько я сама все то обличу и докажу, а потом самой его атестат нимало не одобряет, ибо в нем сказано только, что о дурных его поступках сведения не доходило, и по сему видно, что они, не приметя в нем ничего хорошаго, описанием же худаго, видя наклонность господина Гудовича к его, мужа моего, доброжелательству, не хотели тем его оскорбить. Молодостию же его и совсем извинять не следовало, потому что все вышеписанные его важнейшие преступлении зделаны им в совершенных его летах, почему и ВАШИМ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ в том не извинен, а штрафован.

3-е. Сверх сего к закрытию пороков мужа моего пишет он о детях наших, что они мужем моим представлены были к нему, Гудовичу, в порядочном одеянии, почему и кажется де ему, Гудовичу (которое слово «кажется» не есть еще утвердительно), что они имеют приличное званию своему воспитание и содержание. Но можно ли судить по платью человеческое состояние? Да и непростительно б было, естьли при таковом случае и от такого капитала представить их еще и в не пристойном им одеянии и доказать тем преж времяни, что он от распутности своей впал уже в бедность. Я же, зная совершенно недостойное их содержание, изъявляла в том его превосходительству, о чем и сам он из присланнаго из Сената из прошения моего копии мог видеть, но ничего того по должности своей не только не изыскал, но и вместо того, когда я для избавления их, детей наших, от толикого их несчастия просила отдать их в мое призрение, то он поступил вот таким образом. По приказанию его представлены были самим мужем моим ему все до единаго наши малолетные дети. По пре[д]ставлении их сам своею персоною, выводя старших наших дочерей в особую комнату, и наедине изволил приказывать, объявя им, что он за мною послал, и, когда их при мне спрашивать будет, довольны ль они содержанием отца их и с кем жить желают, то б они неотменно сказали, что они содержанием отца своего очень довольны и жить хотят с ним, а не со мною, уверяя при том, что если де вы не так скажите, то жестоко от отца вашего будете наказаны, устрашивая, что де вас никогда к матери не отдадут, что самое натвержено было детям нашим и от отца их.

А, научив таким образом, послал он, господин Гудович, за мною ординарца своего с тем, чтоб я к нему явилася, но сказывать, что дети наши и муж мой у него в доме, не приказывал, дабы нечаянностию я сею могла[54] быть пораженною, что точно так и зделалось, ибо как скоро я взошла в дом его превосходительства и, увидя сверх чаяния моего пред ним предстоящими в страхе и утропленности бедных сирот моих малолетных, лишилася от такого плачевнаго свидания всех чувств моих. И лишь только пришла в себя, то его превосходительство усугубил мое несчастие, сказав мне, что дети наши им спрашиваны как при отце их, а моем муже, так и наодине, и они де сказали, что отцом своим очень довольны и желают жить с ним, а не со мною. Также спрашиваны и о Несвицкой княгине, живет ли она у отца их на содержании, и они де сказали, что совсем ее не знают, а после того и самим детям нашим и при мне то самое подтвердить приказывал. И они на вопросы его все то отвечали, что им было приказано, а не то, что прямо они тогда чувствовали. Да и могли ль при самом отце, у котораго во власти находились и которой всякое мог оказать над ними тиранство, сказать, будучи уже застращены? Равно и о гонениях княгини Несвицкой не токмо объясниться, ниже помыслить не смели, опасаясь за то большаго мщения, что бы и конечно последовало. А живет ли княгиня Несвицкая в их доме и на содержании, и спрашивать, как девиц, не долженствовало. Да и прозьба принесена была не от детей наших, а от меня. Из чего видимо, что все то им, Гудовичем, зделано мимо меня, настоящей просительницы, для закрытия мужа моего и недостойнаго детям воспитания, чего бы никак не можно было зделать, естли б он не на дому своем производил сие дело, а было бы судимо в присудственном месте по законам, почему весь сей допрос учинен им, господином Гудовичем, в противность всем правам и законам, поелику дети не только малолетные, но и совершенных лет не могут родителей своих пороки обличать и жалоб приносить, и законы запрещают то принимать и им верить. Следовательно, сей допрос не доказывает ни достойнаго им воспитания, ни добраго его поведения, ни пороков моих, по которым бы можно было меня их лишить, а при нем, муже моем, оставить. Но он, Гудович, неправильно судя только по платью их состояние и по их противу чувствования зделанному ответу, отдал, как прежде в том их уверил, отцу их, в противность Учреждения о губерниях статьи 16-й[55], как бы достойному воспитателю, и препоручил так, как слепому младенцов для провожания в опаснейших местах, горах и строминах, так ровно, предав детей наших прямо на жертву распутности и порокам мужа моего и мщение злобы княгини Несвицкой.

4-е. Зделавши же таковым образом на дому своем столь незаконное производство, отослал совсем несогласно ни с существом дела, ни с законами, ни с моею прозьбою к суждению в суд совестный, которой судит в гражданских только делах и то добровольно прибегающих, а не насильно посылаемых. Но я, хотя и противу моего желания, однако повинуяся строжайшему его приказанию, по повеске в тот самой день, как приказано было, во оной явилася, но в нем за прошествием к сидению указных часов одним только председателем Мясоедовым, не чиня никаких вопросов, дана мне была подписка такова содержания, будто б я с мужем моим во всех претензиях помирилася и впредь ничего того на нем отыскивать не буду. Но я таковаго от имяни моего заготовленнаго документа подписать отреклася, которой они с меня, как женщины, не знающей законов, взять желали, и так написала, что совестным судом разбираться не желаю. И сие зделала как для того, что я не имела надежнаго, кого б могла выбрать в посредники, опасаясь же, что естли избранный мною при всей моей правости меня обвинит и печать приложит, то уже, лишаяся тем навсегда мого иску, так и потому, что дело моем совсем не относится до суда совестнаго и точию по силе ВЫСОЧАЙШАГО манифеста апреля от 21-го 1787-го года состоявшегося 14 статьи 1-го и 2-го отделений, 16.9-го и 18.1-го и 37-го пунктов[56], а также и указу 1781-го года апреля от 3-го числа[57] есть роду уголовнаго, ибо я ищу на мужа моего в важнейших доказательствах, как то, что он меня бил и увечил, все, что я имела, ограбил и до смерти убить был намерен, а наиболее что и судится мне с мужем моим совестию как с человеком, гласным своими пороками, в которых не только мною, но и родителем его доказан. По закону ж родителям на детей своих во всем верить велено, а по силе воинских процессов 2-й части главы 5-й отделении 6-го[58] и присяги ему нет, то уже и по сему самому мне с ним разбор по совести иметь было неможно. Наипаче, когда муж мой данною в том совестном суде подпискою доказал, что он человек безсовестной тем, что сожития со мною по-прежнему иметь не желает, почему и стало, что не признается во всех противу меня обидах и безчеловечных поступках и тем разторгает закон супружества своевольствием своим, и от пороков своих видно отстать никогда не желает. В чем и осталося мне судиться с ним совестию, когда у него ея нет?

А по тому надлежало его превосходительству, естли б только не хотел меня притеснить, тогда же сие дело к законному производству до котораго места следует отослать, да и в себе ему едино было, в котором бы месте в веренной ему губернии судимо ни было. Но вместо того, не сообразясь с указом 1766-го года июля 31 дня[59], коим предписано: на которыя дела точныя законы есть, по тем решения чинить по законам, не представляя о том Правительствующему Сенату, но его превосходительство, как будто бы о каком сумнительном деле, на которое бы не было яснаго закона, представил на разсмотрение Сената и требовал указу на указ, чего ему, кроме явнаго мне притеснения, ни по чему не следовало. Но всего понятнее, для чего бы ему, господину Гудовичу, когда я в совестный суд не пошла и сам он признал, что дело наше идет до формальнаго производства, не отослать, куда по законам следовало, естли б он не делал всего того в угодность мужа моего, как сие видимо из того, что собирал справки и делал незаконный допрос малолетным нашим детям, как служащия к стороне мужа моего. С моей же стороны не требовал никаких доказательств и решил дело по одной сторонней скаске. А когда дело доходить стало до суда законнаго, где бы справедливость утаится не могла, то для сокрытия деянии мужа моего отозвался, что ни власти, ни места на то не имеет, придавая тому, будто бы справедливым резоном, что производя в его губернии дело, поелику де все произшествие было в Москве, могут произойти затруднения в собрании справок, в допросе свидетелей и со обоих сторон доказательств. Но сие не иное что как один вымысел, ибо что касается до свидетелей, то их тогда в Москве не было, а находились уже в разных наместничествах и в других местах. Доказатели же, то есть я и муж мой, были в Рязани. Относительно ж до справок, то оных и совсем в Москве нет, а находятся в Петербурге, как то о сочинении фальшиваго векселя лейб-гвардии Коннаго полку в полковой канцелярии, о сообщнике его Афросимове во 2-м Правительствующего Сената департаменте, о жалобе на него отца его в его пред ним продерзостях в Военной коллегии. Наконец же сего представлять Правительствующему Сенату, чтоб дело мое перенесть в Москву совсем не долженствовало, ибо он, господин Гудович, видел, что мне дела там иметь неможно и что и двумя Правительствующаго Сената указами от того уже избавлена, и дано было свободное право иметь дело производством по моему желанию.

В надежде на покровительство его, Гудовича, означенной муж мой в прошлом 1788-м году в генваре месяце подал Правительствующему Сенату прошение свое в такой силе, уверяет Сенат, будто бы он уже по сему делу оказался во всем прав и против всех моих на него принесенных жалоб надлежащее принес уже оправдание пред ним, правящим должность генералом-губернатором Гудовичем; моя же неправость якобы ясно уже открыта, каковое оправдание, как учинено не в присудственном месте, то и некакова внимания и вероятия не заслуживает и домовное им, господином Гудовичем, дела нашего, как учинено в противность законов, ни его, мужа моего, оправдать, ни меня обвинить недостаточно.

И таким образом он, муж мой, продолжая прошение свое, доносит Сенату все свои показании без ызъятия ложно: во 1-х, говорит он, якобы я сама от него отошла, но самое произхождение сего дела, как всему обществу известное и гласное, свидетельствует то, что то он меня оставил, а паче тем, когда написал такое жесточайшее письмо к дворецкому своему убить меня до смерти, но я уже принуждена была сохранить жизнь свою от такова человека (от котораго как ис поданнаго доношения в Военную коллегию от отца его видимо то), что и родной его отец жизнь свою сохранял от него, а потому и я принуждена была, видя себя близ самой смерти, из опаснаго для меня места, из загороднаго дома его, в глуши состоявшего, выехать. Да и нет того, хто б, имея способ сохранить себя от смерти, и не употребил бы их в пользу свою. Притом же выехала я з дозволения губернаторскаго для сохранения только жизни моей при данном мне частном приставе, а не для того, чтоб жить с ним розно, и процесса сего на свет выводить не хотела, если б он меня к тому таковою обидою, что вовсе бросил, не довел бы. Следовательно, таковой нечаянной переезд мой из одного дому в другой, да и в тот самой, в котором я с ним, мужем моим, всякую зиму обще живала, да и прозьба моя на людей его в такой их дерзости, естли б он не был сам с людьми его на смерть мою учасником, не может быть для него достаточною причиною, чтоб муж[у] жену бросить, за то, что я спасла жизнь свою и просила на людей его тогда, когда оне хотели убить меня до смерти. Следовательно, надлежало бы ему самому за такое злодеяние людей своих наказать, а не мне то в винность причитать, что я на них просила. Но он, вместо того, чтоб сожалеть обо мне, как об законной своей жене, поступил па совету Несвицкой напротив и еще жесточае смерти самой наказал он меня после уже того процесса, зделанного людьми его к моему убивству, вовсе уже меня бросил, чем самым и ненависть уже он свою ко мне явно открыл. И то самое намерение его, что он хотел убить меня до смерти, явно же тем случаем изобличил. И кроме того уже письмо, которое Годен сокрыл, но само по себе обличило его в том сущим виновником то деяние его, что он, поехавши в деревню, простился со мною при посторонних людях порядочно, о чем и сам он в прошении своем Сенату доносит, что он оставил меня при отъезде своем не только не брошеную от него, но якобы ищо во всем доме его полновластною, так чтоб будто бы он и не имел намерения своего со мною розно жить. Стало, что я ничем пред ним и виновною тогда не была. Но какой же его резон к тому победил, возвратяся из деревни, не видавшися со мною, не получа никаких досад, вовсе меня бросить? Пусть бы от людей его вышло то, что и не хотели меня убить до смерти, но он какой же имел резон в самое ж то время навсегда меня оставить, как не за то самое злобяся, что я осталася живою? Да и сам уже он сию вину свою почитает за недостаточное доказательство, что не имел резону так со мною тогда поступить и бросить меня безвинно и столь ругательно, хуже своей матресы. И для того он поданным Сенату прошением своим, не входя еще в законной суд со мною, от того поступка своего отрекся, будто бы не он меня бросил, потому что не может доказать моей винности и пороков, чтоб должно было ему меня бросить, как непотребную жену. При всем же том сколько он разобидел меня и сам, бросивши, да меня же еще больше тем обижает, что клевещет, якобы я его добровольно оставила, но вместо того не только, чтоб добровольно отойтить от него, всякое мучение, покуль жизни бы мочи достало, на то согласилась бы от него переносить для бедных детей моих и с ними бы не для чего на свете не расталася. И точно то могу доказать знатным свидетельством, что он меня бросил, а за что, о том он пред судом законным должен будет доказать самым делом, а не словестно и не на бумаге только одной. Для того он и отрекается от того, якобы не он меня бросил, видя сам сию вину свою, что тот его обиднейший со мною поступок зделался того безчеловечия со мною обличителен, что он в самое то время меня оставил, когда люди его хотели убить меня до смерти. Следовательно, он тем самым сам себя уже доказал виновником тому, что он в том умысле с людьми своими обще был, когда с того самого времени больше жить со мною не стал, когда я от той смерти себя спасла и осталася противу воли его живою. И за то, что я переехала в московской дом, никакой не имел притчины обвинить меня и бросить, если б он любил меня, а не возненавидел бы за Несвицкую.

Что ж он говорит, якобы я сама его бросила, то я непотребною никогда не бывала и не бросила его содержащагося в тюрьме и бедности, то ныне уже позно меня оным пороком клеветать, будто бы я за то его оставила и не взлюбила, что просила у него себе 500 душ, но он мне оных не укрепил. Но чем бы то доказать мог, того тут в прошении своем Сенату не упоминает. Я же с моей стороны смело о том оправдаюся, что, живучи с ним 16 лет вместе, имела по доверенности его ко мне множество таких [способов], чтобы давно его имение все могла себе укрепить, но при всем том ни единою душою не воспользовалася, о чем и сам он Сенату доносит, что он якобы очень меня любил и во всем мне верил, а по тому уже и видимо мое бескорыстие и благородность души и совести, что при всем то имение его было при нем, мужем моим, а не так как Несвицкая привела его к тому, что велела все деревни ему распродать и заложить, а деньги оные все себе обобрала у него. Да и одного уже доказательства моего ко оправданию моему довольно – естли б я хотела воспользоваться имением его, не было бы мне нужды толикое старание прилагать об нем ко избавлению его тогда, как и ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, уповаю, небезызвестно по всеподданнейшем подаваемым ВАМ об нем прошением моим и пролившимся пред вами слезам, когда он был приговорен к смерти и ссылки, о помиловании к нему ВАШЕМ, почему точно он и получил ВЫСОЧАЙШУЮ сию ВАШУ МИЛОСТЬ и избавление от гибели той и ссылки, куда сослан в то же самое время и за то же самое дело товарищ его Афросимов. А, если б он был сослан, то бы и по тому самому имение его осталося в моих руках, как я уже в то время имела с ним детей, по которым бы все до совершеннаго возраста их имение принадлежало бы моему владению. Но я и тогда, имея к тому верную оказию и будучи еще в самой моло[до]сти моей, но не пожелала того, а ныне под старость лет моих позно было бы мне уже поделать того, что идет к обиде детей моих, да и кому б оныя и 500 душ могла, отнявши у них, упрочить мимо их. Следовательно, не на что мне было и требовать их, имея общих с ним детей, да и от него уже таковой немилости и обиды к ним не ожидала, чтоб он мимо их, детей своих, всем оным наградил постороннюю женщину – ея, Несвицкую, и столь бы дорого ея к нему знакомство заплатил, что бросил для нея законную жену свою, растроил бы порядочную и спокойную жизнь свою в такое постромление и в гибель, разорил бы дом свой, расточил имение, накопил долгов и привел бы детей своих во всякое несчастие и в сущую нищету и отдал бы ей имения своего больше ста тысяч рублей.

Се я того зделать к обиде детей его не могу, ибо я им не мачиха и не наложница его, чтоб требовать того, что идет к разорению детей его и моих с ним общих. Будучи же до знакомства его с Несвицкою содержанием моим и детей моих очень довольною, а потому не только не требовала от него никогда себе в собственность 500 душ, но ниже и не помышляла об том никогда. Не так, как у него теперь состоит – моих детей шестеро, да у ней, Несвицкой, своих детей, сведенных з детьми моими, состоит теперь пятеро, то и содержание одно таковому множественному числу разорить его состояние совсем может. Она же, Несвицкая, как всем известно, что я точно доказать могу, была в крайней нищете и в неоплатных долгах, что по банку ВАШЕМУ государственному значится. А ныне таковым образом себя обогатила, так что совсем жизнь свою с того времени самаго вдруг вид переменила, как мужа моего у меня публично отнела и его с того времени разорила, и все с того [времени] деревни проданы и заложены от него тогда только, как меня оставил. Как есть она его наложница, а не жена, а детям моим не родная мать, то ей какая нужда его имение зберегать? И ни малейшей жалости не имеет разорять детей моих, и что до ней дошло, того уже дети наши навсегда лишилися, а только старается сие зделать в свою пользу и своим детям. А я его детям родная мать и желаю им добра больше, нежели сама себе, проживши с ним близ двадцати лет всегда вместе, и не требовала во все то время ничего себе в собственность, на что бы и ныне от него потребовать и за то с ним разойтиться, розно жить за то, что он не укрепил 500 душ. Какую же бы я себе ис того пользу получила, отошедши от него, не имея собственнаго ничего и последнее состояние теперь потеряла, то, которое, с ним живучи, имела, и добровольно б из-за того скитаться пожелала и з детьми моими разлучилася, ибо чрез то не получила от него себе 500 душ. Ловчая было бы мне тогда от него добровольно отоитить, если б подлинно он укрепил мне 500 душ, чтоб я имела верное состояние, чем себя содержать. А теперь я и 5-ти душ не имею, на какой же бы конец, будучи в здравом моем разсудке, себе зла такова пожелать, чтоб, не имея ни пристанища, ни пропитания, и самой от него отоитить, да при том же, естли б я точно сама от него отошла и сама б с ним жить не пожелала, то бы мне и прозьбы на него и не в чем было производить, и не для чего бы суда законнаго с ним просить. А для того то онаго прошу, чтоб мне мои обиды и справедливость и его на меня клеветы доказать, и обличить, и вывесть бы себя ис числа непотребных жен, таких, какою я никогда не бывала.

Но я при всей его ко мне жестокости охотнея бы согласилася всякое мучение претерпевать от него, только бы детей моих могла избавить от того страдания и ругательства над ними, что они теперь претерпевают от Несвицкой по ненависти ея ко мне. Всю она свою злобу отмщевает на них, несчастнейших моих детях, а потому до сей крайности не имение его довело, что я принуждена стала утруждать и самую освященнейшую особу ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, и наижалостнейшие состояние детей моих, которыя для меня дороже не только 500 душ, но и самой жизни моей. А естли б я их не имела и не мучило бы меня их бедствие, ни для чего бы на свете не вошла с ним в се дело и в прозьбу и оставила его в покое, когда я столько в нем несчастлива, что он, вместо обещенной мне благодарности за спасение мною жизни его, зделался мне столь злобным гонителем и врагом моим. Но сущая крайность и сожаление материнское к детям моим к сему прошению меня привело, а не так, как муж мой себя, ложно оправдывая, и доносит Сенату в прошении своем, будто бы я, не внемля гласу природы, сей процесс с ним произвела. Сия то самая чувствительность привела меня к тому, видя, что он по слепой своей привязанности к ней, Несвицкой, истребил всю ту к ним, к детям своим, родительскую горячность, забыл должность, обязывающую родителей прилагать всевозможное старание о благополучии детей своих и добром их воспитании. Но он, вместо старания об их благополучии, зделал их нищими, вместо добраго воспитания добровольно погубил и их зделал сиротами, лиша материнскаго призрения, отдал подо власть бесчеловечнаго Несвицкой к ним мучения безо всякаго об их сожаления. Почему я принуждена, а не самоизвольно сей жалостной с ним процесс произвожу. Ему так стало угодно под старость лет моих наказать, погубить и острамить меня таким злым моим несчастием, а з доброй бы воли моей никогда бы на то не согласилася растаться с ним, а паче с малолетными детьми моими, но он то, что сам соделал и, ненавидя меня и оправдывая себя, относит безвинно то к винности моей. А соделал все то несчастие з детьми своими он, муж мой, а не я. Его столько на сие их несчастие совести достало, чтоб при живой матери доставить им распутностей своей мачиху. Да хотя бы он в ней, Несвицкой, и законную жену имел, но как бы она была моим детям мачиха, то не отдал бы их и тогда ей в полную власть, как мачихам не свойственно пасынков любить. Кольми паче имея с нею сие приватное дело, должен был их от ея злобы и ненависти охранить тем самым, чтоб жить со мною во обще и оставить детей моих в моем призрении. А он вместо того столько ею ослепился, что в угодность ей выгнал меня из своего дому и поступил з детьми своими не так, как отец, а совершенно не внемля гласу природы, как сущей зверь рода человеческаго, каковым он назван от родителя своего в поданном на него доношении от него в Военную коллегию, за то что он был сущей оскорбитель их, родителей своих, и пороками своими столь много раздрожил он их, что ане принуждены были с ним таковой же процесс публичной произвесть, как то мать его подавала самой ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ прошение на него за сочинение им от имени ея фальшивой вексель, а отец его подавал прошение на него в Военную коллегию.

А равномерно же он меня сими его порочными деяниями во все то время почти, как вступила я с ним в супружество, оскорблял и мучил. За всю мою к нему любовь и за спасение мною жизни его вот как он мучительно со мною поступил. Есть ли тут совесть, человечество или честь или должность супружескаго обязательства и сходными с узаконение ВАШИМ Устава благочиния 41-го пункта 8-го отделения?[60] Не удовольствуясь же он тою развращенностию своей, что оскорбитель был родителей своих и мучитель жены своей, наконец не пощадил уже и самое рождение свое тому же наказанию и жестокостям деяниями своими подвергнуть и во угодность страстям своим вечно погубить их. Вот достоинствы его в чом состоят, которыя точно таковыми описаны в поданном доношении от родителя его в Военную коллегию, где он себя называет страждущим от него родителем и его злочестивом сыном погибели.

А таковое же имею еще его же, родителя его, письмо, писанное и ему, мужу моему, в коем он уличает его пороки, проклинает его и предал вечно анафеме. А потому можно ль винить жену против такова распутнаго мужа, от которого и родители его страдали так тяшко, что и жизни они свою о печали сей безвременно сократили, как то самое доказывает то доношение и письмо от родителя его, сколь горька была их жизнь от него? Неужели же и они, родители, не внемля гласу природы, таковой процесс [с] ним произвели, если б не сам он их к тому прискорбию довел, чтоб, имевши в нем одного только у себя сына, чтоб таковое для родителя горчайшее подать на него доношение и объявить таковым недостойным человеком, как точно там значится? Я думаю, всякой себе вообразить сие может, что неприятно же и родителю его было таковой пострамленной и публичной с ним процесс производить, но по крайней мере он имел по законам над ним неограниченную власть, что родителем во всем велено на детей верить, а тем мог сокращать и усмирять его при жизни он своей. А по тому можно и то самое измерить прискорбие мое, каково же мне с ним, мужем моим, сей процесс производить, к которому он меня до того же самаго несчастия и пострамительной прозьбы на него по горчайшей моей и детей наших жизни довел, что я принуждена стала от крайности моей во оное с ним дело воитить, нимало несходно ни с желанием, ни с поведением моим. Следовательно, естли б он чувствовал хотя малое гласу природы и сожалел бы детей своих, не бросил бы, как я есть мать, при старости моей скитаться и не лишил бы их моего материнскаго призрения, каковое я к ним прилагала.

А ныне живущая в доме его Несвицкая занела мое место только в нем и в сердце его, а детям моим она моего материнскаго места никогда не займет к призрению и помилованию их, как я об их воспитании достойном старалася. А он, муж мой, ослепяся к ней любовию своей и в угодность ей детей моих до такова злова счастия довел и отнял их у меня не по любви своей к ним, которую он совсем противу их изтребил, а зделал он сие с ними несчастие для моего только об них мучительнейшаго наказания, чтоб только сей с ними разлукой меня безпрестрастно, где бы я не была, терзать и мучить мучительнейше еще тех побоев для меня, которыя я от него претерпевала, живучи с ним. А если б он любил их, то могли бы так жестоко с ними поступить, чтоб, живучи сам по сему делу в Резане, он их, бедных, нарочно из Резани тогда в Москву отвозил; в наругательство только и в сущую обиду мне бросил их одних в пустом загородном доме и подо власть ей, Несвицкой. На что же он их от меня отнял, когда быть с ними вместе не может, да и окроме того всегда живет с ними розно? Пусть бы он хотя меня и не любил, но не бросил в такое мучение и детей бы моих у меня не отнимал и ей бы, Несвицкой, в полную власть бы не отдавал, которою не только мои дети, но и сам он ей нимало не нужен, а нужно ей только его имение. От ней какова уже милосердия ожидать, когда он, родной им отец, и лишил матери, бросает безо всякого призрения плачевным и тиранским с ними поступкам и непризрением об них всех почти погубил их: меньшаго сына пятилетняго зделал больным и увечным припадочную болезнию, так что вечно и по возрасте своем ни в какую службу будет неспособен; меньшую дочь шестилетнюю также побоями Несвицкой больную, в чеходке, еще сына в прошлом году в резанской деревне семилетняго утопил было; двух старших дочерей в сущей молодости и почти еще в детских летах их по ея же, Несвицкой, ему приговору хочет роздать в замужество за таких недостойных им женихов, каких то злоба ея, Несвицкой, изобрать им то несчастие может, ибо ей, Несвицкой, не жалко и не болезно чужими детьми наругаться, губить и распределять столь плачевно судьбою их для ея ко мне отомщения. Сие вечное и безвозвратное делает она з детьми моими погубление, что я и оне вечно б оплакивали сию горчайшую их участь.

Вот как участвует в нем глас природы, котораго бы он хотя мало чувствовал, не утопал бы он столь гласно в страстях своих, где вся благопристойность потеряна, а существует по словам ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения о губерниях 84-статьи всякаго рода злоупотребление, не бросил бы жены своей, с которую изживши почти век, ныне стал порицать, якобы опасен жить со мною, взяв к себе, [как] явно Всему обществу извесно, вместо меня ея, Несвицкую, которая по страстной его к ней любви уверила его в такой несоделанности, будто б она детей моих больше любит и добра им желает, нежели я, родная мать их, и будто б я не только мужу своему, но и детям моим существенной враг и ненавистница. Но как же я, живучи до того времени с ним, мужем моим, покуль она меня с ним не разлучала, 16 лет, я ни детям, ни мужу моему врагом и ненавистиницею не бывала. А уверивши его в том, губит теперь детей моих так, как она желает, а меня тем столько мучит, сколько и писать меры сего моего прискорбия не могу, кроме того только, что столь велико мое об них, детях моих, сожаление. Если б возможно мне было избавить их от сего к ним ея, Несвицкой, гонения, хотя б то жизни моей стоило, не пощадила б для них спасения ее публично потерять, ибо сие ея мучение и наругательство к моим детям мучительнее для меня самой моей смерти. Всякое бы страдание согласилась для них претерпеть, только б их тем могла несчастие заменить, как она полновласно ими управляет теперь, а я, будучи им родная мать, но всего родительского права в них лишена и ни малейшей воли в них не имею при всем том, что правосуднейшия законы ВАШИ ровную власть родителям как отцу, так и матери предписали. Но я столько несчаслива и сего правосудия получить не удостоилася и отдалена от них, детей моих, так мучительно, что ни по рождению натуральнаго права, ниже по силе священнейших законов ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ни малейшаго участия в них не имею, а паче последним по делу сему сенатским решением не осталось никакой уже надежды бедным детям моим ко избавлению от гонительнице сей княгине Несвицкой, естли только ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО не соблаговолите меня несчастнейшую мать и малолетных детей моих сею ВЫСОЧАЙШЕЮ МИЛОСТИЮ помиловать, и повелите их отдать в мое материнское призрение, и не изторгаите их из-под власти сей гонительницы их и из рук столь гласнаго пороками отца их, лишеннаго сего права силою закона ВАШЕГО Учреждения о губерниях 216-ю статьею[61].

И, естли оне, несчастныя дети, навсегда останутся под властию у него, распутнаго отца, и под властию Несвицкой, тогда вечно погибнут оне от жестокостей ея к ним и от недостойнаго воспитания, а равно естли и имение его не соблаговолите отдать в опеку, тогда он и достойное все промотает и их оставит в сущей нищете без пристанища и без пропитания. Что ж принадлежит до того показания его, мужа моего, Сенату, якобы он потому мне детей моих не веряет, будто бы я во отомщение его буду мучить их, в чем и подкрепляет он сие показание свое письмом матери моей, какова не бывало никогда, и представил он Сенату с него копию спустя полтора года после смерти матери моей, забыв, что сей несчастной процесс еще при жизни ея вышел с нами за год, от которой печали и жизнь ея к году прекратилася, не вынесла по слабости своего здоровья сего злейшаго для ней удара, а о чом все общество в Москве извесно, то он ея точно сим процессом уморил. Для чего же уже он, имея со мною столь гласную ссору и разойдяся розно жить со мною, и не представил к правости своей тогда уже того письма при живой матери моей? Но я всеми нашими родственниками и приятелями ея и собственно писанными от ней ко мне во оном уже несчастии моем письмами оправдаюся в том и докажу, что видно сие письмо точно составное самим им, мужем моим, с его сообщниками, что весьма легко можит зделать такой человек для оправдания своего, которой столь распутен, что и при живой своей матери умел представить купцу Деклеру вместо ея подставную бабу, отважился сочинить от имени ея фальшивой вексель, а на мертвую мать мою еще лехче можит сочинить таковое же письмо, каков тот его есть вексель. Когда уже самое меня живую клеплит тем, бутто б я его оставила, а не он меня бросил. Он столько бутто бы сожалел обо мне, что просил тетку свою Анну Алексеевну Хитрово и князя Гаврила Петровича Гагарина и мать мою преклонить меня ко обоюдному с ним миру, но я будто б на то не согласилася, забывши то, что он учинил сей процесс публично в столичном городе Москве. И когда меня столь бесчеловечно оставил на все мучении в жизни человеческой, тогда я просила оную двоюродную тетку, генеральшу Анну Алексеевну Хитрово, и не только она сама, но и зять ея его графское сиятельство граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменской, будучи у ней же в доме, его, мужа моего, весьма милостиво увещевали, чтоб обратиться на истенной путь, вести себя пристойно и воздержаться от того порока, которым он убивает все свое семейство, жену, детей и сам себя, и ничего более не выйдет как сущия его погибель, что он для Несвицкой проматается, а она, обобравши его, бросит, каковых несчастных довольное число, которыя, промотавши имение свое, скитаются и бедных детей своих тем губят.

Также тогда и господин московской губернатор Петр Васильевич Лопухин изволил его к себе призвать и уговаривал примириться со мною обоюдным миром. И после того Петр Дмитриевич[62] изволил мирить, но он никого их не послушался, а остался и до сего времени в гнусном извращенном деянии своем. Довольно имею знатнаго свидетельства к тому кроме еще многих благородных и чесных людей обличать сии лживыя его поступки, сколько он дерзнул пред Сенатом неправды сказать. А ис того может ли подобно быть хотя мало правде из сего мужа моего показанием, чтоб я его добровольно оставила и пожелала б скитаться в сущей нищете, не имея места и пропитания себе никакова, и растаться з детьми моими? А еще походит ли то на правду, чтоб я, будучи им, детям его, родная мать и могла б на них, малолетных, ни к чему невинных, мстить пороки отца их, от которых и сами они не погибли, а потому б и его во оных охотно извинила, если б только могла быть с ними, детьми моими, вместе и избавить их от гонения Несвицкой, котораго он их несчастия, любя ея, не видит, что она по роспутности его имеет над ним такую власть как сущая их мачиха и, ненавидя меня, безо всякаго помилования отмщевает к ним, детям моим, мучением. Как есть она наложница его, то ей дети мои не жалки, а мне сего зделать с ними нельзя, ибо я им родная мать, а не мачиха, что я точно пред судом законным докажу, что страждут дети мои от его роспутности и от княгини Несвицкой, а при мне они были благополучными.

И как она, Несвицкая, всегда в доме нашем с ним, мужем моим, пребывает, то по тому самому я большую самую имею притчину ему не доверять в них, детях моих, как по его столь гнусным порокам и распутностям, так и по его болезням. Не только он не может иметь за детьми своими порядочнаго присмотра, но и сам, утопая в страстях своих и будучи страждущим, больным и дряхлым, требует опеки, которая б его от грабежа имении его и от коварства Несвицкой княгине охранила, как он, ослепяся ею, не видит своего несчастия, что он не может быть любовником, будучи разбит жесточайшим параличом, от котораго весь разслаблен, рукою и ногою вовсе почти не владеет, рот перекривлен, лицо обезобразено, в уме своем почасту мешается и весь в незалечимых ранах находится. А потому она, Несвицкая, не только детьми своими, но и самым им, мужем моим, суще наругательно обманывает его, будучи только тем довольна, что умела такого простака и роспутнаго человека заманить в свои сети, которой кроме того, что просто пьян и роспутен, но и па таковым его болезням от ней, Несвицкой, обманут и обруган, каковаго нетрудно завести еще больше в порок и во все дебожи, кто совести не имеет, и ограбить все его имение себе. И паче уже по ослепленной его к ней, Несвицкой, любви и лехковерности такой, что он все для ней зделает, а она, любя его имение, а не его персону, видет из него одну только шудку. Не могут же его оправдать во оном с нею неизстовстве нынешния его болезни, потому что он свел с нею прелюбодейной союз, будучи еще здоровым, и зделал уже с ней такую привычку, что и поныне не растается с нею.

Паралич же его разбил по разлучении со мною чрез год по причине невоздержаннаго его жития и повседневнаго пьянства, в которое она, Несвицкая, повсегдашно его вводит, дабы удобнея было ей возпользоваться его имением, а потому и справедливо он, муж мой, поданным Сенату прошением написал, что и роскоши и мотовство его (как потом показывал) чрез одинадцать лет не достало б его имения, если б он и дватцать мер еще больше превышало, но сие бы так зделалося, когда б законная его жена, имея попечение об детях и об нем самом и обо всем доме своем, не сохранила б онаго в те прошлыя годы и управляла б оным столь искусная в расточении чужаго имения, какова есть сия Несвицкая. Сие ис того видимо, что не болея тому двух лет, как он со мною разлучася, а с нею общежительствуя, но почти все уже оное имение ныне стало от него промотано, распродано и разпроложено, как об том мотовстве его самыя крепости и закладныя явствуют, живое тому свидетельство. При мне же конечно все оное было збережено и сохранено, покуль еще сколько-нибудь любил и слушался совета моего. А теперь она, Несвицкая, все оное имение присвоила себе и своим детям. Но как у меня с ним общия дети, а видя такую расточительность наследственному имению и непрочение детям нашим, то мог[ла] по узаконению ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА о губерниях Учреждения 84-й и 391-й статей к сему прошению приступить, чтоб по невоздержанности его таковой отобрать от него сие имение и отдать в опеку родственникам и свойственникам его, и хотя остаток для пользы детей наших от мотовства его охранить, как я в собственной его, мужа моего, персоне по законному с ним супружеству, а к детям моим по рождении больше всех свойственников и родственников его имею в них участия, а потому и имения их больше всех имею долгу сожалеть и охранять от мотовства и разорительной роскоши его. Без малейшаго мне в том предосуждения и порицания могу сию прозьбу производить законно и правильно, видя, что не только он, муж сам мой, но и реченная Несвицкая и брат ея Чагин уже оное имение расточают и раздаривают в подарки и крепости на оное делают, как на собственное их имение, на что я имею явное доказательство и обличение.

Правительствующий же Сенат изволил видеть то из принесенных жалоб моих, что я не себе имение его прошу во владение, а в опеку оное отдать просила. Равно же и то самое Сенат видел, как из моего прошения, так и из его, Гудовичевых, рапортов, сколько точно им, мужем моим, имения расточено. Что же он, муж мой, оправдывая себя в пороках своих, ложно и показал Сенату, будто б гнев родителя его первоначальной к нему был из-за меня, но вместо того за фальшиво им сочиненной от имени матери его вексель, в чом свидетельствуюся на письмо отца их, имеющейся у меня, [и] на поданное на его в Военную коллегию доношение, в коих он, родитель его, нимало, ни в едином слове меня не упинал. Да и все его сии показании сущея ложь, а подкрепляется теперь только тем самым, что я происками Несвицкой и Чагеных везде утеснена и не дают мне с ним законнаго суда. А по той самой надежде он отважился так дерзко и ложно себя в Сенате оправдать и меня винить тем самым, что он сам соделал. Относительно ж до того показания неправильнаго Сенату, якобы он, любя меня, суда со мною не ищет и покраденныя будто б мною у него брилиантовыя вещи и серебро и протчие, чем клеплит, оставляет он при мне, то суда ему и просить с его стороны не в чим, ни малейшей к пороку и вины моей доказать он не может, а болея отбивает сам от того, чтоб ему не быть нигде судиму со мною, дабы б я не обличила его винности, а мою – тяжкия обиды от него. Брилиантовые же вещи не его были, а мои собственныя, и приборы на 11 000 рублей, но и по научению Несвицкой заблаговременно, живучи еще он со мною обще, обобрал и сильно ограбил, а по разлучении уже со мною и вовсе их промотал и продал, а кому именно, о том и пред судом законным точно докажу.

Да и давно бы все сии его гнусности и законам противныя деянии доказала, если б только до суда законнаго допущена была. Хотя же он, муж мой, в прежних преступлениях своих извиняет сам себя молодостию своею, как есть он ими гласной и усной человек в пороках, но сего бы ему оправдания себе и писать не надлежало, когда и ВАШИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ таковою молодостию его он не извинен тогда, разжалован из вице-вахмистров конныя гвардии в армейския салдаты. Что ж он подводит себя в том Сенату прошении своем под ВСЕМИЛОСТИВЕЙШИЯ ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА манифесты 1775-го марта 17-го, 1782-го годом августа 2-го чисел[63], но оныя нимало к его оправданию не следуют, ибо по оному 17-го марта указу прощены те, которыя по делам своим уже конфирмованы. Об нем же, муже моем, производился тогда военный суд, почему и по конфирмации ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, как по силе состоявшегося того указа, последовавшей чрез 4-е месяца, в его преступлениях не прощен, а наказан лишением чинов, а помилован он ВЫСОЧАЙШЕЮ МИЛОСТИЮ в том только одном, что избавлен он от принужденной ему ссылке той, куда тогда ж и за то же преступление сослан товарищ его Афросимов. Когда же воспоследовал таковой же ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕЙ 1782-го года манифест, тогда уже он имел чин капитана, то об оном и упоминать ему уже было вовсе не для чего, а надлежало б ему болея пометовать то, что ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАГО об том указа, чтоб тех преступлениев и штрафов ему бы в порок не причитать, никогда он, муж мой, не имел и не имеет. А чрез то и от дальнейших пороков и преступлениев воздерживаться надлежало, помня наказание свое. А он еще б хуже прежняго себя ныне вести и таковому ж вновь наказанию подвергается, каковаго б, как есть он дворянин, устрашается.

Что ж он относит вину мою, что я переехала, не дождавшися его из деревни, из загороднаго дому в московской, в котором люди его хотели убить меня по письму его до смерти, и если б то письмо не закрыто было полицыймейстером Годенем, то ни каких бы дальнейших процессов сие дело не вышло, а давно бы сие существо открылося, кто из нас прав. Что ж муж мой старается во оном деле сокрыть преступление Годенево сею в Сенат поданною жалобницею своею, так как Годен сокрыл его сие важное на смерть мою состоящее письмо, и пишет, будто б оное письмо писано было только о запечатывании его кабинета, но неужли же ему самому на себя точно то Сенату сказать, что он действительно писал письмо об убивстве меня? А довольно для меня и того, что он тем своим показанием, вместо оправдания Годеню, подкрепил мое показание тем теперь и болея обнаружен то противное должности и законам оное явное Годенево преступление, ибо когда то письмо точно бы им, Годенем, отобрано и дворецкой с тем письмом, как он же Сенату показывает, был главнокомандующему представлен, то уж и по сему самому доказывается онаго письма важность. А если б оно не такова точно было содержания, то бы Годен не имел нужды и сокрыть неважное письмо, но, показав бы мне, существенной истицы и доказательницы, зная, что он подвергается за то уголовному суду, а наипаче, когда отважился из-за того все сокрыть, как от меня донесено было в важности онаго письма главнокомандующему, почему и долженствовало бы непременно оное по силе законов сохранить, а не обратно бы тому же преступнику, дворецкому мужа моего, отдать. Да и конечно бы сохранено было, если б таковой важности то письмо в себе не имело, что должно было уже его для помилования мужа моего и сообщницы его княгини Несвицкой сокрыть, ибо оно точно так писано было, чтоб убить меня до смерти, в чем он, муж мой, и сам почти уже признался, когда пишет, что его письмо в [т]от самой день, как я об нем показывала, точно от него к дворецкому его прислано было, но только не об убивстве меня, а о запечатывании его кабинета. Но самое его сие показание открывает сию его в показании неправость. Когда б он так много меня любил, как он Сенату сам пишет, то не было бы ему в том никакой нужды, чтоб з дороги нарочно прислать письмо о запечатывании его кабинета, ибо никакой опасности ему в том не настояло, когда я сама хозяйка в том его доме осталася и человек до 50-ти людей. От кого же ему так охранять свой кабинет? Кабинет же его тогда же, как он поехал, дворецкой его запечатал. Следовательно, письмо его не того было содержания, как он пишет, да и кабинета своего он никогда не печатывал во все 16 лет, живучи со мною до знакомства его с Несвицкою, а все было у нас нераздельное до ней и не запечатаное, а под моим присмотром оставалося все, что он имел. А вся сия необыкновенность вышла уже от Несвицкой, когда он меня возненавидел, серебро и брилианты у меня обобрал. Показанием же оным он Сенату, в чем велено было иследовать Годеня, точно уже он, муж мой, обличил все почти преступление Годенево, когда написал, что то письмо, в котором я говорю, что он, муж мой, приказывал убить меня до смерти, по прошению моему и по приказу главнокомандующаго точно отобрано им, Годенем, от дворецкаго было и обратно тем же Годенем тому же дворецкому возращено было. Что ж он показывает ложное ему, Годеню, оправдание, только то теперь уже адно, будто б то письмо отдано и дворецкой свободным учинился по приказу графа Якова Александровича Брюса, то сим показанием он особу его сиятельства точно осмелился оболгать, в чом смело могу в той неправости их на его сиятельство сослаться, что он письма то отдавать и дворецкаго, сущего преступника, отпущать без выследования дела сего не повелевал. Вместо того он повелел ему, Годеню, онаго дворецкаго в доме нашем при собрании всех других людей наших и при самой при мне наказать, куда он, Годень, для вида одного только, будто б хотел повеление его сиятельства то исполнить, привезя с собою в дом наш того преступника. И тогда же под видом побега дал ему свободный случай укрыться. Да и как возможно его сиятельству повелеть отдать такое письмо, о котором столь важная принесена была на смерть мою состоящая жалоба? А сокрыл оное письмо самовольствием своим по проискам Несвицкой княгини полицемейстер Годень, видно, ис какова-нибудь пристрастия. Он, Годень, явно онаго законов и должность свою полицыйместерскую точно преступил и волею, и ведением то учинил, не объявя мне, существенной истице, того письма и не сохранил оное в узаконенном месте. И если б подлинно оно было не таково важно, как от меня донесено было его сиятельству, то б оне же, соперники мои, для своего оправдания, а для моего несправедливаго на их показания конечно бы старалися оное сохранить также бы прилежно, как постаралися его, Годеня, склонить к тому, чтоб сокрыть онаго письма важность, для избавления им от того явнаго мною изобличения к убивству моему. А сокрывши уже то письмо, свободно им теперь отмщевать мне за ту прозьбу мою на них столь мучительно, что тягосняе смерти той, которой они хотели меня предать.

И все свои винности, что он тогда соделал, отнес в сенатской его прозьбе к винности вместо себя мне и говорит, будто б я поклепала графа Якова Александровича тем, что по прошению моему будто б хотел тогда же послать нарочнаго курьера в Тульское наместничество, чтоб его, мужа моего, сковавши привести в Москву, от чего если б не избавил его Петр Петрович Моисеев[64] и не упросил бы его сиятельства отменить то ему наказание, то б де всемерно то с ним воспоследовало. Оным показанием он, муж мой, меня точно клеплит, ибо то не я сказала тогда, а сам он, муж мой, всем публично то расказывал в жалобы свою на меня – вот, де, до какова жена моя меня до несчастия довела, что, де, граф, сковавши было, велел меня привесть в Москву, и будто б я его тем самым несносно обидела и оскорбила, так что жить со мною после сего вместе не хочет. И сказал всем тогда, что он за то самое меня бросает, в чем свидетельствуюся генеральшою Анною Алексеевною Хитрово, и московским губернатором Лопухиным, и князем Гаврилою Петровичем Гагариным. И возможно ль ото всего того отклепаться и все то, что он сам тогда сказывал об его сиятельстве, жалуясь на него и на меня в том, и теперь отнес к моей винности и, сам меня бросивши, говорит Сенату, будто бы я его оставила. Вот как Несвицкая коварно сочинила ему сие оправдание.

Относительно ж даннаго от генерала и кавалера Александра Ивановича Глебова атестата, представленнаго им, мужем моим, Правительствующему Сенату, то оное ни малого уважения не заслуживает, ибо оной ни по чему иному, как по той связи, что московской полиции 12-й части маиор Василей Петров сын Чагин наложнице мужа моего княгине Несвицкой двоюродной брат, племяннику онаго генерала Глебова Ивану Алексееву сыну Глебову совершенной друг, как ис приложенной копии с письма Чагина видно, да и у сожительницы его, генерала Глебова, Дарьи Николаевны, с наложницею мужа моего княгинею Несвицкой крайная же дружба, то по сему самому и дан оной атестат мужу моему от него, генерала Александра Ивановича Глебова, неправильно. Также и протчие подписались видно по равномерной какой-либо притчине. А при том оному господину генералу Глебову и знать о поведении мужа моего ни по чему неможно, ибо ему, мужу моему, к нему, Глебову, по его, мужа моего, болезни ездить неможно. Господин же Глебов жительствует в деревне и состоит под гневом ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, в Москву же въезжать не велено, то и знать не может о поведении мужа моего, а наипаче воспитании детей наших[65]. Да и дано сие свидетельство по заочности, когда мужу моему и в Москву по повелению господина правящаго должность генерала-губернатора из Резани выезжать не велено было, почему ему, генералу Глебову, в постороннее и до него не принадлежащее между мужем и женою дело и вступать и, живучи навсегда в деревне, московских жителей одабривать не долженствовало, и Сенату принимать онаго не следовало.

Но Правительствующий Сенат поступил неправо и, видя из моей поданной к нему жалобе, что я от рязанскаго правящаго должность генерала-губернатора Гудовича сколь сильно неправильно и незаконно утеснена и разабижена, никакой от него отрады и законнаго правосудия к защищению моему и малолетных детей моих не получила и нимало он обид моих не удовлетворил и судьбы нашей от бед не облехчал, и насланным ему по делу сему двух сенатских указов не исполнил, и от производства онаго дела в его губернии пред Сенатом рапортами своими вовсе отрекся. Почему принуждена я была, не взирая ни на какое мое изнеможение, болезненных припадков, ни на сущую бедность состояния моего, но и з горчайшим неудовольствием возвратиться из Резани обратно в Петербург и во всех его, Гудовича, притеснениях ко мне принесла Сенату жалобу мою 1-ю в том, что он, господин Гудович, в первом рапорте только своем одобрил мужа моего и неправильно оправдал его Сенату, зделавшись сам в деле нашем судьею. Обо мне же он в том рапорте своем ничего в жалобу себе ни слова Сенату не представлял, а естли б я какую учинила пред ним дерзость, то б следовало ему в том же 1-м рапорте своем Сенату представить, а он по получении уже из Москвы от меня письма, кое ему показалося досадным, и за то написал 2-й в Сенат рапорт свой с превеличайшим ко обвинению моему от него поклепов и напраснин так много и невероятно, сколько только мщение его на уме тогда ему собрать могло. 2-е. Как он, господин Гудович, изволил отрется от производства дела моего в его губернии и просил он оное дело перевесть в Москву ни для чего больше, как только в удовлетворение мужа моего, а к моему сущему утеснению. В сходственность же того зделаннаго им Сенату представления тогда же и муж мой просил Правительствующий Сенат о том же самом, чтоб избавить его от Резани, а повелеть жить ему в Москве. И поданною на него, мужа моего, прозьбу мою просил он также Сенат изпровергнуть и в действо не производить, зная, что уже на те прошении мои Сенатом даны по делу оному два указа о производстве сего дела моего с ним, которых уже указов Сенат сам собою без ымянного на то ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА указа не имеет закона оставить и изпровергнуть, чтоб, дав правосудие, и после бы мог оное отнять. Сие только ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО власны зделать, отменить сенатския указы.

Но как я, будучи в Москве, утеснена и разобижена столь тяшко, о том Сенату уже довольно было известно по поданным к нему моим жалобницам, которыя уже Сенатом принеты, удостоены и в действо произведены, и указы по них даны, почему и просила слезно Правительствующий Сенат по силе тех по делу сему двух сенатских указов вместо Резани и Москвы препоручил [бы] оное дело ко исполнению тех указов и для скорейшаго изыскания в деле сем истинности законнаго и безволокитнаго по нем решения казанскому генералу-губернатору генерал-аншефу и кавалеру князю Платону Степановичу Мещерскому. И Правительствующий Сенат, видя всю его, господина Гудовича, неправость и законам противныя его в деле оном поступки, но не только чтоб зделать за то неисполнение им, Гудовичем, сенатских указов подлежащее, как законы повелевают, взыскание, и каким он законам учинил то в противность, о том в той поданной от меня Сенату на него, Гудовича, жалобнице точно прописано, но, вместо того мне должнаго и законнаго от Сената защищения, и сам Сенат наконец, будучи убежденным от покровителей мужа моего, зделался к той же неправости и к сущему моему утеснению преклонным и зделал сие дело мое обрасцовое и казусное и столь ко мне явно немилостивое, сколько ВАШЕ МОНАРШЕЕ правосудие сие несчастие мое точно сами усмотреть соизволите. Следовало ли так Сенату со мною неправильно поступить, дав прежде, пока не перепрошен был мне противобордствующими правосуднейшия по прошению моему указы о изыскании в деле оном самыя истинности и о поступлении по ним по силе ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения о губерниях 84-й и 391-й статей, чем я была весьма тогда и довольною, ожидая только по делу оному законнаго в Резанской губернии производства и решимости моими доказательствами в тех моих тяшких обидах. Но вместо того ныне Сенат третьим по делу оному своим указом, не зделавши уже оному решительнаго конца, все то мне данное от него помилование отнел, и тем неправильным определением своим ни существом дела сего, но и законам ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, ни с моею прозьбою поступил совсем несходно, и те данные от него правосуднейшия два указа совсем изпровергнул, и не повелел болея по ним зделать законнаго исполнения и решительнаго окончания ни в которой уже губернии. А утвердился только Сенат на одном домовном и законно противном господина Гудовича производстве, а равно также уважив и собственное поданное Сенату от мужа моего прошение, которое нигде еще законно не следующее, не сужденное и не решенное, а потому ни из моего прошения, ни из его, поданнаго на то возражения, ни в моей винности, ни мужа моего правости Сенату видеть было никак невозможно. Да при том же и совсем онаго от него, мужа моего, спорнаго возражения Сенату самому на свое сенатское решение и принимать было не должно, а принел оное точно в противность законов ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. Следовало повелеть ему во всей прозьбе моей на него законно оправдаться самым производством дела сего, как о том законы ВАШИ повелевают, в присудственном месте, а не на дому господина Гудовича и не на бумаги только одной зделать ложное оправдание, где бы ни с которой стороны правости сокрыться не могли, и ложное мужа моего оправдание не восторжествовало бы так сильно ко утеснению моему, как Гудович, производя оное на дому своем, изделал его своим вымыслом, яко оправдавшагося. В присудственном же месте всякое с обоих сторон показание было бы доказано точно с ясными доводы, з достоверными свидетели, как о том закон священнейший предписан, а не по поверхности только одной следовало решить сие дело и по ложной его, мужа моего, скаске утвердить его правость, о чем, упав к стопам ВАШИМ[66], с шестерыми погибающими невинно сиротами моими и слезно помилования прошу ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА.

Удостой, ВЕЛИКАЯ МОНАРХИНЯ, в деле оном изысканием самыя истинности, повелите по безприкладному и несчасным милосердию ВАШЕМУ мне в деле оном дать суд законной, где видно будет, кто из нас прав и кто кого разобидел и бросил и ко обоюдному миру окажется не согласным. Законной суд найдет тогда настоящего из нас во оном деле виновника, кто причиною стал сего несчастнаго состояния детей наших и кто из нас больше чувствует прямо к ним гласу природы, и, произведя сей плачевной процесс, хто зделался из нас совершенным убийцею, и кого больше оскорбляет их теперешнее злое сиродство – меня или его, распуднаго мужа моего. Ибо лехче говорить на словах и писать на бумаге ложное себе оправдание, нежели самым делом пред судом законов ВАШИХ доказать свою правость. Я же, зная мою правость, ни от чего не отрекаюся, ни от мира обоюднаго и мирными договорами, и записями, и от суда законнаго. А он, муж мой, ни того, ни другова не хочет, ни миру со мною обоюднаго, ни суда в обидах моих законнаго. Ибо, ежели он прав, то и пред судом может во всех показаниях моих оправдаться. Теперь же во оном деле такое с обоих сторон вышло показание, как я показываю в прошении моем, что он, муж мой, меня возненавидел, бил, мучил всянародно и совсем меня безвинно бросил как непотребную жену, не доказав своей правости на моих пороках и винностей. А он ото всего того отрекся и всю сию вину свою, что он сам точно учинил, и поданным Сенату прошением возложил к моей винности и к пороку, якобы я добровольно отошла от него. А из оных показаниев, как нигде еще они не суждены, то и не видно было Правительствующему Сенату ни х которой стороне настоящей правости. Чем же сие дело осталося разобрать теперь, где столько людей невинно страждет и погибают, как не судом законным? Если ж самим делом по суду законному окажется, что я добровольно его, мужа моего, оставила и добровольно з детьми мои[ми] расталася, достойна тогда буду сему мучительнаго мне наказания, чтоб мне вечно безо всякаго от него, мужа моего, удовлетворения скитаться и детей моих никогда не отдавать. Но без суда законнаго никто благородной да не накажется. Закон ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА о том так строго предписан. А я без суда законнаго выше сил моих несчастием наказана, и господин Гудович, судя неправильно сие мое дело, и отрешил меня от них, детей моих, в противность не только божественному и гражданскому законам, но и натуральному родительскому праву, и уверяет Сенат он в том, якобы я точно ненавистница детям своим. Походит ли сие показание его на праведнаго судию? В чом и сам Сенат, видимо, усомнился, когда совсем о том умолчал, и во определении своем ни слова не упомянул о таком невероятном и не сходным с ыстенною показанием его. Он для того все то представлял на меня немилостиво Сенату, как только сам, вымыслив то к винности моей, мог, не дав мне законнаго правосудия, где ему неможно было меня поклепать таковою напрасниною, ибо я при всех моих несчастиях в здравом разсудке и никогда ни в каких пороках не бывала, а потому и обвинил он меня несправедливо и незаконно и самовольно и детей моих оставил по-прежнему при нем, распутном муже моем, и под властию у Несвицкой кнегине, самоизвольно же и несправедливым судом его зделав им незаконной допрос на дому своем. И Правительствующей Сенат не только не защитил меня от такова его, Гудовича, неправильнаго и незаконнаго мне от него нападения, и решил сие дело согласно с ним, Гудовичем, и с прозьбою мужа моего. Чего они желали, то Сенат по делу сему и зделал, не повелел, боялся произвести во оном деле суда законнаго, дабы б не обличилися тем мужа моего винности, а господина Гудовича неправой по оному делу суд и одобрение об нем, муже моем.

Помилуй, ВЕЛИКАЯ в свете МОНАРХИНЯ, войдите в состояние страждущей матери, лишенной детей своих коварством и насилием, разберите премудрым ВАШИМ правосудием сию возведенную на меня клевету, могу ли я быть детем моим злодейкою. Я с таковым же чувством об моих детях соболезнование имею, как и он, господин Гудович, о своих детях имеет попечение, и так же старалася их пристойно воспитать, как и протчия родители желают своим детям всякаго добра, но злобою Несвицкой кнегине лишилися сего благополучия и моего об них материнскаго призрения, как она соделалась им теперь при живой при мне мачихою и меня с ними столь немилосердно разлучила, что я не только пристойно их воспитать, но ниже видеть их ни под каким видом не могу. В доказательство же того несчастия моего представляю на разсмотрение ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ письмо, писанное ко мне об них, детях моих, от его высокопревосходительства Петра Еропкина[67], когда я его просила, чтоб повелел он бедных детей моих мужу моему отпустить ко мне видеть их, может быть, в последней уже раз, когда я была при самой почти смерти моей бальной, но и тогда он, муж мой, видя такое слабое о том его превосходительства к нему повеление, не умилосердился надо мною и не отпустил их ко мне.

А естли б господин Гудович дал мне с ним, мужем моим, во оном деле суд законной, давно бы он и окончил сие дело тем, что по крайней мере вышел бы между нами обоюдной мир, которым бы облехчил не только страждущую судьбу мою и бедных детей моих, но и сам бы он, муж мой, может быть, сколько-нибудь совершенно усовестился тогда и снял бы сию несчастную завесу с глас своих, которую надела на него сия коварная женщина княгиня Несвицкая, и разсмотрел бы ея к себе обманы, корыстолюбие и ненависть к бедным моим детям, а мою против его невинность, что я, при всей его ко мне злобе и оскорбление оным с ним делом, не мщения ему за обиды мои ищу, любя его, и при таковых тиранских со мною поступках до крайности, и знаю, что он по простоте и распутности своей ко всему тому злу противу меня заведен ею же, Несвицкою, для имения его, а потому и ищу теперь только уже хоть спокойствия одного всему бедному семейству нашему, страждущему от притеснения такова происками ея, Несвицкой, столь тягостно, что и по двум сенатским указам господин Гудович, будучи запрошенным, и суда законного во оном деле мне с ним, мужем моим, не дал. А вместо того столь сильно, нагло и законам противно притеснил меня.

А по таковому его неправильному поступку и долженствовало Правительствующему Сенату по жалобе моей воитить в справедливость и в подробное разсмотрение онаго дела, и в жалосное состояние наше и от гонения его, Гудовича, защитить и законный порядок в деле оном сохранить, домовное и незаконное им, Гудовичем, делу нашему производство, ни достойное ни малейшаго уважения и вероятия, отставить, и испровергнуть, и повелеть бы вместо того те прежде данные по делу оному сенатские два указа в точности исполнить. И как мое прошение, так и мужа моего поданное на то Сенату возражение законным, а не самовольным образом присудственному месту иследовать и решить безволокитно и тем бы невинно страждущим дать правой суд и пощаду, как законы ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА повелевают, а не так неправильно и закону противное с просителями в делах их поступать, чтоб своевольно виноватаго оправдывать, а праваго столь сильно гнать и притеснять тем самым, что суда с ним законнаго не давать и все способы у него к отраде и к спасению его могуществом и властоначальством отнять. И то самое он сие дело обратил в Сенат на расмотрение, чтоб муж мой нашол способ оное дело в Сенате в пользу свою переделать и чрез покровителей своих упросить сенаторов к помилованию тому, чтоб суда мне не давать. На что же нам даны правосуднейшия и высочайше милостивыя законы ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, когда их не хранить и не исполнять в точности содержания и когда не сильны будут, а не праваго защитить и оправдать, а виноватаго обличить? Что точно САМИ изволите усмотреть по течению и производству онаго дела моего, что оное не по законам ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА вели, а как сами правители хотят, когда по двум насланным сенатским указам исполнение не учинено и обида моя осталася не удовлетворительною, и я ни от господина Гудовича в Резанской губернии, ни от Московскаго губернскаго правления, которому повелено было наистрожайше московскаго полицыимейстера Годеня по сему делу моему иследовать по законам, но во обоих оных правительствах законнаго правосудия и окончательнаго решения оному делу не получила.

Но Правительствующей Сенат при всей ему онаго дела ясной ведомости и моей сущей правости, сколь я тяшко со всех сторон утеснена и разобижена, безпощадно и сколь сильно во оном деле кроют мужа моего и сообщницы его княгине Несвицкой винности и меня никак не допущают ко обличению законным правосудием тяшко зделанных ими обид моих, как при первоначальной прозьбе моей помянутой московской полицыйместер Годень приказу милостиваго обо мне от главнокомандующаго ему даннаго по силе ВЫСОЧАЙШАГО Устава благочиния 104-го и 105-го пунктов не исполнил, и должность свою волею и ведением преступил, и письмо мужа моего, столь важной документ, ко оправданию моему состоящей, явно и нагло он, Годень, сокрыл, и обиду мою столь тяшкою не только тогда не удовлетворил, но все сие несчастие, что я ныне от мужа моего во отмщение мне за ту прозьбу мою претерпеваю, вышло больше уже чрез сие самое его, Годенево, мне притеснение. А если б он то письмо не сокрыл, то бы ничего онаго с нами не вышло и муж мой не только не бросил меня, но принужденным бы нашолся, чтоб я его винности законно не произвела, оставить бы всю свою распутность и ко мне жестокость, вести себя пристойно. А равномерно уже и после того, как от резанскаго правящего должность генерала-губернатора, так и от Московскаго губернскаго правления, о чем выше от меня сказано, нимало не удовлетворена и не помилована, но при всем том Сенат не только силою правосуднейших законов ВАШИХ меня не защитил и дела оного решить законно и правильно не повелел, но и сам столько немилостиво со мною з бедствующей поступил, что при всем оном моем горчайше стесненном состоянии всякия надежды и помощи к достижению законнаго суда меня лишил. И последним его по сему делу учиненным решением в 1788-м году маия 29-го дня те свои прежде данныя к правосудию онаго дела два сенатские указа вовсе уничтожил и испровергнул, на что, хотя он закону такова не имеет, чтоб сам за собою мог в расмотрение дела своего входить и указы отменять и один другому в несогласность издавать.

Но мое несчастие столь велико, что в моем деле все возможно стало во всех местах делать, и не только сущую правду или жалоснейшее состояние наше уважить к пощаде нашей, но и законов ВАШИХ силу и действо не исполняют. Определил Сенат оным последним решением своим о перенесении онаго дела по прозьбе моей в Казань мне отказать, предая тому притчину такую, будто бы переносом она[го] дела из места в место я хочу оное дело свое продолжать. Но вместо того сам Сенат сим определением своим оное дело решил так немилостиво, что не только не продолжить его, но и вовсе совсем испровергнул, и не только казанскому или бы ему же резанскому, но ни которому уже генералу-губернатору ко исполнению тех указов решением законнаго правосудия [не] предписал, но то самое, чтоб истинности сего дела, как моя правость и мужа моего винности и гудовичевы неправильныя поступки[68] сокрылися бы. И для того оное дело мое не только от продолжения и волокиты Сенат силою законов ВАШИХ не защитил, но уже навсегда оное уничтожил и к такому безгласию привел, что теперь кроме ВЫСОКОМОНАРШАГО ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА повиления нигде правосудия изпросить мне невозможно. Да и где же уже может быть справедливость сия к бедным просителям соблюдена в других нижних присудственных местах, когда уже сам Сенат оною не сохранил ко мне бедствующей, видев из принесенной моей на господина Гудовича слезной жалобе и из собственных его рапортов, что не я продолжению онаго дела состою виновною, а господин Гудович, не дав мне суда законнаго. А если б он дал мне суд законной, давно бы сие дело решилось так, чтобы ни до Сената, ни до ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА сия бы прозьба моя не дошла. Равно также и о переводе онаго дела из Резанской губернии начел усильную прозьбу он же, Гудович, а не я, прося оное дело якобы для законнаго по нем исполнения перевесть в Москву. А я, избегая от Москвы, просила перевесть оное в Казань, а по тому и видел Сенат, что я не для продолжения времени онаго дела, а для сущей справедливости и скорейшаго решения употребила оную прозьбу мою, потому что сам Гудович производством в своей губернии отрекся от онаго дела.

Но при всем том Сенат оное последнее по делу сему учинил решение неправо и в точною противность законам ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА – указом 1746-го года декабря 2-го, 1762-го годах июля 29-го числ[69], коими строжайше запрещено: 1-е. На решение Правительствующего Сената ни от кого никаких прошениев не принимать. Но он, Сенат, в противность сему узаконению сам на свое решение прошение от мужа моего принел и в действо произвел. 2-м. В разсмотрение решеных Сенатом дел без особливаго именнаго указа самому за собою Сенату ни под каким видом входить не повелено и указ на указ по одному делу разнообразнаго вида издавать. Но Сенат в несогласность и в точною противность сего узаконения сам за собою онаго решеннаго дела своего в разсмотрение вошел и без особливейшаго ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА на то именнаго указа те свои два по делу сему сенатския решении изпровергнул и предписал ему, правящему должность резанскаго генерала-губернатора Гудовичу, чтоб он по тем прежде посланным к нему из Сената указам исполнения больше бы никакова не чинил и к законному бы производству по оному делу не входил. Ведавши же и то самое Сенат, что в Москве и под одной части сего дела препорученнаго от него Московскому губернскому правлению о иследовании московскаго полицыйместера Годеня по двум насланным туда сенатским указом не только сие дело в два года не иследовано, но еще и производство по нему никакова не начато. Но за всем том Сенат, не взирая ни на какия мои ему видемыя притеснения, определил мне ныне и по всему оному делу моему иметь дело сие и прозьбу в московском совесном суде. По крайней мере хотя бы уже законной суд по силе тех сенатских указов повелел бы мне дать, все бы сколько-нибудь лутче было, ниже какое есть теперича его решение к сущему вышло моему отчаянию. Видев из принесенных моих к нему жалоб законнейшия и само правильныя резоны тому, что мне онаго дела моего иметь производством ни под каким видом ни в котором присудственном месте в Москве невозможно за притеснением ко мне публичнаго мужа моего покровителя и ближайшаго родственника сенатского обер-прокурора князя Гаврилы Петровича Гагарина. По таковому тамо его могуществу одно слово всю правость мою изпровергнуть. Хто меня, бедствующую, с ним поравняет, когда и сам Правильствующей Сенат оный во 2-м департаменте по столь усильной прозьбе об муже моем от покровителей его сие дело в другой вид обратил и, давши мне правосудие, отнял оное у меня, оставя то, что он сам прежде того, пока не был ими перепрошен, двумя своими указами помиловал меня тем, чтоб не быть оному моему делу в Москве и от того меня тогда избавил? А ныне в противность тем своим определением определил[70], ежели я хочу сию прозьбу производить, чтоб имела сие дело в московском совестном суде, будучи сам хранилищем законов[71], и учинил сие в противность закону ВАШЕМУ, и указ на указ по одному сему делу разнообразнаго вида дал, один другому противуречущей и ни мало несогласной. Где же из-за етого осталося справедливости бедным и безглавным людем искать кроме ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, ко всем подданным щедроты ежедневно оказываемыя во охранении правосудия, во искоренении всякаго зла, неправды и утеснения? Осмеливаюся слезно испрашивать на неправое сие Правительствующаго Сената 2-го департамента решение, ибо он, не сообразясь с вышеписанными узаконениями, а равно и с ВЫСОЧАЙШИМ Учреждением о губерниях 397-ю и 400-ю статьями, коими предузаконено: 1-ю совесной суд ни чьей судьбы не отегощает, в чем пред богом и пред ВАШИМ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ во всякое время подлежит ответом и отчетом; 2-ю совеснаго суда должность есть в гражданском только делах примирять тех ссорющихся, кои бы прозьбою прибегают к разбирательству совестнаго суда[72]. Отнюдь сверх желания туда никого просителей не отсылают, а паче в делах уголовных, где я доказываю, что муж мой приказывал людям своим убить меня до смерти, а также и всякими побоями бил меня и увечил всякородно. А равномерно же и Несвицкая подвергается обще с ним тому же уголовному суду, ибо один приказывал о том тогда людем своим, а другая его к тому научая. А равно ж и за тот еще ея вымысел, как она к получению беззаконное ею корысти, зная мужа моего распутность, что он пороками страстей своих есть несчасной и всему обществу гласной человек, но она, сим способом воспользовавшись противу его слабостей, употребя свои к тому интриги, и его, мужа моего, таковым коварством завела ко обману и к пагубе нашей во все пристрастии и повседневное пьянство, а чрез то все его имение она ограбила себе. И явно и публично завсегда пребывая с ним во оном беззаконном союзе в противность ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения статей 391-й и ВЫСОЧАЙШЕМУ Уставу благочиния 122-й пункту[73]. А также о таковых людях, какова есть она, закон издан ясен в 1781-м году апреля 3-го числа о трех родах воровства – грабеж, кража и мошеничество. И по них велено производить дела порядком уголовных дел, а сверх того и манифестом, изданным 1787-го года апреля 21-го числа, коим точно повелено давать просителю свободное право, каким они хотят иском обиду свою тяшкою отыскивать власны гражданским или уголовным, а паче того же манифеста по 37-му пункту повелено: буде хто учинит раны, увечье, убивство, того имать под стражу и отсылать в уголовный суд. То всеми сими священнейшими ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА узаконениями Правительствующей Сенат, имея как невинно страждущею и тяшко обиженною, не защитил и просимаго мне от него законнаго и дозволенаго суда дать не повелел, как о том же самом в состоявшейся в 1785-м году апреля 21-го числа жалованныя грамоты в 25-й статье изображено, определены места судебныя для разобрания дел благородных.

Моя же в том самом прозьба настояла на Гудовича, что я по предписанным мною обстоятельствам и законным придчинам не могу и не желаю разбираться в суде совесном, в котором судятся люди, добрую совесть имеющие, но муж мой вышел не только из пределов совести, но и самаго человечества против меня не имеет. При том же и в таковых важных на него доказательствах кроме себя никому в посредство вверить не могу, а потому и просила я Сенат по силе выше прописанных законов, как есть сие дело мое точно уголовное, то, чтоб, избавя меня от суда совеснаго, повелеть бы произвесть сие дело законно и порядочно уголовных дел. Но Сенат во оном последнем определении своем предписал, якобы он сего дела моего в роде уголовных дел ни по чему не признает, но относит только будто бы к семейному несогласию и не уважительному. Никакова по нему законнаго производства к моему помилованию, видя, что уже у меня с мужем моим вышло не семейное несогласие и существенныя тиранския и тяшкия обиды, так что наконец и до смерти хотел он меня убить, чему сам закон истец, ибо сия вина так в законе строго сказано, что убил кого до смерти, что намерен был убить.

Но когда же не удалось ему то со мною исполнить, то уже сему бедственному наказанию подвергнул, что вовсе меня бросил и всего в жизни человеческой благополучия меня лишил он самовольно. При том же и сам он, Сенат, признал уже сие самое мое дело за уголовное, когда коллежскаго советника и московскаго полицыйместера Годеня повелел тремя указами наистрожайше по сему делу иследовать по законам в его преступлении, коему делу первоначальной преступник мой муж, ибо один письмо написал на истребление жизни моей, а другой оное письмо сокрыл. То как же Годеня по одному существу сего дела можно подвергнуть суду уголовному, а мужа моего нет? Не сущее ли сие притеснение мне, а ему не сущая ли понаровка и явное помилование в точную противность всех сих узаконений и противу самыя истинности Правительствующей Сенат определил ныне по сему делу противу желания моего, а усильно принуждает меня иметь мне с ним, мужем моим, разбор, ежели хочу претензий моих на нем отыскивать, то могу де просить на него в московском совестном суде? Не можно ль, чтоб он в таком важном деле и во всех моих обидах сам признался без моего на все то точнаго доказательства? И сим определением Сенат так меня притеснил, как бы другова никакого присудственнаго места для законнаго по делу моему производства, кроме совеснаго суда, не было, видев при том, что и сам господин Гудович признал уже сие дело следующим до суда законнаго, когда представил Сенату, что ко оному многия потребны свидетельствы, должно собирать справки и доказательствы, что, де, до совеснаго суда уже не относится, а относится до суда законнаго. Но не только Сенату меня ко оному принуждать не следовало, но и ему, Гудовичу, должно тогда же бы сие дело, как я не пошла в суд совестной, отослать к законному суду, а не на указу указа от Сената требовать, зная, что на сенатское решение не только генералу-губернатору мнением своим, ниже Сенат опровергать не властен кроме ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. И Сенат, по каким бы то дело законам шло в суд совестной в определении своем не предписал, окроме того только одного, что де совестныя суды учреждены единственно для страждущих, иногда болея по несчастливому какому ни на есть приключению, либо по стечению различных обстоятельств, отягощающих судьбу его выше мер им содеянаго, но сей закон милует начаянно и без умыслу погрешивших. Я же никаких преступлений не зделала, почему он к моему делу и нимало не подлежит, а потому и назвал дело сие не уголовным неправильно, ибо, естли б оно было не такого роду, то б и полицыймейстера Годеня предавать суду и следствию неможно было, но когда же судить велено Годеня, то и он, муж мой, тому же самому суду уголовному, а не совестному подлежит.

Колми паче до духовнаго суда, как Сенат в нынешнем решении своем, разделяя одно сие дело мое на два рода, одну половину относит до суда совестнаго, а другую до суда духовнаго, куда уже и совсем ни почему не принадлежит сие мое дело, ибо Сенат его же самое по двум своим прежним указам не присудил ни совестному, ни духовному судам, а подвели оное в тех указах под ВЫСОЧАЙШЕЕ Учреждение о губерниях 84-й и 391-й статей и по них точно предписал Сенат к Гудовичу учинить по делу моему поступление. То как же ныне к совестному и к духовному суду тоже дело присудили, из одного дела зделали совсем другое, как существо вывели прозьбы моей с прежнею прозбою не сходное, так и указ последней совсем с теми прежними разногласной. При том же я свидетельствуюся его преосвященством архиепископом Инокентием и Святейшего Синода обер-прокурором Наумовым, которым я, не входя еще в Сенат во 2 департамент с прозьбою, дело мое объяснила происшествии онаго и просила их вспомошествования. Они отозвались, что сие дело есть суда сведскаго, а у них только производятся об расторжении браков, что и сам Сенат прежде сего решения по двум моим прошениям видел, что я прошу не об разводной с мужем моим, чего я никогда и не желаю, да и муж мой об разводной со мною не просит. А прозьба моя состоит от разводу совсем в другом виде и в тяшких мне от него, мужа моего, обидах. А хотя и доказываю его прелюбодеяние, но не для разводу, а так как указываю только, что причиною начальнаго моего несчастия ныне состоит, и вместо того о том еще самом прошу, что побудило его меня оставить, с презрением бросить, как непотребную жену, не доказав законно, чем бы я то презрение и несчастие от него себе заслуживала, что он лишил меня как его самаго, зделав расторжение самоизвольное брака нашего, лишил меня и всех моих детей, как бы и никакова родительскаго в них права не имею, которыя лишены моего материнскаго призрения, отданы от него под власть незазорной его наложнице и состоит в недостойном от него содержании, да и всего родоваго имения их лишает и безпутно проматывает оное в противность точно ВЫСОЧАЙШЕМУ Учреждению о губерниях 84-й и 391-й статей. Вот в чом прозьба моя состоит, чтоб дело мое законно произвесть, детей моих от недостойнаго содержания избавить, а имение ему наследственное проматывать запретить и, отдав в опеку, в пользу детям нашим, сохранить хотя остаток уже онаго, чтоб он и достальное не промотал, и воздержать его от пороков, как человека такова, которой и прежде весьма в важных преступлениях оказался.

Да из его же, Гудовича, рапортов видимо то Сенату было, что он поныне от продерзостей своих не воздержался, так что и указам сенатским не повиновался, по которым велено было московскому главнокомандующему чрез кого надлежит выслать его по оному со мною делу в Резань, да и от него, Гудовича, наистрожайше приказано было мужу моему, чтоб до решения на рапорты его Сенатом он бы в другия города из Резани никуда не уезжал. Но он, на все оное невзирая, зделался всему тому ослушником и в Москву самовольством своим два раза уезжал, также и Несвицкую неоднократно в Резань к себе привозил, несмотря что за то самое подвержен он был по се[на]тским указам под суд. То как же в нем совести ожидать, когда и к начальству над ним никакова повиновения от него нет? Но при всем том и сих продерзостей Сенат и винности мужа моего не уважил. Также видел и то самое из рапортов его, Гудовича, что за зделанным уже им, мужем моим, сим неповиновением начальству своему он, Гудович, оправдав его пред Сенатом во всех его деяниях двумя его рапортами.

А когда он, Гудович, узнал, что я прошу о переводе дела моего в Казань, тогда уже он третьим рапортом представил о сих продерзостях мужа моего, написал, что приказано де ему не уезжать в другия города, как де для того, чтоб он лутче мог узнать деяния мужа моего, каков он самым делом есть, как де ему совсем человека незнакомаго. А уведав де о тех его самоизвольных отлучках в Москву, писал к московскому главнокомандующему, чтоб повелел его выслать в Резань и со всеми детьми. То как же он, Гудович, представил его в прежних двух рапортах, как добропорядочнаго человека, а в третьем отрекся, сказав, что он яко[бы] деянием его не знает? Ибо те его самовольныя отлучки были учинены прежде всех трех его, гудовичевых, рапортов. А также и мотовство его видимо ему было, потому что у него почти все имение в два года стало продано и заложено. А равно и об неистовстве с Несвицкою изволил он видеть ис того, что сверх повеления же его, Гудовича, ему неоднократно к себе в Резань привозил ея, Несвицкою. Относительно б и до не любви его и не достойнаго содержания к детям нашим по тому видимо было, что он, муж мой, должен был жить сам в Резани, а детей во огорчение мне нарочно сверх приказания же его, Гудовича, увозил в Москву и тамо одних бросил в пустом загородном доме во угождение и под власть наложнице своей, ибо никакой нужды не настояло ему с ними разлучаться и бросить одних безо всякаго призору. Но он, Гудович, из-за всего того его, мужа моего, не только одобрил, но и меня для вящаго моего несчастия совсем притеснил и начал от лица своего новое со мною дело и приказную ссору – представил Сенату на меня несправедливыя свои жалобы, будто бы я его порицала и укоряла, представляя тому свидетелями ему подкомандующих 18-ти человек. Но сие по генеральному узаконению, для всех изданному, отдаю со всеми его свидетелями на присягу христианскую или на себя приемлю ко оправданию моему. А будто бы я писала к нему дер[з]новеннейшее письмо, которое писано к нему со всяким надлежащим почитанием и от сущей крайности и нестерпимой горести, в самое то время, когда из Резани заехала проездом в Москву и, уведав, что муж мой из Резани обще с Несвицкою приехали ж в Москву, с тем только, чтоб мужу моему возвратиться туда обратно, а горьких детей моих [не] бросить в наругательство мое одних в пустом доме на мучение их от Несвицкой княгини. И так я просила его, Гудовича, о показании ко мне, бедствующей в роде человеческом, хотя единыя сей его милости, чтоб приказал детей моих взять всех в Резань и повелеть быть им хотя с распутным отцом вместе. О котором письме, желая он, Гудович, отдалить меня от законнаго суда и притеснить, принося Сенату на меня жалобу и просить, чтоб меня за то письмо наказать не так, как за дворянина, а как за начальника, то есть чтоб без суда меня к тому несчастию подвергнуть, и пишет, будто бы он то письмо послал в орегинале в Сенат, но вместо того оболгал он Сенат и письма того не только тогда, но уже и после того по требованию и по сенатскому указу онаго не представил же, отзываясь, что, когда он сам будет, тогда и представит, в надеянии том, что для совершеннаго погубления меня и детей моих самолично лутче может убедить Сенат к неповинному моему наказанию. А иначе нет причины, чтоб не прислать онаго письма, да и на что у себя его держать, когда бы оно таково было, как он просит меня за него наказать. Но Правительствующей Сенат сие зделал весьма несправедливо и к сущему моему несчастию, что, не истребовавши онаго письма, решил дело сие только с мужем моим, а по его, гудовичевой, жалобе на меня написал Сенат во определении своем, что впредь предоставил своему суждению оное.

А как я по справедливости здесь могу сказать, что не иной какой конец сие им, Сенатом, дело оставлено к суждению, как на то только самое, если я, не будучи довольною решением сим по делу с мужем моим и учиню о том на неправое сенатское решение ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ прошение мое, то чтоб меня и сим оставшим у них делам еще больше за то самое тогда притеснить и, зделавши несчастливою определением сенатским по прозьбе гудовичевой, то для того, чтоб вовсе уже тогда отдалить меня от законнаго суда с мужем моим и чрез мое то погубление предать уже то дело вечному забвению. А по тому видно уже и то самое, что Сенат в противность закону принял на свое решение от мужа моего по делу сему спорное прошение, чтоб тем почесть ему без суда со мною законнаго онаго дела достаточным уже доказательством к его оправданию, каковыя только спорныя прошении в нижних присудствиях принимаются, а не в Сенате. А потому для затмения моей правости вывел Сенат в последнем решении своем другое из него содержание и зделал дело разводное, принуждает меня иметь его в духовном суде, а чом и прозьбы ни с которой стороны от него не было, и дал указ на указ другова вида, с прежними ни мало не сходствующей, изволил написать в том своем решении, как де сие дело есть семейное, то никакова будто бы уважения к пресечению в нем злоупротреблений законным правосудием не заслуживает. Сие Правительствующей Сенат суще неправо написал, ибо мужу и жене и во всем семейном произшествии в важнейших приключениях суд предписан во всех правах, да сверх того и правилы предписаны в семейном положении кому как себя вести, мужу и жене и детям, как с родителями поступать, а родителям с детьми в ВЫСОЧАЙШЕМ Уставе благочиния в 41-м пункте, в 8-м, 9-м, 10-м и 11-м отделениях[74].

А по сему узаконению всякой случившейся разврат или тяжкая семейная обида идет до светскаго и законнаго суда, а не духовнаго. Когда сии правилы общественныя в Уставе благочиния и в ВЫСОЧАЙШЕМ Учреждении о губерниях 391-й статьи предписаны, а паче того еще священнейший закон ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА его уважает, ибо проекта новаго уложения в статье 348-й изрещено, что правила воспитании суть первыя основании представляющей нас быть гражданами, в 350-й, что невозможно дать общаго воспитания многочисленному народу в нарочно для того учрежденных школах, того для в 351-м по 357-м и с решениями предписаны родителям к тому и наставлении[75]. А как супружествующия в несогласии существа сих правил исполнить суд не удобны и могут детям своим вместо истиннаго просвещения так, как бы драгоценнейшее сокровище в наследство предавать своей несогласной и развращенной жизни поведение, следовательно, оное освященнейшее ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА благонамерение может остаться без успеха, если и чин супружества в лутчее устройство приведен не будет, то по сему доказательно есть, что супружествующих лиц несогласие великаго достойно уважения! Сверх то, что таковых распутных родителей лишаются дети роскошью и мотовством родоваго имения и остаются в жалостной нищете, но и, насмотревшись всех сих пороков родителей своих и занявшись оными, приходят наконец в великия несчастия, пороки, преступлении и получают за то тогда законное наказание, чем не только теряют сами себя, но и фамилиям своим наносят величайшей порок и прискорбие.

Но Правительствующей Сенат ничего того не уважил ко моей справедливости, и не только по моему о том прошению, но и по собственному его, мужа моего, признания, видя, что он находится в тяшких болезнях страждущим, больным и дряхлым, то уже и по сему самому, хотя б он не был столь распутен и гласен в пороках и в преступлениях, ни по его слабости в здоровье не может быть порядочной правитель имения и дому он своего и хорошей воспитатель детям своим, долженствовало по сим обстоятельствам дать опеку. Да и по тому еще, что и сам Гудович признал его невоздержным и во оном замеченным и за то ж штрафованным, то уже непременно должно зделать во всех его беспорядочных поступках и мотовству законное пресечение. Однако ж Сенат не только того не учинил, поступя в противность ВЫСОЧАЙШЕГО Учреждения 84-й и 391-й статей, но и законной суд у меня отнел и всего порочного деяния его, мужа моего, доказать мне правильным образом не допустил и, не уважив онаго, что Гудович оное дело незаконно вел и сие домовое его производство дела нашего ни с обоих сторон у него в доме наши показании не обвинить, ни оправдать нас не могут, ибо он то производил в точную противность законов: Уложения 10-й главы 21-го пункта[76], Генерального регламента 18-й, 19-й, 20-й и 21-й пунктов[77] и указом 1717-го декабря 17-го, 1780-го годов сентября 26-го числ и ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения 82-й статьи, наистрожайше запрещающих никаких в домах дел не делать, следующих до законнаго производства. Да он же, Гудович, не есть судия, то ни производить онаго, ни справок по нем собирать, ни допрос делать, ни оправданиев принимать, ни судить и конфирмацыю по нем решительную делать своею персоною не мог, а все сие делал беззаконно. А потому и Сенат без суда законнаго, а своим вымыслом мужа моего оправдал и зделал все то, чего он желал, и дозволил, как бы уже оправдавшемуся в его пороках, а моим на него жалобах, жить ему по-прежнему в Москве и не быть более судимому по тем прежним указам в моих обидах не только в Казане, но и нигде кроме совестнаго суда, до принуждения мне с ним к розводу брака нашего в духовном суде, куда совсем прозьба моя не йдет, ибо ни я, ни муж мой об разводе не просим. А потому сие определение и учинено не только в противность вышеписанным законам – Уложения 10-й главы 1-го, 2-го, 3-го и 10-го пунктов[78] и указам 1714-го июня 15-го[79], 1724-го генваря 22-го[80] и февраля 5-го 1-му и 3-му отделению[81], 1722-го годов апреля 17-го числ[82]; из решенных «ничто так ко управлению государства не нужно есть, как крепкое хранилище прав гражданских; всуе законы писать, когда их не хранить или ими играть так, как в карты, прибирая масть к масти, чего нигде в свете так нет, как у нас было, а отчасти и еще есть, и зело тщатся всякия мины чинить под фартецыею правды».

А потому муж мой, сим сенатским указом к нему столь милостивому воспользовавшись и возвратясь ныне в Москву, и достальное имение свое проматывает: продал в подмосковной деревне по беспечности своей лесов на 10 000 рублей, которыя настоящею ценою стоили больше 20 000 рублей, да на все свои распутности чинит свободно, будучи избавлен от законнаго со мною правосудия и ответа за продерзости им учиненныя, по-прежнему теперь роскошествует, и таковая его роскошь как по распутности, так и по нужде искав избавления от законнаго суда, соделала ему многих ныне друзьями. А если б имение его взято было в опеку, роскошь и мотовство пресечено, тогда бы ровныя были у нас с ним доходы, а потому давно достигнула бы до суда в обидах моих с ним законнаго и дело бы сие по самой справедливости решено было. Ибо он, муж мой, уже и сам Сенату в прошении своем подвел такое дело, по которому сам себя без суда со мною признает виновным, якобы для лутчей экспликации представляет конфирмованное ВАШИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ прошлаго 1777-го года июля 7-го дня дело по процесу отставнаго порутчика Михаила Апухтина с его женою[83]. И, хотя де по оному Апухтин оказался виновным, но имение де у него не отобрано было и в той де прозьбе жены его отказано для того, что по силе 1764-го года [указа] женам из мужнина имения при живых мужьях частей давать не велено. И так приведением сего указа к нашему делу точно он признает свою винность и так как бы просит, ссылаяся на тот указ, чтоб только имения у него не отбирать. Но сей приведенной им указ к нашему делу не приличествует, ибо там прозьба произходила, как из приведеннаго закона явствует, об разводной и о даче жене указной части, а не отобрания всего имения. А из нас с ним, мужем моим, никто о разводной не просил, да и Апухтин виновным оказался противу жены своей во одном только прелюбодеянии, а не в других деяниях, а имения он своего не проматывал, да они же и детей не имели, то ни за что у него имения было и отбирать, да и не для кого и зберегать[84]. А у нас с ним шестеро детей. Имения же он, муж мой, беспечностию своею и сам себя почти уже мотовством своим всего лишил, то я, имея с ним детей, и прошу хотя достальное им, детям моим, в пользу сохранить и отдать родственникам его в опеку, чем и самому б ему, видя свою невоздержность, должно быть тогда довольным, чтоб при старости до нищеты не дошол, ибо он опекою ничего не потеряет. Но он вместо того сим подведенным указом просит, хотя он и виновным если окажется, но только б имения у него не отбирать и достальнаго б ему промотать не помешать. Ибо я не себе онаго прошу, а родственникам его вверяю оное, которыя, конечно, ему хуже не пожелают и детям нашим, нежели за распутностию и за болезни его ныне Несвицкая с родом Чагиных управляет и расточает.

ВСЕАВГУСТЕЙШАЯ МОНАРХИНЯ, обременила я ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА монаршую особу продолжительным повествованием злоключений моих по самой моей крайности, что я три года не могу получить правосудия законнаго, стражду с шестерыми детьми моими неповинно, и так по ВЫСОКОМОНАРШЕМУ к страждущим милосердию ВАШЕМУ судьбину, жребий и спасение мое и несчастных детей моих предая человеколюбивому правосудию к ВЫСОЧАЙШЕЙ воле ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, всеподданнейше просить дерзаю о ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕМ провелении, чтоб имение мужа моего, как наследственное, бедным детям нашим сохранить, дабы он и последняго не проматал, отдать родственникам и свойственникам его – двоюродной его тетке ея высокопревосходительству Анне Алексеевне Хитрово да двоюродному ж его брату гвардии Преображенскаго полку порутчику Владимиру Грушецкому[85] и его ж родственнику надворному советнику Степану Воейкову[86] как движимое, так и недвижимое в опеку, чрез которую [ни] он, ни я, ни дети наши ничего не лишаемся. Детей же наших, в которых по рождению ровное мы имеем участие, но по законам ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА высочайшаго о губерниях Учреждения статей 214-й и 216-й, коими малолетных в воспитании порочным людям отдавать наистрожайше запрещено[87], как никогда и ни кем не уличенная ни в каких пороках, имею пред ним, мужем моим, преимущество, препоручить в мое воспитание, пока оной муж мой по силе жалованной российскому дворянству грамоты статьи 65-й оправдается, дабы они, дети наши, долее не могли быть в таком страдании, в каковом ныне находятся, повелев опекунам из доходов с имения нашего, как мужу моему, так и мне с детьми давать содержание по их разсмотрению, в чем я на них во всем полагаюсь. В сем состоит, ВЕЛИКАЯ МОНАРХИНЯ, моя прозьба, а не об разводной, как то мне Правительствующей Сенат определением своим к тому меня принуждает. Крепости ж всякаго рода и вексели разсмотреть и уничтожить, а проданное и заложенное им имение в противность законов из-за учиненным запрещениев, о коих в поданном Сенату прошениях ясняе изображено, повелите детям нашим возвратить, також и об расточении им вышепоказанных мною ста тысяч рублей изследовать, куда им, мужем моим, таковой великой капитал употреблен, кем выманен, разобран или в карты, что из числа того обыграно по его существенной простоте, неосторожности, пьянству и распутности и по состоянию уже параличной болезни, от которой он и в уме почасту мешается. И потому точно все сие и соделано коварством недоброжелательствующих к нам людей, воспользовавшихся по их интригам всеми его слабостями, доведя его до такой крайности. Потому всеподданнейше и прошу повелеть по силе состоявшегося имянного 1781-го года апреля 3 числа узаконения изследовать порядком уголовных дел, что именно до кого и сколько из того дошло, и по изследовании к таковой, как в том же манифесте изображено, кража, воровства и мошенничества окажутся виновниками, со всех оных, также Несвицкой, взыскать и детям нашим малолетным возвратить, доставив каждому по законам принадлежащее. На имение же его зделать вновь, куда надлежит будет, запрещение, дабы он, как и прежде, по другим городам, склоняя гражданския палаты ко утайке их, из-за зделаннаго запрещения писать и совершать всякия крепости на свое имение не мог. А как не без сумнения, что малолетных детей наших всякие крепости и вексели, какие в сие время с него взяты, для разсмотрения представить в полгода в то место, где указано будет мне быть судимой, с тем, естли в означенное время не представят, то бы после им не верить. И все сие дело препоручить по прозьбе моей для изследования и для изыскания в нем самой истинности казанскому генералу-губернатору князю Платону Степановичу Мещерскому, к которому как сию мою прозьбу, возражение мужа моего в Правительствующий Сенат поданное, так и все бывшие по сему делу во оном производство для разсмотрения и изследования, как о всем вышеписанном наличных моих обидах отослать туда же. Естли же [не] соблаговолено будет препоручить казанскому господину генералу-губернатору, то хотя нижегородскому, где дешевле может быть мое содержание. По решении их сего дела которым либо из генералов-губернаторов, благоволите указать, куда оное представить, ибо я по вышеписанным мною притчинам, как в московских, так и во 2-м Правительствующаго Сената департаментах не могу иметь онаго. А при том, дабы Правительствующий Сенат, поступя к разсмотрению по иску моему, писанному к господину Гудовичу, не мог тем притеснить и отдалить меня от производства моего дела, указать истребовать от него, господина Гудовича, означенное письмо на разсмотрение ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА или повелеть представить туда, где мне во всех причиненных мне мужем моим и княгинею Несвицкой обидах указано будет быть судимою.

С глубочайшим благоговением дерзаю просить, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАЯ ГОСУДАРЫНЯ, естли возможно, по человеколюбивому ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА к злостраждущим милосердию избавить меня волокиты и столь продолжительнаго еще мне страдания, отослать сие дело прямо к казанскому или нижегородскому генералам-губернаторам. Естли ж я сего помилования не удостоюся и благоволение ВАШЕ будет отдать оное в общее Правительствующаго Сената собрание, в сем случае всеподданнейше прошу повелеть оное выслушать без очереди и тем обрадовать в женах несчастнейшую и лишенною волокитою самаго нужнаго пропитания. Просила бы ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО препоручить сие мое дело к разсмотрению и его превосходительства Аркадия Ивановича Терскаго, зная, что он весьма добродетельной человек, но устрашает меня вот какая встреча: прошлаго года на страстной недели случилася мне нужда видеть его превосходительство. Разсудилось же мне переговорить о том, как способнее я могу видеть его, с секретарем Федором Кокуриным, почему я приехала к нему, Кокурину, где сверх чаяния моего нашла ему, Кокурину, другом и живущаго у него в доме гонительницы моей княгини Несвицкой родного племянника сержанта гвардии Данилова[88] и столь же искуснаго, как двоюродной его дядя Василей Петров сын Чагин, притесняющей меня обще с нею, сообщницею мужа моего, ему, Чагину, сестрою, а оному сержанту Данилову родною по матери его теткою. А потому не утаю теперь, как пред богом всевышним, так и пред ВАМИ, МОНАРХИНЕЮ моею, сей неописанной робости своей, чтоб не имела я правильнаго сомнения в нем уже, секретаре Какурине, к неблагодетельству моему. И как он по должности своей блиская весьма персона к Аркадию Ивановичу, то чтоб чем-либо не обнес меня и не преклонил бы его какими интригами к обиде моей, как я уже сим страхом к притеснению невинности моей столько загнана, оскорблена и разобижена несправедливо со всех сторон, что отдаю ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА монаршему правосудию, справедливо ли я имею притчину устрашаться всего онаго или нет, наипаче, уведав к тому от самаго его, Кокурина, что та его дружба и знакомство с домом Даниловых, а мне весьма с противною стороною, вышла не очень давно, с прошлаго только года, как состоялися по делу моему сенатские указы и в бытность ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА в Москве, когда повелено там же быть и генералу-рекетмейстеру. Хотя ни малейшаго сомнения не имею на персону собственную Аркадия Ивановича, но как, ГОСУДАРЫНЯ, он есть человек, иногда и нечаянно погрешить может противу справедливости и поверить разсеянному слуху с противной мне стороны в клевете на меня и неповинно взведенных для оправдания их на меня пороках, как многия мне противуборствующия, а их покровительствующия проговаривают несправедливо и столь немилостиво судят о сем моем бедственном деле своевольным только толкованием, якобы я беспокойная женщина.

Но кому же, АВГУСТЕЙШАЯ МОНАРХИНЯ, вступиться за сирот моих, когда уже я, родная их мать, имеющая законное по силе ВЫСОЧАЙШАГО апреля от 21-го дня 1787-го года манифеста 23 пункта[89] право производить иск за детей своих, четвертой год не только не могу избавить от гонительницы их княгини Несвицкой, но и достичь в том суда законнаго, то кому уже нужны будут таковыя хлопоты? И так, возможно ль о таком несчастливейшем человеке, сколь горчайше есть мое состояние, и сию прозьбу мою относить мне же к пороку и винности? Лишившейся не только того мужа, котораго до сей поры при всех таковых его поступках к несчастию моему люблю и мучуся, потеряв его, а с ним лишившись всего моего благоденствия, детей, дому, имения и покою, честной репутации, и зделавшись от всего онаго больною и странствуя в сущей бедности; словом сказать, все отнето у меня, что я имела, окроме только жизни моей. И та мне в тягость и со удовольствием бы желала окончить оную и хоть тем облегчить свое страдание, стесняема будучи отовсюду таковыми напастьми, приемлю дерзновение пред ВАШИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ, как пред чадолюбивейшею материю и бесподобно во услышании своих подданных, открыть мое желание и мою прозьбу, что, естли не благоугодно будет ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ прямо отослать дела моего к которому-либо из вышеупомянутых господ генералов-губернаторов, то препоручить или общему собранию, или его сиятельству князю Александру Алексеевичу Вяземскому, которой, как я между протчими сама на себе испытала, неусыпно старается всегда ВЫСОЧАЙШИЯ ВАШИ повеления исполнять во всей их точности, ибо, когда и прежние мои дела по ВЫСОЧАЙШЕМУ ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА повелению 1776-го года препоручены были ему, то, хотя я тогда в таковой же, как ныне, находилась бедности, он ни мало не презрил.

Но всего более, к стопам упадая[90] ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА, осмеливаюся слезно просить, хотя на первой случай и до решения сего дела отдать мне в мое призрение дочерей, как требующих наибольшаго присмотру и родительскаго попечения. Но когда я уже достигла сего высочайшаго для меня счастия, чтоб прибегнуть в гонении моем к престолу МОНАРШЕМУ и зная отличное ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА милосердие ко всем подданным без изъятия, а потому вы только теперь по боге всевышнем осталася единое мое спасение, покров и защита, и отрада душе и чести моей и несчастнейшим моим детям, как повергая к стопам ВАШИМ отдаю их монаршей ВАШЕЙ воли. Не вогнушаитеся, премудрая и ВЕЛИКАЯ в свете МОНАРХИНЯ, быть таким сиротам мать и спасительница, удостойте меня, несчастливейшую, правосудием, чтоб я имела место, где бы могла доказать мою правость ту, что я совершенно невинно погибла, а муж мой и сообщница его Несвицкая точно таковыя соделали деянии, как выше сего описано, и дерзаю, упадая к стопам ВАШИМ, всеподданнейше просить – не предайте немошнейшую в руки всех гонений моих. Да пребудет мне считом и обороною от стеснения моего МОНАРШИЯ ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА суд и милость с человеколюбием, коих просвещающияся лучи освещают повсядневно ВАШИХ подданных, торжествующих под правосуднейшим престолом царствования ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. Не изключите, добродетельная ГОСУДАРЫНЯ, и меня, страждущую, из числа сего счастия взысканием из таковой погибели и крайности, утопающую в бедах моих, от которых жизнь мою возненавидела. Прозтри с престола ВАШЕГО руку к спасению моему и детей моих, услыши моление бедствующей в роде человеческом и удостойте человеколюбивым помилованием ВАШИМ, за что всевышний да ниспошлет ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ благоденствие лет ваших. Теперь, ВЕЛИКАЯ МОНАРХИНЯ, судьба моя, а паче шестерых несчастно произведенных детей наших, вся их надежда и состояние целаго их века зависит от правосуднейшаго престола ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА.

ВСЕАВГУСТЕЙШАЯ МОНАРХИНЯ ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАЯ ГОСУДАРЫНЯ, ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА всеподданнейшая Александра Воейкова.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 2–14 об.

№ 2. Конверт

Конверт с надписью:

Здесь приносится Вашему ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ слезная жалоба моя в одних только казусных утеснениях, так что я три года нигде суда законнаго не изпрошу, и в явных доказательствах фаворитами графа Александр Андреевича Безбородки Рубаном, Студенкою[91] и Глебовым[92], как оныя могуществом своим берутся о посторонних делах стряпчествовать, и притеснением ко мне своим переделали дело мое в Резани у господина Гудовича, а потом в Сенате во 2-м департаменте, а также запросили кабинета ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА секретарей не принимать от меня на сие неправое сенатское решение прошения моего и не допущать до ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА его.

Помилуй, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕЯ ГОСУДАРЫНЯ, бедствующею в роде человеческом и утесненную выше сил моих[93].

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 1–1 об.

№ 3. Второе прошение Александры Игнатьевны Воейковой императрице Екатерине II

ВСЕАВГУСТЕЙШАЯ МОНАРХИНЯ!

ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАЯ ГОСУДАРЫНЯ.

ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО, созидая благоденствие своих подданных, соделали престол ВАШ пристанище всех несчастных и спасение страждущих и утесненных, в коем точно находяся я теперича горчайшем и отчаянном положении, таком что жизнь моя мне стала в тягость, которую бы, может, давно печалью бедственнаго моего состояния и безвременно сократила, естли б только не подкрепляла себя надеждою ожидать сего счастия, когда дойдет сия моя слезная жалоба до сведения ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, тогда удостоюся получить во оном деле моем суд законной как от чадолюбивой МАТЕРИ ОТЕЧЕСТВА и безподобной в услышании своих подданных и охранительницы освященнейших своих узаконений. И давно бы, может быть, по милосердию ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА правосудием ВАШИМ облегчена была от бед судьба моя, естли б только допустили прошение мое до ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. Но мое притеснение столь велико, что все запрошены не допущать онаго до сведения ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, приказывая мне прошение мое подать так, как самим им надобно, ничего, служащаго к правости моей не писать, а только решение одно Правительствующаго Сената оговорить. Но как решение онаго зделано столь притесненно, что ни существа дела, ниже никаких законов, почему бы можно было оному так решить, не написано, следовательно, естли б я и подала прошение мое на одно только сие сенатское неправильное решение, не описавши существа дела сего, в чем сия неисправность состоит и содержания всего моего дела, то не может ис того ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ быть видимо ни моей правости, ни отличнаго гонения, ни причин, для чего все так делается. А из сего не иное что происходит, как только то самое, что ни до суда законнаго, где бы открылася моя правость, ни до вас, ВЕЛИКАЯ МОНАРХИНЯ, сего моего дела не допущают, дабы я не удостоилася получить правосудия и ВЫСОЧАЙШЕЙ ВАШЕЙ милости, и все пути мне к тому пресекают, чтоб кроющееся в моем деле злоупотребление, которое при сем письме из приложенных копии во взятках, с виноватаго взятых, а с праваго также того самого требуют, усмотреть соизволите. А когда угодно будет и кому изволите повелеть от меня принять, тогда и точныя письма сии представлю ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ. Не могу теперь от ВАС, ВЕЛИКАЯ МОНАРХИНЯ, сокрыть и того, чтоб сказать ВАМ о сих письмах. Не устрашилась бы еще более ожидать себе мщение от таких сильно могущественных людей, которым весьма легко меня еще более зделать несчастливою, но в разсуждении самонесноснейшаго состояния решилася ожидать теперь моей судьбы. Или после онаго под покровом ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА остануся с детьми моими спокойна и благополучна, или еще больше гонители мои отмстят мне за то и вечно погубят. Но все равно уже мне погибать, ибо и теперь со всех сторон гонют и притесняют, что жизнь мою возненавидела.

Во-первых, все отнето у меня, что не имела, окроме только души моей. Охотно желаю и ея лишиться, потеряв детей, имение и честную репутацию. Второе, при всей тяшкой обиде и правости моей нигде суда мне не дают, а зделали самоизвольно, без вины моей меня виноватою, разсеяли обо мне разныя клеветы, якобы я того несчастия достойна. А потому на что же мне теперь столь прискорбная жизнь моя, естли я себя в том не оправдаю и обид моих не удовлетворю законным судом, сколько правость и честь моя требует, в каковых да пребудет МОНАРШЕЕ ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА правосудие считом и обороною. Не преподайте немошнейшею в руки сильных, гонений прибегнувшую под защиту престола ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. Естли ж я удостоюсь правосудия ВАШЕГО и окажуся по сему делу, получа законной суд, сама виновницею и в неправости дерзнувшую утрудить ВАС, тогда подвергаю себя наистрожайшей смерти безпощадно. А будучи правою и невинно погубленною, не достает сил моих переносить столь бедственнаго моего состояния, сколько тягостно я разобижена. Помилуй, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАЯ ГОСУДАРЫНЯ, в отчаянии моем, милосердствуя, как Бог, невинно погибающее человечество. Приемлю смелость представить сколько только возможно в кротчайшем виде, чтоб не утрудить особу ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА продолжительным повествованием, которое существом своим по стечению различных обстоятельств много еще сокращено. А изъяснено тут только о причинах главнейшаго моего бедствия и о тех видах, кем более притеснена, так что три года суда законнаго изпросить в тяшких моих обидах не могу и тем до такова теперь жалостнаго состояния и крайней бедности доведена и последнее что имела, ходатайствуя по сему делу, истощила на содержание мое здесь, так что дневнаго пропитания не имею и в сущей крайности состою.

Противная истинне корысть, не позволенныя законами ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА взятки соделали мне в сем деле многих противоборствующими, которыя отеготили судьбу мою выше сил моих и довели наконец до того, о чем бы я не желала и помыслить, чтоб столь обременить прошением моим особу ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, обремененную разных дел количеством. Но крайность бедственного состояния моего принудила меня к тому, чтоб ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ о том изъявить. Фавариты его сиятельства графа Александр Андреевича Безбородки брегадир Осип Степанов сын Студенко, статской советник Иван Николаев сын Рубан и от армии подполковник Иван Алексеев сын Глебов и протчия сильно могущия люди старанием своим, как ис приложенных при сем письме выше сего помянутых копии усмотреть соизволите, препядствующия мне во всех местах достигнуть в обидах моих суда законнаго, так что таковым их притеснением соделали оне дело сие казусным и вывели из пределов общего порятка. И таковая крайность редко слыханнаго бедствия принудила меня прибегнуть к МОНАРШЕМУ ПРЕСТОЛУ и слезно изпрашивать: прими милостивно, АВГУСТЕЙШАЯ МОНАРХИНЯ, бедствующую в роде человеческом и несчастнейшею мать, производящею иск за детей своих малолетных и сама за себя по силе узаконения, состоявшегося 1787-го года апреля 21-го дня по 17-му и 23-му пунктам изображеннаго. Войдите в стесненное состояние отовсюду могуществом, так что четвертой год не могу только того получить, чтоб дан был мне суд законной и, где я не просила, нигде мне не дано. И сам правительствующий Сенат, пока не перепрошен был мне противуборствующими, тогда по делу сему дал свои два правосуднейшия указа для изыскания в нем истинности. А ныне третьим указом своим, зделанным указ на указ по одному сему делу другим совсем видом, и все то данное правосудие у меня отнел, не повелев больше производить по нем законнаго производства, на то самое, чтоб вся истинность в деле сем сокрылася и я бы не доказала моей правости и тяшких обид судом законным. И теперь нет уже никакой надежды, кроме милосердия ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, получить мне в деле оном законное правосудие за силою сего последняго сенатскаго решения, в коем все способы у меня к тому отнеты. Услыши, МАТЕРЬ ОТЕЧЕСТВА, дерзнувшею открыть пред ВАМИ, как пред самим всевидящим, истинность моего дела, удостой в женах несчастнейшею выслушанием сего дела моего. От сего зависит все мое и шестерых детей моих благополучие. ВЫ только единая можите изъять из той бездны зол наших, в коем мы ныне коварством и злобою жаждущих нашего имения и вмешавшихся из взятков в дело наше погружены находимся, так что имение наше все стало расточено, а дети мои погублены недостойным им содержанием и распределением судьбы их так плачевно, как только злоба изобразить им то может, разными случаями к вечной пагубе их приводящей. А потому от ВАС только единой теперь зависит все их счастие. Спасение судьбы и жребий целаго века их в ВАШЕ покровительство дерзаю повергнуть. Не возгнушайтеся, ПРЕМУДРАЯ в свете МОНАРХИНЯ, таким сирым быть МАТЬ и покровительница, которыя инаго спасения кроме всевышняго Бога и ВАС, совместница его, не имеют. Да умилостивит он руководливых своего промысла сердце ВАШЕ МОНАРШЕЕ к помилованию таких страждущих и безвинно погибших за имение отца их, которому, льстяся, многия беззаконно присвоить, и за то предали нас сему бедственному состоянию.

Сие прошение мое для доклада ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ подавала я Александр Васильевичу Храповицкому, запечатавши и подписанное в собственныя ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА руки с прописанием во оном письме сих ВСЕМИЛОСТИВЕЙШИХ узаконений, коими ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО открыли свободной путь к спасению каждному утесненному данною в 1763-м году июня 25 дня инструкциею учрежденным для принимания прошениев, подаваемых ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, и каким им образом с просителями поступать 9-м пунктом[94], и средство к тому предписать СОИЗВОЛЕЛИ. Согласно ж тому и прежней законодатель ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР ПЕТР ВЕЛИКИ[Й] в указе своем 1722-го года апреля 17-го дня написать соизволил: «ежели случатся челобитчики такия, что оне где подавали, а там их задержали и прислали оне чрез других, или сами каким случаем освободилися, или инако как делалося по страсти, так что посяшкою, маною или молчанием и проволочкою о сем рекетмейстеру будут бить челом, или из челобитной усмотрит, или сам такое дело сведает, что для вышеписанной страсти нигде зделано не будет, то с такими челобитчиками явятся ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ и донесть и челобитчиков представить»[95] и в сем точно благонамерении. И в высочайшем ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА о управлении губерний Учреждения, клонящимся единственно к облагодетельствовании человечества, к покою и тишине ВАШИХ подданных, матернею к народу ВАШЕМУ изъявили милость, что монаршие ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА желание не удовлетворится иное жертвою от судей, как только судом правым и непорочною их совестию.

Но каковыя светейшия узаконении ободрили меня, в женах несчастнейшею, повергнуться к стопам ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА с пролитием горчайших слез моих, извлекаемых от матери[96], лишенной детей своих коварством и насилием в самое то время, когда наибольшия должна была прилагать старании об их добром и чесном воспитании, исполняема будучи родительскою к ним любовию и матери им соболезнованием, сострадая более об их сей злой участи, нежели о своих собственных тяшких и редко слыханных обидах и утеснениях таких, что четвертой год при сем несчастии нашем и при неусыпных стараниях моих суда законнаго не получала ни от московскаго главнокомандующаго при всей его добродетели и справедливости. Мне от него во оном отказано по притчине немилости и величайшего и публичнаго ко мне гонения от сенатскаго обер-прокурора князя Гаврилы Петровича Гагарина, роднаго племянника супруге Петра Дмитриевича Еропкина, которой Гагарин персонально и неоднократно мне приговаривал, чтоб я просила, где хочу, но он меня уверяет, что я нигде суда себе не найду. А его сиятельство сам оному делу будет ходатай и заступник. (Просила же я сего правосудия от его превосходительства Петра Дмитриевича по силе высочайшаго узаконения Учреждение о губерниях 84-й статьи, как государеву наместнику благочиние и полиция сельская и градская подчинены, то он и имеет пресекать всякаго рода злоупотребление, а наипаче роскошь безмерною и разорительную, обуздывать излишество, беспудствия, мотавство, тиранство и жестокости. XXV главы того же ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения 391-й статьи между протчим прописано: смирительны[й] дом устонавляется ради таких людей обоего пола, которыя непотребнаго и невоздержаннаго жития, для людей, которыя впадут в непотребство, начнут расточать имение, дом свой разорять, долгов накоплят и чинят[97] непотребности, противныя чести, для таких, которыя бе[з] стыда и зазора иметь будут явно поведение, добронравию и благочинию противное.) А равно и от резанского правящаго должность генерала-губернатора Гудовича не получила суда законнаго по двум насланным к нему сенатским указам. Ибо мое несчастие так велико и отлично от других, что и сам Правительствующей Сенат прежде на прошение мое в 1787-м году марта от 16 июля и от 4 числ двумя своими указами дал мне по сему делу правосудие со изисканием в нем всей истинности и о пресечении всех злоупотреблений и тяшких моих и детей наших обид, подведя оное прошение под вышепомянутое узаконение ВЫСОЧАЙШАГО Учреждения о губерниях 84-й и 391-й статей и избавя меня по прошению моему производством дела сего от московской губернии, а препоручил оное по желанию моему в руководство резанскому правящему должность генералу-губернатору Гудовичу. А в 1788-м году маия 29 дня определением по сему ж самому делу зделал третей указ на указ, один з другим в несогласность и законам в противность 1746-го декабря 2, 1762-го годов июля 19 числ[98], то данное мне двумя его указами правосудие отнял и послал указ к резанскому правящему должность генералу-губернатору в таковой силе, чтоб он по тем, прежде посланным к нему из Сената указам больше бы в производство по делу моему не входил и решительного исполнения и законнаго делу сему окончания зделать уже по тем указам не повелел, на что он, Сенат, за силою вышепрописанных указов содержания ни малейшей власти не имеет, сам за собой в разсмотрение решенаго дела своею [волею] входить и указы сенатския изпровергать и определение на определение по одному делу, разнообразныя одно другому в противность издавать без особливаго ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА имянного указа не может, и наистрожайше то запрещено. Ибо сие только ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО власны зделать, а не сам Сенат. Для того и просют на все без изъятия неправыя решении сенатския ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО о разсмотрении, а не Сенату на Сенат о том прозьбы приносют. Определил же он мне по оному делу разбираться в московском совесном суде, зная, что он меня от Москвы уже освободил. А паче в совесной суд меня против желания моего посылать меня не может в противность совеснаго суда должности статьям 387 и 400. Я же никому онаго дела в посредство верить кроме себя не могу, ибо, если посредник в совесном суде и без вины моей признает меня виноватою и печать приложит, то я уже всю правость мою навсегда потеряю. Тем оное прошение мое от меня господин Храповицкий не принел, распечатал оное письмо и увидел, какова существа моя прозьба есть и какая тут в деле моем зделана неправость и мне законопротивное происходило во всех местах утеснение. А потому он, защищая их, велел мне прошение мое переписать, но не велел мне прописывать всех тех обстоятельств, кои следуют к правости моей, а паче вовсе исключить о взятках фаворитами графа Александр Андреевича Безборотки, что я, однакож, зделала и письмо переписала и сколько раз для подачи онаго к нему приезжала, но он не сказывался мне дома, а потом приехала я к нему в четвертом часу ночи, чтоб его увидеть, но ушол от меня на заднее крыльцо и уехал со двора. А потом подавала я оное письмо Сойманову, но он не принел. Возможно ль, казалося бы, при такой добродетельной МОНАРХИНЕ и при таких правосуднейших узаконениях и будучи в таком важном и освященнейшем месте при должности императорскаго кабинета, где надлежит со всяким благоговением соблюдать, подражая милосердию ВАШЕМУ, самую справедливость в делах, а не так презрительно и утесненно с просителями в делах справедливых поступать, чтоб виновных защищать, а правых тем наказывать.

Не хотят сего прошения принять и ВАМ подать для того, что знают бесподобное ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА человеколюбие и справедливость, то, чтоб я не удостоилася по ВЫСОЧАЙШЕЙ ВАШЕЙ милости получить законнаго правосудия, где окажется много по разным обстоятельствам виновниками и иныя в том, что неправильно суда мне не дали, как то господин московской полицемейстер Годен, Московское губернское правление. Потому оного Годеня велено уголовным судом изследовать тремя сенатскими указами, но оное не только в два года не иследовано, но и не начето еще совсем сие дело. А равно и господин Гудович такия делал законопротивныя делу моему поступки, что ни к чести, ни к месту его не идут. А иныя окажутся в грабеже мужа моего имения, коварно которыми корыстолюбцами он обманут и ограблен явно, нагло и публично по неистовому его состоянию, как есть он человек тот, которой с самой молодости его лет распутнаго и невоздержнаго жития и пороками своими состоит гласной и ясной всему обществу, находяся в важнейших преступлениях за фальшивой им сочиненной от имени родной матери его чрез подставную бабу и попа векселя в 5000 рублях[99], данного обманом купцу Деклеру, за что приговорен он военным судом к разным штрафам и к смертной казни. По безприкладному ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА к ВАШИМ подданным милосердию, а паче ради слез моих, об нем проливших пред престолом ВАШИМ, и ради малолетных детей наших избавлен он от сылки той, куда сослан за тоже дело товарищ его Афросимов вечно в Сибирь. А он разжалован только был из вице-вахмистров Конныя гвардии в армейские салдаты. 2-е. Таковыми же продерзостями и пороками раздражен был им родитель его и за то поданным на него доношением в Военную коллегию объявил[100] его сам недостойнейшим и назвал извергом рода человеческаго, проклял, анафиме предал. И просил он, родитель его, для спасения жизни своей усмирить его и сослать в отдаленнейший сибирский гарнизон, что по законам и определено было ему наказание то. Но я и от того его несчастия нашла случай изпросить со слезами же моими ему помилование и избавление. Делала же я все сие ему спасение сколько, по несчастию моему, при всех его пороках любя его, столько же и по обязанности, имея с ним малолетных детей и не хотя быть ссылашнаго мужа женою, которой отец моим с ним несчастнейшим детям. За то в то время обещался он клятвенно быть благодарным, изправиться в пороках и доставить всякое спокойствие мне и детям нашим. По избавлении же он неусыпными моими стараниями об нем ото всех бед своих и получа по кончине родительское имение себе в полновластие, взяв от службы отставку с чином капитана и скоро очинь потом, яко утопающей в пороках, почитая всегдашним своим упражнением и должности распутное и порочное житие, и так все мои таковыя заслуги и всю свою клятву, и прежния беды, и крайность, и семилетнее тюремное содержание, и чинов лишение забывши, так, как бы с ним никогда того не происходило, и нимало не исправился тем в пороках своих, а паче прежняго обратился на всякое своеволие и развращенности. Начал упиваться, роскошествовать, буянить, в карты проигрываться и прелюбодействовать в борделях и со своими девками и женками, волею и неволею их на то, и с посторонними. И сими пороками разрушает дворянское достоинство, пределы благопристоинства и союс супружества. Однакож все сии его дебожи по крайней мере были сноснея мне тогда, потому что он жил со мной вместе, а не розно, соблюдая сколько-нибудь в наружном виде благопристойность, содержал меня и детей пристойно, деревнями и домам правление вел со мной обще, долгов на себе не имел. В доме же вся была пристойность соблюдена, и дети наши ото всех пороков были удалены. На все же оныя он свои дебожи проживал одни только доходы, коих получал до десяти тысяч рублей в год, окроме домовых всяких припасов. И, живучи со мною, при всей его роспутности владел оными деревнями десять лет и ничего из оных не продал и не заложил, а все оное имение было сохранено и збережено в пользу детей наших. Покуль сколько-нибудь было еще его любви ко мне, то слушался тогда моих советов, а потому и сокрушали меня тогда только персональныя его дебожи и гнусности. Наружно же жизнь наша не растроина была в такую бедственность и в поношение, как теперь. А потому и старалася всю оную порочную жизнь его сколько возможности моей было сносить, таить и закрывать, и его во оных пороках пред обществом оправдывать и защищать как для себя, так и для детей наших, как бы ничего я того несчастия не претерпевала от него, ожидая себе отрады той, что он в согласность с его летами от всего того воздержится[101].

И так проживши с ним таковым положением шеснатцать лет обще и нераздельно, но ныне сверх чаяния уже моего, вместо ожидаемой мною отрады, все спокойствие наше погибло, и жизнь наша растроилася в бездну бед и прискорбия нашего. Новая постигла меня и детей моих буря, новая утеснила нас крайность и бедствие, новое постигло нас поражение, когда он, муж мой, свел новое неистовое знакомство и прелюбодейной союз со вдовою титулярною советницею княгинею Катериною Несвицкою, по отце Чагиною. И так денно и ночно начал у ней, Несвицкой, пребывать, дом свой для нее разорять, имение к ней тащить и расточать, долгов накоплять, годовой доход до десяти тысяч рублей стал уже не достаточен, вся економия растроилася, запасы истощилися, и роскошь час от часу больше возрастала, а самая бедственная, развратная и поносительная вышла между нами жизнь и все состояние наше в плач и в гибель обратилося. Я скитаюсь, дети мои все малолетны и, лишась материнскаго призрения, погибли. Сам он, муж мой, в самой отчаянной распутности теперь состоит, не видит своей гибели, промотал почти все имение и доходит до крайней уже нищеты, убил сам себя, жену и детей своих оными своими пороками, а всего своего спокойнаго состояния, каковаго нельзя было лутче желать для посредственнаго дворянина <…>[102] оной Несвицкой по страстной и ослепленной к ней любви нашолся, а как есть она его наложница, то ей не жалко разорить детей моих и привесть к тому его, чтоб он продал и заложил все свое имение, а деньги оныя все она у него обобрала себе и употребляет из них же на происки к притеснению моему по оному делу, чтоб я суда нигде не нашла.

И сия та самая коварная женщина есть корень всех моих редко слыханных мучений и злополучий, источник гибели детей моих и нашего имения. Она не устыдилася явно и незазорно расторгнуть священнейший союз брака нашего и вовсе уже зделала интригами своими сию между нами развратною жизнь, поссорила, помутила и навсегда уже его, мужа моего, со мною разлучила для своей корысти от него. Она ко всем бедствиям меня и детей моих привела за имение его, мужа моего, воспользуяся всеми его таковыми слабостями, подвергнула его своей власти, знав о том, что он пороками своими убитой и несчастной человек и гласной, и ясной ими всему обществу состоит, будучи во всякое время ко всякой дерзости и дебожем наклонной, лишь бы только где случай довел, тогда во всякое несчастие войдет, забыв не только жену и детей своих, но и сам себя. Следовательно, таковаго развращенного человека, хто только совести и чести не имеет, не трудно обольстить и обмануть, а больше прежняго во всякой порок и в гибель завесть, как слепова в петлю или в пропасть какую вогнать, ис которой бы он уже средства не нашол себе освободиться. Так ровно и мужа моего по его таковым свойствам о легковерности вся[к], кому свободно было поссорить со мною, а имение обобрать у него себе таким точно образом, как закон ВАШ о таковых людях говорит в 1781-м году апреля 3 числа названных в нем о 3-х родах воровства – грабеж, кража и мошенничество, по коим повелено дела производить порядком уголовных дел, как о том яснея видимо из 5-го и 8-го порагрифов. Ибо он, муж мой, к несчастию моему и горьких сирот детей наших, кроме того неудобства, что он прост, пьян и распутен, но ныне еще того хуже находится не в состоянии своем, будучи гневом Божеским явно наказан, и по разлучении со мною чрез год, вместо того, как он хотел уморить меня печалью и на оной Несвицкой жениться, зделался дряхлым и увечным, и от невоздержнаго своего жития и повсегдашнего пьянства, в кое оная Несвицкая повседневно его вводит, чтоб удобнея было его ограбить и обманывать, получил два удара жесточайшаго поралича, от котораго весь зделался разслаблен, рукою и ногою вовсе почти не владеет, рот перекривлен, лицо обезображено, в уме своем почасту забывается и мешается. А сверх того в незалечимых ранах состоит. Каковыя его обстоятельствы и печальное наше состояние отдаю на правосудие ВАШЕ МОНАРШИЕ.

Походит ли муж мой теперь на любовника, не жалкой ли он самой человек таковыми его слабостями, котораго оная Несвицкая с семейством своим рода Чагеных обманывает и, ведя из него только шудку одну, ругается им для имения его. А не по любви она к нему сие с ним знакомство ныне продолжает, в чом бы ей можно было по человечеству сколько-нибудь извинить, а она ради интересов только своих жительствует безвыходно в доме нашем, потому что все почти уже его имение коварством и обманом своим по его слабостям и по такой ослепленной к ней любви ограбила уже она себе, на что я ясное доказательство имею. Когда он, муж мой, жил обще са мною, владея имением своим десять лет, ничего из онаго не промотал, и все его деревни были целы, а ныне без меня в два года все стали оне им проданы и заложены, а деньги он, не проча детям нашим, отдал ей, Несвицкой. Все же она оное раззорение наше с нами произвела тогда, когда выгнала совсем уже вон меня из дому моего, чтоб уже я ей ни в чом в том не препятствовала бы. И переселяся она уже явно после меня во оной дом наш жительствовать так, как в свой дом, яко настоящая хозяйка, и разорила бедных детей моих до конца и погубила безчеловечно, отнявши их у меня. И по оной ее со мною явной вражде и ссоре, ненавидя меня, всю свою злобу отмщевает на них, малолетных детях моих, как недостойным их воспитанием, так и безпредельной от нея к ним жестокости, не только она сама и дети ея, коих она своих, сведеных с ними ныне в доме нашем имеет, но и служители ее и нашего дому во угождение ей презирают и наругаются ими, детьми моими, бьют их и увечут, и во всем крайнюю нужду претерпивают – в пище, в платье и в презрение. От чего по немилосердию ее к ним таковому пятилетняго сына моего зделала вечно несчастливым, больным и увечным припадочною болезнию, таким, что он и по возрасте своем ни в какую службу будет не способен, шестилетнею дочь также побоями зделала больною в чехотке, едва только дух ея в ней на мучения ея жизни держится, семилетняго сына в прошлом году в резанской деревне от нерачения и совсем было в реке утопили, а старшего сына моего десятилетняго отдала в такой преподлой понсион, в котором также всякое крайность терпит и наук совсем почти никаких ему нет, а только по проискам ее беспрестанно мучут его и секут. Словом сказать, не только меня, и всех их несчастных детей моих злобой своей тиранит и со света гонит. Двух еще старших дочерей моих в сущей их молодости лет и почти в детстве хочит уже замуж раздать за таких недостойных людей, каких только злоба ея им по нещастию изыскать может на то, чтоб вечно их тем погубить, и я, и оне вечно бы сию злую свою участь безвозвратно оплакивали. Что же может быть для матери, произведшей их на свет, сего тягостнея и мучительнея, как видеть погибель вечное детей своих? И я, знавши все сие ее наругательства над детьми своими, сколько они от ней страждут, но не только не могу руку помощи им в том собою дать ко избавлению от гонительницы их, ниже видеть четвертой год она мне их не дает для мучения моего, чтоб не только сею печалью терзалася бы безпрестанно об них я и душа моя, но и в себе чувствии мои раздражилися и скорея бы тем прекратилася жизнь моя. Но не знаю, как Бог подкрепляет силы мои, что я могу быть до сей поры при всех моих страданиях живою и желаю охотно умереть. Хотя бы тем облехчилися мои мучении, тоска об них, но противу воли моей она, черная жизнь моя, ныне продолжается, и я при всех моих несчастиях ни от чего не умираю, зная же еще и то самое к большей моей горести, что она точно по простоте и по распутности коварством своим его, мужа моего, убитаго пороками человека, в сие несчастное состояние завела и к разорению такому и пагубе моей и детей моих и тирански со мною поступила.

До такой злобы его, мужа моего, противу меня привела и вооружила, что он, познакомясь с нею, с того времени совсем меня возненавидел, кое все наше сие страдание в большем поданном письме яснея будет видимо ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, а здесь краткими только словами осмелюсь доложить, что он, муж мой, по научении ее, Несвицкой, и во угодность ей всякие мучении, жестокости, наглости и наругательства надо мною явно и публично производил и едва не повседневно меня бил по щекам, по голове, волосы на мне драл, по полу таскал, бив руками и ногами, и неоднократно требовал для сечения меня от людей своих плетей, руку и ногу преломить мне угрожал, дацкою собакою травил, слугам и служанкам своим слушаться меня запретил, велел им всем мною ругаться, досаждать, грубить и невежничать. И все сии мучении претерпела я в точности от него, и пять месецов содержал он меня в загородном своем доме как невольницу под караулом у людей своих, не выпущая меня никуда, ниже ко мне никого не пущал, и родным не только видеть меня и проведать было невозможно. А естли кого и пустит ис посторонних, тогда ругает меня при них и угрожает всяким мучением к наказанию моему.

Но все сие мучение согласилася бы я, доколе жизни моей ни достало, претерпевать и переносить для бедных детей моих, только бы их не отдали в руки Несвицкой княгине, если б только он меня не бросил сильно и с ними бы бедными разлучил. И таковое гонение в сие время и ненависть от него претерпевала, каковаго, проживши с ним шеснатцать лет, уже и не ожидала при старости своей. Описать, ВЕЛИКАЯ МОНАРХИНЯ, сего жестокостей и моего несчастия на сей бумаге не могу, сколько я сего мучительнаго состояния в то время от них претерпела, чему большею притчиною состоит она, Несвицкая, нежели муж мой, следуя во всем том по сущей простоте, пьянству и распутности, а паче по страсной и ослепленной к ней любви своей, воле и приказам ея, так что она наконец к такой жестокости и к злодеянию против меня привела, что он по общей с нею стачке согласился ея прихотям и в том, поехавши в деревню и заехав к ней на прощанье из дому, от ней людем своим дал[103] письменной приказ убить меня до смерти под видом тем, что в небытность его в Москве сие злодеяние их на щот им не отнесется, а выйдет сей случай якобы от пьянства и дерзости людей его, а оне после того будут жить спокойно. Что и действительно по воле его людьми его было то и произведено, но провидение божие спасло меня от того, о чем я тогда же объявила в съезжем дворе и от главнокомандующего графа Якова Александровича Брюса просила законнаго защищения, дабы пове[ле]л сие дело изследовать. И он весьма милостивою дал резолюцию по силе Устава благочиния 104-го и 105-го пунктов тогда же на месте изследовать московскому полицемейстеру Годеню и дворецкаго мужа моего взять под стражу и письмо от него, чтоб важной документ ко оправданию моему отобрать и хранить по законам. Но к несчастию моему его сиятельство тогда же уехал из Москвы на два месеца в отпуск в свои деревни, а Годеня Несвицкая преклонила к своему удовлетворению, что ему весьма удобно было тогда чрез то так и зделать. Слугу, котораго взял он под стражу, и, привезя в дом наш нарочно в такое время, когда меня дома не было, и вместо наказания дал ему под видом побега сам к тому укрывательству свободной случай, и про письма сказал, что оное якобы было неважнаго содержания, то он тогда же дворецкому то и возвратил, и как де он бежал, то и письмо с собою то унес.

А оне, муж мой и Несвицкая, чрез то избавились от того явнаго моего им изобличения, и сокрывши то письмо, состоящие на смерть мою, и зделалися яко уже оправдавшимися. И меня за то, что сие их злодеяние зделалося всему обществу знаемым и я противу воли их осталася живою, наказали оне после того уже больше еще смерти моей меня сим самым моим мучением, что он, муж мой, в то же самое время, оказав явною свою ко мне ненависть, и вовсе меня бросил в самобедственнейшее состояние и в крайнею бедность, что я, будучи от побоев его больною, скитаяся, не имею ни пристанища, ни пропитания, где бы спокойно могла остаток горесной жизни моей провесть, отнявши и ограбевши сильно у меня все имение, что я имела, сребро и бралианты, и детей всех для мучения моего у меня по ея же приказу буянством своим нагло и сильно увозом выкрал и разлучил меня с ними. А паче потому, что люди при [мне] все до единаго его собственныя обоих полов. И потому оне иныя не хотели, а другия не смели мне о том сказать и меня в том остеречь, чтоб дети мои осталися при мне, как не только в сие время я и дети наши страждем от нее, Несвицкой, но и в доме нашем от сей растройки зделался великой беспорядок, которой и до сей поры в одной мере продолжается: к людем нашим жестокая тирания, один другова из выслуги у него не винно ему обносят, бутто б они моей стороны. И он всему тому верит и без милосердия их сечет и мучит разным наказанием. И все бы оное деяние его давно я доказала, если б только допущена была до суда законнаго. Но как происками оной Несвицкой все почти запрошены ко утеснению моему, то и не допущают меня ко оному доказательству.

В Москве публично ближайшей его свойственник, двоюродной его сестры муж сенатской обер-прокурор, а градоночальнику родной племянник князь Гаврила Петрович Гагарин, полицемейстер Годень. И как они оба там могущественныя люди силою своей, то где же может справедливость моя против прозьбы их постоять в своей силе? И одно слово Гагарина всю правость мою испровергает в прах и пепел, когда и московской главнокомандующий по предписанной ему в должности в высочайшем Учреждении о губерниях 84 статьи от покровительства и правосудия мне своего отказал при всей отличной уже добродетели той, каков есть самым делом справедлив Петр Дмитриевич. И тою добродетелью Гагарин поколебал к немилостивому мне от него в том отказу к правосудию моему. Хто же к нижних уже местах их прозьбу с моей, бедствующей женщины, прозьбою поравняет? Как уже ясно и потому доказать могу, что тремя Сената в 2-го департамента указами повелено московского полицемейстера Годеня губернскому московскому правлению наистрожайше изследовать в том, что он преступил явно закон и должность свою – дворецкаго мужа моего упустил и письмо, столь важной документ, не объявя ни мне, истице, ни главнокомандующему, и во узаконенном месте его не сохранил, а отдал самоизвольно тому преступнику, котораго было повелено от гланокомандующаго наказать. Но при всем том повеление трех сенатских указов не слушают и не исполняют как губернское правление, так и господин резанской правящей должность генерала-губернатора, суда законнаго мне с мужем моим не дал и дело опять на расмотрение представил в Сенат на то самое, чтоб те указы изпровергнуть, что самое Сенат по прозьбе их, покровителей и заступников, зделал. Мудрено ль же Несвицкой с такими могущеми патронами делать сие дело так, как только она хочит, где весьма много число могущих людей сильное старание об них имеют и меня, бедствующею, и безгласно совсем для оправдания их утеснили, обнесли, обругали и везде, где лишь хочю найтить себе я отраду, там выйдет по проискам их обида, презрение, утеснение и гонение такое горше прежняго, как то самое от Гудовича по делу моему вышло.

В Сенат представление столь несправедливо, обидно и тягостно, что лутче б живою не быть на свете, нежели безвинно человеку за имение свое страдать, которое так нагло под сим покровительством, что суда мне не дают, ею, Несвицкою, у нас отнето и ограблено коварством и обманом по слабостям и по простоте мужа моего. Да и кроме имения я и дети мои ею в такое злое несчастие тяшкими обидами от нее приведены. Но при всем том происками ея нигде помощи и суда во всем том не найду, а она между тем свободно еще больше мучит и губит детей моих, а имение и достальное к себе обирает и в конец детей моих разоряет. А потому уже теперь не я с ними сие дело произвожу, а сущея кровь моя и плачевной стон несчастных детей моих к тому меня принуждает, чтоб, преклоня колена, главу и дух мой, утруждать слезным прошением моим ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО, как на те места, где я сего правосудия просила, но не дали мне онаго с ними, а равно и на него, распутнаго мужа моего, и на сию коварною и незазорною наложницу его, которая таковыми ея деяниями не есть его любовница, а сущая именно его грабительница и всему дому и состоянию нашему разорительница. Почему оное ея с мужем моим явное прелюбодеяние при таковых от ней мучениях наших последнею уже обидою себе поставляю. И иск мой почти теперь не в прелюбодействе уже их состоит, а сие я только показываю так, как бы только начальное притчиною бед наших и растроенеи жизни нашей. А прозьба моя происходит в тяшких моих от них обидах и в мотовстве для ней имения нашего, как я имею с ним общих шестерых детей, которых она онаго имения лишает, да самих их за то самое погубила, да и со мною так немилосердо поступила, приведя побоями и жестокостию меня в болезни и выгнала скитаться в самою крайность. Но всего того тягоснея – разлучили меня с ними, детьми моими, что несноснея всех моих злополучий, а лишение бы одной только любви мужа моего ко мне и персональное только бы его с нею, Несвицкою, неистовство столько не оскорбило бы меня, сколько таковая бедственная жизнь моя и детей моих, которыя уже выше сил терпения моего превзошло теперь. И вышло все сие несчастие наше от ней не по любви к нему, мужу моему, а единств[енн]о ради только имения его. Ей не муж мой нужен, а имение его нужно. И мне не [с]только потеря имения нашего прискорбна и мучительна, а сколько дети мои мне нужны. И собственное мое состояние, сколько я стражду и разругана, обнесена от них и от покровителей их, чего честь и правость моя и натуральное материнское сожеление к детем моим перенесть не может.

Что ж касается до прелюбодеяния мужа моего, то любви нихто ни от кого сильно себе не присвоивает. Когда он за всю мою любовь и за все мои об нем в самой сей крайности старании о спасении самой жизни его только зделался мне неблагодарным, то отдаю на его совесть. Любить и не любить меня в его воли состоит. Но благопристойность, обязанности супружескаго долгу к жене, а родительскаго к детям не в воли его состоит, чтоб так мучительно и жестоко с нами поступать, всем бедам подвергнуть. И имения родоваго не властен он промотать, и детей своих оного лишить по силе высочайшего узаконения о губерниях Учреждения 84, 391 статей. Которой закон издан от ВАС, ПРЕМУДРОЙ МОНАРХИНИ, для спокойствия ВАШИХ подданных и прекращения всякаго злоупотребления, а наипаче для пресечения разорительной роскоши, мотовства, беспудства, жестокости и тиранства, явнаго и незазорнаго непотребства по доказательству родственников или свойственников, или двух сторонних свидетелей, [или] приходскаго священника. Но как я по обязанности супружескаго долгу в нем, муже моем, а к детям по рождению больше всех тех людей имею в них участия и неоспоримаго законнаго права приступить к тому доказательству неистовства и мотовства мужа моего и, сожалея детей моих, видя такую его отчаянную расточительность имению и не прочиние детям нашим, просить родственников его, чтоб хотя остаток оного сберечь бедным детям нашим, а их, детей наших, избавить от сей гибели, как есть отец их утопающей в пороках, при том же больной и дряхлой состоит, о чем сам он Сенату о себе показал, то б отдать мне в матиринское призрение по силе того же узаконения ВЫСОЧАЙШЕГО Учреждения 216 статьи, как я не бывала никогда ни в каких пороках, а он, муж мой, ими состоит всему обществу ясной и гласной, сужденной в них и ВЫСОЧАЙШЕ конфиромованной и отцом своим публично доказанной. Каковым распутным и неистовым людем закон сей ВЫСОЧАЙШЕЙ статьи 216-й запрещает ноистрожайше малолетных в пропитание препоручать, то, хотя по рождению и равное в них право имеем, но закон сей мне дает в том пред ним преимущество, а его по его порокам от воспитания отрекает.

А господин Гудович несправедливым и незаконным и самовольным судом своим их оставил по-прежнему при нем, распутном отце, и под властью мучения и наругательства гонительницы кнегине Несвицкой. И все сии их, мужа моего и Несвицкой, беззаконныя деянии только потому правятся, что везде винности их прикрывают, и где прозьба моя на них не происходила, суда мне с ними законнаго не дано. Не давши же суда и прикрывавши все оныя их деянии в противность точную законам и самовластвием своим, а потому уже теперь видя таковую везде происходящею по делу оному неправость: одно место уже другое оправдывает и защищает, и друг друга кроют, в том и стараются весьма об том, что так меня притеснить, вовсе бы уже никогда суда законнаго мне не дать, дабы по нем не вышла моя правость к сущему стыду их, как оне немилостиво и законам противно во оном деле поступали и винности мужа моего и наложницы его явно прикрывали тем самым, что суда мне с ними законнаго не дали и к доказательству того не допустили. И для того уже они теперь сколько для него, мужа моего, а не меньше и сами для себя друг друга прикрывают, чтоб таковая их неправость не дошла до ВАС, ПРАВОСУДНАЯ МОНАРХИНЯ, и не подвигнула бы справедливость ВАШУ на гнев к ним, как оне з бедными просителями в делах справедливых утесненно поступают, так что почти таковым несчастием не только вконец разоряют, но и убивают больше смерти невинно страждущих людей, в правости суда не дают и одно место другое закрывает и защищает, и для того сего прошения до ВАС не допущают. Что во оном деле много коварств и неправд соплетено и прикрывательства злоупотреблений реченной Несвицкой, чтоб я, получа законной суд, не доказала бы всего того, как она обманом ограбила распутнаго мужа моего все имение себе и происками своими производит сие дело во всех местах так, как она желает, и мучит нас под сею крышкою свободно. Следовательно, я и бедныя дети мои не только страждем от ней, Несвицкой, и от роспутности мужа моего, сколько от сего сильнаго к нам утеснения, что нигде с ними суда законнаго не испрошу, ибо не под законами и под властию начальников состоят. Как бы возможно было так явно такия беззаконии и жестокости, обиды и мотовство производить, естли б в том их не защищали? А потому во оном деле, кроме мужа моего и Несвицкой, по суду законному много виновными обличатся по самому тому, где я не просила о пресечении сего их злоупотребления, но нигде онаго не зделано. Для чего б сие было, как не для того самаго, что я права, а мужа моего прикрывают тем винности и расточительность разорительной роскоши такой, что он в два года по разлучении со мною больше ста тысяч рублей промотал волею и неволею, а куды, о том по следствию сего дела явно обличится. Каковая его разорительная роскошь соделала ему в деле оном многих друзьями и покровителями, когда он против[104] звания своего ныне живет, забывши, что имеет шестерых малолетных детей, которых он оною роскошью и мотовством до самой нищеты почти довел и добровольно зделал сиротами, доставивши при живой матери им мачиху такую, которая капли человечества и помилования их не имеет. И на сие бедствие наше совести и духу ея со удовольствием достало убить нас таковым злым несчастием больше смерти нашей за имение наше. Счесливея бы мы были тогда, если б жизнь наша прекратилася скорей, нежели в таком мучении продолжать, да и за то имение страдать, которое я моими кровавыми почти слезами и неусыпными стараниями у престола ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА испросила, как все оное имение родителем его по гневу к нему за его продерзости было отнето у него и доставлено все уже ему правосудием ВАШИМ и прошением моим о том.

При том же и сам он, муж мой, когда был в бедности, в тюрьме и в нищете крайней, и присужденным к смертной казни, и умирал во оковах железных, тогда никому он был не нужен, ни родным, ни посторонним, нихто тогда не опекал его, не покровительствовали и не защищали, ниже рубля милостины при всей крайности на пропитание нихто ему не подал. Одна только я тогда не отступилася от него и при всех пороках любила безынтересно и потому принимала сию смелость и утруждала об нем прошениями и слезами моими ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА собственную особу! И тем, получа высочайшею милость, избавлен он ото всех бед и ссылки. Сей процесс недавне происходил и у всех еще к правости мочи в живой памяти состоит, извесной не только всему благородному обществу, но и самой ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, сколько я тогда во время несчастия его употребляла прошениев моих. О чем, как о тех прежних его пороках, так об нынешних и об учинении мне от него тяшких обидах, о пагубном состоянии малолетных детей наших и об мотовстве имения его с прописанием всего деле оном обстоятельства и о том, что я просила московскаго главнокомандущаго Петра Дмитриевича Еропкина о правосудии во оном деле или о примирении обоюдным посредством его с ним, мужем моим, мире. Но он, будучи племянником супруге его родным, а мужу моему двоюродным зятем публичным покровителем князем Гаврилою Петровичем Гагареным, к тому упрошенным, чтоб отказать мне на прошение мое от покровительства и правосудия его, что он не судит обиды моей, ни примирить обоюдным миром, ни детей мне отдать, ни распутностей, ни жестокостей прекратить не может, а должно де мне во всем оном утруждать собственную особу ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. А сенацкой обер-прокурор князь Гагарин тогда мне тоже самое, как прежде, уверение подтверждал, что я нигде суда не найду во оном деле моем, детей мне не отдадут, обид судить не будут и мужу моему имения нихто не запретит ни продать, ни заложить, ни даром подарить.

И так я, будучи горестию и бедствием стесняемое и не имея уже никаких средств более к примирению обоюдному с ним, мужем моим, принужденною нашла себя прибегнуть со оною прозьбою моей в Правительствующей Сенат во 2 департамент, сказав все оное несчасное приключение в прошение своем и подведя законнейшия и неоспоримыя к тому резоны, что мне в московских правлениях нигде нельзя сего дела моего производить по немилости и гонению ко мне его, Гагарина, как есть Сената тамошнего обер-прокурор и градоначальнику родной племянник и друк. Потому сие дело мое по свойству и существу своего содержания вышло из пределов общего порядка, да и сами оне, как Петр Дмитриевич, так и князь Гагарин по указу 1724-го года ноября 13-го числа отреклиса от того дела нашего, то я и просила Правительствующей Сенат, чтоб он взял все окрестности бедствия нашего и вошол бы в состраждущее мое и детей наших малолетных в состояние и препоручил бы оное дело вместо Москвы резанскому правящему должность генерала-губернатора господину Гудовичу в руководство для законнаго по нем производства в Резанской губернии. И Правительствующей Сенат так тогда милостиво поступил и дал по сему делу два свои сенацкия на имя Гудовича указа и препоручил ему по желанию моему сие дело, велел воитить во всю подробность во всех честях прошения моего об неистовствах его и об недостойном воспитании детей наших, и крепости, и вексели, все его мотовство разсмотрев, поступить по закону ВЫСОЧАЙШЕГО Учреждения о губерниях 84-й и 391-й статей. И так скоро Сенат тогда сию свою милость зделал со мною, что не успели гонители мои не только помешать мне в том и перепросить ко утеснению моему господ сенаторов, ниже не могли и вообразить себе того, чтоб я в Сенате сию прозьбу произвела, и воображали болея, что я буду просить в Синоде. Однако, так как ни я, ни муж мой об разводной не просили, то Синод на то сказал мне, что сия прозьба есть сведскаго, а не духовнаго суда, а если б об разводной состояла прозьба наша, в Синод бы тогда шла. Но, получа же я от Сената и зная мою правость, воображала, что по крайней мере в Резани примирят меня с мужем моим обоюдным миром и распутности его сколько-нибудь пресекут, что мне дороже всего на свете. Что я не буду слыть разводною женою, живучи хотя под одной только крышкою с ним, распутным мужем моим, но в своем доме, а не скитаться, и по-прежнему могу быть вместе с детьми моими и тем избавлю их от гонительницы сей кнег[ини] Несвицкой, пусть хоть буду по-прежнему страдать я только своей персоною одна от ней, коих спасу собою от мучения ея к ним. Но вместо того тогда Гудович больше всех еще притеснил меня гонением своим и неправедным судом по проискам Несвицкой.

И означенныя те Правительствующего Сената два данные по сему делу правосуднейшия указы воспоследовали в прошлом 1787-м году марта 16-го, июня 4-го числ в самое то время, когда ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО изволили быть в Москве. И многие в сие время тогда были и господа генералы-губернаторы, в том числе и означенной Гудович, то он, муж мой, и кнегиня Несвицкая по состоянии тех указов в великом были страхе, чтоб я по них не получила правосудия. Как она управляющея всеми мужа моего делами, то происками своими сыскала себе покровителя, хто бы их от того избавил, а именно от армии подполковника Ивана Алексеева сына Глебова, которой тогда же, будучи в Москве, и перепросил господина Студенко Осипа Степановича и господина Рубана Ивана Николаевича, у которых Рубана и Студенко с ним, Иваном Глебовым, тесная дружба. Рубан же и Студенко, [как] извесно и самим ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, что великия фавориты графа Александра Андреевича Безбородки. А также и резанской правящей должность господин Гудович с ними, Рубаном и Студенкою, очень дружен, а паче преданной человек он графу Александру Андреевичу Безбородки, то оне, Рубан и Студенко, будучи в Москве, и перепросили его, Гудовича, чтоб он как можно бы защитил и оправдал бы Сенату мужа моего, а меня до просимаго суда законнаго не допустил бы. По каковой их прозьбе вся моя справедливость не могла уже постоять противу столь сильной защиты.

И господин Гудович, не судя и не следуя сего моего дела в котором присудственном месте законным праведным порятком и забыв, что он по законы ВЫСОЧАЙШЕГО Учреждения не есть судья, но в моем деле он зделался в противность сему узаконению сам судьею и на дому своем одною своею персоною оное дело производил и все то зделал, что только можно было ему для оправдания мужа моего. И что принадлежало до присудственнаго места, он то сам производил – собирал справки об имении его от гражданской полаты и от уезднаго суда, требовал атестации мимо всех моих, существенной истицы, доказательств о деяниях мужа моего от уезднаго предводителя, которой не только не может знать его пороков, а моих обид столько, сколько я сама все то могу доказать, но и в лицо до того приезда в Резань не знал мужа моего. Также, мимо моих доказательств об недостойном детей наших у мужа моего содержании, делал он им, детям нашим малолетным, на дому своем допрос, при самом отце их спрашивал их, с кем оне желают жить – с отцом или с матерью, и довольны ль или недовольны его содержанием, и подлинно ль живет в доме у него на содержании Несвицая княгиня. Которой допрос учинен им, Гудовичем, беззаконно и всем правам и законам противной. И оне, дети наши, все то ему отвечали, что им приказано уже было от отца их заблаговременно. При том же они малолетныя, да хотя бы и в совершенных летах были, то дети на родителей жалоб приносить и не могут, а еще меньше обличать их пороки не должны. Закон принимать и утверждать их показании ноистрожайше запрещает, а потому недостойнаго воспитания сей допрос не доказывает им, детям нашим, от отца их, ни моих пороков, чтоб меня лишить тем бы можно было их. Да и сам он, Гудович, только к правости его написал, что дети представлены были в порядочном одеянии, то де пристойное имеют, кажется ему, содержание (которое слово от него написано «кажется» двоемысленное, а не утвердительное), да и по платью ль можно судить человеческое состояние. А если б сие дело произведено было в присудственном каком месте законно, то бы неможно было зделать детям моим сего допроса, противнаго законам, а бес того и отнять бы неможно было у меня их. А естли б по законам потребовали бы моих улик и доказательств о том, в чом бы я точно и изобличила, но он то делал все так, как он, Гудович, сам хотел, а не так, как законы повелевают, а в противность 1780-го году сентября 26-го дня указу своим вымыслом. И что следовало ко оправданию мужа моего, то все он произвел и Сенату представил. А когда дело сие стало доходить до суда законнаго и до моих улик и доказательств, о том тогда он сказал мне и Сенату представил, что он не есть судия, ни власти, ни места не имеет, где бы производить оное дело. Но как же он собирал те справки об имении и о поведении мужа моего, и детям нашим делал допрос, и принел от мужа моего спорное объявление в противность законам на сенатцкое решение? А должно было ему, мужу моему, повелеть оправдаться не на бумаге только одной, а на производстве подлиннаго порядка дела сего во установленных на то судебных местах. Но когда он не есть судья, то бы вовсе, [в] дело не вступая, никакова бы по нем производить, не производя и решения своего не полагая, должен был отпереться и не так бы поступить, что следовало для оправдания мужа моего на то зделался судьей, а для меня не есть судья, где бы открылась моя правость, до того он меня не допустил.

И, таким образом, все то беззаконно и самоизвольно, производя у себя на дому, и оправдал мужа моего пред Сенатом и сокрыл все его гнусныя и законопротивныя деянии, пороки и злоупотреблении. И вместо законнаго суда, что не обнаружилися винности мужа моего, принуждал меня Гудович с великою строгостию всю ту претензию с мужем моим прекратить миром таким, чтоб только брать мне от мужа своего погоднаго содержания по 500 рублей, на что я, будучи столько разобиженною, согласиться не могла. И законной жене на содержании быть неприлично, а паче, проживши весь век почти наш вместе, а под старость добровольное расторжение зделать брака и быть разводною женою никогда не хочу. Да имея ж с ним толикое число детей, то могу его имение почитать общим, а не раздельным. Притом же таковым миром ни себе, ни детям моим от бед ни малейшаго избавления не доставлю. Равномерно и мотовство его тем не пресеку. А потому он и достольнаго имения своего скоро мотовством своим лишится. Следовательно, и того погоднаго мне содержания производить будет нечего, да и детей моих от сей бедственности не избавлю. Тогда вечно они все погибнут. А потому не только за 500 рублей, но при всей моей крайней бедности наказания сокровища, от детей моих добровольно не отступлюся. Потом он, Гудович, в противность совестнаго суда должности, 397 и 400 статьям, посылал усильно меня в совестной суд. Но как не имею надежного человека, кому во оном деле зделать должность, и для того не пошла во оной суд, ибо, естли посредник мой без вины моей признает меня виноватою и печать приложит, тогда я всю свою навсегда уже потеряю. А сие лехко со мною збыться может, ибо я вижу, что весьма могущественныя люди, хотя и видят сию неправость мужа моего, однако его защищают, а меня при всей правости притесняют, как то сам Гудович таким образом со мною поступил. Притом же не желаю совестным судом разбираться с таким безсовестным и порочным человеком, каков муж мой. Да ему же по деяниям его и присяги по законам нет. Да и возможно ль, чтоб он совестно признался, когда он в Сенат совсем ложное прошение написал, что я по делу докажу. То какой мне совестной суд с ним производить в таких важных доказательствах, в коих весьма надобно его крепко доказать и изобличить законно, а не совестно.

Когда не согласилася разбор совестной иметь, почему и надлежало ему, Гудовичу, как скоро мы совестным судом разбираться не стали, тогда отослать бы сие дело к законному производству в то место, куда оно по существу содержанием своим бы шло, а не [на] указ указа от Сената требовать, что зделано единственно токмо к моему притеснению, чтоб виноватаго как-нибудь оправдать и защитить, а праваго обвинить и затеснить, и тем бы дело сие утушить, потому что, когда оно дойдет до законнаго производства, тогда во оном же деле и окроме мужа моего много найдется виновниками, ибо он и сам по простоте своей и по распутности в сию гибель заведен, обманут и погублен. Но дело в том выйдет, что ограблен, имение у него коварством разобрано и расточено, тогда те будут существенныя виновники, а он только ограбления жертва коварными людьми. Куда ему, будучи в разслабленое и почти рехнувшемуся ума своего? Да и [как] посредственному дворянину прожить больше ста тысяч рублей в два года! Вот почему, ВЕЛИКАЯ ГОСУДАРЫНЯ, суда мне не дают, что много очень вмешалися в сие дело наше. Потому и Гудович так со мною поступил и до законнаго суда не допустил, что сие все тогда откроет содержание свое. Так, Гудович для вящего моего притеснения, будучи генерал-губернатор, начел со мною, бедствующею в роде человеческом женщиною, от лица своего новое дело и приказную[105] ссору, дабы тем отдалить меня от законнаго правосудия по делу с мужем моим, и представил Сенату жалобу свою на меня, бутто б я дерзновенно пред ним поступала и бутто б укорительное письмо к нему написала. И написал Сенату, якобы он то письмо послал в Сенат в орегинале, но вместо того оболгал и не прислал письма того в Сенат, так что уже и по требованию Сенатом по посланному к нему указу он онаго письма не представил, а написал, когда сам он будет, тогда и письмо представит. Но если письмо таковое, как он Сенату жаловался, чтоб меня за то письмо и за обиду к нему наказать не так, как за дворенина, а как за начальника, то для чего же ему не предоставить и бес себя в Сенат письмо? А из того видимо то самое притеснение его и неправость, что он, будучи сам здесь, не письмом уже обвинить меня может, а по силе своего могущества наклонить сенаторов к тому тогда неповинному мне наказанию. В порицание же его персоны лично отдаю ему для утверждения того его показания, или себе прошу отдать оправдания по генеральному для всех подданных узаконению на присягу христианскую, а не так поступать з бедными людьми, чтоб им з богатыми суда не давать и винить без всякаго оправдания, ибо закон ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА положен, что благородной без суда да не накажется. Но я што же за обрасцовая из ВАШИХ подданных, чтоб недостойна была никакими священнейшими узаконениями защитить себя от такова сильнова гонения и неповинно взведеннаго ополичения на меня?

Если б он, Гудович, хотел соблюсть справедливость по предписании ему должности, то хотя бы и подлинно я от горестей моих что дерзновенно пред ним выговорила, но как столь бедствующея, надлежало бы ему меня великодушно в том простить. Или бы мог на меня также по законам просить суда и доказать мою неправость, а не от Сената требовать мне наказания, чтоб без суда и не видав письма обвинить меня. Да хотя бы он и свое дело со мною произвел, но по делу бы с мужем моим законнаго правосудия у меня не отнимал, повелел бы оное как должно производить в том месте, до котораго оно принадлежало. А сие его сильно могущественное притеснение ко мне очень видимо, что он до законнаго суда меня не допустил и на то самое представил в Сенат свои рапорты и жалобы ко обвинению меня, чтоб подать тем способ и свободной мужу моему путь сенаторов перепросить к его удовлетворению, а дело сие переделать так, как ему желается, что самое точно так и вышло: Сенат те свои прежния указы, по которым повелено было дать правосудие, а после отнел и не повелел больше оное дело производить ему, Гудовичу, законно.

Я же, не получа от него, Гудовича, по тем сенатским насланным к нему указам законнаго обиде моей удовлетворения, притом же он и вовсе онаго производства по делу моему в своей губернии отрекся и просил Сенат оное дело перевесть в Москву, то я з дозволения его превосходительства обратно приехала в Петербург и подала Сенату во всем том его ко мне притеснение и в противном законам его поступке жалобу мою и просила о том, что, как я уже двумя сенатскими указами от производства в Московской губернии дела сего избавлена, а он, Гудович, от производства онаго в своей губернии отказался пред Сенатом, то чтоб Правительствующей Сенат по силе тех самых указов законное исполнение делу сему решительной конец во изыскании самой истинности безволокитно повелел бы учинить казанскому генерал-губернатору его сиятельству генералу-аншефу и ковалеру князю Платону Степановичу Мещерскому. Приехавши же сюда в Петербург, нашла в знакомстве с братом моим родным самых тех людей, которыя мне противуборствовали в деле оном, вышеупомянутых Рубана и Глебова, которым брат мой пересказывал мое дело и просил их более не входить в покровительство мужа моего, в чем они меня сами тогда очинь обласкали и обнадежели.

Потом вскоре вот что вышло. Видно, Рубан желал, чтоб ни с той, ни з другой стороны интересов своих не пропустить, ни с правой, ни с виноватой, как то соизволяте из нижеследующего усмотреть, что с мужа моего взяли взятки, да и с меня того же самого требовали они же самые и за то же самое дело. Велел он, Рубан, по банку експедиции своей секретарю и совершенному его фавориту Бурцову[106] написать ко мне письмо, в котором письме открыли мне Рубан и Глебов свои желании и положили цену чего будет стоить в деле моем их помощь и стряпчество за меня, в котором письме пишет фаворит его Бурцов ко мне, что ему противуборствующею мне сторону удалося преклонить удовлетворению, но с какими при том условиями, о том письмо сие, с котораго прилагаю копию, докажет, где и о том упомянуто, что он, Бурцов, будет ко мне с чорным письмом от графа, которое де и велено уже ему изготовить. После чего он, Бурцов, в тот же самый день вечером с тем черным письмом, написанным от имени графа Александр Андреевича Безбородки к Гудовичу просительное обо мне, и, приехав ко мне, сказал, что Рубан и Глебов его ко мне прислали с тем, что им самим со мною совестно сей договор иметь, а возложили сию комисию на него. Ане, де, берутся быть вашими стряпчими, дело ваше переделать в вашу же пользу, при чем и подал мне вышеупомянутое письмо, в черне написанное обо мне от графа Александр Андреевича к Гудовичу, уверяя при том, что господин Гудович преданной человек графу Александр Андреевичу. И так верно, де, для графскаго письма и столь усильной об вас прозьбе все, де, то, что вам угодно от него, Гудовича, будет зделано. А чтоб я сие письмо прочитавши, еще бы тут что полезнея для меня приписала бы сама, как, де, вы свое дело больше знаете, нежели они, Рубан и Глебов, сказав, что после того сие письмо, переписав набело, подать Ивану Николаевичу Рубану, а Рубан подаст оное для подписания графу Александр Андреевичу Безбородке. Но только, де, с тем послан я к вам, чтоб отобрать от вас последнее слово, согласны ль вы им дать за оное письмо о переделании дела вашего наперед 6000 рублей и еще 6000 по зделани всего онаго вашего дела от резанского генерала-губернатора, которой де все свое гонение на вас имеющее отменит и всякое благодеяние в пользу вашу зделает.

Но я ему на то отвечала 1-е. что я не имею у себя наличных 6000 рублей денег и в сущей крайности состою; 2-е. а потому нельзя мне письма сего его сиятельству взять, что я подала уже на Гудовича Сенату жалобу мою, а потому и сама теперь не знаю, которому генералу-губернатору повелит Сенат сие дело законным правосудием окончательно решить, ему ли, господину Гудовичу, или по прошению моему князю Платону Степановичу Мещерскому. А по донесении сего моего отзыва им, Бурцовым, господину Рубану, вскоре после того и сам Рубан, уверея меня у брата моего в доме, советовал мне лутче остаться при том, чтоб дело мое по-прежнему препоручено было от Сената Гудовичу, как, де, он не только графу Александр Андреевичу предан, но и самому, де, он ему, Рубану, очень дружен, то де он и для него, Рубана, все мне полезное зделать[107]. Да и сам он, Гудович, к новому году в Петербург будет, то, де, не только я сам, но и графа перепрошу, чтоб его и персонально перепросить о вашем деле, и поверьте, де, мне, что он все вам для нас зделает. А казанской де генерал-губернатор весьма грубой человек, и граф де к нему такова письма, какое он дает вам к Гудовичу, написать не согласится. А когда я ему, Рубану, сказала, что у Гудовича больше дела моего иметь не могу, а Сенат о том просить не буду и у него дела мое оставить не желаю и опасатца его имею право, чтоб он еще больше за принесенною на него от меня Сенату жалобу мне не отомстил, тогда господин Глебов обще с ним, Рубаном, меня уговаривали и во уверении ж могущества их и, думая, что я, будучи столь притесненно, от крайней моей необходимости точно польщуся на их протекцию и дам им 6000 рублей по их требованию. И для обольщения моего, чтоб скорея могли б оне получить от меня требуемыя деньги за обещанное мне по делу моему их стряпчество, показал мне Глебов письмо, писанное к нему Московской управы благочиния 12 части от маиора Василья Петрова сына Чагена, двоюрадного брата вышереченной Несвицкой, с которою я дело сие имею, ибо она рода Чагеных, которым письмом он, маиор Чаген, просит его, Глебова, о сем самом имеющемся у меня с мужем моим деле заступления его не только по Сенату, но, естли прозьба моя дойдет и до самой ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА особы, то и у ВАС тогда подать мужу моему руку помощи в том. И за то Чагин сулит чрез него, Глебова, господину Студенке Осипу Степановичу слугу мужа моего сапожнаго мастерства Петра Савельева, которой слуга им, Студенкою, уже точно от мужа моего и взят, и крепость получена, и в Малоросию свезен. Подать же руку помощи не инаково можно за взятки, как праваго пред ВАШИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ обвинить и обнесть и виноватого неправильно оправдать пред ВАМИ, так же, как Гудович по их же прозьбе пред Сенатом мужа моего неправильно оправдал, то, чтоб и пред ВАМИ несправедливо об оном деле сказать, а не так, как точно оное есть. То где же могут сыскать бедные люди с богатыми справедливость, когда и у ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА дела переделывать и обносить бедных людей за взятки будут? Да кто же сию смелость и такое несправедливое дело пред ВАШИМ МОНАРШИМ ЛИЦОМ дерзнет зделать? Студенко и Рубан доступу такова у ПРЕСТОЛА ВАШЕГО не имеют. А из того видно, что оне как есть фовариты графа Александр Андреевича Безборотки, о таковых делах его сиятельства перепрашивают, так же равномерно, как и просительные письма оне у него выпрашивают, и по тем письмам делают дела и берут, что ис того ж письма Чагина видно, о коих просительных письмах к нему в пересылку того же Ивана Глебова он просит переслать письмо для прозьбы московскому главнокомандующему Петру Дмитриевичу Еропкину, которой также ни рубановыми, ни студенковыми письмами не уважит. Сверх же еще того ис того же Чагина письма к Глебову видно, что он и сам, Чаген, с его сиятельством графом Александр Андреевичем Безбородкою кородко очень знаком, когда к такой знатной особе, каков есть граф Александр Андреевич, он, Чаген, может так фамилиярно и без всякой отецыи писать, что мать его, Чагена, и Анна Федоровна (то есть Чагена жена его) в том письме приписывает почтение к нему, графу Александр Андреевичу. Да и тем еще удивительныя, что и в том же самом письме сие почтение к его сиятельству написано, в коем Чаген дает Студенке за дело мое взятки, то видно, что он и его сиятельства не опасаяся сии договоры иметь, и видно же, что он, Чаген, сие не первое дело делает и знал, что оне берут за таковыя дела взятки – кто виноват, чтоб того оправдать и защитить.

Когда Студенка с мужа моего слугу того взял себе и дело оное как по Сенату в пользу мужа моего переделали, так и у приема челобитен секретарей ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА всех запросили онаго прошения не принимать и ВАМ не подовать. Мудрено ли им с их могуществом меня столь безгласною притеснить, чтоб нигде суда мне не довали, когда оне делают дела за деньги. И господин Рубан при всей моей крайности не стыдился с меня требовать двенатцати тысяч рублей, чтоб переделать оное дело в мою пользу. Но как мне давать им нечего, для того я так стала и несчастлива. А если б деньги были, давно бы суд нашла. Когда же Студенко взял с мужа моего слугу, то нет никакова сумнения и в том, чтоб и еще что больше с него взято не было, зная, что он в состоянии им дать за стряпчество онаго дела. Каковыя их злоупотреблении я точно могу доказать, естли сие благоугодно будет ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ. Повелите оныя письма от меня принять князь Александр Алексеевичу Вяземскому, а окроме его, ВЕЛИКАЯ ГОСУДАРЫНЯ, никому вручить не смею, столь оскорбленная женщина, будучи со всех столь казусно утеснена, где не ожидаю, там выходит обида и гонение ко мне происками оных Чагеных, которой так дерзновенно отваживается писать и сулить взятки за то, если сие мое прошение будет доходить и до самой ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА особы, то чтоб и у ВАС не допустить меня получить ВЫСОЧАЙШЕЮ милость ВАШУ, а зделать бы так сие дело, как оне, Чагены, хотят, что точно так и вышло. Как он, Чаген, их просил, в Сенате дело мое переделали и у ПРЕСТОЛА ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА меня притеснили и прошения до ВАС не допустили. В котором письме, не зная он меня, Чаген, в лицо, столь ругательно пишит и называет меня врагом мужу моему.

Вот как их, Чагеных, велико ко мне гонение и ненависть, и злоба, что самое изволите ис письма онаго Чагина усмотреть точное справедливость, что они посредством оной сестры своей Несвицкой нагло мужа моего отнели у меня и по простоте и роспутности его им теперича управляют так, как оне желают, что не муж мой со мною дело сие ведет и меня притесняет, а изыскивает ему протекцию княгиня Несвицкая с братом своим Васильем Чагеным, уловив его, мужа моего, по его простоте и по склонности к дебожем в си[и] пагубные сети и в полную их волю. И коварством своим обирают его все имение не только себе, но что б сие дело не вышло в свет, то и во взятки оное ж роздают по сему делу, так что вконец его разорили. И видно, что они, Чагины, с него забрали бланкеты или верющия письма, когда раздают людей его в подарки. То мне одно только сие их письмо таковаго содержания попалося, а протчего мне не можно доказать, потому что во взятках никто квитанции в приеме не дает. Притом же я живу ныне с мужем моим разно, то и знать мне все деянии его никак невозможно. А которыя доказательства я имею теперь у себя, то к ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ и представляю. Но я только знаю то более всего, что муж мой, хотя был и распутнаго жития, однакож, живучи со мною вместе, владел имением своим десять лет, ничего не продал и не заложил, а по разлучении со мною в два года все его имение стало промотано и деревни его все почти проданы и заложены, как то крепости его доказывают, более ста тысяч рублей промотал. ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАЯ ГОСУДАРЫНЯ, для посредственнаго дворянина, имеющего шестерых детей, велико разорением лишиться больше ста тысяч рублей чрез коварство таких людей, каковы Чагены, что уже явно доказывает сие письмо Василья Чагена, ибо когда господин Студенко взял от мужа моего того слугу, то, может быть, и рещик, и каретник или иное, что ему ж, Студенке, или и другим кому чрез Чагена доставлено, чего мне всего знать неможно. А только лехко всякой заключить может, что протекцыя их мужу моему не даром происходит, когда при всей моей бедности не устыдилася просить с меня двенатцать тысяч рублей. Она же, Несвицкая, с оными Чагеными на тот конец его, мужа моего, со мною разсорили, чтоб вовсе меня оставил, чтоб им его, как он есть сущей распутной человек, совсем обмануть и ограбить, не взирая на то, что погубляют неповинно шестерых малолетных детей наших. Им таковая жалость не совмесна. Они, Чагены, почитают себе за великое благополучие и за добычу сие наше несчастие и раззорение, забыв не только совесть и законы ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, но и бога и его правосудие, чтоб рано или позно дадут оне ему отчет в обиде нашей, а может быть еще и здесь отмстит он правосудием ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА и обличит их сей скоп и заговор в грабеже нашего имения, кому сколько из оного дошло. Хотя оне по простоте мужа моего обманули и ограбили, однако весьма опасаются, чтоб я суда с ними не нашла. Тогда все сие дело откроется. И для того оне, не щадя, видно, мужа моего имения, роздаривают оное во взятки и везде изыскивают ему протекцыю. И так рачительно об том стараются, чтоб не допустить меня на законах до изыскания сей истинности. А избегая того правосудия, он, Чаген, дерзнул так написать, чтоб и у ПРЕСТОЛА ВАШЕГО не допустить бы меня до сего счастия, а потому то самому три года правосудия нигде изпросить не могу.

Но щастие мое теперь и видно, что бедных детей моих до всевышняго стон и слезы дошли и невидимою судьбою сии их письма мне попалися ко изобличению явному того, что они дают за оное дело взятки, может быть, и не одному Студенке. Но, не имея бы сего доказательства, как бы я смела бес того о том их беззаконном поступке сказать ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, да и теперь не сказала б, если б не тот страх меня довел к сему, чтобы оне меня ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ чрез секретарей ВАШИХ конечно бы не обнесли так, как оне везде меня обносят и называют беспокойною женщиною, что отдаю ВАШЕМУ МОНАРШЕМУ провосудию, кто из нас беспокойнея, я ли, что при таких бедствиях и раззорениях прошу должнаго и законнаго правосудия, или оне при всех своих пышностях и богатстве делают такия народныя злоупотреблении и стряпчеством своим наводят в посторонних делах всеконечное бедствие и раззорение, с праваго и виноватого берут взятки, не позволенныя законами ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. А мое какое беспокойство, когда отнели коварством мужа и детей, имение и выгнали из дому скитаться, а детей губят, да и дают взятки, чтоб суда мне не довать, а обнесли за беспокойною. Но теперь САМИМ ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ясно то видемо, за что называют меня беспокойною и что тому причиною, что три года суда мне не дают, что запросили Рубан и Студенко, а потому, может быть, что и в других местах не даром происходило мне со всех сторон притеснение такое.

Письмо же сие маиора Чагена, о котором я ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ доношу, писанное к Ивану Глебову, вот каким образом мною получено. Когда он, Глебов, как выше сего сказано, хотел получить от меня деньги и показать свое могу[ще]ство, что его и к противной мне стороне просют и дарят за переделание дела и, прочитавши оное, положил на софу и, заговоряся после того, позабыл оное, которое я, на случай взявши, тогда же сберегла, котораго письма, а также и полученнаго чрез Бурцова, они от меня, Рубан и Глебов, после требовали и смехом говорили: разве вы хотите по них дело какое иметь противу нас? И за то самое тогда же весьма они осталися в неудовольствии, когда я им оных не отдала. А потом вскоре я услышала уже о том, что Рубан и Глебов стараются уже по Сенату дело мое так зделать, чтоб те прежния данныя Сенатом два правосуднейшия по делу моему указы опровергнуть и вовсе уничтожить, видно, во отмщение мне за то, 1-е что я по требованию их тех писем им не возвратила, 2-е что просимых с меня денег шести тысяч рублей не дала, 3-е тогда же к нему, Глебову, прислан был от мужа моего дворецкой, видно, не бес подарков же – тот же самой, котораго московской полицемейстер Годен покрыл под видом побега, чтоб чрез него, Глебова, перепросить Рубана и Студенку, которыя столь сильною рукою из взятков берутся за делами стряпчествовать, то чтоб и по моему оному делу постаралися по Сенату изпровергнуть данныя указы, что и исполнено старанием их могущества. Да и не удивительное сие, что оне, будучи сами здесь, и персонально могли перепросить сенаторов 2-го департамента ко уничтожению данных мне указов, когда уже и чрез письмо тож самое делаит силою своего могущества и в московских Сената департаментах, как в том же маиора Чагена письме видемо сие, где Чаген пишет, чтоб какое то дело имеется тамо в Сенате и скоро де дойдет к суждению общего собрания, то чтоб Глебов скоряя к нему о том прислал просительныя письма, как де, чтоб по решении Сената, естли оное не подоспеет в свое время, останутся уже тогда ненужными. А потому видно, что дело делают не по существу правости и не по законам, а по прозьбам сильнаго руководства, то чьи же письма могут быть столь сильно уважены, чтоб в Сенате по них так дела делать, в чом тех писем прозьба состоит. Рубановыми или Студенковыми письмами сенаторы и обер-прокуроры не уважут ко убеждению такому, но когда таковой слух о представлении мною оных их во взятках письмах разнесся по жалобам моим на них по городу, которой дошел до Рубана, что я намерена о том утруждать ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, тогда Рубан, желая себя показать в том якобы не участником, и взял к тому такия меры, чтоб фоварита своего секретаря Бурцова, чрез котораго все сии делал дела, якобы за негодностию из експедиции своей отбросил от должности, дабы вину всю сию отнести на одного Бурцова[108].

Но позно начел уже он, господин Рубан, тем оправдаться, и тогда[109] уже сие дело зделалось всем гласным, ибо я еще в 1788-м году на святой недели многих знатных господ о том уведомляла, естли Сенат сие правосудие у меня отнимет, тогда я выду из терпения в моих бедствиях и представлю причину моего несчастия ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, хто стряпествует таковыя дела. Но он, Рубан, до того времени не выбрасывал сего Бурцова, а когда до дела стало доходить, то якобы он за негодностию его откинул.

Сколь же сильно могущество оных Рубана, Студенка и Глебова, оное я тогда почувствовала, ибо еще до воспоследования по Сенату по делу моему резолюции я знала чрез господина сенатского секретаря Шилта, что в Сенате оные господа дело мое переделывают, чтоб прежде данныя мне сенатския указы уничтожены были. Которой сенатцкой секретарь Шилт, прежде благоприятельствуя весьма мне так, что прислал при письме своем мне черной по делу моему приговор, с котораго его письма прилагаю при сем также копию, а черной приговор у себя имею, хотя за вынесение тайны канцелярской положено по законам весьма тяшкое наказание и смертная казнь, ис чего довольно видимо, сколь он, Шилт, мне тогда при первой начальной прозьбе благодетельствовал, а потому и сказала бы, что я в нем нашла верного благоприятеля. Но потом все сие вышло неверно, когда Чагены прислали сюда, в Петербург дворецкаго мужа моего для старания по сему делу с письмами к вышеписанному Глебову. Которой слуга мужа моего у оного секретаря Шилта, по експедиции котораго наше дело состояло, бывал же то[же] с того уже самого времени. Как он, Шилт, познакомился [с] слугою мужа моего, совсем противу меня переменился и всякое слово в прежде поданных Сенату прошениях моих стал инаково толковать. И наконец того еще и хуже хотел со мною зделать, стремяся меня обмануть в надеянии на свои притво<…>, начал из меня такую интригу весть, сказав мне под видом дружбы своей, что я совсем погибаю: дело, де, твое совсем уже в Сенате испорчено тем, что, де, за мужа твоего множество знатных людей старателей и нет человека из знатных особ, который бы не был ко удовлетворению мужа твоего перепрошен от покровителей его, которых де он довольное число имеет, и так де все господа сенаторы прогневалися на тебя, паче Федор Михайлович Колокольцов и Федор Иванович Глебов за гудовичеву жалобу, как ты с ним дерско поступала и во всем, де, ему, Гудовичу, так поверели, что он на тебя писал, а твоя, де, на него прозьба уничтожена и сочтена за ложную. Кто его с тобою поровняет, ибо он столь знатной человек противу тебя и две губернии ему вверены. Также, де, они, господа сенаторы, теперь и о том узнали, что муж твой прав, а ты из деревни его ищишь ему погибели, почему они, господа сенаторы, и в первых данных по делу твоему столь милостивых указов весьма раскаеваются и гневаются, де, на меня и на обер-секретаря[110], что, де, мы их тогда, сенаторов, к тому тебе милосердию наклонили. А теперь, де, ты спасай себя за гудовичеву принесенную на тебя жалобу, ибо, де, просил он от Сената на тебя о удовольствии не так, как дворенин, а как начальник, и ничем ты сенаторов теперь и никово не умилостивишь, как только одним тем, что скоряе успевай до решения в Сенате дела твоего прошение подать, что ты на мужа твоего нигде боляе не просишь и всю претензию ему оставляешь во обидах твоих, кроме того только, чтоб отдали тебе твоих дочерей. Даст на них муж твой содержание, хорошо, а не даст, ты их и так к себе взять согласися, не требуя на них содержания, они бы, де, совсем и решили. Но я, де, еще остоновил, чтоб дать тебе об оном знать, а как сие дело было в четверг, то еще, де, к понедельнику может сие прошение в подачу изготовить. А естли ж, де, ты к спасению своему не предускоришь зделать то прошение, тогда за гудовичеву жалобу погибнешь. Сенат определит естли не ссылку, то по крайней мере на несколько лет в смирительной дом за преступление твое пред генералом-губернатором. Ты же, де, так бедна патронами, что никто об тебе не просит сенаторов, а самой, де, они тебе ни в чем не верят. Сие дело вам объявил за тайность, чтоб, де, вы сенаторам некому об том не сказывали. Но я ему отвечала, что сумневаюсь, чтоб господа сенаторы делали не по существу оных, а по прозьбам старателей и патронам знатных господ, где они кажется лишнея, без изследования законным и должным порятком вершить оныя нельзя. И ис того видела, что ему желалось устрашить меня тем, довесть до того, чтоб я подала по совету его противу мужа моего таковое в Сенат прошение, что те претензии мои прекращаю. Но я желаю лутче правою умереть, нежели, убояся сих угроз, прежде времени сама себя убить. Ответствовала ему наконец так, что на сие есть к спасению и заступлению всех несчастных правосуднейшая МОНАРХИНЯ, хранительница своих законов. Здесь уже видно, что господин Шилт советовал мне не из дружбы, а условившись с бывшем у него человеком мужа моего. А естли б Шилт[111] не переговорил с присланным от мужа моего слугою, то как бы мог мне советовать, что я могу взять трех моих дочерей, когда бы не был уведомлен, что муж мой мне их отдать согласен? Также, как ему можно было уверить меня и в том, естли я оставлю на муже моем претензию, то Сенат меня помилует и гудовичева прозьба останется на меня не удовлетворенною, хотя гудовичева прозьба совсем к делу нашему не принадлежит? Но можно ль было так уверительно сказать, что Сенат только могу тем умилостивить, естли претензию на муже моем оставила бы, естли б вся машина произшествия ему, Шилтуне, была известна, и что все так уже было тогда ж еще не строено. Я же, уведавши от него, Шилта, о таковом плачевном моем состоянии и приуготовленной мне напасти, тогда же слезно просила, сколько горесть моя о том мне внушила, всех оного департамента сенаторов, а паче обер-прокурора о избавлении меня от сей напасти и малолетных детей моих от веской их гибели, сказав, что все я то узнала от секретаря Шилта. Но ничто их не могло склонить к справедливейшему решению, чтоб я ни лишена была суда законного, чтоб правосудие того, которое прежде дали, не отнимали. И в противность закону по одному делу не делали б указу на указ разнообразного вида. Но за всем тем Правительствующей Сенат всю ту неправость и законам противность исполнил и прежния свои указы отменил и до законнаго суда более сего дела не допустил, да, может быть, и протчие все, что Шилт мне сказывал, исполняли бы надо мною, естли б жизнь и смерть ВАШИХ подданных не состояла под властью закона ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА, что благородной без суда да не накажется.

Под правосуднейшим престолом ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА прозьба же моя в чом состоит, обо всем том в особом ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ прошении моем прописано, которое со всеми обстоятельствами и з законными опровержениями, каким узаконением в противность оне, господин Гудович, а потом и Сенат, сие решение последнее учинил по сему делу. ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАЯ ГОСУДАРЫНЯ, обрати милосердой взор свой к бедствующей в роде человеческом и гонимой со всех сторон без вины моей, освети темноту дней моих лучом добродетели ВАШЕЙ, освещающим повседневно ВАШИХ подданных, удостой и меня, страждущею, взыскание МОНАРШЕЮ ВАШЕЮ МИЛОСТИЮ, не возгнушайтеся во <…>[112] нашем подать спасение, за что всевышний умножит лет и благоденствия ВАШЕГО. Примите на себя сей труд, вообразя его, небеснаго творца, как есть ВЫ ЕГО СОВМЕСТНИЦА, сие прошение мое вычитать пред лицем ВАШИМ МОНАРШИМ, внемли редкослыханное злополучие, сколько в женском роде человек несчастлив, так что редкая беда меня в мой век предминовала, какой горести и скорби я не вкусила, какими бедами и несчастием не сострадала. Но прежде хотя сколько-нибудь имела помощи и отрады, ныне же тьма бед покрыла меня, одна другою посылает и нет надежды никакой ко избавлению оных. ВЫ только единая теперь власны сие счастье и помилование нам дать и все напасти мои прогнать судом законным. Но ни под каким видом не хотели допустить сие мое прошение до ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, но, видно, так стало уже угодно всевидящему, он милосердием своего руководства дал мне столь добродетельную особу предстателем, чтоб дошло сие прошение мое до ВАС сверх всех чаяния их, гонителей моих. И всеподданнейше прошу по безпримерному ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА человеколюбию простить сию дерзость мою, что я столько обременила трудом особу ВАШУ МОНАРШЕЮ продолжительным повествованием о злоключениях моих. А паче, если во оном прошении что соизволите усмотреть не так написанное, как должно знающему респуденцию и сочинителю, потому она так написана, что нихто не взялся оного письма сочинить; притом и нечем за труд заплатить. А написала так, как моя горесть и бедствие внушить могло, по сущей простоте своей, и так точно, как сие дело было. Потому ни порядочно сочинить, ни сократить не умела, что оба оныя письма принуждена была сама осмелитца написать, сколько смыслу моего на сие достало, то, может быть, и в постоновлении законов есть какая-нибудь ошипка. Во всем оном прошу простить меня, сколько велико мое несчастие, а ВАША ВЫСОЧАЙШАЯ к бедствующим щедрота. И повелите, ВЕЛИКАЯ ИМПЕРАТРИЦА, до решения дела сего, хотя только дочерей моих мне отдать, несчасно произведенных на свет сыновей моих оставить при нем, распутном отце, и на жертву злобы и возмездия Несвицкой княгине. Нету сил моих с ними разлуки сей переносить. И если б только не надеялася на ВАШЕ правосудие, давно бы прекратила жизнь мою в отчаянности моей. Спаси жизнь нашу, <…>[113] мать несчасным детям, и если достойна буду высочайше[й] милости, осмеливаюся просить и о том еще, чтоб для исполнительной резелюции ВАШЕЙ не подавать дела моего рекетмейстеру и кобинет-секретарям. Боюсь, ГОСУДАРЫНЯ, не допустят оне меня воспользоваться милостию ВАШЕЙ и не отыщу дела сего, а изволите отдать генералу-прокурору, которой не призирает бедными просителями и не бегает от них на заднее крыльцо, как и прежнее наше дело в деревнях мужа моего в 1776-м году по имянному ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА высокомилостивейшему указу препоручено было его ж сиятельству князь Александр Алексеевичу Вяземскому в руководство, которое он по велению з благоговением и беспристрастно к помилованию нашему исполнил и муж мой ВЫСОЧАЙШИМ правосудием ВАШИМ имение свое получил.

Всеавгустейшая Монархиня, Всемилостивейшая Государыня, вашего императорскаго величества всеподданнейшая

Александра Воейкова.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 15–22.

№ 4. Копия письма В. Чагина И. А. Глебову

Милостивый государь мой Иван Алексеевич!

Сапожника я сыскал купить у моего приятеля Федора Александровича Воейкова с тем условием, что он отпущает к вам в Петербург и отдает сперва его на пробу. Ежели он сапожник и мастерство онаго понравится Осипу Степановичу, то тогда и купчую я совершу и пришлю к вам, а цена такая, как вам будет дать угодно. А как оной Воейков имеет свои надобности до Петербурга, то и безденежно оным служить может, ежели это вам будет угодно. А ему ваше покровительство и рука помощи нужна. Жена онаго Воейкова подавала свою просьбу на него в Правительствующий Сенат во 2-й департамент и просила, чтоб повелеть рязанскому генерал-губернатору Гудовичу оное дело разобрать. А как оной, разобрав и найдя ее, Воейковой, несправедливою на мужа жалобу, представил в тот же Правительствующий Сенат на разсмотрение, а она, Воейкова, сим решением недовольна, поехала в Петербург и намерена подать государыне письмо, то, ежели случится, то в таком случае покорнейше вас прошу не оставить его, Воейкова, противу жены его защитить и милостивыми протекциями и подать к защите и обороне вашу руку помощи противу онаго врага.

А ежели вы на оное будите согласны и сапожника прикажите прислать к вам в Петербург, то прошу вас дать мне знать, с кем его доставить, а каретника и рещика неотменно тоже приищу купить.

А я вам, батюшка Иван Алексеевич, писал в прошедшем месяце и объяснил мои надобности. Первое о графе Шереметеве[114], что он просит вас, чтоб ему пробыть до зимняго пути, ежели нужда не требует. А другое для моей просьбы письмо к Петру Дмитриевичу Еропкину и прочим по обещанию вашему. А нужда влечет вам напомнить о сих письмах потому, что ваканция скоро очистится. И по делу Чемоданова письмо[115], ибо чтоб оное назначенное число за медленностию не могло остаться ненужным, потому что хотят в общем собрании оное дело трактовать, то я вас покорнейше прошу оное письмо, ежели можно, поскоряе прислать. Я ж на прежде посланное к вам письмо ответу от вас не получил и не знаю, получили ль вы оное или нет, то и прошу по сим письмам меня уведомить. А я для вернаго доставления к вам посылаю с письмами графини Лисаветы Алексеевны[116] и остаюсь уверенным, что вы меня уведомлением своим не лишите. А все сие ожидать буду с нетерпеливостию и пребуду навсегда к вам с своим высокопочитанием.

Ваш милостиваго государя моего

покорнейший слуга Василий Чаген.

4 октября 1787 года. Москва.

Матушка и Анна Федоровна[117] вам и графу Александр Андреевичу свидетельствуют свое почтение.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 22 об.

№ 5. Копия письма Г. Бурцова А. И. Воейковой

Милостивая государыня!

Наконец удалось мне пересилить страну, противоборствовавшую вам о делах ваших; берутся быть стряпчими, но условии при том следующия: 1-е. чтоб сие так содержать тайно, чтоб никто вмешан кроме меня не был. 2-е. чтоб никто о сем не знал, ниже братец ваш[118]. 3-е. чтоб по получении письма от Г., кое мне и велено заготовить, дать чистых 6, а протчия по окончании всего. Вы мне решительно повелите о сем и, естли на то ваше соизволение будет, то я, чорное письмо написав, к вам, как прикажите, со оным явлюсь.

Пребывая в протчем

с истинным почитанием,

нижайший слуга Григорий Бурцов.

На обороте письма написано:

Милостивой государыне Александре Игнатьевне ее благородию Воейковой.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 22 об.

№ 6. Копия записки И. И. Шильта А. И. Воейковой

Ради бога поспешите, матушка Александра Игнатьевна, изготовить и прислать ваше прошение. Я с Иваном Сергеевичем говорил. Не теряйте времени, остается присудствия только два дни и, если в них не окончите, то останитесь до июня. Мы возвратим прежнюю, а новую возьмем. Только не пишите лишняго. Мой совет написать так, как я вам здесь посылаю, вывязавши из чернаго приговора.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 22 об.

№ 7. Показания, данные А. И. Воейковой в Тайной экспедиции

1789 года апреля 17 дня известная капитанша Воейкова в Тайной экспедиции спрашивана и показала:

К подаче Ея величеству известнаго прошения принудила ее самая крайность, потому что она нигде на мужа своего суда сыскать не может. Когда ж сказано ей было от генерала-прокурора: что тебе будет прибыли, ежели и суд формальной велят дать? Она ответствовала: я изобличу его в суде как в побоях и бесчещении меня, так и в прелюбодействе. На сие сказано ей было: положим, что он во всем том будет изобличен и обвинен, но какое ж, по твоему мнению, решение должно последовать? Не думаешь ли ты, что, ежели он изобличен будет в показуемых тобою пороках, то имение и детей возьмут в опеку? Она ответствовала: не знаю. Почему ей и сказано: ежели б муж твой изобличен был в бою и безчестье, также и в прелюбодействе, то бы за бой и безчестье велено было ему тебя удовольствовать денежною заплатою. Что ж касается до прелюбодеяния, то отошлют к архиерею на увещание, которой ничего ему более сделать не может, как наложить на него епитимью, и будет обоих вас скланивать к миру. Следовательно, ты и в то время не достигнешь того намерения, чтоб имения его отдали в опеку, потому что он, хотя и проматывает имение, но свое собственное. Сверх же того, ежели б на него была жалоба от отца или матери, или ближайших родственников, то тогда дети и имение могли быть взяты в опеку, но от родственников ни от кого жалобы нет, а чтоб по просьбам жон отнимать у мужей, таковых примеров никогда и нигде не было, да и быть не может, а особливо когда он о добром своем поведении имеет атестаты от дворянства. Да и слыхала ли ты, чтоб жене с мужем даван был суд в домашней между ими ссоре, как то в бою и безчестье? А ежели б они и вздумали разбираться, то не инде как в духовных делах. На сие она говорила: воля ваша и всемилостивейшей государыни, мне ни до чего дела нет, а я только того хочу, чтоб жить с мужем и с детьми вместе. В прочем мне нужды нет, хоть бы тут же жила и любовница его Несвицкая, только б я не была притесняема и лишена дневнаго пропитания. Притом же, когда спрошена была: каким образом познакомилась ты с Рубаном и сам ли он у тебя просил 12 000 ру[блей] или чрез кого другаго? На сие отвечала: я познакомилась с ним в доме брата моего надворнаго советника Поливанова[119], к которому он весьма часто ездил по случаю такому, что и брат мой имел дело у Государыни с женою[120]. И как брат мне сказывал, что это человек сильной и фаворит графа Безбородки, он де может все сие из графа сделать, то я ему тут и рекомендовалась, также и брат обо мне просил. На что он мне отозвался, что постарается помочь. С ним вместе был и находящейся при нем в банке секретарь Бурцов, которой спустя несколько дней прислал ко мне человека с представленным здесь от меня письмом, коим просит 6-ти вперед, да по окончании столько ж. Я слуге сказала, что сама с ним увижусь, почему он в вечеру ко мне и пришол, сказывая, что, ежели я дам Рубану просимую сумму, то он дело переработает. На что я ему сказала, что я таковых денег у себя не имею. После сего приехал ко мне Глебов, говоря также, чтоб я ту просимую сумму дала, то они дело переработают, причем показал мне и представленное здесь же письмо от Чагена, доказывая, что с мужней стороны просьба есть, то, ежели де ты согласишься дать ту сумму, которую Рубан просит, то мы к твоей стороне пристанем. Однакож я ему сказала, что таких денег не имею, а он между сими разговорами то письмо у меня и забыл на канапели. После сего приехали они оба, Рубан и Глебов, и стали сего письма просить, однакож я им не отдала, почему они говорили: неужели ты хочешь в донос идти об этом, вить на тебя всякой пальцом указывать станет. Но я им на сие шутошными словами сказала: однакож я оное поберегу для всякаго случая. Почему они, разсердясь на меня, и уехали.

В разсуждении ж Годеина показала: когда дворецкой кричал на нее азартным образом, то говорил сии слова: знаешь ли ты, что муж тебя велел под караулом держать, да есть еще приказание и важнее того. Из чего она и заключила, что муж писал, чтоб ее убить до смерти. Сама ж она того письма не видала, а видел де оное письмо так, как и прочие, граф Брюс и велел того дворецкаго высечь, в чем и ссылается на его сиятельство, а письма дворецкому отдал.

По листам скрепа:

К сему показанию

капитанша Александра Воейкова

руку приложила.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 33–35 об.

№ 8. Копия со справки о деле А. И. Воейковой, полученной в Правительствующем Сенате по запросу Екатерины II

По справке со взятым из Сената о капитанше Воейковой дело оказалось следующее:

Прошлаго 1787 года в феврале месяце в поданном в Правительствующий Сенат прошении она, Воейкова, прописывая тож самое, что изображено в поданном к ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ прошении, просила разбор ссоры с мужем препоручить правящему должность Рязанскаго и Тамбовскаго генерала-губернатора генералу-порутчику Гудовичу, детей же повелеть отдать ей, также все учиненные по смерти отца[121] и по разлучении ее с ним крепости и вексели уничтожить. По сему ея прошению Правительствующий Сенат того ж года марта 2-го дня определил: с вышеписаннаго капитанши Воейковой прошения списав точные копии, отослать одну к главнокомандующему в Москве генералу-аншефу Петру Дмитриевичу Еропкину, а другую к вышеупоминаемому господину генералу-порутчику Гудовичу с тем, чтоб из них господин главнокомандующий по жительству капитана Воейкова и по случаю всех тех произшествий в Москве, а господин Гудович по состоянию того Воейкова недвижимаго имения в Рязанском наместничестве, учиня между собою в чем надлежит сношение и войдя в подробное того прошения во всех частях разсмотрение, поступили по точной силе высочайшаго о губерниях Учреждения, взяв потребныя меры в разсуждении показуемых просительницею на мужа своего неистовстве, ежели все то в самом деле окажется и дети их подлинно лишены пристойнаго воспитания. А при том господину главнокомандующему в Москве предписать, чтоб он, буде подлинно московской полициймейстер Годдеин, как просительница показывает, не только даннаго ему от главнокомандовавшаго о дворецком повеления не исполнил и к побегу подал средство, но и письмо, заключающее в себе важность, самовольно тому ж дворецкому отдал, в таковом преступлении им должности приказал, где надлежит, изследовать и поступить по законам.

На сие генерал-аншеф Еропкин в апреле месяце того ж года Сенату рапортом донес: как она, Воейкова, в поданном в Сенат прошении изъявила на него подозрение, то по сему самому он ни в разсмотрение того дела, ни в сношение с господином Гудовичем входить не может, а предоставил все то московскому губернскому правлению. Между тем, она, Воейкова, подала в Сенат вторичное прошение, в коем, прописывая вкратце тож, что и в прежнем, просила сверх того мимо главнокомандующаго в Москве и всех московских присутственных мест препоручить разсмотрение того дела одному господину Гудовичу, также вексели и купчия уничтожить и для провождения в Рязань дать воинскую команду.

По вышеписанному репорту и ея прошению Сенат того ж года маия 27 дня определил: повеленное прежним из Сената указом разсмотрение возложить на одного господина Гудовича, предоставя московскому губернскому правлению по содержанию прежде посланнаго из Сената указа одно токмо изследование о поступке московскаго полициймейстера Годдеина, а потому показаннаго Воейкова, в Москве сыскав, велеть ему немедленно явиться к господину Гудовичу; уничтожение крепостей и векселей предоставить также на разсмотрение господина Гудовича, а о даче двух солдат для провождения ее на ея коште послать указ в Военную коллегию.

Присланными ж господин Гудович репортами Сенату доносил: 1-м что по явке к нему означенной Воейковой с мужем сколько ни старался он примирить советами и увещаниями, почерпнутыми из высочайших учреждений, однакож они полюбовно прекратить ссору свою не могли. А дабы, однакож, прекратить оную без продолжения времени и как можно облегчить их судьб, то отослал их в совестной суд. Муж на сие согласился, а она нет. И когда предложено ей было по порядку подписать желание или нежелание разбираться в совестном суде, то она вместо таковой подписки написала целую страницу, наполняя оную ругательными противу мужа выражениями. Причем пишет, что по представлении Воейковым детей нашел их благопристойно одетыми и на спрос, у кого они хотят жить, у отца или матери, они ответствовали: у отца, и что они им довольны. И что также по обыску у дворян он ни в каких пороках не обвинен. 2-м жалуясь на нее, Воейкову, что она прислала к нему письмо, наполненное разными укоризнами, и оправдывая себя против оных, просил, не угодно ли будет Правительствующему Сенату перевести сие дело и велеть оное кончить, в котором-либо присутственном месте в Москве, где все обстоятельства сего дела произходили. Взыскание ж за неприличные ея и недоказательныя укоризны, сделанныя не так гражданину, но как начальнику, предоставляет на благоусмотрение Правительствующаго Сената.

После сего означенной капитан Воейков в поданном в Правительствующий Сенат прошлаго 1788 года в генваре месяце прошении, оправдывая себя против жалоб жены своей и описывая ее против себя [На полях примечание: Злоба ж ее взяла свое начало от того, что по смерти отца ево просила она ево, чтоб он укрепил за нее 500 душ крестьян, но он сего не зделал, говоря: у нас есть дети и что сие делать нет никакой нужды] злобу и ненависть, просил те яко несправедливыя жалобы ее оставить, и его по слабости здоровья из Москвы, где он пользуется у публичнаго машиниста на електризованной машине[122], никуда не отлучать, так как и для удобнейшаго воспитания детей. При котором прошении приложил как копию с [На полях примечание: Оное письмо следующаго содержания: Наташинка и Аннушка, мои любезныя. Мать ваша бешеная, сумазбродная. Наташинка, где увидит, нос сорвать, бить, мучить и мадам бить. Сожгите письмо.] письма тещи своей, а ея матери, писанное к дочерям ево, где она порицает жену ево весьма жестокими словами, так и данное ему от московскаго дворянства, генералитета и штабов одобрение, что он поведения хорошаго и благородных поступков. А означенная Воейкова тож в поданном в Сенат того ж месяца и числа прошении, жалуясь на несправедливой господина Гудовича разбор ее с мужем ссоры в разсуждении того, что он не отослал мужа ее в уголовную палату, а приказал им разбираться в совестном суде, также на учиненное ей якобы явное от него притеснение, просила разсмотрение сего дела препоручить казанскому генералу-губернатору князю Мещерскому, прося паки детей отдать ей и вексели и крепости уничтожить. В разсуждении сего вышеписаннаго Сенат февраля 10-го сего года определил: 1-е. Господину Гудовичу предписать, чтоб препорученное ему от Сената разсмотрение того дела оставил и капитану Воейкову с детьми позволил возвратиться в Москву по-прежнему или жить в деревнях ево, где он разсудит. Что ж касается до удовольствования ево, господина Гудовича, с нанесенных ему ею, Воейковою, огорчениях и укоризнах, о том Сенат предоставляет себе учинить разсмотрение тогда, когда письмо ее доставлено будет в Сенат. 2-е. Означенной капитанше Воейковой по бытности ее здесь объявить: ежели она делает отыскивать на муже своем удовольствия в притеснениях и в лишении права учавствовать в его имении, равно и в воспитании детей, то может просить о разобрании их в Москве в совестном суде, как потому что муж ее и она имеют в Москве свои домы и все между ими распри произошли во время жительства их в Москве. Затем, в показуемом ею на мужа ее прелюбодеянии и прочем неистовстве, яко о нарушающем супружество обстоятельстве, зависит от разсмотрения духовнаго суда, о чем, буде желает, может просить и доказывать, где надлежит. 3-е. В разсуждении Годдеина от Московскаго губернскаго правления изтребовать ответ, для чего поныне о производстве того следствия не донесено.

На сие Московское губернское правление ныне Сенату доносит, что Годдеин вследствие указа Правительствующаго Сената в объяснении своем пишет, что по жалобе ее, Воейковой, у бывшаго главнокомандующаго взят был мужа ее дворецкой в съезжей двор и отобраны были у него все господские бумаги, кои представлены его сиятельству графу Брюсу. Но такого письма у того дворецкаго, чтоб ее убить до смерти, не найдено, почему его сиятельство ему, Годдеину, словесно приказал того человека отпустить и съездить к ней, Воейковой, в дом с тем, чтоб приказать людям, дабы они были в должном повиновении и почтении, несмотря на ссору господ своих. Что он, Годдеин, и исполнил, только без нее, а при бывшей тогда у ней мадаме и ее дочерях. А поводу к побегу дворецкому не подавал, да и подавать было не для чего. Бумаги все отданы тогда ж дворецкому по приказанию его сиятельства графа Брюса.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 36–41 об.

№ 9. Копия приказа генерал-прокурора Сената кн. А. А. Вяземского

1789 года апреля 17 дня тайной действительной советник генерал-прокурор князь Вяземской во исполнение высочайшаго Ея императорскаго величества соизволения о присланной к нему от дежурнаго Ея императорскаго величества генерала-адъютанта капитанше Воейковой по поданным от нее Ея императорскому величеству двум письмам и произшедшему от нее у него, генерала-прокурора, в Тайной экспедиции показания <…>[123] ПРИКАЗАЛ: учинить следующее 1-е. Как из вышеписанных ее прошений довольно видно, что она присвояет себе власть не женину, но матернюю, ибо она просит, чтоб отдать мужа ее и имение его собственное в опеку, так как и детей от него отобрать, что противно не только общим правилам в жительствующих, но и божеским церковным преданиям. А из сего другаго заключить неможно, как что она о сем просит для того единственно, чтоб пользоваться мужним имением, а не из любви к нему и детям, что доказывают ее поступки, потому что она от мужа уехала сюда. 2-е. Нельзя больше злоречить человека, как она мужа своего бывшими его пороками поносила, которые ему по человеколюбию Ея императорскаго величества всемилостивейшими указами прощены, а она сию милость присваивает себе, будто б она выплакала, чего б всякому добронравному, не только жене, но и постороннему о таких пороках, кои уже всемилостивейше прощены от Ея императорскаго величества, напоминать, а тем самым раздражать мужа своего отнюдь было не должно. 3-е. Просит она, чтоб все вексели и крепости, кои муж делал по разлуке с нею, уничтожить, чего ни в каких законах нет, чтоб муж в своем имении без жены не имел власти. А по сему и сию ее просьбу, как она противна законам, отставить. 4-е. Хотя она мужа своего в развращенной жизни и порицает, но по атестатом, данным от рязанскаго и московскаго дворянства, в распутной жизни нимало не уличен, а выходит совсем тому противное, то и по сему другаго заключения сделать неможно, как что она по дурному своему нраву так его безчестит, как то доказывает писанное письмо от матери ее к ея дочерям, которое ея извещение также по справедливости не заслуживает внимания. 5-е. Хотя она на Гудовича и делает нарекание, что он не дал ей формальнаго суда, а послал ее в совестной суд неправильно, но как по существу дела сего довольно видно, что господин Гудович в совестной суд ее просьбу препроводил на основании высочайших Ея императорскаго величества светейших правил, данных совестному суду. Она, однакож, хотя оной суд основан на правилах добрыя совести и человеколюбия, от онаго отреклась по дурному знатно сердца ее разположению и по злобе на мужа, ибо кажется никакое благое средство к обращению ее есть недостаточно. Следовательно, сие ея нарекание на господина Гудовича произошло не только не дельно, но, по справедливости сказать, и дерзко, почему и оное оставить без уважения. 6-е. Сенат, как по взятому делу значит, определение свое сделал правильно, на основании законов и не в отмену перваго своего определения, ибо первым определением по прошению ее велел сие дело разсмотреть на основании законов, не имея у себя в виду ничего противуречащаго прошению ее. А как получил репорт от господина Гудовича и прошение от мужа ее с приложением атестата, где вышли совсем новыя обстоятельствы, противныя прошению ея, то наконец и определил на основании высочайшаго Учреждения разобраться ей в московском совестном суде. Что ж касается до нарушения брака, то определил ей на основании ж законов просить в духовном суде. Но она однакож о сем никогда не просила. А по сему она, Воейкова, держась самой истинны, в неправильном нарекании Сената, также и господина Гудовича, осталась виновна. 7-е. Приносила она, Воейкова, жалобу на секретарей Ея императорскаго величества, что они подаваемых на имя Ея императорскаго величества прошений от нее не принимали. По разсмотрении ж ее писем ныне оказалось, что оных принять они не могли, потому что в них написаны бранные и ругательные слова и именно о княгине Несвицкой и о муже ее, каковых прошений принимать, да и писать законами запрещено. А по сему и сия ее жалоба есть не дельная. 8-е. Приложила она с писем княгини Несвицкой от брата к полковнику Глебову и от секретаря Бурцова копии. А при показании своем объявила и подлинные генералу-прокурору, по коим она подозревала, что Сенат решение не в ее пользу сделал по происку мужа ее и княгини Несвицкой и что она не согласилась по тому Бурцова письму дать Рубану требуемых денег. Но как существо самаго дела показало, что Сенат ни по чьему наставлению, а держась правил, законом установленных, решение свое зделал, что не отдал мужа ее и имения его в опеку по деланию ее, чего и сделать было невозможно, ибо отдавать повелено в опеку распутную жизнь имеющих по извещению отца, матери, или ближайших родственников, или б же кто бы примечен от правительства или от наместника. Но сего ни от кого, кроме ее, на мужа извещения не выходило. А по сему и оное показуемое ею подозрение, яко недельное, оставить без внимания. Что ж она в подозрение поставляла продажу сапожника мужем ее, то и сие также принять недостойно в уважение, ибо всякой в своем имении власть имеет продать, дать и передать. А потому по самой истинне нельзя сказать, чтоб она была кем-либо по делам ея прошением притесняема, а только изнуряла себя своим своенравием. Что ж она подозревала Годдеина о поноровке дворецкому мужа ее, то сие само по себе недельным оказалось, первое, потому что она того письма сама не видала, да и никто ей о намерении мужем ее убить до смерти не сказывал, а вывела она сие подозрение сама собою. К тому ж чтоб граф Брюс приказал собою без судебнаго места высечь того дворецкаго, то сие вероятия не достойно, потому что граф Брюс по словам высочайшаго ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА Учреждения без суда никого наказывать власти не имел. И наконец 9-е, в разсуждении всего вышеписаннаго, а паче за дерзостную подачу описанных неправильных своих ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ прозьб, что многими законами строжайше запрещено, по установленным законам достойна тяжкого осуждения, но, поелику сие от нее произошло как от жены более своенравной и не сведущей правил добронравия и скромности, пристойной полу ее между сожительствующими, то от положеннаго законами осуждения из единаго милосердия ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА ее освободить. А дабы однакож впредь от нее напрасных нареканий не произходило, да и ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА таковыми не дельными прошениями утруждать не осмеливалась, то велеть ей жить в Рязане, не въезжая в обе столицы ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА никогда. На содержание ж ее велеть мужу ее давать в год по 500 рублей, кои он по доброй своей воле у генерала-порутчика Гудовича давать обязывался. И оныя деньги оной Воейковой взносить имеет всякой год в приказ общественнаго тамошняго призрения, откудова ей оных доставить[124]. При всех описанных в сем определении, а паче открывшихся по делу неспокойных или, прямо сказать, своенравных ее, Воейковой, расположений не достойна она сожаления, но, поелику она в показании своем, как бы раскаиваясь о своих деяниях, говорила, что она ничего более не просит и не желает, как чтоб жить с мужем и с детьми вместе, то в разсуждении сего ея признания, а, может быть, что она и сама чувствует свое заблуждение в причиненной мужу обиде и в раздражении его, то, снизходя слабости ея, а паче, держась правил человеколюбия ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА, можно ей предоставить свободу в том, чтоб она изыскала согласное с божескими положениями средство к совершенному примирению с мужем ее, а притом господину Еропкину дать приметить, чтоб и он со своей стороны, как благонамеренной человек, и будучи родственник Воейкову, по доброму сердца его расположению и благоразумию употребил также удобовозможныя средства внушить и мужу ее, чтоб он, воззрев на детей своих, и к успокоению всего своего семейства, исполнить приближился оное слово Божие: и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим. Да и самому ему дать почувствовать, сколь нужны жизнь безпорочная в сей маловременной жизни, кольми паче в будущей. И о всем оном генералу-прокурору, куда следует, отписать.

Подлинный подписал

князь А. Вяземской[125].

Приписка на полях:

На подлинном собственною ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою написано тако: Быть по сему.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 45–49.

№ 10. Объявление А. И. Воейковой приговора

1789-го апреля 24 дня. Конфирмованной ЕЯ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ приговор во всей его силе капитанше Воейковой объявлен, причем ей наистрожайше подверждено: первое, чтоб она впредь до указу не въезжала в обе столицы ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА; второе, чтоб не осмеливалась утруждать ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА своими прошениями, и, наконец, чтобы жила в Рязани спокойно.

К сему объявлению

капитанша Александра Воейкова

руку приложила и во исполнение сего подписуюсь[126].

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 50.

№ 11. Черновик письма А. А. Вяземского П. Д. Еропкину

М[илостивый] Г[осударь] мой Петр Дмитриевич!

Отставного капитана Воейкова жена Александра Воейкова утруждала прошениями Ея и[мператорское] в[еличество], но по разсмотрении тех Ея и[мператорским] в[еличество]м оказались оныя не дельными, а сверх того писала в них нарекании несправедливыя на Сенат и на генерала-пор[утчика] Гудовича, где также описывала порочную жизнь мужа своего помянутого Воейкова. Но, как Сенат и господин Гудович представили ей с мужем разобраться совестным судом и в духовном суде, но она от того отреклась, а по сему и обнаружила свою своенравность. И, хотя за утруждение подачею не дельных прошений, что многими законами под тяжкими штрафами строжайше запрещено, а не меньше за неправильное нарекание Сената и господина Гудовича по установленным законам достойна она, Воейкова, тяжкому осуждению, но поелику сие от нее произошло как от жены более своенравной и не сведующей правил добронравия и скромности, пристойной полу ее о жительствующими, то от положенного законами осуждения по единаго Ея и[мператорского] в[еличества] милосердию она избавлена. А дабы однако же впредь от нее напрасных нареканий не происходило, да и Ея и[мператорское] в[еличество] таковыми прошениями утруждать не осмеливалась, повелено ей жить в Рязане, не въезжая в обе столицы Ея и[мператорского] в[еличества] никогда (куда от меня уже отправлена). На содержание ж ей велеть мужу ее давать в год по 500 ру[блей], кои он у господина Гудовича давать обязывался. Оныя ж деньги муж ее имеет взносить всякой год в Рязане в приказ общественного призрения, откудова ей оные и доставлять. Но сверх сего Ея и[мператорское] в[еличество] по правилам своего человеколюбия соизволила предоставить ей, Воейковой, свободу в том, чтоб она изыскала средство, согласное с божескими положениями, к совершенному примирению с мужем ея. Вашему же Вы[сокопревосходительст]ву Ея и[мператорское] в[еличество] всемилостивейше повелела дать приметить, чтоб вы с своей стороны, как благонамеренной человек и будучи родственником Воейкову, по добраго сердца вашего расположению и благоразумию употребили также удобовозможныя средства внушить и мужу ея, чтоб он, возрев на детей своих и к успокоению своего семейства исполнить при[бли]жился оное слово Божие: и остави нам долги наши, яко же мы оставляем должникам нашим, да и самому ему дать почувствовать, коль нужна жизнь безпорочная в сей маловремянной жизни, кольми паче в будущей. Я имею честь о всем высочайшем Ея и[мператорского] в[еличества] соизволении сим вашему высокопревосходительству для должнаго исполнения сообщить, пребывая с искренним и совершенным почтением

В[ашего] высок[опревосходительства]

покорный слуга к[нязь] Ал. Вяземской.

24 апреля 1789 года.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 51–52.

№ 12. Черновик письма А. А. Вяземского П. Д. Еропкину

Милостивый государь мой Петр Дмитриевич!

Особым письмом писал я к вашему превосходительству как об[127] отправлении капитанши Воейковой в Рязань, так и о том, что муж ее давать ей[128] в год по 500 ру[блей], но как она, будучи здесь[129], дошла до такого состояния, что даже и пропитания не имеет, следовательно, она на первой случай в Рязани[130] <должна терпеть не только нужду>[131]

Апреля 1789 года.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 54.

№ 13. Письмо П. Д. Еропкина А. А. Вяземскому

Секретно

Милостивый государь мой князь Александр Алексеевич!

По силе высочайшаго ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА соизволении о капитанше Воейковой заключения, изображенных в почтенном письме вашего Сиятельства от 24 апреля мною вчерашний день полученном, приказал я московскому обер-полицмейстеру о недопущении помянутой Воейковой приезжать в сию столицу, а мужу ее, в свойстве с племянником моим князем Гаврилом Петровичем Гагариным находящемуся, не оставлю внушать к исполнению всего от вашего Сиятельства мне изъесненнаго. И какой успех в сем последнем обстоятельстве происходить будет, о том не премину уведомить вас, милостивый государь мой. Пребывая в протчем с истинным и непременным почтением моим Вашего Сиятельства покорнейший слуга Петр Еропкин.

30 апреля 1789. Из Москвы.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 55.

№ 14. Письмо П. Д. Еропкина А. А. Вяземскому

Милостивый государь мой князь Александр Алексеевич!

По содержанию почтеннаго письма вашего Сиятельства не оставлю я убеждать капитана Воейкова к отсылке в Рязань денег для содержания жены ево. Пребывая в протчем с совершенным почтением моим Вашего Сиятельства покорнейший слуга Петр Еропкин.

Апреля 30 дня 1789-го года. Москва.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 56.

№ 15. Письмо П. Д. Еропкина А. А. Вяземскому

Секретное.

Милостивый государь мой

князь Александр Алексеевич!

Во исполнение высочайшаго ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА соизволения, объявленнаго мне вашим сиятельством, старался я преклонять капитана Воейкова к примирению и общежитию с ево женою.

На сие отозвался он мне, что противу ея никакой злобы, ненависти и мщения в душе своей не имеет и все клеветы, поношения и досады, которые она ему зделала, прощает ей от чистова своего сердца, но на житье с нею согласиться не может, потому 1-е, что он уже третий год одержим параличною болезнию, которая требует пребывания его в Москве по лутчей удобности в лечении; 2-е. в сожитии с нею по ее нраву и малой к нему любви не надеется он иметь того спокойствия духа, которое теперь ему паче всего нужно и 3-е. по имению при себе пятерых малолетных детей, из коих одна уже невеста, воспитание и учение их требует также ево здесь с ними пребывания. А по всем сим обстоятельствам и просит дозволить ему остатки своей жизни препроводить в том одиначестве, в котором он несравненно спокойнее, нежели был в сожитии с нею 20-ть лет. Относительно же до денег на содержание ее потребных, как обязывался он давать ей по 500 рублей, когда его превосходительство Иван Васильевич Гудович предлагал ему и ей способы к примирению, то и ныне, не отступая от того, расположен давать ей ту сумму, так что теперь отправляет к ней в рязанской приказ общественного призрения 250 рублей, а в будущем сентябре месяце толикое же число остальных отправит, и потом по 500 рублей обязывается вносить каждогодно в генваре месяце за год в период. Сверх того обещает давать ей хлебнаго запасу, то, что уделить может из-за содержания собственнаго своего дому, соединяя при том и сие, что, поелику он за большою своею дочерью недавно дал по рядной приданаго на 27 000 рублей, да и еще по тяжебному делу должен иску платить более 20 000 рублей, то и считает он себя столько разстроенным, что не в состоянии давать жене своей более 500 руб.

Я о всем вышеозначенном сообща вам, милостивый государь мой, покорно прошу о всеподданнейшем того ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ донесении. Пребывая в протчем с истинным и непременным почтением моим, вашего сиятельства покорнейший слуга Петр Еропкин.

Маия 7 дня 1789 года. Москва.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 57.

№ 16. Приказ А. А. Вяземского курьеру Д. Горину

От действительнаго тайнаго советника, генерал-прокурора

и кавалера сенатских рот куриеру Даниле Горину Приказ.

Во исполнение высочайшаго ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА соизволения отправляешься ты в город Рязань для произвождения к тамошнему правителю господину действительному статскому советнику и кавалеру Александр Михайловичу Кологривову посланной женщины, чего ради и поступать по нижеследующему. 1-е. На данные тебе из Тайной экспедиции деньги по случаю болезни помянутой женщины, которую на почтовых подводах вести невозможно, нанять четыре лошади до Рязани и потом ехать с оною прямо в означенной город без замедления, не останавливаясь нигде праздно. 2-е. Будучи в пути, никаких огорчений ей не оказывать, а паче ни о чем ее дерзастно не спрашивать, но наблюдать токмо того, дабы она кроме повеленнаго места никуда не заезжала для продолжения времяни. По приезде же в Рязань адресованной к его превосходительству Александр Михайловичу, конверт вруча, представить и оную женщину и, изтребовав о всем оном ко мне ответ, следовать обратно в Санкт-Петербург на почтовых двух подводах, платя за оные из выданных тебе из экспедиции прогонных денег. Будучи ж в пути, обид и притеснений никому ни под каким видом не чинить и излишних подвод и без платежа прогонов отнюдь не брать под опасением за неисполнение всего тебе предписаннаго по силе воинских регул суждения.

Князь А. Вяземской.

Апреля 1789 года.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 61–61 об.

№ 17. Подорожная курьера Д. Горина[132]

По указу Ея величества Государыни императрицы Екатерины Алексеевны самодержицы всероссийской и протчая, и протчая, и протчая от Санкт-Петербурга до Рязани и обратно сенатскому курьеру Даниле Горину давать по две почтовых лошадей за указные прогоны. Санкт-Петербург апреля 28 дня 1789 года.

ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА

всемилостивейшей Государыни моей

генерал-порутчик, санкт-петербургский губернатор

и ордена Святаго равноапостольного князя Владимира

большаго креста второй степени кавалер

Петр Коновницын.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 62.

№ 18. Письмо А. М. Кологривова А. А. Вяземскому

Милостивый государь князь Александр Алексеевич!

Его превосходительство Господин Генерал-порутчик и кавалер Иван Васильевич Гудович по имянному ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА повелению, отправясь в Армию[133], препоручил мне до возвращения Его управление Рязанскаго наместничества. Вступив по тому в должность на основании высочайшаго Учреждения, долгом поставляю донести о том вашему сиятельству, прося прилежно о продолжении вашего ко мне благоволения и милости, коим препоручая себя честь имею быть с истинным высокопочитанием и совершенною преданностию вашего сиятельства милостивого государя всепокорнейшей слуга Александр Кологривов.

18 маия 1789 года Рязань.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 59–59 об.

Ф. С. Рокотов. Портрет Екатерины II. 1763 г. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Profile_portrait_of_Catherine_II_by_Fedor_Rokotov_(1763,_Tretyakov_gallery).jpg

Неизвестный художник. Князь Гавриил Петрович Гагарин. 1790-е годы. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Gavriil_Petrovich_Gagarin1.png?uselang=ru

Д. Г. Левицкий. Портрет графа Якова Александровича Брюса. Вторая половина 1780-х – начало 1790-х годов. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Gavriil_Petrovich_Gagarin1.png?uselang=ru

В. Л. Боровиковский. Светлейший князь Петр Васильевич Лопухин. 1801 г. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Prince_Pierre_Vassiliewitch_Lopoukhine.jpeg

Обер-офицер Лейб-гвардии Конного полка. Источник: Рисунки к истории лейб-гвардии Конного полка: форма одежды лейб-гвардии Конного полка. 1731–1848. СПб., 1859

Герб рода Поливановых. Источник: https://wikirtishchevo.shoutwiki.com/wiki/Файл:Герб_Поливановых.png

Герб рода Чагиных. Источник: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/a/a5/POL_COA_Kazanowicz.svg

Л. А. Серяков. Александр Федорович Воейков. Гравюра. 1881 г. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Voeikov_Alexandr_Fedorovich.jpg

И.-Б. Лампи. Портрет князя Александра Андреевича Безбородко. 1784 г. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:A.A.Bezborodko_by_Lampi_(1794,_Hermitage).jpg

В. Эриксен. Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Между 1770 и 1783 гг. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Orlov-Chesmenskiy.jpg

Д. Г. Левицкий. Портрет Александра Васильевича Храповицкого. 1781 г. Источник: https://ru.m.wikipedia.org/wiki/Файл:Hrapovitsky_A.V.jpg

И. П. Аргунов (?). Портрет графа Михаила Сергеевича Шереметева. 1791 г. Источник: https://en.wikipedia.org/wiki/File:Portrait_of_Count_M.S._Sheremetev.jpg

Неизвестный художник. Степан Иванович Шешковский. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:RusPortraits_v2-091_Stephane_Ivanowitch_Chechkowsky.jpg

В. Л. Боровиковский. Император Павел I. 1800 г. Источник: https://ru.m.wikipedia.org/wiki/Файл:Emperor_Paul_I_of_Russia.png

А. Ритт. Князь Алексей Борисович Куракин. Миниатюра. Между 1793 и 1796 гг. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Alexey_Boris._Kurakin_by_A.C.Ritt.jpg

Неизвестный фотограф. Александр Иванович Воейков. До 1916 г. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Alexander_Voeikov.jpg

№ 19. Письмо А. М. Кологривова А. А. Вяземскому

Милостивый государь князь Александр Алексеевич,

во исполнение предписания вашего сиятельства с изображением высочайшаго ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА повеления о содержании в городе Рязани рязанскаго помещика капитана Воейкова жены Александры Воейковой без выезду никогда в обе столицы я, по привозе ея с нарочным курьером, препоручил принять правящему городническую должность маиору Чоглокову[134], дав о Воейковой предписание к непременному исполнению высочайшаго ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА повеления. О взносе же денег на содержание ея известил ея мужа посредством уезднаго предводителя. Касательно ж приема тех денег и выдаче Воейковой сообщил рязанскому приказу общественного призрения. О чем донеся вашему сиятельству и возвращая нарочнаго сенатских рот курьера, с истинным почитанием и совершенною преданностию честь имею быть, милостивый государь, вашего сиятельства всепокорнейший слуга Александр Кологривов.

Маия 18 дня 1789 года. Рязань.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 60–60 об.

№ 20. Письмо А. И. Воейковой С. И. Шешковскому

Милостивый государь Степан Иванович,

Приношу всенижайшую благодарность мою за все ВАШЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА ка мне, несчасной, атеческия милости, которыя на всю жизнь мою мне останутся запечатленными мною к вам преданностию моею, да и всевышней не оставит вам и детем вашим без награждения за оказанную вашу ка мне милость в безвинном моем страдании, ибо никакая добродетель без воздаяния божескаго и милосердия не остается.

Будучи же учасницею вашей милости, той, которая, как пластырь к болячке, получала я себе отрадою посещением вашего превосходительства в погибели моей, а потому и теперь вся моя надежда на милость и на покровительство только вашего великодушия остается. Как я знаю, сколь велика вера ваша к богу возгарает, то по вере вашей не могу сумневаться и в том, чтоб я не удостоилася от вас получить себе милости вашей к помилованию моему и чтоб вы меня оставили навсегда в теперешнем горькостраждущем состоянии и не подали б мне руку помощи вашей к спасению жизни и всего состояния моего ко избавлению от бедствия моего, чтоб быть мне долго в Резане, где, естли остануся навсегда, тогда до такой от[чая]нности дойду, что безвременно прекрачу печалью жизнь свою! Не достанет сил моих перенесть сего для меня определения, когда я стала сверх всех прежних моих несчастий, лишилася и последней отрады и вольность мою потеряла. Сжальтеся, милостивый государь, над душею моею, чтоб она вечно от отегощения сей судьбы моей не погибла. Везде бы лутче согласилася жить и сноснея почла бы состояние свое, нежели в Резани, как я тамо в разсуждении нашего имения, а паче что и брат мой был тамо губернатором[135], имела со всеми равное знакомство, то как теперь я могу себя показывать, зделавшись столь несчастною и наказанною как бы сущая преступница, да и во время еще то, когда у нас ЦАРСТВУЕТ столь добродетельная ИМПЕРАТРИЦА, при которой и самыя злодеи облехчены от наказания против прежних времян. И при всем том, сколько я люблю и почитаю совершенно всевышняго творца моего и бога, а по нем и МИЛОСЕРДНУЮ МОНАРХИНЮ мою со всяким благоговением и страхом таким, как должно верноподданной, утруждала же ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО прозьбою моею от сущей крайности моей, как и бог, и государь всем защитник и оборона, да и по установленным освященнейшим узаконениям, коими дозволено просить всем верноподданным по силе данной ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВОМ инструкции в 1763-м году июля 25 дня и по указу 1722 года апреля 17 дня, где сказано именно об том, буде кто нигде суда законнаго себе не сыщет, просить самаго ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО. ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР ПЕТР ВЕЛИКИЙ до<…>[136] соизволил. При том же и вела я себя такими правилами, что никогда ни в каких пороках не бывала, ни я непотребнаго деяния, ни я пьяница, ни я матовка или развращенная, ничему оному не пристрастна, кроме того что отличное вышло от людей несчастие <…>[137] которое отяготило судьбу мою без вины моей по власти божескаго ко мне наказания. Видно, какой-нибудь грех мой помянулся пред ним, всевышним творцом моим. Ему так стало угодно, чтоб я под старость лет, доживя до сорока лет, сделалась сверх чаяния моего столь несчасливою и погибшею, что жизнь моя теперь ненадобна мне стала и ни на что и не для чего мне стало жить уже в свете и беречь здоровья своего, когда мое бедствие выше сил терпеливости моей превзошло и нет надежды уже никакой ко избавлению мне от него. Естли только вы меня в такой крайности забудите теперь и оставите без помощи вашей, то недолго жизнь моя в Резане продолжится. Изволите тогда услышеть точно так, как я вам доношу. А потому и осмеливаюся вас утруждать о помиловании вашем ко мне, чтоб я не только здесь, но в будущем веке душею бы не погибла. А как есть вы сущей христианин, спасите меня от сей гибели покровительством вашим из долгу христианскаго и по человеколюбию, упросите ВСЕМИЛОСТИВЕЙШУЮ ГОСУДАРЫНЮ мою по Ея ВЫСОЧАЙШЕ ОСВЯЩЕННЕЙШИМ словам, изрещенным в наказе проекта новаго уложения, что лутче десять винных простить, нежели одного невиннаго наказать[138]. По крайней мере хотя бы я жила обще с родственниками моими в Москве, с родными братьями и сестрами моими, а паче з дочерью замужнею и з зятем, хотя бы они меня в такой напасти и болезнях призрили. А в Резане я совсем чужда, ни роду, ни племени никакого не имею к отраде и к призрению себе, а от посторонних какую я могу получить отраду и призрение, окроме посмеяния несчастиям моим, и кому я нужна тамо, когда я не только людем посторонним, но и сама себе в сущую стала тягость и жизнь свою возненавидела только, что свет глазам моим не мил, и я, живая, почитаю себя почти мертвою, когда всего благополучия моего лишилася. Только что земля теперь не разверзлася еще и не пожрала меня, а протчее все мое бедствие со мною совершилося и судьба моя наказала меня больше смерти моей. Охотно ея желаю ко облехчению бед таких, в каковых и самой кроткой мужескаго пола человек пришел в отчаяние и жизнь бы свою возненавидеть мог, кольми паче женщина претерпевает такия гонении и беды, одна другой больше умножается.

Помилуй, милостивый государь, не презрите прошения моего, сжальтеся вы надо мною, удостойте меня прославлять ваши добродетели до гроба жизни моей с малолетными детьми моими, приложите ваше милостивое старание, как наивозможно поскарея, батюшка, облегчить судьбу мою тем самым, чтоб испросить мне несчастнейшей ВЫСОЧАЙШУЮ милость ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА, когда получен будит от Петра Дмитриевича о примирении меня с мужем моим из Москвы ответ, чтобы избавилася я от Резани, а жить бы могла в Москве, где свои у меня дом и деревнишка подмосковная, да и вся родня моя тамо пребывают. В Резане же ни родни, ни дому, ни деревни не имею. Умилосердися, отец мой родной, помилуй меня в такой несносной напасти моей, чтоб я безвремянно не уморила сама себя, за что от самой глубины сердца моего буду просить повсечасно всевышняго бога моего, чтоб он продлил леты ваши во всяком благополучии и ниспослал вам и детем, и внучатом вашим милости. Сколько вы мне ея доставить можите покровительством вашей справедливости и добродетели ко избавлению моему не только от здешней, но и от предбудущей муки, чтоб сама себе от горести такой не зделалася бы убийцею. Вы по боге дадите мне еще жизнь мою на то самое, чтоб я упросила у всевышняго творца прощение грехов моих, коими столь много видно раздражила безмерное его милосердие и подвигнула пра[вед]-ное гнев его к наказанию моему выше терпеливости моей. Окончав сие письмо, пребываю, честь имею с почитанием моим к вам и ко всей вашей фамилии, милостивый государь, вашего превосходительства всенижайшая услужница Александра Воейкова[139].

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 65–66.

№ 21. Письмо А. И. Воейковой А. А. Вяземскому

Сиятельнейший князь, милостивый государь

князь Александр Алексеевич,

Знаю я, что вашему сиятельству извесно по ВЫСОЧАЙШЕМУ ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕЙ ГОСУДАРЫНИ повеление послано главнокомандующему в Москве Петру Дмитриевичу Еропкину примирить меня с мужем моим Федором Александровичем Воейковым, употребя к тому увещевании убедительнейшия к возбуждению совести и страха божия, заглушенных в жизни разпутной и беззаконной, но его высокопревосходительство столь тщательно изволил в сем ВЫСОЧАЙШЕ вверенном ему деле поступить, что не зчел за нужное не токмо собственно увещать мужа моего и показать каковое старание и преклонить его к примирению, а все поручение выполнил чрез посланнаго адъютанта своего с вопросом, не хочет ли он со мною помириться. Ежели не хочит, то бы дал ему отзыв, которой от него отнесется вашему сиятельству. И таким образом тщетно осталась, милостивый государь, надежда моего намерения и воля ВСЕАВГУСТЕЙШЕЙ МОНАРХИНИ НАШЕЯ чрез противодействии племянника Петра Дмитриевича князя Гагарина, которой навсегда покровительствовал мужу моему, чтобы вечно мне оставаться в несчасном сему положении, а кнегине Несвицкой, обольстившей мужа моего, и без омрачения страстию имевшаго слабой разсудок к погибели жизни ево, и уверяя ево благоденствиями своими, которое поставляют главнейшее в том, чтобы меня утеснять и поражать самыми чувствительнейшими для меня ударами и лишать последняго пропитания. Они, обрадовавшись, что я содержусь под караулом и в запрещении въезжать в Москву, намерены отнять дом мой и стремятся довести детей моих до совершенной погибели. Уже большая дочь моя в вечное несчастие погружена, выданная в замужество по повелению княгини Несвицкой за человека распутнаго и непорядочнаго поведения – Михаила Алексеевича Дурново, коего деяния не идут, как и побег из полку, известен мужу моему и дурное ево поведение. Еще не выдавши дочь мою, умножил печаль к печале ввергнуть более в горесное состояние в участи своей и детей своих, а тем доведя до отчаяния меня ускорить смерти моей. Они, их спомошники, приобретенныя х погибели, не спрашивая уже во ответе, считая меня заключенной и как бы на произвол отданную убивства их, которое естли не насильственное, то конечно политическое со мною произвесть несчастие, как уже и возпоследовало.

В таковых горесных утеснениях и плачевном положении х кому осталось и прибегнуть. Одной только свободы не лишена в темнице моей, что прибегать могу с воплем слезным к всеобщему избавителю богу. При всей невинности моей я страдаю, утеснена, лишена вольности и чужда всякаго пособия. Ваше сиятельство, милостивый государь, сколь много несчасных, одолженных вами спасением своим, сколько же безчасныя, невинныя, избавленныя великодушным вашего сиятельства покровительством и защищением, когда в душе вашей влиянна любовь к отечеству, то не может быть, чтобы не было также сострадания к человечеству, к несчасным, подавленным силою невинно. Подайте восторжествовать невинносте и правде. Вы, милостивый государь, блюститель правосудия, вам извесна правота моя. Теперь возвещаю, что я довольно утеснена и приведена во отчаяние, что желала б смерти. Нет более возможности сносить моего несчастия и явнаго против ВЫСОЧАЙШАГО повеления мне притеснения. А к вашему сиятельству прибегаю в лице бога избавителя моего и в лице всеблагоусерднейшей матери, поелику воззывать уже мне способы от людей, возненавидевших меня. Ваше сиятельство, есть помирить не порывом счастию, возвышенный вельможа есть отец, вообразить могущчи состояние жены, оставленной мужем и принужденной оставить детей на всегдашнею их пагубу в руки злодейке, ибо княгиню Несвицкую муж мой перевес к себе с пятерыми детьми в дом, и лишенныя вольности и преимущества. Вы, милостивый государь, можите чувствовать все сие более, нежели я в силах вашему сиятельству представить. Итак, милостивый государь, ускорите во спасение мое, не предайте меня пагубе и несчастию, но будьте детям моим и мне избавитель и покровитель. Повелите, милостивый государь, освободить меня из-под караулу и дать с мужем суд. Естли столько я несчасна, что не могу возвратить его себе, то пусть по законам докажутся нарушение клятвы ево и священнаго союза меня с ним, дети же мои избавлены по крайней мере всегдашней пагубы своей.

Всенижайше прошу вашего сиятельства воитить в мое столь страждущия бедствия из человеколюбия, так как мы все люди смертныя. Будьте вы моим детям отец и покровитель, изкупите из несчастия своею добродетелью и прославьте свое имя в здешнем веке и в будущем и примите образ всевышняго бога, когда спаситель шел на землю для изкупления людей. А вы избавьте несчасных детей моих и меня от плачевной жизни моей, за что всевышний пошлет детям вашим все щедроты свои и милости. Когда сказал Христос, что человек сотворен для добра, а я знаю, милостивый государь, сколько вы проповедываете бога и знаите суд божий. Изкупите из вечной гибели душу мою, чтоб не погибла в здешнем веце и в будущем, со обыкновенным благотворением. Сию всепокорнейшую прозьбу от человека, горестию утомленнаго, излитием [по]тока слез скорбейших. О, когда бы сии слезы заступлением вашего сиятельства претворили в радость и благодарение, виновному спасение, коего вы одне по доброте вашего сердца можите быть. Сим от вас, милостивый государь, ожидаю или оживления моего, или последняго удара, оканчивающаго дни злополучнаго человека.

Вашего сиятельства милостиваго государя

остаюсь с моею преданностию

Александра Воейкова[140].

От 22 июня 1789 году.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 63–64 об.

№ 22. Черновик письма А. Б. Куракина М. И. Коваленскому

Мил[остивый] г[осударь] мой Михаила Иванович,

Его императорское величество указать соизволил капитаншу Александру Воейкову, в 789-м году сосланную на житье в губернской город Рязань, освободить. Вследствие чего благоволите ваше пр[евосходительст]во приказать высочайшую Его И[мператорскаго] В[еличест]ва милость оной Воейковой объявить и, учиня немедленное исполнение, меня уведомить. В протчем с непременным почтением пребываю.

Подписал

князь Алексей Куракин.

13 декабря 1796.

Его пр[евосходительст]ву Коваленскому.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 67.

№ 23. Письмо М. И. Коваленского А. Б. Куракину

Секретно.

Сиятельнейший князь!

Милостивый государь!

Вследствие предписания вашего сиятельства с ВЫСОЧАЙШИМ ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА повелением о освобождении капитанши Александры Воейковой, в 1789-м году сосланной на житье в губернской город Рязань, таковая ВЫСОЧАЙШАЯ милость ей от меня лично объявлена, и она освобождена. О чем донеся, честь имею быть в особливейшим высопочитанием и преданностию.

Сиятельнейший князь! Милостивый государь!

Вашего сиятельства

высокопокорнейший слуга

Михайло Коваленский[141].

Декабря 24 дня 1796-го года. Рязань[142].

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2749. Л. 68.

Примечания

1

По сведениям, сообщенным Д. А. Сдвижковым, Дмитрий (Дмитрей) Егорович Кахов (Кахишвили) (ок. 1737–?) – гусар (1752), прапорщик (1758) Грузинского гусарского полка, попал в плен при Цорндорфе, вернулся «по картелю об обмене».

2

РГАДА. Ф. 282. Оп. 1. Д. 13671. Л. 1–114. Как и в других подобных случаях, очевидно, что документы дела не отражают всего, что происходило за стенами Юстиц-коллегии и консистории. Скорее всего чете Воейковых стало известно, что их разыскивают, и они сами явились в консисторию, чтобы объясниться.

3

Материалы родословия Воейковых см.: https://br.rodovid.org/wk/Dibar: Tree/356416; http://www.rgfond.ru/person/41740.

4

Об Игнатии Поливанове см.: https://adelwiki.dhi-moskau.de/index.php/%D0%9F%D0%BE%D0%BB%D0%B8%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2_%D0%98%D0%B3%D0%BD%D0%B0%D1%82%D0%B8%D0%B9_%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B8.%D1%87?fbclid=IwAR0fnIUGAvvBqbAUExLgJ8YlnsVRctsK0HOrGFP60gsc0YrvOits7oQIsfw. За указание на эти сведения благодарю О. Е. Глаголеву.

5

См.: Ровенский Г. В. Род дворян Поливановых // https://www.bogorodsk-noginsk.ru/rodoslovie/polivanov.html.

6

По другим сведениям – в 1747 г.

7

Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние – русские преступления XVIII века. СПб.: Алетейя, 2022. С. 206–209.

8

Данное дело упоминается в книге: Маррезе М. Л. Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700–1861). М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 125–126, 286, 288. Однако автор ошибочно утверждает, что содержащиеся в нем прошения Воейковой были адресованы Сенату и им же было вынесено окончательное решение по делу.

9

См.: http://www.rgfond.ru/person/41739. Судя по прошению А. И. Воейковой, после смерти жены А. М. Воейков женился вновь, однако сведения о его второй жене отсутствуют.

10

Воейков Ю. Историческое родословие благородных дворян Воейковых. М., 1792. С. 37.

11

https://www.geni.com/people.

12

http://www.rgfond.ru/person/86202.

13

Ныне в черте г. Сызрань.

14

Русская семья в водовороте «великого перелома». Письма О. А. Толстой-Воейковой 1927–1929 гг. СПб.: Нестор-История, 2005; Русская семья «Dans la tourmente dechainee…». Письма О. А. Толстой-Воейковой, 1927–1930 гг. СПб.: Нестор-История, 2009.

15

Ильина Н. И. Возвращение. Кн. 1, 2. М.: Советский писатель, 1957, 1966.

16

Песков А. М. Воейков Александр Федорович // Русские писатели 1800–1917: биографический словарь. Т. 1 А-Г. М.: Советская энциклопедия, 1989. С. 456–458.

17

Там же.

18

Там же.

19

Предоставим поклонникам З. Фрейда поразмышлять о том, было ли случайностью, что обеих жен Александра Воейкова звали Александрами, как и его мать, с которой он был разлучен в детстве.

20

Стоит заметить, что и его дед Александр Матвеевич, судя по всему, не отличался благонравием. Известен случай, когда вместе со своим родственником Л. А. Пушкиным он в 1754 г. избил учителя-иностранца, учившего детей Пушкина, причем разбиравший это дело суд установил, что основным виновником был именно Воейков.

21

Интересно сравнить отношение Воейковой к Еропкину и Гудовичу с их характеристиками в книге М. И. Пыляева «Старая Москва». В то время как Еропкин «был очень умен, великодушен, благороден и, как немногие, в обхождении очень прост», Гудович «был нрава горячего, правил строгих, любил правду и очень преследовал порочных» (Пыляев М. И. Старая Москва. М.: Сварог, 1995. С. 38, 156).

22

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. С. 188–205.

23

Некоторые соображения по этому поводу см.: Каменский А. Б. Чрезвычайное происшествие в Москве 1750 года // Человек архивный. Сборник статей к семидесятилетию Юрия Моисеевича Эскина и 42-летию его архивной деятельности. М.: Древлехранилище, 2021. С. 334–336.

24

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. С. 353–369.

25

В том же архивном фонде, что и дело Воейковой, имеется дело 1775 г. о подпоручике Николае Афросимове: находясь в заключении в Розыскной экспедиции, он якобы говорил своему сокамернику поручику Шеншину (который на него и донес): «государыня не имеет никакого попечения о обществе, а упражняется только с своими любовниками, да кто по выбору», «нет де нам надежды ожидать благополучия, что де государыне не представят, то она конфирмует», «дай де Бог, чтоб поскоряе сюда Пугачев приехал, так мы скорее были благополучны». Афросимов, в свою очередь, обвинял Шеншина в мужеложстве, а третий заключенный показал, что Афросимов пытался его подкупить, чтобы он также свидетельствовал против Шеншина. Последний обвинялся в столь тяжких преступлениях, что в Тайной экспедиции было решено ему не верить. Относительно же Афросимова в деле говорится, что он задержан по делу «о сочиненном от имяни надворного советника Воейкова на имя иностранного купца Дегклера в 15 000 рублей фальшивом векселе. Он же оказался в преступлении: обольстя и согласясь с вахмистром, а Воейковой сыном Федором Воейковым о сочинении реченного векселя и о взятье под него вещей, сыскав вместо объявленного Воейкова матери двух баб, их фальшиво матерьми назваться подговорил священника, сыскал и вместо подставной бабы отцом духовным подписатца и других людей, яко то сержанта Мужланова, к сыску подставной бабы, жену свою и протчих согласил». Приговор Юстиц-коллегии об Афросимове гласил: «лишить всех чинов, высечь кнутом и из дворянства, равно и из числа честных людей выключить» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2413. Л. 2–7 об.).

26

По-видимому, речь идет о родившейся в 1751 г. Екатерине Ивановне Несвицкой, урожденной Чагиной, дочери полковника Ивана Ивановича Чагина (1705–1775). Вероятно, примерно в 1776–1777 г. она вышла замуж за солдата лейб-гвардии Измайловского полка кн. Алексея Лукича Несвицкого (см.: https://www.rgfond.ru). Согласно данным В. В. Руммеля, которому не были известны ни девичья фамилия, ни отчество Екатерины Несвицкой, ее муж умер до 1791 г.; будучи одним из пяти детей капрала Преображенского полка, он вряд ли оставил жене сколько-нибудь значительное состояние (Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. СПб., 1887. Т. II. С. 169). Если эта идентификация верна, то в действительности Несвицкий умер на несколько лет раньше; по данным портала «Родовид» – в 1786 г. (ru.rodovid.org/wk/Запись110601). Вероятно, в том же году или даже ранее началась и ее связь с Ф. А. Воейковым. В некоторых базах данных женой кн. А. Л. Несвицкого, видимо, ошибочно названа Екатерина Ивановна Баклановская, но эти же базы данных содержат сведения только о двух Иванах Баклановских, и оба они родились в 1740-е годы, а значит, Екатерина Несвицкая не могла быть дочерью ни одного из них.

27

Очевидно, имеется в виду датский дог.

28

О матери Александры Воейковой известно лишь, что ее имя было Евдокия Яковлевна.

29

Анна Алексеевна (1733–1793), урожденная Жеребцова, в первом браке за Н. А. Лопухиным, двоюродная сестра отца Федора Воейкова Александра Матвеевича и, таким образом, тетка не по матери, а по отцу.

30

«Учреждения для управления губерний Всероссийской империи» («Учреждение о губерниях») – законодательный акт Екатерины II от 7 ноября 1775 г., согласно которому в России были осуществлены административная и судебная реформы.

31

По юлианскому календарю праздник Преображения Господня праздновался 6 августа.

32

Дочь П. В. Лопухина Анна, фаворитка императора Павла I, была женой сына Г. П. Гагарина Павла, с которым они были друзьями детства.

33

Слово вставлено над строкой.

34

Слово вставлено карандашом над строкой.

35

«Устав благочиния или полицейский» – законодательный акт Екатерины II, по которому в России была учреждена регулярная полиция. 104-й и 105-й пункты Устава описывали действия по расследованию частным приставом уголовного преступления.

36

Статья 84 «Учреждения о губерниях»: «Как государеву наместнику благочиние, или полицыя градская и сельская подчинены, то имеет пресекать всякого рода злоупотребления, а наипаче роскошь безмерную и разорительную, обуздывать излишества, безпутства, мотовство, тиранство и жестокости».

37

Статья 391 «Учреждения о губерниях» посвящена смирительным домам и перечисляет тех, кого следует туда помещать, в том числе тех, «которые впадут в непотребное житие, начнут разточать имение, долги накоплять в двое против имения, дом разорять, и чинить непотребности, противныя чести».

38

Дочери М. И. Леонтьева.

39

Именной указ Петра I «О подозрении на судей со стороны тяжущихся», которым давалось право отвода судьи, если он «истцу или ответчику для свойства, дружбы или недружбы или иных причин будет подозрителен».

40

Имеется в виду Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства («Жалованная грамота дворянству») от 21 апреля 1785 г.

41

65-я статья «Жалованной грамоты дворянству»: «Собранию дворянства дозволяется исключить из собрания дворянства дворянина, которой опорочен судом или которого явный и бесчестный порок всем известен, хотя бы и судим еще не был, пока оправдается».

42

21 апреля 1787 г. был издан манифест «О поединках». 17-й пункт: «Подтверждается законное дозволение производить иск в обиде». 37-й пункт: «Буде кто учинил раны, увечье или убийство, то имать его под стражу и отослать в Уголовный Суд, где судить, как законы повелевают о ранах, увечье и убийстве».

43

Именной указ Сенату от 26 сентября 1780 г. «О точном исполнении Учреждения о губерниях» (ПСЗРИ. Т. XX. № 15068).

44

В месяцесловах, где указывались только главные чины московской Управы благочиния, имени В. П. Чагина нет. В генеалогических базах данных значится Василий Петрович Чагин (1755–1829). Однако отца этого Чагина звали Петр Кириллович, и он не мог быть братом отца Несвицкой Ивана Ивановича, а значит, если речь идет именно о нем, их родство было более далеким, чем считала Воейкова, либо это было родство по матери. См. также: Чагин Г. В., Кубарев А. Г. Чагины. 600 лет на службе России. М.: Буки Веди, 2015.

45

В тексте ошибочно: НАС.

46

82-я статья «Учреждения о губерниях»: «Государев наместник не есть судья, но оберегатель императорскаго величества изданного узаконения, ходатай за пользу общую и государеву, заступник утесненных и побудитель безгласных дел. Словом сказать, нося имя государева наместника, должен он показать в поступках своих доброхотство, любовь и соболезнование к народу».

47

Генеральный регламент – законодательный акт Петра I, изданный 28 февраля 1720 г. Этим актом устанавливался порядок делопроизводства в государственных учреждениях.

48

Имеется в виду указ от 13 декабря 1717 г. «О запрещении производить приказные дела на дому, принимать просьбы вне присутственных мест и ездить по утрам на поклон или для дел по домам и штрафах за преслушание сего указа» (ПСЗРИ. Т. V. № 3131).

49

Гражданская палата, то есть палата гражданского суда.

50

Выборная должность уездного предводителя дворянства впервые была учреждена в 1766 г. в связи с выборами в Уложенную комиссию и затем узаконена Жалованной грамотой дворянству 1785 г.

51

Совестный суд – местный судебный орган для разрешения гражданских конфликтов, созданный в соответствии с «Учреждением о губерниях» 1775 г.

52

Государственный заемный банк учрежден Высочайшим манифестом в 1786 г.; выдавал ссуды дворянам под залог населенных деревень, каменных домов в городах, фабрик и заводов сроком на 8 и 20 лет из 5 % годовых. В залог принимались деревни с населением не менее 25 крестьянских душ из расчета 40 руб. за душу. Кроме процентов ежегодно выплачивалось 3 % от суммы в счет погашения долга.

53

Скорее всего речь идет о Федоре Казьмиче Масалове (Мосолове) или его брате Савве Казьмиче, рязанских помещиках.

54

В тексте: не могла.

55

Ошибка автора прошения: 16-я статья «Учреждения о губерниях» касается структуры наместничеств.

56

Манифест «О поединках» статья 14 пункт 1: «Буде кто кому рукою или ногою или орудием грозит», пункт 2: «Буде кто кого ударит рукою или ногою или орудием, или за волосы драть станет»; статья 16 пункт 9: «Буде кто кого ударит рукою или орудием в опасное место или по лицу, или голове»; статья 18 пункт 1: «В обиде тяжкой иск уголовной»; статья 37: «Буде кто учинил раны, увечье или убийство, то имать его под стражу и отослать в Уголовный Суд, где судить как законы повелевают о ранах, увечье и убийстве».

57

Именной указ Сенату «О суде и наказании за воровство разных родов и о заведении работных домов во всех губерниях» (ПСЗРИ. Т. XXI. № 15147).

58

Имеется в виду «Краткое изображение процессов», вошедшее в Воинский устав Петра I 1716 г. В пункте 6 5-й главы 2-й части перечислены причины, которым не следует принуждать ответчика к присяге, в частности если он является рецидивистом.

59

Сенатский указ «О штрафовании присутственных мест за не рапортование и не исполнение по посланным указам на сроки» (ПСЗРИ. Т. XVII. № 12710).

60

Пункт 8 статьи 41 «Устава благочиния»: «Муж да прилепится к своей жене в согласии и любви, уважая, защищая и извиняя ея недостатки, облегчая ее немощи, доставляет ей пропитание и содержание по состоянию и возможности хозяина». Слова «муж да прилепится к жене своей» – цитата из Евангелия (Мф. 19: 5), однако показательно, что Воейкова ссылается именно на «Устав благочиния».

61

Статья 216 «Учреждения о губерниях»: «Дворянской Опеке запрещается опекунами определять, или избирать [ибо опекунами быть не должны] 1. Расточителей собственнаго своего имения и такого, за кем было родительское имение, но от мотовства ни чего из онаго не осталось, 2. Такого, кто в явных и гласных пороках находится, или под наказанием судебным есть или был, 3. Такого, котораго суровые поступки известны Членам Дворянской Опеки; ибо опекуну надлежит быть кротку, человеколюбиву, попечительну, радиву и усердну в пользе малолетнаго, 4. Такого, который имел ссору с родителями малолетнаго».

62

Имеется в виду П. Д. Еропкин.

63

Манифестом 17 марта 1775 г. в честь окончания русско-турецкой войны объявлялась амнистия приговоренных к смертной казни и телесному наказанию, а также прекращалось следствие по делам, продолжавшимся более десяти лет (ПСЗРИ. Т. XX. № 14275). Манифестом 1782 г. (в действительности от 7, а не 2 августа) объявлялась амнистия по случаю открытия в Петербурге памятника Петру I (ПСЗРИ. Т. XXI. № 15488).

64

По-видимому, речь идет о статском советнике П. П. Моисееве, который в 1781 г. состоял членом Комиссии для исследования о соляных доходах (Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве на лето от Рождества Христова 1781. СПб., 1781. С. 132), но после этого, вероятно, вышел в отставку, поскольку в более поздних месяцесловах сведения о нем отсутствуют. Возможно, после отставки он жил в Москве, где, по выражению М. И. Пыляева, «отдыхали утомленные благами фортуны и власти первые вельможи и государственные люди XVIII века» (Пыляев М. И. Старая Москва. М.: Сварог, 1995. С. 42). Судя по тому, что герб П. П. Моисеева имеется в Гербовнике А. Т. Князева (Князев А. Т. Гербовник Анисима Титовича Князева 1785 года. Изд. С. Н. Тройницкого. М.: Старая Басманная, 2008. С. 123), он был довольно заметной фигурой этого времени.

65

Вопреки утверждению автора прошения, А. И. Глебов жил попеременно в подмосковном имении и в Москве. Сожительницей Глебова Воейкова называет его жену Дарью Николаевну Франц, урожденную фон Николаи (1731–1790). Их брак (для Глебова – третий) был заключен в 1773 г., и Екатерина II его не признала, считая неравным, поскольку до этого Франц была экономкой в имении Глебова Виноградово, и запретила Глебову приезжать ко двору. В духовном завещании Глебова упоминается его племянник подполковник Иван Глебов, по-видимому сын его брата, каковым, возможно, был бригадир Алексей Иванович Глебов (см.: Генералитет российской императорской армии и флота. http://www.rusgeneral.ru/general_g2.html). Судя по тексту завещания, дядя и племянник были довольно близки (см.: Штеккер А. М. Село Виноградово. М., 1912. С. 48–50).

66

В тексте ошибочно: ВАШИХ.

67

В деле этого письма нет.

68

В тексте: поступилися.

69

По-видимому, имеется в виду именной указ 30 июля 1762 г. «О правилах производства апелляционных дел» (ПСЗРИ. Т. XVI. № 11629), но приводимого в прошении положения в данном указе нет. Подобный указ 1746 г. в ПСЗРИ отсутствует.

70

В тексте: определен.

71

Статья 26 «Наказа Екатерины II Комиссии для сочинения нового уложения» провозглашала: «В России Сенат есть хранилище законов». В статье 28 пояснялось, что Сенат должен следить за соблюдением законности в деятельности всех правительственных учреждений.

72

Статья 397 «Учреждения о губерниях»: «Совестный Суд никогда судьбы ничьей да не отяготит, но вверяется оному совестный разбор и осторожное и милосердное окончание дел ему порученных, в чем пред Богом и пред Нашим Императорским Величеством подлежит во всякое время ответу и отчету». Статья 400: «Совестнаго суда должность есть в гражданских делах примирять тех спорящихся, кои просьбой прибегают в разбирательству Совестнаго Суда».

73

Статья 122 «Устава благочиния»: «Частный пристав, буде усмотрит кого непотребного жития мужескаго или женского пола, буде сам укрощать не может, да предложит управе благочиния».

74

Пункты 9, 10, 11 статьи 41 «Устава благочиния»: «IX. Жена да пребывает в любви, почтении и послушании к своему мужу; и доказывает ему всякое угождение и привязанность аки хозяйка. X. Родители суть властелины над своими детьми, природная любовь к детям предписывает им долг дать детям пропитание, одежду и воспитание доброе и честное по состоянию. XI. Дети долг имеют оказывать родителям чистосердечное почтение, послушание, покорность и любовь, и служить им самым делом, словами же и речьми отзываться об них величайшим почтением, сносить родительские поправления и увещания терпеливо без ропота, и да продолжится почтение и по кончине родителей».

75

Воейкова ссылается на статьи «Наказа Екатерины II Комиссии для сочинения нового уложения».

76

Соборное Уложение 1649 г. Глава Х, статья 21: «А которые люди после суда учнут приносити к судным делам подписные и неподписные челобитные, а в тех челобитных напишут прибылыя статьи для пополнки судного дела, чем бы им быти правым, а в суде у них тех статей не было, и у них таких подписных и неподписных челобитен к судным делам не приимати, а вершити те дела по тому, как будет в суде записано».

77

«Генеральный регламент» 1720 г.: глава XVIII «О нехождении ни за кем в домы»; глава XIX «О подании доносителям доношений президентам и прочим членам коллегий с свидетельством»; глава XX «О допущении пред себя в домех»; глава XXI «О вхождении и разговорах в коллегиях».

78

Соборное уложение 1649 г. Глава Х, статьи 1–3: «1. Суд государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея Русии, судити бояром и околничим и думным людем и дияком, и всяким приказным людем, и судьям, и всякая росправа делати всем людем Московского государства, от большаго и до меньшаго чину, вправду. Также и приезжих иноземцов, и всяких прибылых людей, которые в Московском государстве будут, тем же судом судити и росправа делати по государеву указу вправду, а своим вымыслом в судных делех по дружбе и по недружбе ничего не прибавливати, ни убавливати, и ни в чем другу не дружити, а недругу не мстити и никому ни в чем ни для чего не норовити, делати всякие государевы дела, не стыдяся лица сильных, и избавляти обидящаго от руки неправеднаго. 2. А спорныя дела, которых в приказех зачем вершити будет не мощно, взносити ис приказов в доклад к государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всея Русии, и к его государевым бояром и окольничим и думным людем. А бояром и окольничим и думным людем сидети в полате, и по государеву указу государевы всякия дела делати всем вместе. 3. А будет которой судья исцу будет недруг, а ответчику друг или свой, и о том истец учнет бити челом государю до суда, что ему перед тем судьею искати не мощно, также будет и ответчик до суда же учнет бити челом, что исцу его судья друг или свой и отвечати ему перед тем судьею не мощно, и тех исца и ответчика тому судии, на кого будет такое челобитье, не судити, а судити их иному судии, кому государь укажет». Статья 10: «А будет которой боярин, или окольничей, или думной человек, или дияк, или кто ни буди судия, просудится, и обвинит кого не по суду без хитрости, и сыщется про то допряма, что он то учинил без хитрости, и ему за то, что государь укажет, а дело вершити всем бояром. А будет того дела всем бояром за чем вершити будет не мощно, и в том деле дати суд з головы».

79

Именной указ Петра I «О вершении дел по Уложению, а не новоуказным статьям» (ПСЗРИ. Т. V. № 2828).

80

22 января 1724 г. был издан ряд именных указов, в том числе «О не причитании в заслугу, если изобличенный в преступлении будет доносить на других», «О не чинении наказания доносителям, если сами они окажутся в чем виновными, до окончания следствий по их доносам», «О важности государственных уставов и не отговорке судьям неведением законов» (ПСЗРИ. Т. VII. № 4434, 4435, 4436).

81

Именной указ от 5 февраля 1724 г. «О различении штрафов и наказаний за государственные и партикулярные преступления» (ПСЗРИ. Т. VII. № 4460). Первый и третий разделы этого указа посвящены «партикулярным» преступлениям.

82

Именной указ от 17 апреля 1722 г. «О хранении прав гражданских» (ПСЗРИ. Т. VI. № 3970). Далее в прошении цитируется текст этого указа.

83

Отставной поручик Михаил Степанович Апухтин первым браком был женат на своей крепостной Татьяне Даниловне, которую затем выдал замуж за кузнеца И. Маркина. Этот брак был признан недействительным, и в 1766 г. Татьяна была разведена с Маркиным и возвращена Апухтину, которому было велено выделить ее часть состояния (https://adelwiki.dhi-moskau.de/index.php). Судя по тексту прошения, позднее это решение было пересмотрено.

84

Апухтин женился вторично при живой жене; от первого брака имел сына Андрея, умершего в 1775 г. до рассмотрения дела.

85

Владимир Сергеевич Грушецкий был сыном Анны Матвеевны Воейковой, тетки Федора Воейкова, и, соответственно, его двоюродным братом.

86

По-видимому, имеется в виду надворный советник Степан Михайлович Воейков, который в 1780 г. был уездным судьей в Гжатске Смоленской губернии (Месяцеслов на 1780 г. С.374).

87

Ошибка просительницы: статья 214 «Учреждения о губерниях» предписывает дворянской опеке принимать решение лишь на основе соответствующего заявления. О статье 216 см. выше.

88

Речь идет об одном из сыновей Марии Ивановны Чагиной, в замужестве Даниловой. У нее было четыре сына – Иван, Василий, Павел и Петр.

89

Манифест «О поединках» 21 апреля 1787 г. пункт 23: «Не запрещается учинить иск в обиде родителям за малолетных детей или опекуну за питомца, или хозяину за служителя».

90

Слово вставлено над строкой.

91

Правильно: Судиенко. См. о нем: Чухно В. Осип Степанович Судієнко та його благодійні справи // Сiверянський лiтопис. 2009. № 4. С. 96–107.

92

Как именно армейский подполковник И. А. Глебов был связан с Безбородко, неизвестно, но в письме к своему племяннику В. П. Кочубею от 31 декабря 1790 г. Безбородко сообщал о гибели Глебова при взятии Измаила (Григорович Н. И. Канцлер князь Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями его времени // Сборник Императорского Российского исторического общества. 1879. Т. 26. С. 497), что свидетельствует о личном знакомстве с Глебовым не только Безбородко, но и членов его семьи.

93

На л. 1 об. – красная сургучная печать с гербом.

94

Имеется в виду инструкция кабинет-секретарям императрицы «О распоряжении по просьбам, подаваемым на высочайшее имя» (ПСЗРИ. Т. XVI. № 11868). Пункт 9: «Но ежели и за Нашею резолюциею в чем-либо сомнительство найдется просителю, оное имеет разъяснять по разумению намерения Нашего, в случае же нужды можете и вторично Нам о том же доложить».

95

Именной указ от 17 апреля 1722 г. «О донесении генерал-рекетмейстеру Его Императорскому Величеству о челобитчиках, не получающих никакого решения по поданным ими просьбам» (СЗРИ. Т. VI. № 3968). Точная цитата: «ежели случатся челобитчики такие, что они где подавали и просили о чем, а там их задержали, и прислали они чрез других или сами каким случаем освободились, или инак как делалось по страсти, так что посяжкою, маною или молчанием и проволочкою, о чем ему, Рекетмейстеру, оные станут бить челом, или из челобитной усмотрит, или сам такое дело сведает, что для вышеписанной страсти нигде сделано не будет, то с такими челобитными явиться Его Императорскому Величеству и донесть и челобитчиков представить».

96

В тексте: материи.

97

В тексте: чинить.

98

19 июля 1762 г. был издан именной указ «О не рассматривании вновь Сенату решенных дел» (ПСЗРИ. Т. XVI. № 11623). Подобный указ 1746 г. в Полном собрании законов отсутствует.

99

В первом прошении 15 000.

100

В тексте описка: отъявил.

101

В тексте описка: воздержатся.

102

Далее одно слово в тексте затерто.

103

Слово вставлено над строкой.

104

В тексте ошибочно: не против.

105

В тексте: приказанию.

106

Рубан возглавлял Экспедицию для приема и ревизии ассигнаций. Секретарем такой же экспедиции Московского отделения Государственного ассигнационного банка был подпоручик Григорий Бурцов.

107

Далее в тексте повтор: Он же де ему, Рубану, очинь дружен.

108

Это утверждение Воейковой, по-видимому, соответствует действительности, поскольку имя Г. Бурцова значится в Месяцеслове за 1788 г., но отсутствует в Месяцеслове за 1789 г.

109

Слово «тогда» ошибочно написано дважды.

110

Во 2-м департаменте Сената было два обер-секретаря – Александр Ильич Цызарев и Иван Сергеевич Ананьевский. Из последующих документов становится ясно, что речь идет об Ананьевском.

111

В тексте ошибочно: Шлит.

112

Слово не разобрано.

113

Слово не разобрано.

114

Речь идет о графе Михаиле Сергеевиче Шереметеве, женатом на сестре княгини Екатерины Несвицкой Пелагее Ивановне, урожденной Чагиной. Позднее вышел в отставку с чином капитана и, видимо, служил в одном полку с Глебовым. Известен по «делу претендетелей», которое он вместе с братом Алексеем затеял в начале 1780-х годов против П. Б. Шереметева, пытаясь отсудить некоторые деревни.

115

О ком именно из рода Чемодановых идет речь, установить не удалось.

116

Вероятно, речь идет о графине Елизавете Алексеевне Гендриковой, урожденной Глебовой, возможно, сестре И. А. Глебова. Она была женой поручика лейб-гвардии Конного полка графа Андрея Ивановича Гендрикова, двоюродного племянника императрицы Елизаветы Петровны.

117

Жена В. П. Чагина. Имя его матери неизвестно.

118

См. сноску 113.

119

По-видимому, Евграф Игнатьевич Поливанов, который после выхода в отставку с военной службы был в чине надворного советника председателем 2-го департамента Верхнего земского суда Вологодского наместничества. Поскольку после 1783 г. его имя исчезает из месяцесловов, он, вероятно, окончательно оставил государственную службу и жил в Петербурге.

120

На ком был женат Е. И. Поливанов, неизвестно.

121

Здесь очевидная ошибка составителя справки.

122

Имеется в виду лечение при помощи лейденской банки, изобретенной в 1745 г. П. ван Мушенбруком.

123

Далее следует краткий пересказ прошений и показаний Воейковой.

124

К подчеркнутым словам приписка на полях: Сии слова собственною ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою написаны.

125

На л. 42–44 дела находится краткий черновик приговора, по-видимому подготовленный кем-то из чиновников Тайной экспедиции, позднее значительно переработанный и дополненный.

126

Предложение написано рукой А. И. Воейковой.

127

Вписано над строкой поверх зачеркнутого: относительно.

128

Вписано над строкой поверх зачеркнутого: производить.

129

Вписано над строкой поверх зачеркнутого: ходя по делу сему.

130

Далее зачеркнуто: и приготовиться нечем. В разсуждении чего покорнейше прошу ваше превосходительство призвать вас его, Воейкова, уговорить его, чтоб он ей ныне же послал сколько может на исправление ея нужды при первом случае, или б отыскал следующие ей на содержание 500 ру[блей] в приказ общественного призрения, дабы она не могла потерпеть нужды.

131

Вписано другим почерком над зачеркнутой строкой и на полях.

132

Документ скреплен красной сургучной печатью с гербом.

133

И. В. Гудович принимал участие в русско-турецкой войне 1787–1791 г.г. в качестве командира корпуса, а затем начальника Кавказской линии.

134

В Месяцесловах за 1789 и 1790 гг. городничим Рязани числится премьер-майор Петр Иванович Бурцов. Ни одного чиновника с фамилией Чоглоков в Рязани, согласно этим справочникам, не было. Возможно, это был офицер, временно замещавший городничего.

135

В 1778–1780 гг. рязанским губернатором был брат Воейковой генерал-поручик Иван Игнатьевич Поливанов (1740–1786).

136

Конец слова не читается.

137

Одно слово не читается.

138

В действительности это положение впервые появилось в «Кратком изображении процессов или судебных тяжеб» 1715 г. (глава 5, пункт 9). В Наказе Комиссии о сочинении нового уложения таких слов нет.

139

Подпись Воейковой собственноручно другими чернилами.

140

Подпись Воейковой собственноручно другими чернилами.

141

Подпись и два предшествующих слова рукой М. И. Коваленского.

142

В верхней части листа дата получения письма в Петербурге: 4 генваря 1797.

Content

Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой
(авт. науч. ст., сост. и науч. ред. А. Каменский)

От редактора

Список сокращений

Драма с прелюдией, завязкой, развязкой и финалом

Прелюдия

Завязка: занавес поднимается

Развязка

Финал: занавес опускается

За кулисами

Дело Александры Воейковой

№ 1. Прошение Александры Игнатьевны Воейковой императрице Екатерине II

№ 2. Конверт

№ 3. Второе прошение Александры Игнатьевны Воейковой императрице Екатерине II

№ 4. Копия письма В. Чагина И. А. Глебову

№ 5. Копия письма Г. Бурцова А. И. Воейковой

№ 6. Копия записки И. И. Шильта А. И. Воейковой

№ 7. Показания, данные А. И. Воейковой в Тайной экспедиции

№ 8. Копия со справки о деле А. И. Воейковой, полученной в Правительствующем Сенате по запросу Екатерины II

№ 9. Копия приказа генерал-прокурора Сената кн. А. А. Вяземского

№ 10. Объявление А. И. Воейковой приговора

№ 11. Черновик письма А. А. Вяземского П. Д. Еропкину

№ 12. Черновик письма А. А. Вяземского П. Д. Еропкину

№ 13. Письмо П. Д. Еропкина А. А. Вяземскому

№ 14. Письмо П. Д. Еропкина А. А. Вяземскому

№ 15. Письмо П. Д. Еропкина А. А. Вяземскому

№ 16. Приказ А. А. Вяземского курьеру Д. Горину

№ 17. Подорожная курьера Д. Горина

№ 18. Письмо А. М. Кологривова А. А. Вяземскому

№ 19. Письмо А. М. Кологривова А. А. Вяземскому

№ 20. Письмо А. И. Воейковой С. И. Шешковскому

№ 21. Письмо А. И. Воейковой А. А. Вяземскому

№ 22. Черновик письма А. Б. Куракина М. И. Коваленскому

№ 23. Письмо М. И. Коваленского А. Б. Куракину

Примечания