Камни для царевны

Елена Янге

Серия «Линия души»

© Елена Янге, текст, 2018

* * *

Моим детям Мите и Кате

с радостью и любовью.

Пролог

«Торопись медленно», — не раз говорила бабушка, но я торопилась быстро. Всегда. И наконец доторопилась.

В тот день я спешила в кино. Меня никто не ждал, я не опаздывала, тем не менее неслась как угорелая. И, срезав путь, попала под машину. Помню серую тень, визг тормозов, заполошный крик. Надо мной плыли облака. Небо было везде. Сверху, снизу, справа и слева. Большое, с искрами золотых лучей. Искры менялись местами, и мне казалось, что это части какого-то огромного пазла. Я заморгала, и появились глаза. Две бесконечно чистые капли. Из глаз вылетели лучи. Они побежали по небу, как волшебные кисти. И оставили картину. Ночь, облако, звездная пыль. На облаке — Ангел. Я сижу на его ладони и смотрю вниз.

— Тебе пора, — сказал Ангел.

— Хочу остаться с тобой, — ответила я.

— Нет, нужно лететь.

— Но почему нет?

— Ты, дорогая, еще в пути…

Послышалась сирена «скорой помощи». Ближе, ближе… Опять визг тормозов. Голоса. Белые халаты. Боль.

Меня положили на каталку и сделали укол. Белый потолок, яркий сноп света и темнота. Открыв глаза, увидела доктора.

— Здравствуй, Ариша, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответила я.

Ответила тихо, чуть слышно. И неудивительно.

Я не могла шевелиться. Лежала, как бревно, и косила глаза на загипсованные руки и ноги.

— Теперь не надо спешить, — сказал доктор.

Вздохнув, ощутила боль. Она пронзила грудь и ушла в позвоночник.

— Теперь лежи и вспоминай. Чем больше, тем лучше.

— Что вспоминать? — хрипло спросила я.

— Прошедшую жизнь.

— Но зачем?

— Ты словно второй раз родилась. А в новую жизнь надо войти налегке.

Меня охватила тревога.

— Почему трудно дышать?

— Ушиб грудной клетки и пара трещин на ребрах, — весело пояснил доктор. — Но это — пустяки. Два месяца в гипсе, и можно плясать.

Присев на кровать, он сказал:

— Позволь дать тебе совет: собирай ягоды.

— Где — в больнице? — удивилась я.

— Ну да. Ягоды — в лукошко, камни — за забор. Камни — все плохое, что вспомнишь, а все хорошее — ягоды. Их нужно беречь пуще глаза.

— Зачем?

— Когда будет грустно, когда охватит уныние, вдохнешь то, что накопила, и тебе аукнется радостью.

Доктор вынул из кармана фотографию.

— Знаешь законы Вселенной? — спросил он.

— Нет, — честно призналась я.

— Первый закон звучит так: подобное притягивает подобное. Если думаешь о плохом, притягиваешь плохое. И наоборот.

Доктор пришпилил фотографию к стене. Скосив глаза на снимок, я увидела каркас из железных прутьев. Каркас был набит камнями и изображал человека, низко склонившегося к земле.

— Эта скульптура стоит перед Музеем искусств в штате Невада, — пояснил доктор. — Некая иллюстрация того, что бывает с человеком, копившим по жизни камни.

И я поверила доктору.

И, отделив камни от ягод, я поняла, что ягод в моей жизни было гораздо больше.

А поняв это, я повзрослела.

Глава 1 Инстаграм

До девятого класса мою жизнь можно было назвать относительно счастливой. Если в меня и летели камни, то немного и небольших размеров. Однако в девятом классе начался камнепад. Я не успевала уворачиваться, и некоторые камни, попавшие в меня, оставили вполне ощутимые следы. Например, Инстаграм.

В эту социальную сеть меня затащила Люська. Она тусовалась в Инстаграме давно — с тех пор, как заразилась фотографией. За это время у Люськи сложились свои предпочтения, так называемые «нюансы». Решив, что Люська выпендривается, я зашла к ней в Инстаграм и… пропала. Люськины фотографии хватали за душу. Нюансы были во всем — во взгляде изображенных, в движении, позе, фоне и куче других вещей. Взять, например, фото котенка, глядящего на отражение в луже. Лапа зависла, в глазах — удивление. Дескать, ты кто?

Думала, знаю Люську — ан нет. Оказалось, что самое сокровенное Люська прятала. Эта мысль сбила с толку, и первой моей реакцией было возмущение. «Что за секреты? И от кого?»

— Может, и меня тайно снимаешь? — спросила я.

— Снимаю, — призналась Люська.

— Покажи.

Включив компьютер, Люська открыла фотографии, лежащие в папке «Ариша». И я увидела себя. На первой — брови домиком, изо рта торчит зубочистка. Видимо, что-то решаю. На второй стою у окна. Сквозь ухо пробивается солнце. Такое реальное, что можно почувствовать тепло. А вот дачные снимки. Ту фотосессию я запомнила хорошо. Люська нарядила меня в сарафан, заставила распустить волосы. Потом сплела венок. Какой-то странный венок. Он состоял из колосков и ромашек. Колоски колыхались на ветру и, судя по Люськиным словам, дополняли мой образ. Помню, как Люська стала командовать. Иди туда, встань, повернись, обопрись на изгородь, погляди на реку, раскинь руки, подпрыгни… Короче, мучила меня полчаса. Однако фотографии получились отличными. Прежде всего потому, что Люська поймала эмоции. Чего только здесь не было. Радость, смех, раздражение, бешенство, нега, отстраненность…

— Выкладывала в интернет? — спросила я.

— Нет, — ответила Люська. — Сама размещай, если хочешь.

— Кому это интересно?

— Прежде всего тебе.

— Мне-то зачем?

— Увидишь себя со стороны.

Вроде пошутила, вроде и нет. Однако удалось зародить интерес. Прежде всего к мысли обратить на себя внимание. Я зарегистрировалась в Инстаграме и назвала свой аккаунт «AAAS». В моем названии не было ничего оригинального. Мое полное имя — Арина Андреевна Асина, сокращенно AAAS.

Пока регистрировалась, пока создавала профиль, возникло желание приколоться, и в качестве аватарки я выбрала фото большого пальца левой руки. Верней, кулак с вытянутым большим пальцем. Прикол был в том, что, назвав палец мистером Па, я стала рисовать на нем рожицы. Они изображали эмоции — удивление, гнев, обиду, доброжелательность, зависть, любовь, ненависть… Эти эмоции я изображала не только на пальце, но и на лице. И, сделав фото, размещала их в Инстаграме.

С каждой неделей количество подписчиков моего блога увеличивалось. И через пару месяцев я стала в Инстаграме заметной фигурой. Среди подростков, конечно. Я получала множество лайков и пребывала в состоянии эйфории. Меня знают, ко мне ходят — значит, я нравлюсь. Классное ощущение.

Я купалась в лучах заслуженной славы, и мне было хорошо. Мистер Па радовал и меня, и других. Оно и понятно. Прикольный, живой, веселый. Типа «точка, точка, два крючочка…». Но ведь он был не сам по себе. Мистер Па изображал эмоции. Пытаясь разобраться в эмоциях, я часами сидела на сайтах, связанных с психологией. И все потому, что хотела понравиться. Кому? Виртуальным друзьям. Кому же еще?

Порой интересные идеи приходили от Люськи. Она, например, придумала фею Настроения. Вскоре у феи появился портрет. Длинные волосы, правильный овал лица, тонкие руки. Платье феи На было украшено блестками, на пальцах сверкали кольца. Однако лицо оставалось пустым, и, так же как на большом пальце левой руки, я могла рисовать на нем все, что захочется. А как-то раз, придав фее На грозное выражение лица, я подписала:

«Фея На — не в настроении».

И тут же появился комментарий:

«Может, она пообщалась с Аффектом?»

Коммент принадлежал пользователю с ником Куб. Я полезла в словарь и вот прочла: «Аффект — бурная реакция, возникающая при невозможности найти выход из критической ситуации».

Ну что же — все ясно. Я нарисовала мистеру Па грозное выражение лица и, сделав фото, выложила его в Сеть. Под фото разместила подпись: «Фея На побывала в гостях у Аффекта, и мистер Па пришел в бешенство».

«Оно и понятно, — последовал ответ Куба. — Заразился, наверное».

С тех пор Куб оставлял в моем блоге кучу комментариев, в которых, как мог, проявлял свой «талант». Звучали они так: «Мистер Па сел на клопа», «мистер Па и мисс Жо», «фея На полюбила кабана». Вроде бы глупости, но я воспринимала их вполне серьезно, и кайф от общения в Инстаграме мало-помалу пропадал.

Вместо кайфа появилось раздражение. Конечно, я себя накрутила, но мне казалось, кто-то невидимый, грязный и подлый топтался в моем личном пространстве. К тому же смеялся надо мной. Почти как клякса из известного мультика. Но в мультике художник вывел противную кляксу, а у меня не было взрослых помощников. Те времена, когда рассказывала маме и папе обо всем, что случилось, давно прошли — и это нормально.

О моих проблемах знала одна только Люська. Она вступилась и тут же получила обратную связь. Пробежавшись по Люськиному блогу, Куб нагадил и здесь.

А народ потешался. Всем, кроме нас, было ужасно весело. Типа смотри, прикол. А вот второй, и третий, и четвертый… Популярность выросла, количество троллей тоже. Они бегали по моему блогу и гадили, где могли. И я вступила на тропу войны. Банила троллей, язвила, шутила, пыталась высмеять — словом, создавала бучу. Получив бан, Куб исчез с моего горизонта, но вместо него появились Треугольник, Пирамида, Ромб и прочие тролли. Они трепали нервы, портили настроение.

Мне бы уйти из Инстаграма, но я не могла. Боролась, возмущалась, тратила время и силы. Люська поступила умнее — она создала защиту. Люська вела подзамочные записи, и в ее блог могли зайти только избранные. Я же продолжала размахивать руками. И вскоре получила комментарий:

«Спасибо, дура набитая! Повеселила».

Комментарий принадлежал пользователю с ником Rediska. Зайдя в профиль, не увидела ничего интересного. Одни только смайлики, ссылки, перепосты.

«Все ясно, — подумала я. — Очередной тролль».

Мне бы смолчать, но увы — не смогла. И ответила так, как сгоряча отвечают испокон веков:

«От дуры и слышу».

И тут же получила ответный удар.

«Асина, я ошиблась. Сорри! Думала, ты — дура набитая, а ты на самом деле клиническая».

Выпав в осадок, я долго рыдала, потом полезла в поисковик. Мне не терпелось узнать разницу между «дурой набитой» и «дурой клинической». И я узнала. Оказывается, «дура набитая» — оптимистка и рассуждает здраво, однако любит влипать в дурацкие ситуации. Потом впадает в философию, типа «могло быть и хуже», вновь влипает и так продолжается бесконечно. А «дура клиническая» в свободном выгуле не встречается. Поэтому изучается только в специальных медицинских учреждениях.

Я начала копать этот вопрос и вскоре узнала, что дур — целая куча. Среди них есть дуры романтичные, стервозные, упертые, ревнивые, невезучие, домашние, гулящие, грациозные, старые, хитрые, артистичные. Я задумалась: какие дуры мне ближе всего? И поняла: дура романтичная. Ибо с ней у меня много общего. Итак, дура романтичная:

1) В детстве любила сказки про принцев и принцесс.

Я обожала подобные сказки.

2) У дуры романтичной развито воображение, и она может легко представить себя и принцессой, и Золушкой, и Красной Шапочкой…

У меня с воображением все в порядке.

3) Дура романтичная — легкий и общительный человек, наделенный чувством юмора.

Я — легкий, общительный человек, наделенный чувством юмора.

Словом, все ясно.

Пока читала про дур, ко мне пришло осознание, что дурой клинической не могу быть по определению — данная категория наблюдается в специальных заведениях. Так что остаются «дура набитая» и «дура романтичная».

«Кто же ближе?» — спросила себя.

И честно ответила: «Обе».

И тут дошло: Rediska знает мою фамилию. Но откуда? Этот вопрос я могла задать только Люське.

— Понятия не имею, — ответила она.

— Может, ты случайно меня обозначила?

— Этого не может быть. И вообще… кончай эту бодягу.

Глава 2 «А» в кубе

Со сломанными ногами не поторопишься, поэтому я начала размышлять. Доктор был прав: как только перестанешь спешить, тебя заполняют мысли. Всякие. О жизни и смерти, боли и тоске, обидах и страхах…

Я вспомнила себя маленькую и поняла: в раннем детстве мы радуемся всему. Увидел птичку, и рад. Типа: «Смотри, смотри! Птичка на подоконнике!» Или залез в лужу и ловишь кайф. Хорошо, честное слово. Мама болтает с соседкой, а ты идешь по грязи и радуешься. Прежде всего тому, что никто не мешает. Вода хлюпает под ногами, проникает в ботинки, а тебе интересно, что будет дальше. Плакать будешь потом — когда накажут. Но тут же и поцелуют, и приласкают. Ведь маленьких жалко, они — беззащитные. Вывод очевиден: крупные ягоды прячутся в первых годах нашей жизни. Меня это не удивило. Маленьких любят за то, что они есть. Разве не так?

Помню, когда мне исполнилось пять лет, папа спросил:

— Ариш, хочешь посмотреть на свое свидетельство о рождении?

Мог бы не спрашивать. Все, что связано с рождением, у меня вызывало интерес.

— Конечно, — ответила я.

Папа открыл портмоне и, достав свидетельство, указал на первую строчку.

— Читай.

— Асина Арина Андреевна. Родилась двадцать первого марта две тысячи второго года.

— Скажи забавно? — улыбнулся папа. — «А» в кубе.

— Только куба нам не хватало, — проворчала бабушка. — Ариша и без него в облаках витает.

— Вот и хорошо, что летает, — заметила мама. — Полет воображения характерен для неординарных детей.

Я не поняла, о чем идет речь. А слово «неординарные» и выговорить не могла. И надо сказать, мне это не понравилось. Дело в том, что я любила все представлять. Стоило узнать что-то новое, я создавала образ и укладывала его в память. Вот так и получалось, что образы жили в голове, словно в домике. Они дружили между собой, враждовали, рассказывали друг другу сказки. А я ходила к ним в гости.

Для пяти лет я знала немало. В этом, конечно, заслуга родителей. Мама — Светлана Михайловна — работала в поликлинике детским врачом, папа — Андрей Васильевич — директором школы. И от моих вопросов они не уклонялись. А вопросы я задавала непростые. Например: «Почему небо голубое, а вода мокрая?» Или: «Куда пропала роса?»

Однако вернемся к рождению. Из маминых слов следовало, что я родилась в санатории. Это показалось мне необычным.

— А почему?

— До твоего рождения я отдыхала в санатории для беременных, — призналась мама. — Там лечатся и отдыхают.

— Ты болела? — испугалась я.

Мама вздохнула.

— У нас уже была одна девочка. Но мы ее потеряли.

«Была девочка, а теперь ее нет. Как могло такое случиться?»

— Почему потеряли?

— У меня были трудные роды. Малышка не выдержала и… умерла.

Мне стало не по себе. Я знала, тот, кто умер, переставал двигаться. Не понарошку — по-настоящему. Я видела, как в тазу умер карп, которого купил папа; как в варенье затихла оса; как муравей попал под ногу… Да что говорить, смерть невозможно понять. Плавал, летал, ползал… Потом бац, и затих. Еще я видела, как хоронили соседку. Взрослые плакали и говорили: «Хорошая была женщина. Жаль, что ушла навсегда».

Что значит навсегда?

Вот и сестренка… Не успела появиться на свет, как ушла навсегда.

Мне было нетрудно догадаться, как плакали родители, как они горевали. И я поклялась, что никогда не уйду навсегда.

— Тот санаторий находился в Москве, в парке Сокольники, — продолжила мама.

— И в том парке — липовая аллея, — улыбнулась я.

— Была. Но откуда ты знаешь?

— Видела.

— Это исключено, — сказала мама.

Она отправилась готовить обед, а я погрузилась в себя. Откуда-то издалека появилась картинка. И я увидела клумбы с цветами, каменный корпус, деревья с зеленой листвой. Да-да, так все и было. Я смотрела на парк с высоты и улыбалась. А рядом кружились дети. Множество крошечных детей. Я подлетела к аллее. Среди деревьев стояла женщина в синем платье. На ее плечах колыхался белый воздушный шарф. Я посмотрела на женщину и поняла: это — мама, и она ждет меня.

— Ну что, фантазерка, будешь обедать? — вернувшись в комнату, спросила мама.

— Можно задать вопросик?

Мама улыбнулась: «Ох уж эти вопросы».

— Какое на тебе было платье?

— Когда?

— Когда ты была в санатории, в котором меня ждала.

— По-моему, синее.

— И ты его носила с белым шарфом?

— Да-да, с белым шифоновым шарфом… Погоди, а ты откуда знаешь?

— Видела.

* * *

Из санатория, где родилась, меня привезли в Потаповский переулок. Тогда мои родители жили в коммунальной квартире, и, помимо комнаты, которую они занимали, здесь были еще две комнаты, кухня и большой холл. Позже я узнала, что у мамы и папы была своя отдельная квартира, но очень маленькая. Родители ее сдавали, а деньги, которые им платили, откладывали на трехкомнатную квартиру. Она появилась позже — в 2010 году, когда мне исполнилось восемь лет.

Сначала со мной сидела мама. Когда она вышла на работу, приехала бабушка. Мамину маму звали Анной Ивановной. Она жила в деревне и Москву не любила. Бабушка прожила у нас год и вернулась в деревню.

— Если бы не астма Анны Ивановны, Ариша как сыр в масле каталась бы, — проводив бабушку, сказал папа.

«Чудные они, эти взрослые, — думала я. — Порой скажут такое, что понять невозможно».

Я качала куклу и думала, как можно совместить меня, сыр и бабушкину астму в придачу? И что за радость кататься в масле? Судя по словам папы, это — предел мечтаний. Решив уложить куклу спать, я затянула колыбельную:

— Ой, люли-люлюшеньки. Баиньки-баюшеньки…

Кукла Маша смотрела в потолок и, казалось, о чем-то думала.

— Закрой глазки и спи, — строго сказала я.

Но глазки Маша закрыть не могла: она была неморгучей куклой. Накрыв ее платком, я подошла к сундучку. В нем хранились мои драгоценности: колечко, подаренное бабушкой, блестки, ракушки, серебряный крестик…

«Зачем распяли Христа? — вспомнив разговор с бабушкой, подумала я. — И что означает фраза «страданием спас человечество?» Какие страдания, какое человечество?»

В бабушкиных словах о Христе таилась недосказанность, и это мне нравилось. Я обожала таинственность.

Глава 3 Закадычная подруга

Если бы меня спросили, на какую ягоду похожа Люська, я бы не задумывалась ни на минуту. «На облепиху», — ответила бы я. Яркую, рыжую, с косточкой внутри. Косточка — это Люськины тайны. Их у нее много. Захочет — расскажет; не захочет — жди подходящего момента.

Я познакомилась с Люськой накануне первого класса. В тот день я ждала маму у подъезда. Помню, к подъезду подъехала машина, и из нее выпрыгнула рыжая девочка. Она походила на Пеппи Длинныйчулок. Веснушчатый нос, торчащие вверх косички, широкая улыбка. Не хватало туфель с длинными носами.

— Привет! — крикнула девочка.

— Привет, — ответила я.

— Ты здесь живешь?

Я кивнула.

— Давай дружить? Меня Люськой зовут.

Люська протянула руку, испачканную зеленкой.

— Ариша, — сказала я.

— Правда прикольно? Я пузырек с зеленкой опрокинула.

Я кивнула. Действительно прикольно. Рыжие волосы и зеленая рука. С тех пор началась наша дружба. Мы с Люськой вместе ходили в школу, вместе обедали, вместе гуляли, вместе делали уроки.

— Хорошая у тебя подруга, — как-то сказала мама. — Такой можно доверить свои тайны.

— Люська — моя закадычная подруга, — ответила я.

— О том речь. А у меня не было закадычной подруги.

— Почему? — удивилась я.

— Не встретила.

* * *

Люська жила вдвоем с мамой. В их квартире все было не так, как у нас. На диване лежали шелковые подушки, на столе стоял канделябр, на занавесках колыхались вышитые драконы. Большую часть спальни занимала кровать, на которой мы с Люськой делились секретами. Такой кровати я ни у кого не видела. Кровать была спрятана за бархатным балдахином.

— Мама помешана на восточной культуре, — пояснила Люська. — Когда вырасту, мы поедем в Китай. Или в Японию. Мама говорит, что там увидим сказку и быль в одном флаконе.

— Что значит «в одном флаконе»? — спросила я.

— Жизнь наяву и в сказке одновременно.

Люська и Варвара Петровна любили полумрак, запах свечей, сказочные разговоры. И я все это любила. Однако у нас дома таких разговоров не было. Родители работали с утра до вечера, и им было не до сказок. А Люськина мама была в свободном полете. Она так и говорила: «Свободна, как птица. Хочу, лечу на юг; хочу, на север». На самом деле Варвара Петровна никуда не летала. Но и на месте никогда не сидела. Она работала журналистом и чуть ли не каждый день ездила на разные мероприятия. Глядя на нее, я решила, что, когда вырасту, тоже буду журналистом.

* * *

После первого класса в жизни Люськи случилось большое событие — Варвара Петровна купила дачу. Дача находилась в подмосковной деревне Перечистово. Здесь мы с Люськой проводили все выходные. На даче нам нравилось все — и деревянный дом, и сад, и луговина, и жасмин под окном, но главное — это свобода.

К купленной даче прилагался Рекс — немецкая овчарка. Прежние хозяева уехали за границу и собаку с собой не взяли. После их отъезда Рекс заскучал. Он выл, бегал к калитке, с надеждой смотрел на дорогу. Затем затих. То ли смирился, то ли переключился на нас с Люськой. Мы создавали буруны и погрузиться в печаль не давали. Наши буруны накрывали дачу в воскресные дни, а в будни Рекс сторожил. Он бродил по лужайке, лежал на крыльце и два раза в день ходил столоваться к соседке — добрейшей Зинаиде Ивановне. Та наливала Рексу суп и оставляла у миски кость. Харчи Рекс отрабатывал, ибо охранял две территории — свою и Зинаиды Ивановны.

У Зинаиды Ивановны не было ни кошек, ни собак. Из живности у нее был кролик по имени Цезарь. Зинаида Ивановна обращалась с кроликом как с римским патрицием. И все потому, что Цезарь стоил больших денег. Время от времени Рекс подбегал к кроличьей клетке и долго глядел на Цезаря. Кролик не обращал на собаку внимания. То ли потому, что вечно жевал, то ли считал Рекса плебеем.

И вот на майские праздники с Цезарем произошла неприятная история. В тот день мы с Люськой сидели в саду и принимали солнечные ванны. И тут из-за кустов вылез Рекс. В зубах он держал дохлого Цезаря.

— Рекс задушил кролика, — прошептала Люська.

— Ничего себе! — воскликнула я.

— Что же нам делать?

— Отмыть Цезаря и посадить в клетку. Баба Зина не догадается.

Идея Люське понравилась. Она посадила Рекса на цепь и, вытащив Цезаря из его пасти, положила на траву. Затем принесла таз, шампунь, старое полотенце. Стараясь не смотреть на кролика, мы с Люськой вымыли его, высушили на солнце и, расчесав шерсть, со всеми предосторожностями проникли на территорию бабы Зины. Приоткрыв кроличью клетку, мы посадили в нее Цезаря. Мало того, Люська подобрала морковку, валявшуюся у клетки, и сунула Цезарю в зубы.

Затем мы вернулись к себе и, усевшись под яблоней, замерли.

Не прошло получаса, как показалась Зинаида Ивановна.

— Ой, девоньки, беда, — увидев нас, запричитала она. — То ли заболела, то ли с ума схожу.

— Может, водички принести? — предложила Люська.

— Какая тут водичка. Голова кругом.

Услышав соседкины ахи-охи, из дома вышла Варвара Петровна.

— Что случилось? — спросила она.

— Да вот вчера Цезаря похоронила, — растерянно ответила баба Зина. — Сегодня смотрю, в клетке сидит. Чистый, пушистый… в зубах морковка…

Глава 4 Ветерок

Среди мальчишек нашего класса Сашка Ветров выделялся всегда. Все его звали Ветерком. Кличка отражала характер и прикрепилась намертво. В девятом классе Сашка поменял имидж и, по словам Люськи, превратился в прибалтийского франта.

«Люське видней, она наполовину литовка», — рассуждала я.

До поры до времени Ветерок не вызывал у меня ни симпатий, ни антипатий. Однако тринадцатого сентября 2016 года все изменилось. В тот день мы с Люськой пришли в школу с кульком баранок. Вывалив баранки на тетрадь по литературе, мы приступили к завтраку, и в это время появился Ветров. На нем были бежевые брюки, вязаная жилетка, рубашка цвета кофе с молоком, замшевые ботинки. Вьющиеся каштановые волосы падали на лоб замысловатыми кольцами, за плечом болтался рюкзак с многочисленными карманами.

— Конфетки, бараночки… — пропел Ветров и, подойдя к нам, сощурил глаза.

— Угощайся, — кивнула Люська.

Нанизав баранку на палец, Ветерок приобнял нас за плечи. Люська рассмеялась и повела плечом, я же покрылась испариной. Сама не пойму почему. Раздался звонок, и в класс вошла Эльвира Васильевна — учительница литературы.

— Доброе утро, — сказала она. — Начнем с домашнего задания. Насколько я помню, вам было задано вы учить одно из стихотворений Есенина. Так что начнем. К доске пойдет…

Красный ноготь Эльвиры Васильевны пополз вниз по списку и, остановившись посередине, резко поднялся вверх. Класс замер.

— К доске пойдет Ветров.

Раздался вздох облегчения, и Сашка пошел к учительскому столу. Поправив жилет, он начал:

— Месяц рогом облако бодает, В голубой купается пыли. В эту ночь никто не отгадает, Отчего кричали журавли. В эту ночь к зеленому затону Прибегла она из тростника.

Сашка улыбнулся и, ласково поглядев на меня, продолжил:

— Золотые космы по хитону Разметала белая рука. Прибегла, в ручей взглянула прыткий, Опустилась с болью на пенек. И в глазах завяли маргаритки, Как болотный гаснет огонек.

Я ощутила взгляды одноклассников на каждом участке своего тела. Вскинув голову, я заглянула в глаза Ветрова и неожиданно для себя увидела грусть. Сашка опустил взгляд и, вздохнув, сказал:

— В этом стихотворении есть еще четыре строки, но, извините, забыл.

— Садись, четыре, — отозвалась Эльвира Васильевна.

Красный ноготок взлетел вверх, и в наступившей тишине прозвучало:

— К доске пойдет Асина.

Я встала.

— Можно с места?

— Читай, — великодушно разрешила учительница.

— Ты еще жива, моя старушка, Жив и я. Привет тебе, привет.

По классу пролетел смешок.

— Тише, — поджав узкие губы, прикрикнула Эльвира Васильевна. — «Письмо к матери» — одно из лучших стихотворений Есенина.

Не споткнувшись ни разу, я дочитала стихотворение до конца и, получив пять, уселась за парту.

— Молодчина, — прошептала Люська.

Кивнув Люське, я погрузилась в себя. Я не следила за красным ноготком, не слушала объяснений, я пребывала в состоянии раздвоения. С одной стороны — беззвучное движение губ Эльвиры Васильевны, с другой — незнакомый мир, в который погрузил меня Ветров. Вольно или невольно, но погрузил. В том мире царила ночь. Золотые блестки летали по черному небу, месяц обнимался с облаком, над камышами шелестел ветер, журчал ручей, а на переднем плане выделялась фигура девушки. У меня не было сомнений — на берегу ручья сидела именно я. Повзрослевшая, с округлыми формами, с распущенными волосами. Та я обладала неведомым для меня опытом и появившейся из ниоткуда щемящей тоской.

Стоило прозвенеть звонку, как эта картинка исчезла. Однако свой след оставила. Будто прелюдия. А к чему, непонятно. То ли к новому опыту, то ли к новым чувствам. Так или иначе, с этого дня жизнь изменилась. Внутри меня поселились нежность и грусть. А снаружи царило внимание Ветрова и удивление Люськи. Она не могла понять, что происходит. А у меня не было слов, чтобы ей объяснить.

— Ты еще жива, моя старушка? — раз за разом спрашивал Ветров.

Фыркнув в ответ, я улыбалась. Мне эта шутка нравилась.

— Чего он к тебе пристал? — удивлялась Люська. — Может, влюбился?

Услышав эти слова, я замкнулась в себе. Люська не приставала. Она знала мой характер. Пока не созрею, не расскажу. Так продолжалось два месяца. За это время я возненавидела себя. Прежде всего за то, что попалась в сети. Крепкие, из веревок. Они напоминали гамак. Такой, как у Люськи на даче. Я любила валяться в гамаке и, глядя сквозь дырки, не раз размышляла о том, что гамак по большому счету и есть настоящая сеть. Для кого? Для существа, не умеющего летать или прыгать. Теперь таким существом стала я.

Я висела над землей и сквозь веревочные окна смотрела на Ветрова. Меня волновал только он. Как выглядит, во что одет, с кем говорит, кому улыбается, на кого смотрит, у кого списывает… Сумасшествие, и только. Большой, светлый, интересный мир, в котором жили мама, папа, бабушка, Люська, исчез. Исчезли Перечистово, Рекс, классики, вышибалы, походы в парк, любимые книжки, пение, горячие булочки, шоколадное масло… Сотни тысяч достойных вещей и событий отошли в сторону и уступили место мирку, наполненному одним человеком. Ужас, ужас и ужас!!!

Дело дошло до того, что я купила записную книжку и стала записывать фразы, которые говорил Сашка.

«Асина, у тебя нет запасной ручки?»

«Не знаешь, что нам задали по истории?»

«Математичка — полная жесть, скажи?!»

«Видел тебя на стадионе. Классно катаешься. И костюмчик тебе идет».

«Если натереть эбонитовый стержень, он эбонёт». Затем украшала эти фразы. Я рисовала над ними цветы и вензеля, обводила слова цветными карандашами. Таким образом проявляла любовь. Ну разве не дура? Дура. Только не знаю какая — набитая или романтичная.

Шли дни, и мою любовь к Ветрову заметили посторонние. Не Сашка — нет, он видел только себя. И даже не Люська. В тот месяц она помогала матери с ремонтом квартиры и на все остальное у нее не было сил и времени. Мою любовь заметила бета-троица. Не потому, что я афишировала свою любовь. Наоборот, прятала как могла. Но спрятать любовь от бета-троицы было нереально. Эти девицы были просто настроены на выявление сердечных тайн и последующее их обсуждение.

Однако этот позор я пережила позже, а до него превратилась в клоуна. Да-да, я стала развлекать одноклассников. Не знаю, что на меня нашло, раньше такого я за собой не наблюдала. То ли заразилась дурью от Ветрова, то ли дурь была своей, но раньше глубоко сидевшей внутри. И вот вышла наружу. Дескать, смотрите на меня. И аплодируйте стоя.

Глава 5 Вставная челюсть и зеленые глаза

Первый мой розыгрыш назывался «вставная челюсть». Челюсть имела отношение к бабушке.

Бабушка приезжала в Москву нечасто. Тому были свои причины: деревенское хозяйство, бабушкина астма, нелюбовь к городам вообще и к Москве в частности.

— Выйдешь на городскую улицу, людей много, а чувствуешь себя будто в лесу, — не раз говорила бабушка.

— Почему? — удивлялась я.

— Не докричишься ни до кого.

Я спорила, говорила, что в Москве много добрых людей, однако бабушка со мной не соглашалась.

— В город ехать — только толчки принимать.

Но решать проблему с зубами бабушка приехала не куда-либо еще, а именно в Москву. Все потому, что в районной больнице сделали такой неудобный протез, что носить его было невозможно. Прогостив у нас месяц, бабушка уехала домой с новой челюстью, а старую положила в стакан и забыла о ней. Вот эту челюсть я и нашла. За шторой, на подоконнике. Сначала, конечно, испугалась. Неудивительно. Зубной протез — зрелище не из приятных. Затем придумала розыгрыш.

Я вынула челюсть из стакана, вымыла ее с мылом и, подойдя к зеркалу, приложила к своим зубам. Собственное отражение мне понравилось: оно могло напугать кого угодно. Проблема состояла в том, что челюсть во рту не держалась. Но я нашла выход. Открыв холодильник и покопавшись в лекарствах, я обнаружила сосновую смолу. Ею и закрепила челюсть во рту. Полюбовавшись на себя в зеркало, я завернула челюсть в салфетку и убрала в портфель до поры до времени.

В день розыгрыша Люська болела, и за партой я сидела одна. Пока Нина Ивановна писала у доски, я незаметно вставила челюсть в рот, закрепила ее смолой и высоко подняла руку. Обернувшись к классу, Нина Ивановна решила, что мне непонятно условие задачи. Она подошла к моей парте, и тут я широко улыбнулась. Математичка взвизгнула и отступила назад. Взглянув на меня, одноклассники заржали. Громче всех Ветров. Урок был сорван, и меня выгнали из класса.

Я чувствовала себя героем. Прикололась, выделилась, заставила о себе говорить. Я не сомневалась: теперь обо мне будут рассказывать другим, и я обрету славу. Признаюсь, хотелось в нее окунуться. А что? Сколько можно стоять в стороне и исполнять роль примерной девочки? Эта роль хороша для ботана, а я таковым никогда не была.

Но, как ни странно, Нина Ивановна меня не наказала. Мало того, не сказала Клавдии Григорьевне — нашему классному руководителю. И, обнаглев, я выдала ту же схему на уроке истории. Незаметная установка челюсти — поднятая рука — истошный крик учительницы — смех одноклассников — сидение до конца урока в коридоре на подоконнике.

На сей раз я не осталась без наказания. Меня вызвали в учительскую, поставили два за поведение, обещали позвонить отцу. Учителя знали, что он директор соседней школы, однако до поры до времени к нему не обращались. Прежде всего потому, что я не давала повода. И вот теперь повод появился. Однако мне было «по барабану», в голове стучала единственная мысль: «Я — ЗВЕЗДА, Я — КРУТАЯ».

И тут случилось нечто неожиданное. В школу приехал зубной врач. Именно в тот день. Как по заказу. Узнав эту новость, одноклассники приготовились к новому представлению. И я оправдала их ожидания. Нацепив бабушкину челюсть и прикрываясь ладонью, я отправилась в кабинет стоматолога. Врачу было лет двадцать пять. Совсем молодой. Чтобы обеспечить удовольствие зрителям, я оставила дверь полуоткрытой. Одноклассники прильнули к щели, а я уселась в стоматологическое кресло.

— Открой рот, — сказал врач.

Я убрала ладонь. Можете мне поверить, я хотела только приколоться. Однако не просчитала последствий. Врач дернулся и, рассыпав инструменты, свалился со стула. Похоже, он ударился. Но я этого не видела. За дверью грохнул гомерический хохот, а я пулей рванула в раздевалку.

«Надо из школы сваливать», — подумала я.

Через двадцать минут я уже сидела у Люськи. И только приступила к рассказу, как позвонил папа. Он сказал одну только фразу:

— Срочно зайди ко мне.

Оставив у Люськи рюкзак, я отправилась в папину школу. Она была метрах в пятистах от нашего дома. По этой причине я в свое время в нее не пошла. К тому же папа боялся особого отношения — дескать, директорская дочка. Помню, он так и сказал:

— Не хочу никакой предвзятости. Будешь учиться, как все.

Папина позиция меня устраивала. Я давно поняла: чем больше контроля, тем хуже. Однако контроль все-таки нужен. Незаметный. Ведь без контроля всякое может случиться. Взять, например, нас с Люськой. Мы так распоясываемся на даче, что черти потирают копыта от радости. Одни «зеленые глаза» чего стоят. Помню, эта история началась с того, что Варвара Петровна подарила Люське дракона с большими, светящимися во тьме глазами. Нам с Люськой дракон понравился. Мягкий, большой, теплый. Но вскоре дракон «ослеп». Он валялся в кладовке и пялился пустыми глазницами в никуда. Наткнувшись на дракона, Варвара Петровна спросила:

— А где глаза?

— Рекс съел, — ответила я.

Варвара Петровна как-то странно взглянула на меня и ничего не сказала. Ночью она пошла в туалет, в это самое время лампочка возьми и перегори. И на стене, прямо перед туалетом, вспыхнули два глаза. Варвара Петровна как закричит…

Нам с Люськой досталось. Мы ведь и забыли, что приклеили драконьи глаза в коридоре. К нашему оправданию стоит добавить, что, если бы не Варвара Петровна, мы бы не додумались до этой шутки. Именно она нас спросила:

— Слышали про зеленые глаза?

— Нет, — ответили мы.

— Когда была маленькой, эта страшилка ужасно пугала.

Мы с Люськой попросили рассказать. Оно и понятно. Как можно пройти мимо страшилки?

— Одной девочке приснились зеленые глаза, — начала Варвара Петровна. — Они бегали по стене, а глухой мужской голос говорил: «Бегут, бегут по стенке зеленые глаза, сейчас они задушат тебя, тебя, тебя…»

Чем закончилась история с зелеными глазами, мы с Люськой так и не узнали. К Варваре Петровне пришла соседка, и они взялись рассуждать о саженцах и других неинтересных вещах. Однако стишок мы запомнили и не раз им пугали друг друга. А когда появился дракон, поняли, вот он — наш шанс поиграть в страшилку.

Ну и поиграли.

Воспоминания о зеленых глазах вызвали у меня улыбку, с ней я и вошла в кабинет отца.

— Садись, — сказал папа. — Что произошло в школе?

— Ничего особенного, — ответила я. — Просто я прикололась.

— Положи сюда челюсть.

Папа постучал по столу.

— Она у меня в рюкзаке.

— За эту дурацкую шутку ты будешь наказана. «О, это уже интересно. До сих пор папа меня не наказывал».

— Как?

— Я еще подумаю, как тебя наказать. А теперь можешь идти.

И я пошла. Без всякого раскаяния. В довершение ко всему у меня появилось ощущение, что я зазвездила. И это ощущение мне понравилось.

Глава 6 Дух колдуна Ванэги

Меня наказали рублем. Ничего лучшего папа не придумал. Он не давал деньги в течение недели, и маме запретил это делать. Наказание было неприятным, оно привело к тому, что я стала занимать. Прежде всего у Люськи. И еще оказалось, что папа не просчитывал последствий, и наши отношения ухудшились.

Спустя две недели после «челюсти» в школе объявили карантин. Ученики получили незапланированные каникулы, и первый день я провела у Люськи. После обеда к Люське зашла Наташа — наша одноклассница, и, чтобы развлечься, мы решили провести спиритический сеанс. Люська предложила вызвать дух колдуна Ванэги Тарэги.

— Первый раз о таком слышу, — сказала Наташа.

— Ты что — не знакома с индейскими колдунами? — спросила Люська.

Люськины губы дрожали от смеха, на лице вспыхнули веснушки. Это был знак: Люська входит в кураж. Уж я-то ее знаю.

— Ни с какими колдунами я не знакома, — смутилась Наташа.

— Тогда слушай.

Воткнув в волосы пару перьев, Люська взяла нас с Наташей за руки и потянула в центр комнаты. Подчиняясь Люськиной воле, мы сели на пол и закрыли глаза.

— Повторяйте за мной, — сказала Люська.

Сделав паузу, она запела:

— Япутко, хибиро, полтла-а-ах!

— Япутко, хибиро, полтла-а-ах! — повторили мы.

— Мамхлапинатакай!

В это время в соседней комнате что-то загремело. Решив, что к нам прибыл дух индейского колдуна, мы захлопнули дверь в комнату и подвинули к ней кресло. Стук усилился. Мало того, нам показалось, что стучат не только в комнате, но и на кухне.

— Колдун не один, с ним прибыли другие духи, — прошептала Наташка.

— Не бойся, — сказала Люська. — Надо снять одежду и обмотаться простынями.

— Зачем?

— Не задавай вопросов. Чтобы прогнать колдуна, каждый из нас должен быть в белом.

Мы побросали одежду, и тут оказалось, что Наташины трусы бежевого цвета.

— Снимай, — прошипела Люська.

Скинув трусы, та обмоталась простыней и застыла. Удивительно, но стуки прекратились. А мы так и просидели до вечера.

Когда за окном стемнело, мы встали. И тут раздался звонок в дверь. Варвара Петровна была на конференции, так что нам было ясно: звонят чужие. И мы не открыли. А потом зазвонили все телефоны. Сначала мой, затем Люськин. За ними — новый звонок в дверь. Нам было страшно. Кто это названивает? Звонки прекратились, и мы решили одеться. Затем, попрощавшись с Люськой, я и Наташа выскочили на лестничную площадку. Я побежала вверх на пятый этаж, Наташа вниз. И тут вырубили свет. Я слышала, как взвизгнула Наташа, как где-то хлопнула дверь. Перепрыгивая через ступеньки, я понеслась на пятый этаж. Дверь нашей квартиры была открыта, на пороге стояла мама.

— Где ты была? — спросила она.

— У Люськи.

— Зачем надо врать? — возмутилась мама. — Я звонила в Люськину квартиру, там никого не было.

— Мы слышали звонок, но не открыли дверь.

— Почему?

Если бы мне было семь, десять или двенадцать лет, я бы рассказала маме о том, как мы вызывали дух индейского колдуна, как он шумел, как мы испугались, как сидели в простынях. Но мне было пятнадцать, и мне была свойственна категоричность.

«Не веришь — твои проблемы, — рассуждала я. — Не буду рассказывать, хоть пытай».

Чем больше мама настаивала, тем больше я замыкалась в себе. Через минуту наше противостояние вызвало у меня чувство бешенства. И все потому, что мама бросала взгляды на мою выбившуюся из брюк рубашку. Вот это мне не понравилось. Категорически не понравилось.

Короче, я взъерепенилась, наговорила маме гадостей, и меня опять наказали. На сей раз посадили под замок. До окончания незапланированных каникул.

Глава 7 Чур меня, чур!

Многие девчонки гадают, гадала и я. Прятала записки с желаниями, капала в воду воск, жгла бумагу, задавала вопросы сборнику стихов Пушкина и, выскочив на улицу, спрашивала имя у первого встречного. Однако самым необычным было гадание на зеркалах.

После Нового года мы с Люськой поехали в молодежный лагерь. С нами в комнате жила еще одна девушка. Звали ее Шурочка. Это был интересный типаж. В ее голове крутились всевозможные выдумки, розыгрыши, истории — словом, чудеса под каждым кустом.

Порядки в лагере были строгими, и после десяти вечера мы запирались в комнате и выключали свет. В ночь перед Рождеством Шурочка предложила гадать. Она достала свечи, квадратное зеркало, горсть зерен. Затем налила воды в блюдце, бросила туда зерна и, подождав, когда они слегка набухнут, предложила их съесть.

— Зачем? — шепотом спросила я.

— Наступает сочельник, — ответила Шурочка. — Нужно есть сочиво.

Пожевав сладковатое месиво, я застыла. Сама не знаю почему. Видимо, настраивалась на чудеса. Шурочка бросилась к окну и, распахнув его настежь, опустила руки в лежавший за рамой снег.

— Умывайтесь, — приказала она.

— Зачем? — удивилась я.

— Снег, собранный в рождественскую ночь, дарит незамужним девушкам красоту, — пояснила Шурочка.

Вы можете назвать хоть одну девушку, которая не мечтает быть красивой? Я, например, нет. Мы с Люськой бросились к окну и, повизгивая от холода, стали натирать снегом кожу. Не знаю, опустилась ли на нас красота, но яркий румянец мы получили. Закрыв окно, Шурочка пододвинула стол к висевшему на стене зеркалу, расставила свечи и повернулась к нам с Люськой:

— Будем гадать. Кто самый храбрый?

Мы молчали.

— Ариш, ты — первая, — немного подумав, скомандовала Шурочка.

— Почему я?

— У тебя день рождения раньше всех.

Как говорится, против логики не попрешь. Я послушно села за стол, Шурочка зажгла свечи и, вручив зеркальце, сказала:

— Ставишь зеркальце напротив большого зеркала и внимательно смотришь внутрь. Как только увидишь зеркальные ворота, повторяй про себя: «Суженый, ряженый, появись в моем зеркале». Он и появится. Только не забудь: как только он подойдет ко вторым от тебя воротам, плотно прижми зеркальце к большому.

— Зачем?

— Так нужно, — таинственно шепнула Шурочка и, отойдя от стола, растворилась во тьме.

В комнате повисла тишина. Я зажгла свечи и, выполнив инструкции, заглянула в зеркальную анфиладу. Никого. Только ворота, уходящие в глубину зеркала. Это было незабываемое зрелище. Свечи напоминали факелы, их языки колебались и создавали иллюзию сквозняка, зеркальная анфилада уводила взгляд в магическую даль. На меня снизошли покой и умиротворение.

Сколько я так просидела, не знаю. Наконец что-то изменилось. В дальних воротах появилась чуть заметная точка. Она двигалась по направлению ко мне и на глазах превращалась в палочку. Вот палочка подошла ближе, еще ближе. Вот поменяла свои очертания. Я увидела руки, ноги, голову, смутные очертания лица… Я приблизилась к зеркалу, и на моих глазах произошло превращение. Палочка превратилась в парня. У него были темные волосы, прямой нос, светлая кожа и пронзительный взгляд.

— Закрывай! — раздался истошный вопль Шурочки.

Резко дернувшись, я свалилась со стула и первый раз в жизни потеряла сознание. Когда я пришла в себя, комнату озарял свет, а около меня суетилась медсестра.

— Ничего не пойму, — ворчала она. — Откуда шишка?

— Угол кровати виноват, — послышался голос Шурочки. — Сначала Ариша закричала, затем вскочила и… шибанулась об угол.

— Страшный сон увидела? — посочувствовала медсестра и, шлепнув мне на голову мокрое полотенце, пошла к двери.

— Присмотрите за ней, — добавила она. — Если что, зовите.

— Это я виновата, — зашептала мне в ухо Шурочка. — Забыла предупредить. Прежде чем закрыть зеркальце, надо было сказать: «Чур меня, чур!»

Шурочка дотронулась до моей шишки.

— Видела его? — спросила она.

Тяжело вздохнув, я кивнула. В голове царил сумбур, глаза закрывались, хотелось одного — спать…

А в конце января мы с Люськой пошли на дискотеку. Я нацепила шелковую юбку, надела баретки, пригладила вихры. Танцплощадка в большом зале Дома молодежи должна была, по замыслу устроителей, изображать космическое пространство. Видимо, чтобы возноситься в мечтах в заоблачную даль. Над танцплощадкой висели искусственные звезды, с потолка спускались стеклянные сосульки, из динамиков неслись звуки саксофона. Почему выбрали саксофон? Должно быть, решили, что его голос и голос космоса чем-то похожи.

Народ слонялся вдоль зала и ждал рок. Люська пошла за мороженым, я, глядя себе под ноги, подпирала стену.

— Можно вас пригласить? — послышался бархатный голос.

Я подняла голову. Темные волнистые волосы, прямой нос, светлая кожа и пронзительный взгляд… Это был ОН!!!

Мы танцевали под саксофон, и нас никто не видел — ни сосульки, ни звезды, ни Люська. По ее словам, войдя в зал, она меня не нашла. А когда затих саксофон, увидела за колонной. Вытянув шею, я смотрела на выход из зала ярко горящими глазами.

— Что ты там выглядываешь? — спросила Люська.

— Его, — ответила я.

Протянув мне рожок, Люська подошла к двери.

— Но там никого нет, — сказала она.

— Он ушел, — прошептала я. — Но обещал вернуться.

— Ты прямо как фрекен Бок, — проворчала Люська.

Она развернула рожок и, вытянув язык, смачно лизнула пломбир.

— Так кто обещал вернуться?

— Парень, который приходил на Рождество.

Глава 8 Остапа понесло

По словам папы, после Нового года Остапа понесло. Я знала, откуда это выражение, и хорошо понимала, кого папа имеет в виду, поэтому не возражала. Понесло и понесло. В моей груди полыхала любовь, и мне хотелось всех поражать.

Вернувшись из школы домой, я решила навести «марафет». Мама была дома, и я попросила заплести волосы в двадцать косичек. Мама согласилась.

«Завтра в классе будет фурор, — глядя на себя в зеркало, думала я. — Войду и сражу всех наповал. Прежде всего Ветрова, за ним Леликова».

Мишка Леликов был троечником. Но красивым. В отличие от Ветрова, он был высок и галантен. Чтобы вызвать Сашкину ревность, я строила Мишке глазки и давала списывать. Однако ревности не было. И я решила сменить прическу. Но как всегда, слишком спешила.

Я проснулась за двадцать минут до начала урока, но решила успеть. Я быстро умылась, быстро накрасилась, распустила косы… и оп! Тот самый случай, когда ожидаешь одно, а получаешь совсем другое. Мои волосы стали кудрявыми, и это было хорошо; но они встали дыбом, и это никуда не годилось. Тугие пружинки не хотели лежать прилично ни за какие коврижки. Я, как могла, пыталась выйти из этого положения. Мочила волосы, слюнявила, брызгала на них лаком, но все было напрасно. Попробовав расчесать локоны, я превратилась в одуванчик. В таком виде и полетела. Приземлившись у кабинета биологии, я распахнула дверь и сказала:

— Раиса Борисовна, извините. Я проспала.

Меня встретил гомерический смех. Смеялись все — и биологичка, и мои одноклассники. Усевшись за парту, я незаметно достала зеркало и взглянула на себя. Моя голова походила на облако. Да уж, полный фурор.

Но я своего добилась — поймала однодневную славу. Да-да, так все и было. Весь день я привлекала внимание старшеклассников, и среди желающих сфотографироваться со мной не было отбоя. Первое фото я сделала с Люськой. Оно у меня до сих пор стоит на столе. Я словно облако, Люська похожа на солнце; у нас обеих — веснушки на носах, и обе улыбаемся.

Что говорить, глупостей в моей жизни было немало. Но это все черти виноваты. Кто же еще? Помню, спросила бабушку:

— Бабуль, скажи: черти с людьми играют?

— Еще как играют, — ответила бабушка.

Бабушка не будет врать. Если сказала, играют, значит, так и есть. Другое дело, не все это видят. Теперь-то я понимаю, люди делятся на две категории: первая влипает в дурацкие ситуации, вторая выходит сухой из воды.

Мы с Люськой относимся к первой категории. В этом нет никаких сомнений. Однажды, например, доигрались до вызова полиции. А дело было так.

Как-то раз, сидя на кровати Варвары Петровны, блуждали по социальным сетям, и нам было весело. Мы с кого-то смеялись, звонили одноклассникам и опять смеялись. Видел бы меня папа. Бесцельного времяпрепровождения он не выносил. Поэтому и держал меня под контролем. В контроль входило много чего, в частности — ограниченное пользование компьютером и айпадом. Но, по словам бабушки, вода дырочку всегда найдет. И я с бабушкой согласна. Если тебе не разрешают сидеть за компьютером, значит, надо его искать на стороне. Вариантов — вагон и маленькая тележка: можно заглянуть к друзьям, можно остаться в компьютерном классе или пойти в библиотеку. Что касается меня, то я сижу в Люськином айфоне. И все потому, что своего айфона у меня нет. А у Люськи — шестая модель, подарок Варвары Петровны. А я сижу на бобах. Верней, с папиным старым «Самсунгом».

Короче, сидели мы с Люськой на кровати и, воткнувшись в «ВКонтакт», смеялись. И тут увидели осу. Такую огромную, что оторопь взяла.

— Откуда оса? — прошептала я. — Зима на дворе.

— Наверное, с осени, — ответила Люська. — Спряталась в балдахине и уснула.

— Осы так долго не живут.

— Может, это и не оса?

— Кто же тогда?

Пока мы перешептывались, оса решила размяться. Она взлетела под потолок и с невероятным жужжанием продемонстрировала нам с Люськой мертвую петлю. Вскочив с кровати, мы понеслись в другую комнату. Оса полетела за нами. Мы побежали на кухню, однако оса уже ждала там. Она делала перед нами кульбиты и свирепо косила огромным глазом. Или нам это казалось? Так или иначе, но оса нас чуть с ума не свела. Мы махали перед ней полотенцем, прыгали на диван, прятались под стол. И все это время орали.

— Мамочка, убивают!

— Спасите!

— А-а-а! Боюсь!

Оса продолжала свои дурацкие игры. Покружившись под потолком, она пикировала вниз и делала перед нами разворот. Затем опять поднималась вверх и начинала сначала. Мы с Люськой легли на пол и ползком добрались до коридора. И тут позвонили в дверь. Сначала коротко, потом нетерпеливо. Наконец в дверь стали тарабанить. Мы замерли.

— Открывайте, полиция!

Люська открыла дверь, и мы увидели двух полицейских. Они держали в руках оружие. Откинув нас в сторону, полицейские ринулись в комнату. Раздался звук упавшего стула, звон стакана.

— Где они? — вернувшись в коридор, рявкнул полицейский.

— Кто? — прошептала Люська.

— Преступники.

— Там оса.

— Какая оса?

В коридор вышел второй полицейский.

— Никого нет, — доложил он. — Только шмель.

— Что шмель? — не понял первый.

— Я его убил.

Обыскав квартиру, полицейские успокоились. Они сказали, что их вызвали соседи.

— Зачем? — удивилась Люська.

— Соседи услышали крики и позвонили. Это вы так орали?

Опустив взгляд, Люська призналась, почему мы орали. На лицах полицейских появились кислые гримасы.

— Более глупого вызова еще не было, — закрывая за собой дверь, сказал тот полицейский, что был постарше.

— Да уж, — согласился младший. — Скажи кому, поднимут на смех.

Глава 9 Первое апреля

Первое апреля в этом году пришлось на субботу. День был на редкость пакостным. Размазывая по стеклу струи воды, за окном завывал ветер. В душах девятиклассников, сидевших в кабинете русского языка, царило плохое предчувствие. Мы с напряжением ждали Марью Васильевну. Оно и понятно: нам был обещан контрольный диктант.

Войдя в кабинет, Марья Васильевна подошла к столу и, положив журнал, застыла на месте. Мы почувствовали неладное. Взгляд маленьких глаз полз по нашим лицам и, остановившись на ком-нибудь, ярко вспыхивал. Ветер за окном зашелся в истерике, и, не выдержав напряжения, я всхлипнула. Марья Васильевна ожила.

— Сначала кое-что выясним, — сказала она.

Мы были готовы к фразе «достаньте двойные листочки», а тут «кое-что выясним». Когда такое бывало? И с какой стати грозный взгляд? Будто под дулом пистолета стоишь.

Все напряженно смотрели на учителя. Вернее, ждали чего-то ужасного. Так бывает. Вроде не виноват, а понимаешь: наказание рядом. За что — это другой вопрос, главное — уверен, тебя накажут.

— К доске пойдут… — Сделав паузу, Марья Васильевна выдала «пулеметную» очередь: — К доске пойдут Ветров, Лыткин, Леликов, Асина и Арионова. Остальные могут сесть.

Девятиклассники шумно опустились на стулья. Первым к доске вышел Лыткин. Его губы растянулись в нелепую улыбку, уши горели, в глазах застыло недоумение. Дескать, что происходит? И почему я? За Лыткиным вышли Ветров и Леликов. Оба хорохорились как могли. И выглядели похоже. Руки в карманах брюк, взгляд устремлен к окну. Типа плевали на всех — и на Марью Васильевну, и на диктант, и на вызов к доске. Последними вышли мы с Ольгой Арионовой. Встав рядом с мальчишками, я взглянула на Люську. Та, полыхая волосами, ерзала на своем месте.

Арионова кривила губы. Ее правильные черты лица выражали крайнее недоумение. Что за бред? И почему я оказалась в этой компании? Похожие вопросы волновали и меня. Все потому, что в пятерке, стоящей у доски, не было соответствия — то есть того самого, что так любила Марья Васильевна. Леликов и Лыта — троечники и раздолбаи; Ветров — хорошист, но общепризнанный клоун; Асина — почти отличница, однако особа с неуравновешенным характером — такая всякое может отмочить; Арионова — лучшая ученица в 9 «А», можно сказать, гордость школы. Словом, что за дела, товарищи?

Наконец Марья Васильевна прервала затянувшееся молчание.

— Руководство школы все знает, — сказала она.

Брови стоящих у доски, как по команде, взлетели вверх.

— Ваши родители уже вызваны в школу. Полиция прибудет с минуту на минуту.

Леликов оторвался от залитого дождем окна.

— В смысле? — спросил он.

Мишка спросил, как человек много битый и уже не ждущий от жизни ничего хорошего.

— В смысле за ваши безобразия, — перешла в наступление Марья Васильевна. — Это надо же — банду сколотить. И кто во главе? Лучшая ученица школы.

Испепелив Арионову взглядом, Марья Васильевна продолжила:

— Настоящий стратег, ничего не скажешь. Все было продумано до мелочей. И время, и место, и орудия преступления.

Класс ахнул. Казалось, Марья Васильевна сошла с ума. Надо же такое придумать: Арионова — глава банды!

Марья Васильевна перевела взгляд на меня.

— И ты, Асина, хороша. Позволь поинтересоваться: как представляешь встречу отца с полицией?

Судорожно вздохнув, я попыталась сдержать слезы, но мне это плохо удавалось. И тут к доске выскочила Люська. Она была похожа на рыжую бестию. Глаза горят, веснушки с копейку, в руках — учебник по русскому языку. Зачем Люська схватила учебник, трудно сказать: то ли для того, чтобы прихлопнуть Марью Васильевну, то ли для обороны.

— Как вы смеете? — крикнула Люська, встав рядом со мной.

Марья Васильевна отступила к окну. Ее пережженные химией волосы воинственно вздыбились, грудь колыхнулась.

— Смею, — с вызовом ответила Марья Васильевна. — Ты слышала, что в спортзале бьют окна?

— Слышала, — насупилась Люська.

— Знаешь, сколько стоит их вставить?

— При чем здесь наши?

Марья Васильевна прислонилась к окну и словно уменьшилась в размерах.

— При том, что они били.

— Этого не может быть.

— Все доказательства налицо.

Ветров встрепенулся:

— Какие еще доказательства?

— Есть свидетели, — отчеканила Марья Васильевна. Чуть помолчав, она добавила: — Но главное то, что есть отпечатки пальцев на камнях, которыми были разбиты стекла. И они совпадают с отпечатками пальцев вашей пятерки.

— С нашими отпечатками пальцев? — переспросила Арионова.

— Да, — скорбно поджав губы, кивнула Марья Васильевна.

Ольга усмехнулась и, откинув тяжелые косы, сказала:

— Неувязочка вышла. Дело в том, что я своих отпечатков пальцев не сдавала. Так что вам не с чем сравнивать.

И тут Марья Васильевна рассмеялась. Она смеялась громко, с надрывом, с восклицаниями «ой!», «это же надо!», «ну, не могу!». Затем достала огромный платок и, высморкавшись, сказала:

— С первым апреля! Можете садиться.

Девятый «А» зашумел.

— Ну и прикол!

— И от кого? От Марьи Васильевны!

— А я думал, она и улыбаться не умеет…

— Чего только в жизни не бывает!

Отвесив Ветерку подзатыльник, Леликов получил сдачу, чему все несказанно обрадовались. Лыта состроил рожу, а я, схватив Люську за руку, вприпрыжку побежала к парте. Арионова округлила глаза и, что-то буркнув под нос, поплыла на свое место. Класс затих. Похоже, все ждали продолжения.

Блеснув глазами, Марья Васильевна сказала:

— Диктанта не будет. Какой диктант первого апреля?

Глава 10 Бета-троица

Сочинив «Сказку о царе Салтане», Пушкин подарил миру не только князя Гвидона с царевной Лебедью, но и ткачиху, повариху, сватью бабу Бабариху. Как известно, все эти дамы плели интриги, подсовывали подметные письма, клеветали, завидовали, сплетничали… и получали от этого большое удовольствие.

Бета-троица — их достойный потомок, только вот дела помельче. Это неудивительно. И возраст не тот, и королевство маловато. Однако нашего класса бете-троице хватало. Так получилось, что бета-троица в 9 «А» стала центром пусть небольшой, но отдельно взятой Вселенной. Троица судила, миловала, строила взаимоотношения, тут же их разрушала, льстила, получала комплименты, доводила до слез, упражнялась в остроумии, демонстрировала смирение, притягивала, отталкивала, топтала, поднимала из грязи — словом, жила самой что ни на есть интересной жизнью.

В состав бета-троицы входили:

1) Елизавета Николаева. Глава бета-троицы, современная сватья баба Бабариха. По характеру — лидер. Маленькая, симпатичная, хитрая.

2) Ирина Корнюшина. Она же ткачиха. Маленькая, узкая, темноволосая, кокетливая, недалекая, вертлявая.

3) Татьяна Вяльцева. Нынешняя повариха. Маленькая, некрасивая, умная, молчаливая, коварная, с сальными волосами и прыщавым лицом.

Ветров тусил с бета-троицей с большим удовольствием. Мало того, бывал в гостях у Николаевой. Там бета-троица и собиралась. Что они делали у Николаевой, я не знаю. И Люська не знает. И Наташка, и многие другие. Однако Люська и Наташка в компанию к бета-троице не стремились, а мне хотелось. Зачем? Я и сама не знаю. Может, потому, что с троицей дружил Ветров; может, стремилась к огню, как ночной мотылек.

Николаева, Корнюшина и Вяльцева вели себя как маленькие женщины. Они умело пользовались косметикой, прятали свои мысли, не лезли на рожон, не кричали, не ругались, умели слушать и говорить ребятам то, что те хотели бы слышать. И подходили любому парню. Все потому, что умели общаться с мальчишками и имели рост метр пятьдесят пять сантиметров. Таких сейчас мало, ведь современные девочки сплошь и рядом — высокие. Взять, например, нас с Люськой. У меня — метр шестьдесят семь, у Люськи — метр семьдесят два. И размер ног — ого-го-го какой! — тридцать девятый и сороковой соответственно. А у бета-троицы ножки тридцать четвертого и тридцать пятого размера. В отличие от нас с Люськой, у них проблема в том, что маленьких туфель на высоком каблуке найти трудно. Об этом бета-троица говорила часто, а заодно и о том, что среди аристократов девятнадцатого века очень ценили маленькие ножки. Дескать, и Пушкин об этом писал, и Лермонтов, и Тютчев. Подобные разговоры вызывали комплекс неполноценности. Я сутулилась, ходила на полусогнутых, загоняла ноги в тесную обувь, и все для того, чтобы изящнее выглядеть.

В начале апреля бета-троица развернулась в мою сторону. С какого рожна, не знаю. Все началось с того, что Николаева спросила:

— Ариш, можешь подойти к Чистым прудам часам к пяти?

— Могу.

— Тогда до встречи.

Николаева улыбнулась и поплыла к окну. Там уже стояли Корнюшина с Вяльцевой. С трудом скрыв радость, я вернулась в класс. Люська на перемену не выходила, поэтому о разговоре с Николаевой не подозревала.

* * *

К пяти часам дня я подошла к Чистым прудам. Николаева была уже там. Одна, что обрадовало.

— Надеюсь, нам удастся поговорить, — улыбнувшись, сказала она.

Я посмотрела по сторонам. По дорожке шли мамаши с колясками, на лавочках сидели пенсионеры.

— Ты есть «ВКонтакте»? — спросила Николаева.

— Нет.

— Почему?

— У меня уже был негативный опыт общения в социальной сети.

— У меня тоже, — вздохнула Николаева.

На некоторое время между нами повисло молчание. Каждый думал о своем. Наконец Николаева сделала вступление:

— Люблю весну. Мать-мачеха вдоль дорожки… — И, не договорив, спросила: — Ты бы хотела со мной дружить?

Сердце ухнуло вниз, и я прохрипела:

— Но у тебя есть Ира и Таня, а у меня — Люська.

— Вяльцева с Корнюшиной мне надоели, — ответила Николаева. — Одни и те же разговоры. А мне хочется новых отношений. Искренних.

«С чего это она разоткровенничалась?» — подумала я.

— Сначала было интересно. Согласись, Ирка с Танькой — прикольные. А потом мне надоело.

— Почему?

— Попадись на язык, съедят. А я — не злая. — Бросив на меня взгляд, Николаева продолжила: — Но сразу трудно порвать, ты же понимаешь. Помнишь, как в «Маленьком принце»? Мы отвечаем за тех, кого приручили. Вот я и подумала: хорошо бы подружиться с тобой. Ты — романтик, а я обожаю романтиков. Они всегда интересно живут. А у меня — проза. Душно и противно.

Здесь надо сделать пояснение. Это сейчас я рассказываю с некоторой долей иронии, а тогда… тогда мне казалось, что на мои плечи опустилось счастье. Большое и светлое. Мне предлагают дружбу. И кто? Глава бета-троицы.

«Вот подружусь с Николаевой, — думала я, — научусь подчинять мальчишек, красиво говорить, загадочно молчать. Словом, производить впечатление. А что плохого? Девушка должна уметь производить впечатление. А мы с Люськой этого совсем не умеем. И все потому, что никто не учил».

Взяв меня за руку, Николаева заглянула в глаза.

— Ну как? — спросила она. — Дружим?

— Дружим, — ответила я.

— Вот и отлично. Но наша дружба должна быть тайной. Согласна?

Я кивнула.

«Пусть будет тайной, я не возражаю».

Глаза Николаевой сверкнули, как звезды. Реально сверкнули.

— А как сохранить дружбу в тайне? — спросила я.

— Мы будем переписываться. Если тебя нет «ВКонтакте», давай писать друг другу в чате фейсбука?

— Не хочу, — твердо ответила я.

— Тогда можно писать эсэмэски. Или письма.

— Лучше уж письма.

— Идет, только напиши первая.

Николаева продиктовала адрес, потом взглянула на часы и заторопилась.

— Извини, — улыбнулась она. — Скоро мама придет, а у нее нет ключей.

— Тогда пока, — сказала я.

Перемены последовали на следующий день. Только не те, на которые я рассчитывала.

Глава 11 Письма

16 апреля

Лиза, привет!

Вчера с Люськой ходили в парк. Встретили Ветерка с Дюковым. Они собирали мать-и-мачеху, а по дороге домой рассказывали анекдоты. Дурацкие, на мой взгляд. Договорились встретиться сегодня вечером.

16 апреля, вечер

Ариша, привет!

Видела вас. Мы тоже гуляли в парке. Я, Вяльцева и Корнюшина. Подходить не стали. Чтобы не мешать свиданию. Похоже, ты Ветрову нравишься. А он тебе?

17 апреля

Мы с Сашкой знакомы тринадцать лет, так что у нас — дружеские отношения. Мы жили в одном доме, в одном подъезде и ходили в один детский сад. В детсаду Сашка с Дюковым любили играть в футбол. И меня брали с собой. Поставят на ворота и носятся — голы забивают. Давно это было. С тех пор мы редко гуляем вместе. Все некогда. К тому же я записалась в секцию фигурного катания, Ветерок — в музыкальную школу. Но он мне всегда нравился. Веселый, симпатичный. И поет хорошо.

18 апреля

Вот удивила. Не знала, что Сашка поет. К тому же ходил в музыкальную школу. Вот это новость. Признайся, он тебе пел?

19 апреля

Три года назад, еще до твоего прихода в наш класс, Сашка отмечал день рождения. Он пригласил нас с Люськой, Леликова, Дюкова и Лыткина. Было весело. Сначала играли в чепуху, потом Сашка спел под гитару. Я не знала, что в музыкальной школе он учится по классу гитары — думала, на фортепьяно играет. Оно у него есть. Помню, попросила показать аккорды на гитаре. Сашка пообещал. Но обещать он — мастер, а как до дела доходит, все потом и потом.

20 апреля

А знаешь, мне Ветерок тоже нравится. Как друг, конечно. Веселый, бесшабашный. Но больше нравится Леликов. Скажи, симпатичный? Высокий, с длинными ресницами. И хорошо воспитанный. Насколько я знаю, отец Леликова — главный инженер на авиазаводе. А Ветерок — слишком легкомысленный. Когда бывает в нашей компании, я настороже. Как бы он не поссорился с кем-нибудь или что-то не ляпнул.

21 апреля

Сашка — хороший парень. Однако он — артист. Строит из себя то хулигана, то мальчика-паиньку, то дружбана в доску. Мне кажется, сейчас осваивает новую роль — обольстителя. Строит девочкам глазки, говорит комплименты. Да и одевается не так, как другие. Здесь ему мама помогает. Насколько я знаю, она работает в Доме моды. С Мишкой Леликовым его и близко поставить нельзя. Знаешь почему? Мишка туповат, а Сашка — сообразительный. И книжек много читает. У них дома большая библиотека. От Сашкиной бабушки осталась. Ты в курсе, что бабушка Ветрова — известный искусствовед? Она в свое время работала в Музее Пушкина.

22 апреля

Читаю письма с большим интересом. Мне кажется, у тебя есть литературные способности. Да-да, вот закончишь институт и станешь писателем. Напишешь много книг и, кто знает, может, вспомнишь о нашей с тобой переписке.

22 апреля, вечер

Стать писателем — моя мечта. О ней только Люська знает, теперь вот ты. Прозу пока не пишу, а стихов набралась целая тетрадь. В основном детских. Вот одно из них. Я его написала ко дню рождения двоюродного брата.

Делать все хочу, как мама:

Взять кастрюлю, постирать, Мне своих игрушек мало, Надоело в них играть.

Шпильки, лампы, авторучки, Ленты, платья и духи, Все потрогать хочу ручкой, Не отнять — не подходи.

23 апреля

Теперь понимаю, почему вы с Сашкой тянетесь друг к другу. Не отрицай. Вижу, с какой симпатией ты о нем пишешь. И Сашка о тебе тепло говорит. Вчера был у меня в гостях. Зашел разговор о девочках из нашего класса, так Сашка тебя первой назвал. И еще сказал, что ты — самая умная и самая симпатичная. Танька, конечно, сморщилась. Она тебя к Сашке ревнует. Да и симпатичной не считает — говорит, нос слишком большой. Но это — ее личное мнение. Мне и Ветерку так не кажется. Мы с ним считаем, что у тебя — греческий нос.

24 апреля

Я в шоке. Не думала, что ты будешь обсуждать с Сашкой и своими подругами мой нос. Ужасно неприятно.

24 апреля, вечер

Ариша, прости! Не хотела тебя обидеть. Сама знаешь, как у девчонок бывает. Стоит заговорить о ком-то, так в поле зрения попадают и нос, и глаза, и волосы, и ноги, и руки… Да что там, ни один прыщ не спрячется. К тому же этот разговор Танька завела, а она тебе завидует. Это я точно знаю. Ветерок ее будто поддразнивает. Говорит: «Ариша и на коньках катается лучше всех». Вот Танька и бесится. Будь с ней осторожней. Хитрая она.

25 апреля

Твои слова о Татьяне меня удивили. Она ведь твоя подруга.

26 апреля

Подруга. Ну и что? Разве подруги вне критики?

Обещай, что моих писем никому не покажешь. Даже Люське.

27 апреля

Не волнуйся. Писем никому не покажу. Я умею хранить секреты.

27 апреля, вечер

То, что умеешь хранить секреты, поняла сразу.

Когда пришла в ваш класс, попала на разбирательство. Помню, тогда выясняли, кто вылил тушь на учительский стул. Ты в классе дежурила, значит, видела. Но не рассказала.

Ветров, наверное, да? Подобные хохмы — в его стиле.

28 апреля

Нет, не Ветров. Но извини, тебе тоже не скажу. Обещала.

Что касается Сашки, у него разные хохмы — и плохие, и хорошие. В начальной школе, например, он, прочитав «Тимура и его команду», организовал в классе тимуровское движение. Начал с себя и Дюкова. Они выяснили, кто в нашем подъезде воевал, вырезали красные звезды и приклеили ветеранам на двери. Затем разбили свои копилки и накупили ветеранам сладостей. Потом подключили ребят из нашего дома, и вскоре началось шефство над ветеранами. Мы даже концерт им устроили. В сквере между домами. Пели песни, рассказывали стихи. А в школе об этом никто не знал. Мы специально не говорили, чтобы не думали, что шефствуем из-за галочки.

Та к получилось, что 9 мая в нашу школу пригласили ветерана из дома. Он увидел нас на торжественной линейке и рассказал о шефстве. Помню, как удивился Павел Сергеевич — наш завуч. Прежде всего из-за Ветрова. Погладив Сашку по голове, он сказал: «В тихом омуте черти водятся. И наоборот». Дома я спросила: «Что имел в виду Павел Сергеевич?» — «Под маской скромника могут кипеть такие страсти, что только держись», — ответил папа.

29 апреля

Ариш, у меня предложение. Давай составим портреты наших одноклассников. Мне кажется, это — хороший опыт. Могу начать первой. Например, с Мишки Леликова. А ты составь портрет Сашки Ветрова. Договорились?

30 апреля

Как-то неожиданно все это. Но можно попробовать.

Начинай.

1 мая

Леликов Михаил.

Высокий, стройный. Карие глаза с длинными ресницами. Каштановые волосы средней длины. Полные губы. Аккуратный, хорошо воспитанный, спортивный. Любит угощать девочек шоколадными конфетами.

Учится неважно, любимый предмет — физкультура. Не подлый, не жадный, не трусливый.

6 мая

Лиза, извини! Сразу написать не могла — уезжала с родителями в гости. Продолжаю.

Ветров Александр.

Маленького роста. Глаза — небольшие, но выразительные. Чаще грустные, чем веселые. Губы — тонкие, высокие скулы. Когда волнуется, на скулах появляется бледно-коричневый румянец. Руки, как у девочки, — узкие, с длинными пальцами.

Неспортивный. Любимый предмет — литература. Играет на гитаре, хорошо поет. Неусидчивый, неспокойный, вертлявый.

Нравится внимание, комплименты; раб своих желаний. И перевертыш. Когда захочет, может быть другом, а может и высмеять у всех на глазах.

* * *

Седьмое мая было воскресеньем. Я занималась делами, когда раздался звонок. Открыв дверь, увидела Мишку Лаврова. Он переступал с ноги на ногу и, опустив взгляд в пол, молчал.

— Что случилось? — спросила я.

— Поговорить нужно.

— Прямо сейчас?

Лавров кивнул.

— Подожди у подъезда. Сейчас выйду.

Я заглянула на кухню и, сказав маме, что надо поговорить с Лавровым, побежала вниз. Мишка стоял у двери.

— Николаевой больше не пиши, — пробормотал Лавров.

Резкий порыв ветра распахнул куртку, однако я не обратила внимания на холод. В голове пульсировала мысль: «Лавров знает о нашей переписке. Но откуда?» Мишка не дождался вопроса.

— Николаева читает твои письма вслух.

У меня перехватило дыхание.

— Кому?

— Приближенным.

Сотни ножей вонзились в тело. Лезвия рвали мышцы, кромсали хрящи. Я еле устояла на ногах.

— В Лизкиной компании — Корнюшина, Вяльцева, а из ребят — Лыткин, Леликов, Ветров.

— Откуда знаешь?

— Был у нее сегодня. — Искоса взглянув на меня, Лавров потупился. — Они смеются над тобой.

Мое лицо залила краска.

— И ты смеялся?

Лавров съежился.

— Нет. Как только закончили читать, я попрощался и пошел к тебе.

— Но почему не пришел вчера? Или позавчера?

— Меня пригласили впервые.

— Зачем?

Выпятив губу, Лавров застыл на месте. Похоже, этот вопрос не приходил ему в голову.

— Не знаю, — честно ответил он.

Глава 12 Дура набитая

Николаева увидела меня из окна. Ветер надувал мою куртку, лицо пылало, волосы били по щекам. Я задыхалась от эмоций и плохо соображала. Стоило поднести палец к звонку, дверь тут же открылась. Бета-троица стояла в коридоре и прижималась к стене. Губы сжаты, глаза прищурены, не хватало только кулаков. Я еще держала себя под контролем. Взгляд выхватил три пары кроссовок больших размеров, мелькнула мысль: «И ребята здесь, все трое — Леликов, Ветров, Лыткин».

Бета-троица поняла, зачем я пришла. И Николаева перехватила инициативу.

— Где будешь разбираться — в коридоре или в комнате? — спросила она.

Не разуваясь, я устремилась в комнату. Мальчишки сидели на диване. Лыткин отвернулся к окну, Леликов теребил волосы, Ветров грыз ногти. Я остановилась среди комнаты. Бета-троица встала у входа. Переводя взгляд с меня на ребят и обратно, Николаева оценивала ситуацию. Корнюшина и Вяльцева будто уменьшились в размерах. Однако глаза горели.

— Ну что — поговорим? — спросила Николаева.

— Поговорим, — ответила я.

Как ни странно, но мой пыл поутих. Я поняла, что парни тоже заложники, и кто знает, может, чтение писем не доставляло им удовольствия. Но чтобы остаться в компании, им приходилось смеяться, поддакивать, бросать нужные реплики.

— Тебя никто не заставлял откровенничать, — сказала Николаева.

Я растерялась.

— Ты же предложила мне дружбу.

— Ну и что? Могла бы ее не принять.

Николаева усмехнулась.

— Я никого никогда не заставляю. Однако тебе хотелось дружить. Разве не так?

И это было правдой. Николаева подошла к ноутбуку и, открыв почту, прочла:

— «Стать писателем — моя мечта. О ней только Люська знает, теперь ты. Прозу пока не пишу, а стихов набралась тетрадь. В основном детские. Вот одно из них. Я его написала ко дню рождения двоюродного брата. „Делать все хочу, как мама: взять кастрюлю, постирать…“».

Корнюшина и Вяльцева криво ухмыльнулись.

— Я за язык не тянула.

Казалось, мне устроили прилюдную порку. А я, вместо того чтобы сопротивляться, что-то объясняю.

— Зачем ты так?

— Хотела тебя проверить.

— С какой стати?

— Интересно. Почти отличница, звездишь временами…

— Тоже мне отличница, — хмыкнула Вяльцева. — Дура набитая.

Я встрепенулась. Не Танька ли — тот Куб, что гадил у меня в Инстаграме?

— Однако оптимистка, — поддержала подругу Корнюшина.

— И рассуждать здраво умеет, — съязвила Николаева.

И тут в разговор влез Сашка. Вот это и вывело меня из себя.

— При этом умудряется влипать в дурацкие ситуации, — продолжил он.

— О том и речь, — поддержал Ветрова Лыткин. — Потом говорит «могло быть хуже» и влипает в новую дурацкую ситуацию.

Я вспомнила определение «дуры набитой». Все сходится. И тут меня озарило. Вот кто такие Куб, Ромб, Треугольник. А я и не догадывалась. Сволочи! И бета-троица, и Ветров, и Лыткин, и Леликов. Ну, я вам покажу дуру набитую. И, бросившись на Ветрова, я вцепилась ему в волосы.

— Предатель! Мразь! Прихлебатель! — кричала я на всю комнату.

— Отстань от меня! — орал Ветров. — С ума спятила? Леликов и Лыткин соскочили с дивана.

— Вяжите ее, — приказала Николаева. — А то всю мебель сломает.

Мальчишки придавили меня к дивану. Ближе всех был Ветров. Я слышала его дыхание, чувствовала запах.

— Ну разве не дура? — хмыкнула Корнюшина.

Я всхлипнула.

«Как теперь жить? Как ходить в школу, глядеть в глаза одноклассникам? Наверняка будет хихиканье за спиной».

— Ну что? — спросила Николаева.

Я затихла. С одной стороны — стыдно, с другой — колоссальный протест. Он зрел, как вулкан. Бурлил, клокотал, ударял в голову.

«Зря стала драться…»

Я вырвалась и, скатившись по лестнице, понеслась по улице. Я пробежала по Покровке, свернула в Колпачный переулок и, остановившись у дома Кноппа, прислонилась к забору. Меня лихорадило. В голове носились обрывки мыслей, перед глазами плыли круги, в ушах шумело. Казалось, что все хорошее уже прошло. Казалось, нагадили в душе. И тошнота не ушла.

— Но почему?! — возопила я.

На этот вопрос ответил доктор.

— Это — и физика, и химия одновременно, — сказал он. — А вместе с ними — и психология. Шум в ушах, тошнота, круги — все это вызвано твоим гневом. Резкий выброс адреналина привел к повышению давления, вот ты и вошла в состояние аффекта. Избавься от гнева. И прости.

— Кого? — не поняла я.

— Бета-троицу.

— Ни за что.

— Твое дело, — спокойно заметил доктор. — Значит, будешь таскать этот камень всю свою жизнь. К слову сказать, немаленький камень.

— Не торопите меня, — насупилась я.

— Хочешь расскажу про царя Соломона?

Я кивнула.

«Пусть расскажет. Какое-никакое, а развлечение».

— Жил на свете царь Соломон, — начал доктор. — Он слыл умным правителем, но, несмотря на свой ум, часто сталкивался с жизненными трудностями, которые ему досаждали. Решил как-то царь Соломон обратиться за советом к придворному мудрецу. «Посоветуй мне, как не подвергаться страстям, — попросил царь. — Многое выводит меня из себя, вызывает раздражение и даже гнев. Это мешает наслаждаться жизнью».

Мудрец сказал: «Я помогу тебе. Возьми это кольцо. На нем высечена фраза: «ЭТО ПРОЙДЕТ!» Когда злость, страх, гнев или, наоборот, большая радость настигнут тебя, когда ты потеряешь покой, посмотри на кольцо, и эта надпись отрезвит твой ум».

Соломон последовал совету мудреца, и его жизнь обрела спокойствие. Но однажды царь опять рассердился. Да так сильно, что надпись на кольце не успокоила, а еще больше вывела из себя. И тогда царь сорвал кольцо с пальца и швырнул на землю. Он хотел пнуть его ногой и тут заметил на внутренней стороне кольца еще одну надпись. Царь поднял кольцо с земли и, присмотревшись, прочел: «И ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЕТ!»

Доктор встал и пошел к двери. Обернувшись, добавил:

— Пора обратиться к радости.

И я погрузилась в лето 2011 года.

Тогда мы с Люськой отдыхали в Перечистово, и каждый день был наполнен радостью.

Глава 13 Клад

От Москвы до Люськиной дачи час езды на машине. По московским понятиям близко. Не успели мы с Люськой наговориться, как машина пропылила по деревне и остановилась у крайнего дома. Выскочив на лужайку, Люська крикнула:

— Красота-а-а!!!

Я побежала здороваться с Люськиной бабушкой. Татьяна Ивановна приехала из Иркутска и, не желая жить в Москве, перебралась на дачу. Как только закончился учебный год, Варвара Петровна предложила отправить нас с Люськой на лето в Перечистово.

— Здравствуйте, баба Тань! — вбежав в дом, крикнула я.

— Здравствуй, моя хорошая.

Вслед за мной вошел папа. Положив сумки на пол, он сказал:

— Привез наших красавиц на каникулы.

— Пообедаете? — спросила Татьяна Ивановна.

— Спасибо. Уезжаю прямо сейчас.

— Что так?

— Надо готовиться к экзаменам.

В дом вошла Люська. Яркие веснушки, рыжие волосы, оранжевый сарафан.

— Бабуль, можно костер разжечь?

— Только уговор: жечь в яме под яблоней.

— Класс!

Мы сбегали в сарай и, разложив в яме чурки, подожгли газеты. Люська прыгнула над костром и рассмеялась.

— Трусы не подпали, — сказала я.

— Опля! Опля! — дурачилась Люська. — Раз-у-да-ла-я я.

Костер догорал, от реки потянуло сыростью. Мы вышли за ограду. Перед нами расстилалась широкая луговина, за ней — река. На луговине росло множество цветов — ромашки, колокольчики, кошачьи лапки. Приветствуя нас, они колыхались на ветру, будто говорили: «Привет-привет».

До чего хорошо.

«Ме-е-е», — послышался голос козы.

Мы с Люськой повернули к дому и у крыльца столкнулись с бабой Варей. Она держала за веревку козу и широко улыбалась.

— Ишь, какие гости пожаловали. Поди, Ивановна ужин готовит?

— Вещи разбирает, — ответила Люська.

— И то дело. — Погладив козу, баба Варя добавила: — Вот ужо Муську подою, будет вам козье молоко. Помню, вы в него мютли сыпать любили.

— Мюсли, баба Варь.

— Один хрен — мютли или мюсли. Пойду с Андреем поздравкаюсь.

* * *

Через несколько дней в Перечистово сложилась небольшая компания. В нее входили пять человек: мы с Люськой, Аня, Тёма и Стас. Аня гостила у деда Пахома, Тёма жил в двухэтажной даче, что стояла ближе к реке. Стас жил в Перечистово круглый год. Временами к нам присоединялся Ванечка — местный дурачок. Он обитал по соседству — в полуразрушенном доме. Когда дача пустела, он перебирался в дом Тёминых родителей и, по словам бабы Вари, жил барином. Ванечка вел себя как мальчик. Пускал бумажные корабли, играл, забывал вытереть нос. Мы его принимали в свои игры. В таких случаях морщинистое лицо «дурачка» светилось от счастья, и, бегая за нами, Ванечка кричал: «Гы, гы!»

— У Ванечки — счастливая жизнь, — говорила баба Варя. — Сыт, одет, голова ни за что не болит. Встал поутру, и яки божий птенец.

Почему «божий птенец», мы не понимали, но с бабой Варей не спорили.

— На что Ванечка ни посмотрит, всему радуется, — как-то сказал Стас.

— Завидуешь? — спросила я.

Стас сморщил нос и плюнул себе под ноги. Он знал Ванечку с детства и, когда никого не было, играл с ним вдвоем. В отличие от нас, Стас много работал. Он убирал сено, чистил двор, пилил дрова и даже доил корову. С его лица не сходил загар, а волосы не знали расчески. Стас виртуозно свистел, витиевато врал и мог запустить грубым словом. В то же время краснел. Да так сильно, что полыхало лицо и шея.

Василий Кузьмич, отец Стаса, был главным помощником в деревне. К Кузьмичу обращались по любому поводу. То грядку вскопать, то воды принести, то поправить забор. Кузьмич помогал «за угощение» и большую часть времени ходил навеселе.

— Эх, пропадет мужик, — глядя на Кузьмича, вздыхал дед Пахом.

Мать Стаса звали Мотрей. Мрачная, вечно лохматая, в старом тулупе — она походила на мужика. Ее жизнь была простой и бесхитростной. То работала, как одержимая, то уходила в запой. Стоило Мотре запить, Стас и Кузьмич старались не попадаться ей на глаза. И все потому, что Мотря была тяжела на руку и могла огреть кочергой или тяжелой оглоблей.

С первых дней отдыха мы с Люськой стали ядром деревенской компании. Прежде всего потому, что умели придумывать развлечения. Так, например, благодаря нашим усилиям в Перечистово была освоена «румба». Игра заключалась в следующем. Ребята разбивались на команды, в каждой из которой разыгрывали «румбики». Ими служили бумажки с написанными на них числами — 100, 200, 300. Первая команда писала числа синим карандашом, вторая — красным. Игра походила на «салочки». Разница в том, что тот, кто имел 100, «съесть» никого не мог. Его задача была убегать. Владельцы карточек с числами 200 и 300 могли увеличить «силу» на 100, 200 и 300 очков. Для этого нужно было догнать игрока из другой команды и отнять карточку. Результат очевиден: выигрывала та команда, которая набирала больше очков.

«Румба» стала популярна в деревне, и к ней присоединились другие ребята. Услышав «ваша румба!», старики и старушки вздрагивали, а деревенские собаки захлебывались от лая. Набегавшись и определив победителя, мы бежали купаться.

Ближайшим местом купания был Барский пруд. Хотя за деревней текла река, до нее надо было еще дойти, а пруд находился на краю деревни.

В один из июньских дней мы с Люськой на пруду устроили соревнования. Я сидела на берегу и считала, кто сколько просидит под водой, остальные ныряли.

— Аня десять секунд. Тёма двадцать. Теперь, Стас, твоя очередь.

Стас прыгнул в пруд и ушел под воду. Я начала счет:

— Десять, двадцать, тридцать… Ого, шестьдесят.

Раздался одобрительный вопль, и Стас вынырнул из воды.

— Рекорд! — крикнул Тёма. — Стас установил рекорд.

— Что говорить, ныряльщик экстра-класса, — добавила Аня.

Взглянув на Стаса, я фыркнула.

— Ты чё? — спросил Стас.

— Ничё. У тебя водоросли из ушей торчат.

Сдвинув брови, Стас оглянулся. Насмешек он боялся больше всего.

— Следующей ныряет Люська, — объявила я. — Раз, два, три, прыгай.

Люська нырнула в воду, и мы увидели, как ее повело.

— Сорок! — крикнула я. — Люська, выныривай!

Однако Люська во что-то вцепилась. Она отчаянно работала рукой и продолжала сидеть под водой. Наконец вынырнула.

— Клад! — заорала она. — Я нашла клад.

Мы прыгнули в пруд. Люська держала металлическую коробку и, дрожа от волнения, делилась впечатлениями.

— Открыла глаза, смотрю, а на дне что-то блестит.

— Не кричи. Всю деревню перепугаешь.

Я вытащила Люську на берег. Стуча зубами, она продолжала тарахтеть:

— Вот повезло, даже не ожидала. Может, там клад?

Аня наклонилась над коробкой.

— Ужас какая ржавая. Думаю, ей лет сто.

— Смотрите, что написано! — воскликнула Люська. — «Тысяча девятьсот восьмой год».

— Как бы открыть?

Стас взял коробку и поддел крышку ногтем.

— Готово, — сказал он.

Люська была права: в коробке лежали сложенные купюры. Они оказались сухими.

— Пять, десять, двадцать пять рублей… И еще пять, десять… Царские! — восторженно крикнула Люська.

— Старинные деньги можно продать, — рассудительно заявил Тёма. — В Москве есть магазин нумизматов.

— Откуда знаешь?

— Живу рядом. Отец говорит, на монеты можно много чего купить. Например телевизор.

Стас сплюнул.

— Подумаешь, телевизор, — сказал он. — На старинные деньги можно купить машину. Не верите? Я тоже находил клад.

— Где же?

— Между половицами.

— Неужели в твоем доме? — удивился Тёма.

— Ты чё, сбрендил? В доме приятеля.

— Какие богатые приятели, — ахнула Люська. — Может, познакомишь?!

Оставив Люськины слова без комментария, Стас продолжил:

— Сначала я увидел монету, затем клад. Он лежал в холщовом мешке.

— И какие там были монеты?

— Старинные. Какие же еще?! Одна была выпущена лет двести назад. При Петре Первом.

— Нестыковочка получается, — заметила я. — Петр Первый жил на сто лет раньше.

— Я так и сказал, — огрызнулся Стас.

— Да ладно вам, — вмешался Тёма и, взглянув на деньги, вздохнул: — Мне бы найти клад.

— Хочешь купить самолет? — спросила Люська.

— Зачем так мелко, — улыбнулась я. — Тёма купил бы ракету.

— С какой это стати? — удивился Тёма.

— Стал бы заниматься космическим туризмом. А что? Представь, ты — глава туристической компании. Сбросил по интернету рекламу и ждешь. «За пятьдесят миллионов долларов компания “Тёма и К°” может отправить любого желающего прямо в космос».

— Круто.

Тёма поднял купюру и прочел:

— «Десять рублей. Государственный банк разменивает кредитные билеты на золотую монету без ограничения суммы. Один рубль равен одной пятнадцатой империала и содержит семнадцать запятая четыреста двадцать четыре долей чистого золота». — Взглянув на нас, Тёма повторил: — «Один рубль содержит семнадцать запятая четыреста двадцать четыре долей чистого золота».

Люськины веснушки вспыхнули.

— Ариш, ты не права, — сказала Люська. — Тёма будет банкиром.

— Почему?

— Смотри какой интерес к деньгам.

— Верно, — рассмеялась я. — Тёма пойдет по стопам отца. Ведь твой отец работает в банке?

Тёма кивнул, Аня и Стас улыбнулись. Они любили слушать наши приколы.

— Решено, — сказала Люська. — Подарю Тёме старинный дензнак.

— Ты что — серьезно? — удивился Тёма.

— Выбирай, — великодушно разрешила Люська.

Тёма взял двадцать пять рублей и положил купюру в карман. Люська собрала деньги и сложила их веером.

— Что осталось?

— Пятьдесят рублей, — посчитал Тёма.

— Тогда сделаем так…

Люська разложила деньги на кучки по пять и десять рублей.

— Это Арише, Стасу и Ане.

— Каждому по пятнадцать, — сказала Аня. — Сколько же тебе?

— Пять рублей, — ответила Люська.

— Меньше всех, — присвистнул Стас.

— Зачем больше? — усмехнулась я. — Люська — умная, красивая, длинноногая. У нее и без денег будет все хорошо.

— Не сомневаюсь, — кивнула Люська.

— Интересно, кто спрятал деньги?

— Крестьянин, кто же еще, — пожал плечами Стас. — Продал дом и пошел на войну.

— И не вернулся, — добавила Аня.

— В царские времена семьдесят рублей было богатством, — заметил Тёма. — На них можно было купить и дом, и корову.

— Может, их спрятал барин?

— А может, вор?

Мы отправились по домам, а по дороге продолжали высказывать свои предположения. Позади всех шла Люська. Она была счастлива. Нашла клад, одарила друзей, вдоволь посмеялась. Что говорить, хороший денек.

Глава 14 Посиделки

Белый пруд находился у другого конца деревни, и в нем водились пиявки. Мальчишек пиявки не трогали. Видимо, потому, что мальчишки не стояли на месте ни минуты. Они брызгались, молотили по воде ногами, кричали, смеялись, а девочки заходили в пруд осторожно и подолгу топтались на месте. В это время и появлялись пиявки.

Однажды одна из пиявок так крепко присосалась к Аниной ноге, что оторвать ее было невозможно.

— А-а-а! — верещала Аня.

Напившись крови, пиявка сама отвалилась и тут же попала под камень, который опустила на нее Люська.

— Вот тебе, вот.

— Не жалко? — ухмыльнувшись, спросил Стас.

— А Аню не жалко? — нахмурилась я.

Стас прыгнул в воду.

— Наверняка в прошлой жизни ты был лягушкой. Я взяла Аню за руку, и мы направилась к деревне.

Люська шагала следом, высоко поднимая ноги.

— Прямо как цапля! — крикнул из воды Стас.

— Вдруг змея проползет, — бросила на ходу Люська.

— Да-да, будь аккуратней. Здесь целое семейство гадюк.

— Ой! — вскрикнула Люська и прибавила шагу.

В деревню возвращались гуськом. Впереди я, за мной Аня, Люська и Тёма. Замыкал шествие Стас. Он насвистывал веселый мотивчик и демонстрировал отличное настроение. Зайдя в дом деда Пахома, мы с Люськой помазали Анину ранку зеленкой.

— Видишь, ничего страшного, — сказала я Ане.

Мы видели, как Тёма и Стас уселись на бревно, и, выйдя из дома, устроились рядом.

— Что за прошлая жизнь? — нарушил молчание Стас.

Похоже, случайно брошенная мной фраза не давала Стасу покоя.

— Это такие превращения. Мы с Люськой читали.

— Ага, — подтвердила Люська. — В маминой книжке.

— И что вы читали? — спросил Стас.

— Как только человек умирает, его душа улетает на отдых, — начала Люська.

— Надо же. И баба Варя о том же.

Стас любил подобные разговоры, однако поговорить редко с кем удавалось. Поэтому он брал из библиотеки журналы и выискивал в них околонаучные статьи. Однако чтению мешала мать. Увидев сына с журналом, Мотря начинала орать:

— Ишь, улегся, как барин! Лучше иди скотину напои.

— Отстань от парня, — вступал в разговор Кузьмич. — Хочешь, чтобы он коровам хвосты крутил?

Стас выскальзывал из дома и бежал к бабе Варе. Именно она утешала его разговорами о старине. Но это бывало зимой. А летом Стас торчал у Люськиной дачи. Когда мы с Люськой выходили из дома, он садился на крыльцо и слушал наши разговоры.

— Так что дальше — душа возвращается или нет? — не дождавшись ответа, спросил он.

— Возвращается, — ответила я. — Вопрос — куда?

Лоб Стаса покрылся испариной, губы пересохли от волнения. Стас замер. С его точки зрения, я должна была знать обо всем. Ведь мой папа — директор школы. Мне же нравилось водить Стаса за нос, и я не упускала возможность сыграть на его любознательности. Но о переселении душ в нашей семье разговоров не было. Об этом я прочла в книге Люськиной мамы. Хорошо, что папа не видел, а то бы меня отчитал. Дескать, нечего ерундой голову забивать.

Поглядев на Стаса, Люська усмехнулась.

— Чего лыбишься? — огрызнулся Стас.

— На этом закончим, — заявила я тоном учительницы.

— Ну, пожалуйста.

Стас дотронулся до моей руки. Люська показала большой палец: дескать, два-ноль в твою пользу. Тёма разрядил обстановку.

— А души воров и убийц куда попадают? — спросил он. Состроив зловещую рожу, я прошептала:

— Души воров и убийц вселяются в пауков.

— Да-да, — подхватила Люська. — А потом мучаются, мучаются, мучаются… — Она набрала в грудь воздуха и крикнула на всю деревню: — О-хо-хо-о-о-о!

Собака деда Пахома выскочила из будки и зарычала.

— И что? — нетерпеливо выдохнул Стас.

— И если человек продолжает делать пакости, его душа теряет бессмертие, — сказала я. — Это — самое страшное, что может случиться.

— Страшное-престрашное!!! — завыла Люська.

Глава 15 Ильин день

Третьим местом купания была Десна. Однако купаться в реке мы могли только под приглядом взрослых. Поэтому, когда возникало такое желание, мы заходили поочередно к деду Пахому, бабе Варе, Тёминой маме или к Люськиной бабушке. Как правило, удавалось найти провожатого, однако наша свобода была ограничена.

От Перечистово до реки было метров пятьсот. Тропинки проходили по луговине и сходились на берегу у липы. От дерева шел спуск на пляж, за ним искрилась река.

В тот год жара не спадала до августа. Спасаясь от солнца, взрослые сидели по домам, мы же собирались в сараях. В один из таких дней я предложила пойти на реку.

— Да кто с нами пойдет? — спросила Люська. — Бабушка не может.

— Мама не выносит жары, — добавил Тёма.

— Дедушка возится с сотами, — сказала Аня.

— Может, бабу Варю попросим? — предложил Стас.

Стасу не надо отпрашиваться, но одному купаться неинтересно.

— Я мигом до бабы Вари.

Вернувшись через пару минут, он издали крикнул:

— Баба Варя согласилась!

— Молодец, что уговорил, — сказала я.

От моей похвалы Стас покраснел. Он сплюнул и, отвернувшись, сказал куда-то в сторону:

— Встречаемся у Барского пруда.

Аня побежала за разрешением к деду Пахому, Тёма — к матери, мы с Люськой отправились к нашему дому. Спустя полчаса послышалось блеяние козы.

— Баба Варя пришла! — крикнула Люська.

Она уже давно сидела на крыльце и ждала меня. Я же крутилась перед зеркалом и бормотала:

— В раздельном купальнике похожа на корову, в слитном упарюсь.

Я выглянула в окно. На крыльцо вышла Татьяна Ивановна.

— На реку собралась как на праздник, — взглянув на соседку, сказала она.

— Нонче и есть праздник, — закивала баба Варя.

— Какой праздник?

— Ужели забыла? Сегодня — Ильин день.

— И то верно.

— Небось все работаешь?

— Огород хочу прополоть.

— Грешница ты. Почто в Ильин день работаешь? — В голосе бабы Вари звучал укор. — Еще старики говорили: «В “грозный” день грех работать».

— Да разве это работа? — оправдывалась Татьяна Ивановна. — Одно удовольствие.

Слушая разговор двух старух, Люська улыбалась. Татьяна Ивановна выступала в роли провинившейся девочки, баба Варя — в роли матронессы.

— Илья-пророк шуток не любит. Сколько домов сжег, сколько людей уничтожил. — Скорбно пожевав губами, баба Варя добавила: — И нечисть его боится. Чуть что, на межу бежит. Или за человеком прячется.

Я слышала разговор из открытого окна, и меня он пугал. Илья-пророк, нечисть, гром… Кто знает, может, все это — правда. Я вышла из дома, и Муська затрясла головой.

— Не бойсь, — сказала баба Варя. — Муська тебя не тронет.

— Чего же трясет головой?

— Радуется.

Мое появление переключило разговор на Муську. Вздохнув с облегчением, Татьяна Ивановна спросила:

— На реку с козой пойдешь?

— Куда же я без нее, — ответила баба Варя. — Куда я, туда Муська.

— За ребятами проследи, — попросила Татьяна Ивановна. — Уж больно шустрые они.

— Не бойсь, прослежу.

Мы с Люськой помчались к пруду, баба Варя с Муськой последовали за ними. Люська прибежала чуть раньше. На берегу уже сидели Тёма, Аня и Стас.

— Я — первая! — заявила Люська.

Тут и я подоспела.

— Так нечестно! — пытаясь отдышаться, крикнула я. — Ты стартанула раньше.

К пруду подошла баба Варя с козой.

— Уж больно тяжко сегодня, — вздохнула баба Варя.

Однако не присела. Она понимала, купание — праздник. Баба Варя свернула на луговину, за ней потянулись мы. Так и шли. Наконец побежали к липе.

— Одежу у дерева оставьте, — крикнула баба Варя. — Мы с Муськой посторожим.

Пыхтя и охая, баба Варя дошла до липы и, расправив юбку, уселась на траву. Мы разделись и, пританцовывая от нетерпения, жадно глядели на реку.

— Ну что, мы пошли? — спросила Аня.

— Кунитесь маненько, — охотно согласилась баба Варя. — Только к омуту ни ногой.

— Айда! — крикнул Стас и бросился к реке.

— На мелководине плескайтесь. Слышь?

Прыгнув в реку, Стас и Тёма взметнули два фонтана. Спустя несколько секунд мы устроили соревнования. Кто дальше ныряет, кто дольше задержит дыхание… Фантазия разыгралась, и мы подняли столько шума, что Муська тревожно заблеяла.

Однако всласть поиграть не удалось. С берега раздался крик бабы Вари:

— Ну-ка из воды!

Мы взглянули на берег. Баба Варя показывала на тяжелые тучи.

— Дождик, дождик гуще, — запели Тёма и Стас. — Дождик, дождик, пуще.

— Сами сочинили? — спросила Люська.

И тут раздался оглушительный раскат грома.

— Тасик, Тёма! — крикнула баба Варя. — Девочки.

Стас, Тёма и Люська мигом выскочили на берег, и крупные капли дождя забарабанили по их голым спинам. Я оглянулась. Мне показалось, что среди пузырей, покрывших Десну, показалась зеленая борода.

— Водяной! — как оглашенная, заорала я.

Люська подскочила на месте и заревела басом:

— Мамочка!

Баба Варя с Муськой шли по тропинке. Одной рукой баба Варя придерживала фартук, другой усердно крестилась. Стас, Тёма, Люська понеслись к деревне.

— Ко мне бегите! — крикнула вслед баба Варя.

— Подожди-и-те! — орала я.

Баба Варя остановилась. Пригибаясь под дождем, мы с Аней еле плелись.

— Шибче, голубушки. Шибче.

Баба Варя пошла нам навстречу. Она взяла меня за руку и, тяжело переступая в размокших тапках, пробормотала:

— С нами крестная сила! Спаси и помилуй.

Молнии били в реку, гремел гром, и мы приседали при каждом ударе.

— Отче наш! Иже еси на небеси… — шептала старушка.

Наконец добрались до дома. Стас, Тёма и Люська ждали нас на крыльце.

— Тасик, беги по домам, — попросила баба Варя. — Скажи, что ребята у меня.

— Я мигом, — ответил Стас.

Баба Варя сняла платок и поправила куцый пучок.

— А вы полезайте на печь! — приказала она.

На печи пахло овчиной, сушеными яблоками и полынью. Мы свесили головы и некоторое время смотрели в залитое дождем окно.

— Господи, Всемогущий, — шептала баба Варя. — Спаси и помилуй!

Стас влетел в избу и остановился на пороге. С волос стекала вода, босые ноги были в грязи.

— На-ко, вытрись. Потом свои порты оденешь. — Баба Варя протянула полотенце. — Ко всем сбегал?

— Угу.

Стас вытер ноги, натянул штаны и полез на печь.

— Тулуп на себя накинь! — крикнула баба Варя.

— И без него тепло.

Баба Варя налила молока и крупно порезала кулебяку.

— Держите, — протянув кружки на печь, сказала она.

— Кулебяка-то с чем? — спросил Стас.

— Со смородой. Аль не видишь?

— Класс!

— Ешьте на здоровье.

Баба Варя уселась у стола.

— Вот тебе и Илья-пророк. Теперь не покупаетесь.

— Почему? — спросила Люська.

— С Ильина дня ночь длинна, а вода стынет. Слыхали чего про Илью-то?

— Нет, — ответила Аня.

— Тьфу на вас.

Баба Варя повернула к печи морщинистое лицо.

— Книжки читаете, а все не те. Я вот — малограмотная, а знаю и про Аграфену Купальницу, и про Николу Вешнего, и про Марию Египетскую, и про Касьяна Немилостивого.

— Вот это да! — воскликнула я. — Откуда знаете?

— Баушка рассказала, а ей — своя баушка. Так и пошло. Пожевав беззубым ртом, баба Варя продолжила:

— Илья — грозный старик. Разъезжает по небу на огненной колеснице. Седые кудри на ветру развеваются, молнии в руках сверкают. Где появится, смерть сеет.

— Прямо палач, — заметил Тёма.

— Прости и сохрани, Господи! — всполошилась баба Варя.

Старушка повернулась к иконам, висевшим в углу, и перекрестилась.

— Люди забыли Божий закон, — пробормотала она. — Вот на них праведный гнев и обрушивается. И поделом. Раньше на Ильин день не работали, а теперь…

— Почему не работали? — спросила Аня. — Илью-пророка ждали?

— Не знаю, ждали его или нет, но работу считали грехом. Нонче, как тучи увидела, обмерла. Ну, думаю, Илья-пророк к нам пожаловал. Боялась, до дому не дойдем.

Баба Варя взглянула в окно. Дождь прекратился, тучи потянулись на восток.

— Помиловал нас. Видать, не сильно грешили.

Старушка встала на лавку и, пошарив у икон, нашла пузырек. Затем подошла к печи.

— Руки-то свесьте.

— Зачем?

— Святой водичкой умою.

Мы опустили руки, и баба Варя побрызгала их святой водой.

— От глаза лихого, женского, мужского. Святый Боже, святый Всемогущий, спаси и помилуй.

Люська спустилась с печи и села за стол.

— Баба Варь, у вас домовой живет? — спросила она.

— Живет. Как же без него.

— Вы его видели?

— Слышала.

— И что?

— Порой плакал, порой бормотал. Или в поставцах гремел. А вот моя баушка его видала. Он ей как-то на грудь навалился.

— Зачем?

— Пытался болезнь выдавить. Вот тогда его и разглядела. Сказывала, мохнатый он, шерстью покрытый, а ладони, как человеческие.

— Выходит, на мартышку похож.

— Типун тебе на язык! — сердито посмотрев на Люську, баба Варя продолжила: — Домовой баушку любил.

— Почему?

Она его кормила и уважение проявляла. А деда домовой не любил. Как-то раз купил дед лошадку, так домовой ее заездил, только шкура с костей свисала. «Купил бы пегоньку кобылку с беленькими ногами, я бы ее берег», — выйдя на двор, услышала бабушка. Она и сказала деду: дескать, купи пегоньку кобылку с беленькими ногами. Тот поехал на базар и купил. И домовому лошадка понравилась. Он ей гриву в косички заплетал, овса подкидывал.

Баба Варя встала.

— Гроза ушла. Поди, и по домам вам пора.

Мы попрощались и вышли на деревенскую улицу. Деревья сверкали в лучах заходящего солнца, деревня казалась умытой и праздничной.

— Пока лежал на печи, аж упрел, — сказал Стас.

Люська улыбнулась.

— А мне понравилось. Сухо, яблоками пахнет.

— Слышала, что баба Варя про домового рассказывала? — спросила я.

Стас остановился среди улицы.

— Вы что — в домового верите?

— Верим.

Стас длинно сплюнул.

— Баба Варя наговорит. Ей только волю дай.

— Что за дурацкая привычка?! — возмутилась я. — Плюешься, как верблюд. И вообще… Баба Варя тебя любит, Тасиком зовет…

— И что?

— Стоит за порог выйти, на нее наговариваешь. Не люблю таких.

Стас покраснел до корней волос. Он понимал: я права. В деревне ближе бабы Вари и деда Пахома у него никого не было.

— И мама в домового верит, — сказала Люська.

Стас застыл, как вкопанный. Мысль о том, что Варвара Петровна верит в домового, повергла его в изумление. А мы с Люськой взялись за руки и побежали по деревне.

— Смотри-ка, а Стас все стоит, — обернувшись, хихикнула Люська. — Будто молнией стукнуло.

Глава 16 На чердаке

На следующий день похолодало. Тучи закрыли небо, с реки подул ветер. Мы с Люськой залезли на чердак, где в начале лета устроили себе кабинет. На чердаке пахло пылью, старой обувью, дубовыми вениками. У окна стояли березовые кругляки, валялись подушки, набитые сеном. Кругляки служили нам стульями, подушки — креслами.

Ветки старой ветлы бились в чердачное окно, дождь выводил барабанную дробь.

— Не люблю мать Стаса, она похожа на паука, — сказала Люська.

— Скажешь тоже, — возразила я. — Скорей на лошадь.

— Такая и кровь может пить.

— Ты что?

— Взгляни на Стаса. На лице — ни кровиночки.

— Если ни кровиночки, значит, глисты.

— Все проще. Мотря — вампир.

— Ты что — фильмов о вампирах насмотрелась?

— При чем тут фильмы?!

Люська подошла к окну и, посмотрев на залитую дождем улицу, прошептала:

— Мама говорит, среди людей есть настоящие вампиры.

— Сосущие кровь?

— Ариш, это примитивно. Таких вампиров только в кино показывают. Современные вампиры пьют энергию.

Для меня это было новостью.

— Энергию?

— Ну да. Среди них есть солнечные вампиры и лунные. Солнечные ругаются, кричат, а потом…

Пытаясь найти пример, Люська задумалась.

— Помнишь Лилию Карповну? Она замещала у нас Павла Петровича.

— Помню.

— Так вот, Лилия Карповна — солнечный вампир.

— Да ладно.

— Точно говорю. Лыта из-за нее в обморок упал. Потом кричал по ночам.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, — коротко ответила Люська.

Ветер усилился, и в трубе послышались стоны. Мне стало не по себе.

«Люське только бы страху нагнать».

Мысль совпала с порывом ветра, и, чтобы прервать молчание, я спросила:

— А лунные вампиры что делают?

Люська преобразилась. Ее щеки обвисли, глаза наполнились слезами. Казалось, вот-вот, и Люська заплачет.

— Лунные вампиры ноют. Целыми днями. Посмотришь на них, вроде бы ничего особенного. Не кричат, не ругаются…

— Ну и пусть ноют, — перебила я.

— Не пусть. Стоит лунному вампиру открыть рот, как на человека наваливается слабость. Чуть отдохнет, поспит или почитает, опять звонок в дверь. На пороге — тот же дохляк. И снова — «здесь болит, там колет…».

— А Мотря какой вампир?

— Солнечный, конечно. Слышала, как орет?

— Вдруг и ко мне присосется? — испугалась я.

— Пальцы сплетай в крест, тогда не присосется.

В подобных вопросах Люська для меня была авторитетом.

— Покажи как.

Люська помахала скрещенными пальцами.

— Видишь?

Внизу послышались шаги, звук отворяемой двери, за ним Анин голос.

— Здравствуйте, Татьяна Ивановна. Дедушка меду прислал.

— Здравствуй, красавица. Ух, какие соты!

Мы вскочили с насиженных мест, перелезли через потолочные балки и спустились в сени. Оттуда прошли на кухню.

— За вами пришла, — сказала Аня. — Дедушка мед снял.

— Можно пойдем к деду Пахому? — спросила Люська.

— Идите, — разрешила Татьяна Ивановна. — Только плащи не забудьте.

Глава 17 Дед Пахом

Когда-то Пахом Ильич жил в Балашихе, где преподавал в школе биологию. Выйдя на пенсию, он купил дом и занялся пчеловодством. Пасека у деда Пахома небольшая — двенадцать ульев. Ульи стояли на лугу, так что пчелы собирали нектар рядом с домом.

Мы вбежали в дом деда Пахома и, разувшись, вошли на кухню.

— Здравствуйте, Пахом Ильич.

— Здорово живете, — отозвался дед Пахом.

На стенах кухни висели пучки трав, в углу приютилась бочка с мочеными яблоками, посреди стояла медогонка. Дед Пахом сидел за столом и, придерживая таз, подрезал соты. В его седых волосах запутались две пчелы, одна из них громко жужжала.

Увидев предмет, напоминающий утюг, я спросила, что это такое.

— Дымарь, — не отрываясь от дела, ответил Пахом Ильич.

— И зачем нужен дымарь?

— Чтобы пчелы не кусали.

— Пчелы дыма не любят, — добавила Аня.

Я присела за стол и посмотрела на руки деда Пахома. Одно ловкое движение, и подрезанные соты летели в таз.

— Нескучно вам здесь? — спросила я.

— Меня пчелы приворожили, — улыбнулся дед Пахом. — Как только завел, ничем другим заниматься не могу.

— Надо же, — рассмеялась Люська. — У вас — пчелы, у бабы Вари — коза.

— Да уж, у каждого — свои друзья.

— Пчелы с дедушкой делятся медом, — сказала Аня.

— Это верно. Я улья чищу, а пчелы мне за работу платят.

— Разве не вы сделали ульи? — спросила Люська.

— Ишь как повернула.

Пахом Ильич поднял руки и пошел к рукомойнику.

— Анют, водички налей.

Аня взяла ведерце и до краев заполнила рукомойник. Дед Пахом умылся и вытер лицо.

— Пчелы во мне мало заинтересованы, — ответил он. — Если не понравится, улетят.

— Куда? — спросила я.

— В лес, например. — Расправив усы, дед Пахом добавил: — Пойдемте на веранду.

Дождь еще моросил, но на веранде было тепло и сухо. Дед Пахом разложил по кружкам кусочки медовых яблок.

— Одни витамины. Ешьте.

Я уселась на кушетку и, посмотрев на книжные полки, подняла брови.

— Сколько книг, и все о пчелах.

— Что поделаешь, — усмехнулся Пахом Ильич. — У меня с ними любовь.

— А у нас дома — книги по медицине и географии.

— Это хорошо, — с уважением одобрил Пахом Ильич.

— А у нас — по астрологии и магии, — сказала Люська.

— Ишь как, — улыбнулся Пахом Ильич. — Будь баба Варя пограмотней, она бы читала книги по магии. У нее — склонность к этому делу.

— Это заметно, — улыбнулась Люська.

Взяв первую попавшуюся книжку, я прочла: «Среднерусские пчелы хорошо ориентируются в пространстве…»

— У вас тоже среднерусские?

— Так и есть, — ответил дед Пахом. — Хорошие пчелы.

— Я думала, все они — одинаковые.

— Это ты зря. У пчел много разновидностей. Среднерусские красотой не блещут, но в конкурсе «Мисс порядочность» победили бы.

— Ты мне об этом не рассказывал, — укоризненно сказала Аня.

— Тебя же пчелы не интересуют. Разве не так? А вот твоим подругам, похоже, интересно.

— Расскажи про «Мисс порядочность».

Дед Пахом добавил угощения и сел на лавку.

— Красотой наши пчелы не блещут, это верно. У них челюсти большие. Однако в ловкости им не откажешь. Так, например, пчелы-иностранки с крапивы нектар не берут, а наши запросто.

— Почему запросто? — спросила я.

— У иностранок хоботок коротковат, а у наших длинный. Прогрызут трубочку и высосут нектар. Что же касается порядочности, речь о том, что среднерусские пчелы не склонны к воровству.

— Выходит, другие — воровки? — удивилась Люська.

— Я этого не говорил. Однако у других пчел воровство — не редкость. Порой воруют мед и в соседних ульях.

— Зачем? — удивилась я.

— Пчелы, как люди. Если есть склонность, причина найдется. Это может быть все что угодно — отсутствие взятка, боевые нравы, широкие летки. Видели щелочки в ульях? Это и есть летки. Если они широкие, все равно что дом с открытой дверью стоит. Один вор мимо пройдет, другой подождет, когда хозяева отлучатся, и решит поживиться. — Помолчав, дед Пахом добавил: — Бывает, и пасечник ворует. Откроет улей и, увидев остатки меда, подумает: «Пчелы себя прокормят, а я денежку заработаю». Заберет мед, а пчел оставит ни с чем. Вот пчелы и воруют.

— А к вам прилетали пчелы-воровки?

— Много раз.

— И что тогда делать?

— Я беру веник, открываю леток и прыскаю водой.

— Так у пчел крылья намокнут! — воскликнула Люська.

— Верно. Намокнут у всех — и у своих, и у воровок. Однако следом летят сухие пчелы. Они набросятся на воровок и уничтожат их.

Я взглянула на часы. Не потому, что торопилась, просто понимала: у деда Пахома дела.

— Спасибо за угощение, Пахом Ильич.

— На здоровье. Возьмите по баночке меда, будете моих пчел вспоминать.

Пахом Ильич достал с полки две банки и протянул нам с Люськой. Еще раз поблагодарив, мы вышли из дома, а дед Пахом, повернувшись к Ане, сказал:

— Хорошие у тебя подружки. Любознательные.

Попыхивая папиросой, он вышел к околице. Я обернулась. Судя по всему, дед Пахом был доволен. И мы с Люськой тоже были довольны. Сходили в гости, поговорили о пчелах, поели медовых яблок. И получили по банке меда.

— Может, на чердак пойдем? — предложила Люська. — Посидим поболтаем…

Забежав в дом и повесив плащи, мы поднялись на чердак. Дождь уже кончился, в чердачном окне показалась луна.

— Дни стали короче, — вздохнула Люська. — И холодней.

— Теперь босиком не походишь. И в речке не покупаешься.

— Скоро осень.

— Верно.

— Скажи, Стасу не повезло?

— Почему?

— Осенью скучно в деревне.

— Да он вроде не жалуется.

— Гордый потому что.

Я подошла к окну и посмотрела на соседний дом. Там Стас и жил. И тут увидела то, что не видела никогда.

— Люсь, иди сюда, — позвала я.

Разбрасывая подушки, Люська рванула к окну. На лужайке между домами сидели кошки. Лунный свет освещал это странное сборище, и мне казалось, кошки играют в «замри».

— Странные у них позы, — заметила Люська. — Головы повернуты к центру, хвосты вытянуты в обратном направлении.

— Может, эти кошки связаны с космосом?

— Все может быть, — согласилась Люська.

Глава 18 Красавица Лялька

— В каком времени блуждаешь? — при очередном обходе спросил доктор.

— Перечистово вспомнила. Тогда мне было лет десять.

— До первого камня добралась?

— Что значит до первого? — удивилась я.

— Первые беды, первые обиды…

— Это было давно. В детском саду и в коммуналке.

— Все равно помнишь. Ведь верно?

— Помню.

Доктор ушел, а я погрузилась в детсадовский возраст. И нашла там четыре камня. Первый был связан с Борькой Мартыновым, второй — с Воробьем, третий — с тетей Марусей-маленькой, четвертый — с соседским мальчиком Толиком.

* * *

Первый детсадовский день помню отлично. Сияло солнце, цвела сирень, на газонах красовались тюльпаны. Мы с мамой шли в детский сад, и по дороге я задавала много вопросов. О чем говорят воробьи, почему одуванчики облысели, куда исчезла вчерашняя лужа? Мама не успевала отвечать. Наконец показался забор и двухэтажное кирпичное здание.

— Добрались, — вздохнула мама.

Мы вошли в группу, и в раздевалке появилась воспитательница.

— Ух ты, какая пухленькая! — воскликнула она. — Как зовут?

— Ариша.

— А меня — Зоя Алексеевна. Идем, познакомлю с ребятами.

Войдя в игровую комнату, я замерла. Чего здесь только не было. Коробки с пластилином, альбомы, карандаши, пирамидки, цветы на подоконнике… И множество ребят. Зоя Алексеевна взяла за руку красивую девочку и подвела ко мне. Девочка походила на куклу. Нарядное платье, волнистые волосы, бархатные глаза.

— Ляля, это — новенькая, — сказала воспитательница. — Познакомь Аришу с ребятами.

От моей самоуверенности не осталось и следа. Все прекрасное — будь то цветок, платье, небо с облаками, крупная малина в кружке — приводило меня в трепет. Перед красотой я робела и хотела одного: чтобы она никуда не исчезла. Вот и сейчас всей своей физиономией я выразила такое восхищение, что Ляля была польщена. Она подвела меня к окну и, встав в полоборота к ребятам, доверительно зашептала:

— С Витькой не дружи, он ругается. Вовка писает в кровать. Танька — вредина, она дерется с мальчишками. Наташа рассказывает страшилки. Маша ходит в драных чулках. Сашка — вон тот светленький — мой жених. У Оли — зеленые сопли. Спать будешь рядом со мной, соседняя кровать свободна. Зою Алексеевну не бойся, она добрая, другую воспитательницу не люблю — наказывает нехорошо.

Ляля подошла к девочкам. Те, сидя на ковре, строили замок из кубиков.

— Новенькую зовут Ариша, — сказала Ляля. — Теперь она будет моей подружкой. А с Олей я больше не дружу. Мама не разрешает.

Девочки вздохнули. Садовская принцесса произвела перестановку. И не в их пользу.

Глава 19 Бабочка

В тот день, когда я поймала первый детсадовский камень, мы с Лялькой разглядывали бабочку. Бабочка была хороша. Коричневая, с золотистыми пятнами, она присела на дорожку и оглянулась по сторонам. И тут появился Мартынов. Он поднял ногу, опустил — и бабочка превратилась в труху. Это было ужасно. Одно движение, и от бабочки ничего не осталось — ни коричневых крыльев, ни золотистых пятен.

Я подскочила к Борьке и влепила ему оплеуху. Между нами началась драка. Потери были с обеих сторон. У меня был разорван бант и измазано пальто, у Борьки исцарапана щека. Почувствовав кровь на щеке, Мартынов побежал к воспитательнице.

— Кто тебя оцарапал? — спросила Стелла Николаевна.

— Новенькая.

Стелла Николаевна встрепенулась. Отец Мартынова — директор продуктового магазина, и без подарков в детсад не ходил, а моих родителей Стелла Николаевна знала плохо.

— Сейчас разберемся, — сказала она, решительно направившись в нашу с Лялькой сторону.

Я смотрела на воспитательницу и ждала, что Борьку накажут. Однако мои надежды не оправдались. Стелла Николаевна походила на Снежную королеву. Она приближалась и несла с собой холод.

— Встань, когда с тобой разговаривают.

Голос воспитательницы звенел, как пила.

«Может, Лялька расскажет, как все случилось», — подумала я.

Однако Лялька молчала.

— Мартынов убил бабочку, — тихо сказала я.

— Так и поверила, — ответила Стелла Николаевна. — Иди в раздевалку и жди.

Я зашла в группу и, раздевшись, уселась рисовать. Вскоре с прогулки вернулись остальные. Стелла Николаевна взяла меня за воротник платья и потащила в туалет. Подтолкнув к унитазу мальчиков, она приказала:

— Встань на колени.

Увидев полуспущенные штаны Борьки Мартынова, я выскочила в коридор и устремилась вперед.

— Оп!

Передо мной стояла высокая тетя.

— Куда бежишь?

Мне было так горько, так обидно, что, уткнувшись в белый халат, я расплакалась. Всхлипывая и заикаясь, я рассказала о Мартынове, о нашей драке, об унитазе, Стелле Николаевне, приспущенных штанах и о своем бегстве. Тетя оказалась заведующей нашего детского сада. Она отвела меня в кабинет и заставила выпить микстуру. Затем вышла. А я все сидела в кресле заведующей и тихо всхлипывала.

«Почему поставили на колени? И где? Перед унитазом мальчиков».

Всхлипы наконец прекратились. Я уснула, а открыв глаза, увидела маму.

— В жизни бывает всякое, — взволнованно сказала она. — И несправедливость тоже.

Глава 20 Воробей

Второй камень, отыскавшийся в детском саду, тоже был связан с дракой. В тот раз я подралась с Воробьем. И правильно сделала. Сашка Воробьев издевался и над детьми, и над взрослыми.

Однажды Воробей мне сказал:

— Сегодня отдашь компот.

— Ни за что, — ответила я.

— Я — самый сильный, поэтому ем и пью за двоих.

— Я тоже не слабая, и компот люблю не меньше тебя.

Таких слов Воробей не ожидал. И от кого — от девчонки. Он сузил глаза и сплюнул на пол.

— Соскучилась по туалетным запахам?

Я вспыхнула и, кинувшись на Воробья, боднула его головой. Сашкины зубы клацнули, из губы потекла кровь.

— Ну, погоди, толстая.

Сашка пошел в атаку, я не отступила. Мало того, бросилась навстречу с яростью тигрицы. Я царапалась, кусалась, молотила кулаками — словом, дралась по-серьезному. Воробей сопротивлялся недолго. Он развернулся и бросился бежать.

Пока мы дрались, Зоя Алексеевна посвящала другую воспитательницу в домашние проблемы.

— Смотри-ка! — воскликнула та. — Воробьев и Асина дерутся.

— Ой, мамочка, — запричитала Зоя Алексеевна. — Покалечат друг друга.

Зоя Алексеевна ринулась на площадку, однако драка уже закончилась. Воробей скрылся в кустах, девочки крутились около меня и всячески выказывали свое восхищение. Увидев мое разбитое лицо, Зоя Алексеевна крикнула в сторону кустов, куда сиганул Воробей:

— Ну, поганец! Скажу заведующей, пусть гонит тебя из сада.

Зоя Алексеевна знала, что этой угрозы Воробей боится больше всего. Он был из многодетной семьи, и в детский сад всегда ходил с удовольствием. Оно и понятно: здесь были игрушки, вкусная еда, к тому же за сад Сашкины родители не платили.

— Расквохталась, — раздался громовой голос Фени. — Воробей в кусты сиганул. Это его Аришка побила.

Потрепав меня по щеке, нянечка добавила:

— Бой-девка.

— Ничего не понимаю, — растерялась Зоя Васильевна.

— Сама видела, — ответила Феня.

И тут до Зои Алексеевны дошло.

— Выходит, Аришка Воробью дала настоящий отпор! — воскликнула она. — Вот молодец.

Вернувшись домой, я молчала весь вечер.

— У тебя ничего не болит? — встревожилась мама.

— Нет. Я подралась. Меня Воробей довел.

И рассказала про драку.

— Зря его отлупила, Сашка и так несчастный, — заметила мама. — А теперь ему совсем плохо.

— Нечего было приставать.

— Сашка виноват, но его можно понять. В семье — шестеро детей, измотанная нуждой мать, пьющий отец…

Мама запнулась. Она будто раздумывала, стоит ли говорить мне о подобных проблемах. Наконец, что-то решив про себя, продолжила:

— Отец Сашки работает на том же заводе, где муж моей медсестры. От нее я услышала, что Воробьев-старший бьет жену и детей. Думаю, у Сашки — нелегкая жизнь. Переживает, наверное. Его, такого сильного, побила девчонка. Причем на глазах у ребят.

Драться я не любила, и сегодняшняя ярость была неожиданностью.

«Нечего говорить, что я — толстая», — оправдывалась я перед собой.

А утром сказала маме:

— Не буду больше драться. Честное слово.

— Вот и молодец, — улыбнулась мама. — У девочек — свое оружие.

— Какое?

— Подрастешь — узнаешь.

Вот так всегда. Чуть что, «подрастешь — узнаешь». На следующий день, придя в детский сад, я забыла о драке. И другие о ней не вспомнили. Няня Феня была не в духе и яростно мыла пол. Воробей сидел в стороне и мрачно смотрел под ноги. И тут я решила проявить доброту.

— Хочешь, отдам свой компот? — спросила я.

— Не хочу, — ответил Воробей.

— Да ладно, не злись.

— Отстань, — прошипел Сашка и бросился в туалет.

— Злюка! — крикнула я ему вслед.

Скрывшись в туалете, Сашка затих.

— Что там у вас? — спросила нянечка.

— Воробью компот хотела отдать, а он в туалет побежал, — ответила я.

— Небось живот прихватило, — хмыкнула Феня. — Иначе не отказался бы.

Глава 21 Чудо чудесное

В квартире, где прошли мои первые годы жизни, проживало восемь человек. Я с папой и мамой, дядя Вася с тетей Марусей-маленькой, тетя Маруся-толстая с дядей Сашей и Толиком. Мне нравилось жить в той квартире. Во-первых, весело; во-вторых, можно было кататься на трехколесном велосипеде. Мой маршрут пролегал через кухню, коридор, холл и обратно. И главным зрителем был дядя Вася. Он часто сидел в холле и что-то мастерил. Покатавшись на велосипеде, я устраивалась на лавке под вешалкой, и дядя Вася рассказывал сказки. Он их выдумывал на ходу.

— Под темными лесами, под красным солнышком жила-была птица синица, — начинал дядя Вася. — Услышала синица, будто в тридесятом царстве, в тридевятом государстве есть долина, о которой много говорят, да мало кто видел. Дескать, живет в той долине Чудо Чудесное. По высоким горам бегает, в прозрачных реках купается, через водопады перепрыгивает.

Я слушала затаив дыхание.

— Решила синица на Чудо взглянуть, — продолжал дядя Вася. — Собралась в путь и полетела. Куда солнце катилось, туда и летела.

— Мне бы так.

— Хорошо бы, — соглашался со мной дядя Вася. — Долог был путь, однако синице казалось, миг пролетел.

— Почему?

— Интерес летел рядом. Уселся синице на клюв, и все, что она видела, казалось ей Чудом. Чудо выглядывало из озера, пряталось в лесах, шепталось со звездами. Синица забыла обо всем. Она вертела головой и то и дело восклицала: «Чудесно! Прекрасно! Как хорошо!»

— А интерес — невидимый? — спрашивала я.

— Когда как, — отвечал дядя Вася. — Интерес похож на солнечный луч. Порой его можно увидеть, порой и нет.

— И куда он синицу привел?

— К высоким горам.

— Никогда не видела гор.

— Еще увидишь. Нахлобучив снежные шапки, горы подпирали синее небо. «Тише-тише, — пророкотала высокая гора. — Кто много кричит, тот мало что видит и слышит». Синица притихла и, промелькнув над долиной, уселась на ель. Первый день она только смотрела. На горы, цветы и леса; на радугу над водопадом. Второй день слушала песни ветра, скороговорки реки. Третий день ощущала пустоту. И наконец…

— Увидела Чудо! — воскликнула я.

Да-да, ты права — все так и было. Чудо появилось на высокой горе. Оно было похоже на лето. Широкая улыбка, цветастый сарафан, на волосах — венок из цветов. Его окружала свита. Тут были птицы, белки, овцы с сережками и даже Конек-Горбунок. Улыбнувшись синице, Чудо протянуло ей руку. «Здравствуй, синица, — сказало оно. — Присоединяйся к нашей компании». Синица села на полупрозрачную руку, и Чудо понеслось вниз. Вслед за ним полетели искры. Они опускались в реку, кружились над лугами, прятались в еловых иголках. Долина засверкала всеми цветами радуги, и, расправив плечи, горы воскликнули: «Чудо пришло! Чудо!» Горам вторили дороги, поля, облака, солнце и небо. Сотни, тысячи улыбок неслись вслед за Чудом, и каждая из них светилась, как радуга. Сложившись вместе, улыбки растянулись по долине, словно золотой шлейф. День вспыхнул, и каждое живое существо озарилось радостью. Чудо уселось на Конька-Горбунка, и из пестрого рукава выскочило облако. Взлетев над горами, оно обсыпало долину снегом. «Лето и зима одновременно, — ахнула синица. — Разве не сказка?»

Подобные истории я слышала чуть ли не каждый день. В них были гусли-самогуды, меч-кладенец, лебедь белая, сизый орел, бел-горюч камень и небылица в лицах.

— Вот тебе сказка, — в заключение говорил дядя Вася, — а мне бубликов вязка.

Все бы хорошо, но дядя Вася никогда не смеялся.

— Почему он грустит? — спросила я.

— Виновата война, — ответил папа.

— Какая такая война?

— Чеченская.

Я знала, на войне убивают, калечат, уничтожают города и деревни. Но дядя Вася вернулся. Раненым, но живым.

— У Василия не будет детей, — вздохнул папа. — Такое вот плохое ранение.

— Без детей жить неинтересно, — заметила я.

— Это верно. Без детей нет будущего.

Папину фразу я запомнила. Так, на всякий случай. А перед сном услышала разговор.

— Переживает Василий, — сказал папа. — Опять в тоске.

— Жалко его, — согласилась мама. — Хороший он человек.

— Ладно бы жена понимала, а то поедом ест.

«Поедом ест, — встрепенулась я. — Так говорят о нечистой силе. Бабушка ее не раз поминала».

Я знала, стоило бабушке удариться или споткнуться, она плевала через левое плечо и восклицала: «Ах ты — нечистый дух!» В таких случаях я оглядывалась, однако никого не видела.

— И не покажется, — ворчала бабушка. — Нечистый дух пакостит исподтишка.

— Что значит «из подтишка»?

— Позже поймешь. А пока слушай и мотай на ус.

И я мотала. Смотрела по сторонам, задавала кучу вопросов, однако многих вещей понять не могла. Взять, например, жену дяди Васи — тетю Марусю-маленькую. Худая, сутулая, некрасивая — она не походила на нечистую силу. И что интересно, тетю Марусю-маленькую никто не любил. А тетю Марусю-толстую любили.

— Хорошая она женщина, — говорила мама о тете Марусе-толстой. — С душевным теплом.

О душевном тепле я слышала впервые, поэтому задумалась.

«Душевное тепло — что-то особенное», — решила я.

И оказалась права. Тетя Маруся-толстая несла с собой свет и тепло, тетя Маруся-маленькая — слезы и холод.

Глава 22 Тетя Маруся-маленькая

Тетю Марусю-маленькую раздражало все — соседи, муж, низкая зарплата, жара летом и холод зимой. Она ходила с вечно поджатыми губами и наводила тоску. Однако тетя Маруся-маленькая обладала характером и могла настоять на своем. Так, например, она потребовала, чтобы в местах общего пользования убирались столько недель, сколько в семье домочадцев. На это предложение никто не возразил. В результате тетя Маруся-маленькая дежурила две недели, моя мама и тетя Маруся-толстая — по три.

— У себя в комнате так не убираюсь, — не раз говорила мама. — Стоит прийти с работы, хватаюсь за тряпку.

— Не надо идти на поводу, — отвечал папа. — Можно подумать, в квартире поселился тиран.

— Конфликты до добра не доводят, — вздыхала мама.

Я не любила конфликтов и, искренне жалея маму, приступала к уборке. Вместе с мамой мы протирали стены, двери, раковины, чистили краны. Затем мама мыла плиту и полы и наконец начинала готовить ужин.

Как правило, в это время и появлялась тетя Маруся-маленькая. Нахмурив брови, она заглядывала в ванную, туалет и при этом шевелила губами.

— И где только Василий ее нашел? — удивлялся папа. — И себе жизнь портит, и другим.

— Несчастная женщина, — отвечала мама.

— Нашла кого жалеть. Лучше Василия пожалей. Редкой души человек.

Лежа в кровати, я видела, как папа наклонялся к маме и что-то шептал ей на ухо.

«Бедный дядя Вася, — думала я. — Чем бы его порадовать? Может, спеть?»

Сказано — сделано. На следующий день, дождавшись дядю Васю, я предложила:

— Хотите спою частушки?

— Хочу.

Мне показалось, в глазах дяди Васи вспыхнул лукавый огонек.

— Первая частушка про козявку.

— Можно и про нее, — кивнул дядя Вася.

Застучав по полу босыми пятками, я запела:

— Сидит Лешка за столом, Ковыряется в носу, А козявка отвечает: «Все равно не вылезу».

— Сама сочинила или кто научил? — спросил дядя Вася.

— Маша научила. Другая частушка — про курицу. Вы только хлопайте. Ладно?

Дядя Вася согласился.

— Пошла курица в аптеку И сказала: «Кукареку. Дайте мыло и духи, Чтоб любили петухи».

— Теперь моя очередь.

Дядя Вася встал и запел дребезжащим голосом:

— Все подружки шьют подушки, А я кружево вяжу. Все подружки вышли замуж, А я в девушках сижу.

Дядя Вася топнул ногой и, растянув свои шаровары, изобразил юбку. Я засмеялась.

— Еще!

Все частушки я пропела И сажуся в решето. Во Саратов я поеду За частушками еще.

Дядя Вася тряхнул чубом, и в этот момент дверь его комнаты распахнулась. На пороге стояла тетя Маруся-маленькая.

— Психушка по тебе плачет, — прошипела она. — Туда и отправляйся.

Дядя Вася выскочил на лестницу.

— Совсем стыд потерял, — бросила ему вслед Маруся-маленькая.

Она понюхала воздух и, сморщившись, ушла в комнату. В холл вышел дядя Саша.

— Василия не видела? — спросил он.

— Дядя Вася на лестнице.

Я ушла в комнату и спряталась за диван.

— Что-то случилось? — спросил папа.

— Тетя Маруся-маленькая ругается.

— Вечно в борьбе, — вздохнула мама.

Глава 23 Жареная картошка

Справедливости ради нужно заметить, что у тети Маруси-маленькой были свои достоинства. Она хорошо вышивала, плела кружево и вкусно готовила. Таких блинов, как у тети Маруси-маленькой, я никогда больше не ела. Тоненькие, с кружевными краями — это были не блины — произведение искусства.

Как-то раз у меня возникла смелая мысль. Увидев на кухне соседку, я принесла игрушечную сковородку и сказала:

— Научите жарить картошку.

— Давай попробуем, — ответила тетя Маруся-маленькая.

Она очистила крупную картофелину и протянула ее мне.

— Порежь на кубики.

Я принялась за работу.

— Вроде получилось.

— Сойдет, — сказала тетя Маруся.

Она подошла к плите, зажгла газ и отдала следующее приказание:

— Ставь сковороду на огонь.

Я поставила.

— Возьми масло, налей на дно.

— Готово. Оно шипит.

— Хорошо, что шипит. Бросай в масло картошку.

Картофельные кубики полетели на сковородку и тут же покрылись румяной корочкой.

— Осталось посолить и помешать.

Запах, идущий от картошки, кружил голову. Спустя десять минут тетя Маруся сказала:

— Можешь обедать.

— Никогда не ела такой вкуснятины, — попробовав картошку, восхитилась я.

Тетя Маруся хмыкнула:

— Еще наготовишься.

В словах тети Маруси пряталось предупреждение. Дескать, когда вырастешь, будешь стоять у плиты целыми днями.

«Это хорошо или плохо?» — задумалась я.

Не разгадав загадки, я доела картошку и, взяв кусок хлеба, очистила сковородку от масла. После обеда подбежала к окну. Встав на стул, я посмотрела вниз. Воробьи прыгали по тротуару и, судя по всему, были счастливы. И я была счастлива. Яркое солнце, сочная зелень, куча цветов… И тут к подъезду подошла тетя Маруся-толстая.

— Здравствуйте! — крикнула я.

— Привет, стрекоза, — подняв голову, ответила тетя Маруся-толстая.

— Я картошку пожарила. Сама.

Тетя Маруся-толстая помахала рукой.

— Вот и хорошо. Сейчас пообедаем.

Я спрыгнула с табуретки и, взглянув на пустую сковороду, подумала: «Может, еще приготовить?»

Хлопнула дверь, и в квартире появилась тетя Маруся-толстая. Я выскочила в холл.

— Покормишь? — спросила тетя Маруся.

— Съела картошку. Всю до последнего кусочка.

— Эка незадача.

— В другой раз покормлю. Ладно?

— Договорились, — согласилась тетя Маруся-толстая.

Подхватив сумки, она пошла на кухню.

— В пять лет уже картошку пожарила, — пробормотала она. — А моему Тольке только бы мать дергать.

Глава 24 Тетя Маруся-толстая

Я заглянула к тете Марусе-толстой после ужина. Та подшивала простыню.

— Как дела в ясельках? — спросила я.

— Новенькую привели, — откусив нитку, ответила тетя Маруся. — Такая забавная. Уткнулась в халат и ну причмокивать.

— Кушать захотела, — предположила я.

— Не угадала. Цветочки нюхала.

— Какие цветочки?

— А вот на платье. Глянь.

Тетя Маруся показала свое платье. На коричневом ситце красовались яркие розочки.

— Видишь? Девочка нюхала розочки и приговаривала: «Тетоски. Касивые».

Я улыбнулась.

— Есть еще одна новость, — повесив платье в шкаф, продолжила тетя Маруся. — В яслях появился паровоз с красной трубой, а с ним — восемь вагонов. Дети так обрадовались! Кричат: «Павозик. Безит!» Широкое лицо тети Маруси помолодело, и она улыбнулась.

— Такие лапочки. Взяла бы их всех в охапку и перецеловала.

Однако собственного сына Толика тетя Маруся-толстая строжила. И было за что. Толик грубил и плохо учился. Тетя Маруся ставила его в угол, однако, по словам папы, такое воспитание не давало нужного результата.

— И в кого такой уродился? — вздыхала на кухне тетя Маруся-толстая.

— В Сашку, в кого же еще? — отвечала тетя Маруся-маленькая. — И он, и твой Толик — законченные эгоисты.

Слова «эгоисты» я еще не знала, но то, что тете Марусе-толстой оно не понравилось, заметила сразу.

«Наверное, это те, кто никому не помогает».

Глава 25 Царевна лебедь

Те, кто жил в коммуналке, знают: в ванную надо занимать очередь. Народу в квартире много, поэтому в ванной всегда кто-то стирает, моется, бреется, стрижет ногти. Но я нашла выход. Я купалась днем, когда в квартире, кроме мамы, никого не было.

Как-то раз я наполнила ванну и, захватив пластмассового лебедя вместе со стаканом из-под зубных щеток, залезла в воду.

— Ты волна моя, волна. Ты гульлива и вольна… —

глядя на прыгающий стакан, прошептала я.

Волна перепрыгнула через край и, оказавшись на полу, понеслась к двери. Мне было все равно, в этот момент я была в образе князя Гвидона.

— Топишь берег ты земли. Подымаешь корабли…

Четыре мыльницы слетели с умывальника и оказались на полу.

— «Не губи ты нашу душу, — с завыванием пропела я. — Выплесни ты нас на сушу».

Бочку прибило к берегу, и князь Гвидон оказался на свободе. Я почувствовала, что замерзаю, и опустилась в воду. Рядом плавал пластмассовый лебедь. Я напрягла память. «Сказка о царе Салтане» была любимой книжкой. Яркие картинки, причудливые вензеля, крупные буквы с завитушками. Книжка так понравилась, что папа и мама читали ее каждый день. Наконец наступило время, когда я начала читать сама. Верней так: я выучила текст и знала, какие слова находятся рядом с какой картинкой. Временами я выносила книжку в холл и поражала дядю Васю умением «быстро читать».

Сидя в ванной, я вспомнила борьбу коршуна и царевны Лебеди. Борьбу не на жизнь, а на смерть. Перед внутренним взором появилась черная птица. Пронзенная стрелой, она погружалась в море, а царевна Лебедь, изогнув изящную шею, помогала ей утонуть. Я схватила мочалку и, пронзив зубной щеткой, опустила ее на дно. Теперь уже царевной Лебедью была я. Мои волосы погрузились в воду, губы изогнулись в страдании, одна рука прижимала мочалку ко дну, другая била по воде. А как я говорила… В моем голосе слышались усталость, грусть и благодарность одновременно.

— Ты, царевич, мой спаситель, Мой могучий избавитель, Не тужи, что за меня Есть не будешь ты три дня…

Я встала во весь рост, и пластмассовый лебедь поднялся к «небесам». И в этот момент в кухне кто-то упал.

— Бесстыдник! — послышался мамин голос. — Вот ты чем занимаешься!

Мне было ясно, что мама ругает Толика. И я не ошиблась. Вернувшись из школы, Толик решил помыть руки. Дверь в ванную была заперта, и он отправился на кухню. Там Толику пришла мысль посмотреть, кто моется. Осуществить желание было просто — в ванной было окно, выходящее на кухню. Толик встал на табуретку и заглянул в это окно. Увидев пластмассового лебедя, парившего в «небе», он рухнул вниз.

Вечером о проступке Толика узнала тетя Маруся-толстая.

— Будешь сидеть дома, — сказала она сыну.

— И в школу не пойду? — с надеждой спросил Толик.

— Ишь чего захотел. После школы домой.

— И сколько мне дома сидеть? — насупился Толик.

— Три дня. И только попробуй выйти на улицу.

Наказание задело Толика за «живое», и, затаив обиду, он объявил мне войну. Толик мстил при каждом удобном случае. Он прятал игрушки, подбрасывал в карман жуков, сморкался в мое пальто. Словом, делал разные пакости. Я боролась, как только могла, и это противостояние принесло свою пользу. Я поняла: в жизни, как в сказке, — зло и добро живут рядом. И находятся в вечной борьбе.

Глава 26 Утренник

Перед выпускным утренником в детском саду я волновалась как никогда. Бегала по комнате, заглядывала в окно, доставала костюм зайца и в сотый раз спрашивала маму:

— Ты придешь на утренник?

— Конечно, — отвечала мама. — И папа придет.

Праздник прошел замечательно. Сначала выступала заведующая. Она сказала торжественные слова и вручила выпускникам по подарку — пакет с карандашами, альбомом, пеналом и акварельными красками. Затем выступали дети из младших групп. Проглатывая буквы, они прочли стихи и спели две песни. За малышами вышли родители. Они благодарили персонал и, вытирая слезы, вспоминали случаи детсадовской жизни.

Наконец началось представление выпускников. На сцене появилась лесная школа. За партами сидели звери, у школьной доски стоял Волк. Он писал буквы, и следы мела были повсюду — и на лбу волка, и на животе, и даже на хвосте. А Заяц примостился на углу сцены. Он не смотрел на Волка, он плакал.

— Ты что плачешь? — спросил Бобер голосом Воробьева.

Закрыв глаза лапами, Заяц заплакал еще громче. Бобер бросил взгляд на воспитательницу.

— Не бойся, Заяц, — пробасил он. — В школе появятся новые друзья.

В ответ раздались рыдания. Мама вскочила со стула и бросилась к Зайцу.

— Садик жа-а-алко, — выдавила я из себя.

Бобер шмыгнул носом и поднял лапы к глазам.

Но преподавательница музыки не растерялась. Она заиграла марш, и выступление пошло по сценарию. Я оторвалась от мамы и, взяв за руку Бобра, села за парту. Волк дописал букву «В», бойкая Белка рассказала стишок. Затем я вышла на середину сцены и громко запела:

— Спой-ка с нами, перепелка-перепелочка. Раз иголка, два иголка — будет елочка…

Друзья-зверята выскочили из-за парт и, окружив меня, спели припев:

— Вместе весело шагать по просторам, По просторам, по просторам. И конечно, припевать лучше хором, Лучше хором, лучше хором!

Зрители были в восторге. Родители и воспитатели аплодировали, звери, без устали повторяя припев, радостно махали лапами. Концерт окончился, и выпускники окружили воспитателей. Мы обнимались, говорили теплые слова, дарили подарки. Зоя Алексеевна погладила меня по голове и, обращаясь к папе, заметила:

— У вас замечательная девочка. Боевая, с богатой фантазией. Однако слишком эмоциональная. Думаю, ей будет нелегко.

— Кому вообще легко? — улыбнулся папа. — А эмоции, словно монета. У них есть реверс и аверс.

Возвращаясь домой, я думала о словах Зои Алексеевны.

— Почему будет нелегко? — спросила я папу.

— Ну вот, опять, — улыбнулся он. — Вопросы, вопросы…

Глава 27 Дорога в деревню

Предшкольное лето я провела в деревне, тогда и хлебнула свободы. Перед моим отъездом мама сказала:

— Дай обещание, к колодцу не подходить, без взрослых не купаться, каждую неделю писать письма.

— Какое обещание — печатными буквами?

— Любыми.

Я вытащила иголку и, не моргнув глазом, воткнула ее в палец. Из пальца потекла кровь.

— Что ты наделала? — в ужасе вскрикнула мама.

— Обещание должно быть написано кровью.

— Ужас какой.

Мама побежала за йодом, а я, взяв листок бумаги, написала: «ОБЕЩАЮ 3».

— Солидно, — взглянув на листок, сказал папа. — Одного не пойму: зачем цифра три?

— Потому что три обещания. Как мама просила.

Я смотрела на красные буквы и чувствовала ответственность.

— Правильно написала?

— То, что от души, не вызывает сомнения, — хмыкнул папа.

Мама вбежала в комнату с йодом и ватой и, хмуря брови, спросила:

— Вот скажи, зачем нужно было колоть палец?

— Чтобы не нарушить обещание.

— Без крови нельзя?

— Нельзя. Тогда бы точно нарушила.

— Не волнуйся, — успокоил папа маму. — Ариша права. Настоящие клятвы всегда скрепляются кровью.

— Дикость какая, — проворчала мама и отправилась мыть руки.

* * *

На следующий день мы с папой уехали. Папа должен был отвезти меня к бабушке и тут же вернуться в Москву. До Ленинградского вокзала мы доехали на метро. На вокзале папа сказал:

— Как услышишь: «Объявляется посадка на электропоезд, следующий до Твери», сразу на старт.

Я лизала мороженое и поглядывала по сторонам. Меня окружала куча людей. С чемоданами, сумками, рюкзаками. Как понимаю, кто-то ехал отдыхать, кто-то работать. Наконец репродуктор ожил:

«Граждане пассажиры, электропоезд «Москва — Тверь» прибывает на пятый путь. Просьба соблюдать осторожность».

Последняя фраза была не лишней. Толпа ожила. Посадив меня на закорки и подхватив чемодан, папа заспешил к нужной платформе. Я глядела на толпу сверху, и мне было весело. Куртки, сумки, платки… Все это шевелилось, бурлило и двигалось в разных направлениях.

На перроне толпа замерла. Показался электропоезд. Вагоны замелькали перед моими глазами, и поезд остановился. Двери открылись, папа влетел в вагон и понесся вперед. Найдя свободные места, он спустил меня на скамейку и закинул на полку чемодан. Я устроилась у окна.

— Будто со штангой побегал, — сказал папа.

Он знал, что первые полчаса я буду молчать. И был прав. Сначала я разглядывала попутчиков. Рядом с нами сидели трое — толстая женщина, парень с гитарой и старичок. Ничего особенного. Я повернулась к окну и, прижавшись лбом к стеклу, услышала шипение закрывающихся дверей, гудок электропоезда, стук колес. Поехали.

За окном проносились дома обходчиков, ручьи, овраги, промышленные ангары. Пригороды закончились, замелькали поля. Я пыталась разглядеть старых знакомых, которых запомнила с прошлого года. Вот однобокая елка. Притулившись на косогоре, она махала ветвями. Дескать, привет-привет. Вот промелькнули одуванчики. Будто облака на земле. Вот лес, пасека, дом…

Папа открыл сумку.

— Хочешь яблоко?

— Угу.

— Глянь сюда, — сказала толстая женщина и протянула пакет.

В пакете лежали пирожки. Я благодарно кивнула. Угостив деда, парня и папу, женщина достала второй пакет.

— Знать, ты — повариха, — беззубо улыбнулся дед. — Твои пироги, как пух.

— Всю жизнь пеку, — весело ответила женщина.

— И то дело.

Дед усмехнулся и извлек банку с мочеными яблоками.

— Теперь откушайте моего угощения.

Банка поплыла по рукам.

— Давно моченых яблок не ел, — улыбнулся папа.

— Теперь не найдешь, — ответил старик. — Яблоки перестали мочить.

— Что так?

— Далеко от предков ушли.

«Странный какой, — подумала я. — И говорит по-особому».

Папа достал бутерброды и тоже угостил попутчиков.

— Небось в деревню едете? — спросил дед.

— Дочку везу к бабушке.

— Это хорошо. В деревне в силу войдет.

Дед крякнул и вытащил из кармана тряпицу. Видимо, она служила ему носовым платком.

— И я еду в деревню, — сказала женщина. — В Старицу.

— Вона как, — обрадовался дед. — Тогда нам по пути. Завязалась беседа. Взрослые разговаривали, мы с парнем молчали. Я разглядывала гитару, парень смотрел в окно.

— Ну-ка, малец, сыграй-ка нам что-нибудь, — заметив мой взгляд, попросил дед.

Парень зарделся и покачал головой.

— Не стесняйся, сынок, — улыбнулась женщина. — Когда проще, оно и лучше.

— Давай-давай, — подбодрил парня папа. — К публичным выступлениям надо привыкать.

Парень прижал гитару к груди и, опустив взгляд, запел. Его голос набирал силу, и по вагону поплыла песня:

— Понимаешь, это странно, очень странно, Но такой уж я законченный чудак…

Разговоры в вагоне затихли. Открыв рот, я смотрела на длинные пальцы. Они перебирали струны, замирали, бегали по грифу… Казалось, эти пальцы жили особой, неведомой мне жизнью.

— А я еду, а я еду за мечтами, За туманом и за запахом тайги.

Я перевела взгляд на гитариста. Того было не узнать. Его глаза стали больше, губы, казалось, трепетали на сквозняке.

«Как можно ехать за туманом? — думала я. — И зачем?» Мелодия неслась по вагону и будила воспоминания. Вспомнился луг, лошадь с колокольчиком, звуки косы: бжик-бжик… бжик-бжик. Я живо представила, как непрогретая земля обдаст холодом ноги, как трава коснется коленок, и зажмурилась. Щекотно…

— Московское море, — сказала женщина.

Парень умолк, и пассажиры повернулись к окну. За железнодорожным полотном искрилась вода, летали чайки, качались камыши.

— Затопили Волгу-матушку, — вздохнул дед.

— Как затопили? — удивилась я.

— Накидали камней и залили бетоном. Куда реке деться? Вот и разлилась.

— Дамбу на Волге построили, — пояснил папа.

— Эх, сказал бы… — крякнул дед.

— Зато электричество провели.

— И без него жили. — Засопев, дед добавил: — Больно дорогая цена у этого электричества. Ишь, сколько деревень затопили.

Поезд пробежал по насыпи и устремился в лес. Радио кашлянуло и сообщило:

«Станция Черничная».

Я подалась к окну.

— Черники сейчас не увидишь, — улыбнулась женщина. — Она в июле поспеет.

Дед тоже улыбнулся.

— Черничные пироги дюже хороши.

— Это верно, — согласилась женщина. — Я с черникой кулебяки пеку.

— И теща печет кулебяки, — сказал папа. — В печи.

— Вот-вот. В печи — самое дело.

За окном мелькнули корпуса химического завода. Дед опять нахмурил седые брови.

— Надо же, какая зараза. А ведь когда-то здесь были леса. Елки, березы… И липы встречались.

Никто не отозвался. Электропоезд стучал колесами и, казалось, тоже вздыхал: «Тук-тук, загубили. Тук-тук, зря».

На вокзале мы распрощались с попутчиками, а уже через час сидели в автобусе и смотрели на Волгу. Река неторопливо текла под мостом и сверкала на солнце.

— Папа, смотри, баржа! — воскликнула я. — Она везет лес?

Папа кивнул.

«Наверное, тот, что срубили, — подумала я. — А на его месте построили завод».

Автобус пробежал мост и свернул на тихую улочку. За окном промелькнули деревянные дома.

— Тверские пригороды, — пояснил папа. — За ними — болото.

В прошлом году болото горело. Я это помнила. Тогда мы ехали в деревню с мамой. За окном виднелись всполохи огня и обугленные березы. Вот они. Торчат, как кресты на могилах.

Мимо нас проносились деревни, стада коров, небольшие пруды.

— Кушалино, — объявил шофер. — Остановка пятнадцать минут.

Пассажиры потянулись к выходу. И мы с папой вышли. Рядом с автобусом стояли кушалинские бабки и что-то продавали. Я подошла ближе. Картошка, яйца, соленые огурцы, среди них — лукошко. Из него выглядывал котенок.

— Папа, киска!

— Маечкой зовут, — затараторила бабка. — Глянь, какая красавица.

Киска и впрямь была хороша. С голубыми глазами, пушистая, как туман. Я присела на корточки и, не мигая, уставилась на котенка.

— Лапочка, — шептала я. — Маечка моя.

Папа улыбнулся и полез за кошельком.

— Так и быть, — сказал он. — Сделаю тебе подарок. Мне не верилось.

«Наконец-то. Чудо какое!»

Бабка засуетилась. Она вытащила котенка из лукошка и протянула его мне.

— Майка. Красавица. Умница.

— Скоро отправляемся, — крикнул шофер.

— Теперь в автобусе будет заяц, — улыбнулся папа.

— Почему заяц?

— Так называют безбилетников.

— Тогда пусть будет Зайкой. Смотри, как похожа. Прижимая котенка к груди, я смотрела в окно и ощущала радость. Большую, щекотную, розоватого цвета. Если бы меня спросили, что это такое, я бы не ответила. Ясно одно: когда приходит радость, хочется улыбнуться. Всему, что вокруг. Небу, деревьям, солнцу, цветам… И людям, конечно. Просто взглянуть и улыбнуться.

Автобус катил дальше. За окном мелькали придорожные елки, за ними тянулись поля.

— Видишь елки? — спросил папа. — Стоят вдоль дороги, как зеленый забор. Думаешь, случайно?

— Не знаю.

Папа оживился. В нем проснулся учитель.

— Посажены с умом.

— При чем здесь ум?

— Зимой на полях ветры гуляют, — ответил папа. — Поднимут снег и несут на дорогу. А деревья снег не пускают. И полям хорошо, и дороге.

— Зачем полям снег? — удивилась я.

— Снег для озимых что одеяло.

— Разве под ним тепло?

— Нам было бы холодно, а пшенице тепло.

Я взглянула на поле. В пшенице мелькали ромашки, в небе кружились стрижи. Дорога пошла под горку, вдали показалась колокольня. Я улыбнулась. Бабушкины родные места. И мамины, и мои. Сколько здесь тропинок протоптано, сколько молока выпито… И вообще в деревне другая жизнь.

Глава 28 Дохлая мышь

Сделав петлю, дорога выскочила к церкви. Автобус остановился, и мы с папой вышли на обочину. Папа взял меня за руку и спустился с придорожного косогора.

— Давай дворами пройдем?

Старое кладбище, узкая тропа, луг с колокольчиками. Передав папе котенка, я потянулась к цветам. Папа лег на траву и широко раскинул руки. Щурясь на солнце, котенок нюхал деревенский воздух.

— Хорошо, — сказал папа. — Землей пахнет.

Я глубоко вздохнула.

— По-моему, травой.

— Поверху летаешь, — усмехнулся папа.

Он встал и зашагал по тропинке. До меня долетела песня:

— Поле, русское поле… Сколько дорог прошагать мне пришлось. Ты — моя юность, ты — моя воля. То, что сбылось, то, что в жизни сбылось.

Я улыбнулась. В Москве папа не пел. Видимо, воздух не тот.

— Не сравнятся с тобой ни леса, ни моря. Ты со мной, мое поле, Студит ветер висок…

Собрав букет, я побежала за папой. Тот уже стоял на дороге, ведущей к главной улице. Где-то пролаяла собака, промекала коза, затарахтел трактор. Деревенские звуки не нарушали тишины, они как бы говорили: «Живем потихоньку. Как можем».

— Можно, я туфли сниму?

— Что за вопрос, — ответил папа.

Оставшись босиком, я взвизгнула от восторга и закричала:

— Хорошо-о-о!

Деревня напоминала букву «Т». Главная улица упиралась в площадь и пересекалась со Скучаловкой. Я как-то спросила взрослых, откуда такое название.

— Улица — на отшибе, потому и Скучаловка, — предположил папа.

— Когда-то на Скучаловке стоял барский дом, — ответила бабушка. — А в нем жили сестры-вековухи.

— Вековухи? — переспросила я.

— Ну да, две старые девы. Дел у них не было, вот и помирали со скуки.

Как можно помирать со скуки, я не знала. Я, например, никогда не скучала.

— В деревне говорят: «От лени мхом обрастают».

От бабушкиных слов пахло сказкой. Я представила дом, старух, сидящих на лавочке. Уголки губ опущены, подслеповатые глаза слезятся на солнце, в волосах — то ли лишайник, то ли мох. Две грустные Бабы-яги. Может, их выгнали из леса?

Я обожала сочинять и, придумав героев, не расставалась с ними долгие месяцы. Сестры-вековухи запали мне в память и вызвали интерес.

«Почему вековухи? Может, жили сто лет?»

Итак, главная улица и Скучаловка сходились на площади. Рядом с площадью находилась старая церковь, клуб, магазин, молокозавод, луговина с зелеными скамейками. На лавках всегда кто-то сидел. Одни ждали, когда привезут хлеб, другие, сдав молоко, отдыхали.

Вдоль главной дороги стояли дома. Они были разными. Я ставила домам оценки и радовалась, когда видела свежеокрашенные наличники. Бабушкин дом был третьим с конца. К нему примыкал двор, за ним тянулся огород, луг, поле и, наконец, лес.

Лес уходил на север и, по словам бабушки, был большим и дремучим. В нем пряталось болото, куда деревенские ходили за клюквой. Я бывала в лесу не раз. Собирала с мамой грибы. Как-то раз мы набрали целую корзину.

— Ишь, какой урожай, — сказала тогда бабушка. — И на суп принесли, и на жарёху.

Бабушка жарила грибы с луком, сыпала в них манку, заливала яйцом и ставила в печь. Таких грибов я могла съесть много.

— Осади маленько, — смеялась бабушка. — Не ровен час, переешь.

— И что тогда будет?

— До ночи засядешь на дворе.

Намек был ясен — туалет в бабушкином доме был на улице.

…Я подбежала к крыльцу. Дверь подпирала палка.

— Бабушки нет, — расстроилась я.

— Видимо, ушла ненадолго, — предположил папа. Он сел на ступеньку, я устроилась рядом. Спрыгнув с папиных рук, котенок прошелся по крыльцу. И тут из-под сарая вылезла трехцветная кошка.

— Лушка!

Я бросилась к кошке, за мной побежала Зайка. Лукерья легла на траву и зажмурилась. Длинная разноцветная шерсть колыхалась от дуновения ветра, прищуренные глаза не выпускали котенка из виду.

— Лукерья, смотри, это — Зайка.

Я схватила котенка и поднесла его к кошке.

— Теперь у тебя — маленькая дочурка.

Котенок мяукнул. Обнюхав Зайку, Лукерья махнула хвостом.

— Папа, они познакомились. Видишь?

— Судя по всему, котенок понравился.

— Зайка, вот твоя мама. Знакомься. Она научит тебя вылизываться, охотиться…

Тут я запнулась. Мне вспомнился прошлогодний случай. Тогда я лежала на печи и смотрела на Лушку. Она меня не видела. Лукерья ползла по полу и толкала перед собой серый комок. Вдруг комок ожил, вильнул хвостом и побежал к подполу. Лукерья прыгнула, накрыла мышь лапой, пошевелила, вновь подтолкнула. Игра продолжалась. Мнимая свобода, рывок, длинный прыжок и пронзительный писк. Я вскрикнула. Лукерья подняла голову, и я увидела, что из кошачьей пасти свисает тонкий, беспомощный хвост. Схватив валенок, я бросила его вниз.

— Сейчас же отпусти мышь!

Кошка исчезла, а на полу осталась дохлая мышь. Я спустилась с печи и выскочила из избы. Мама в огороде стирала белье.

— Что с тобой?

— Там… Лукерья… — всхлипнула я. — Лушка…

— Что-нибудь натворила?

— Мышь замучила.

Мама прижала меня к себе.

— Понимаю. Мышку жалко. Бегала, играла и вдруг…

— Что тут у вас происходит?

У лавки, где стояли тазы, появилась бабушка. На голове — платок, юбка подоткнута за пояс, босые ноги покрыты вздувшимися венами.

— У нас — трагедия, — вздохнула мама. — Лукерья мышь придушила.

Опустив юбку, бабушка села на скамейку.

— И правильно сделала.

Я даже подпрыгнула от возмущения.

— Что значит правильно?

— То и значит. Мышам в доме делать нечего.

Бабушка вытерла лицо и встала.

— Ишь, разнюнилась, — взглянув на меня, проворчала она. — Мышь ей жалко.

Я вспомнила сказки. Мышка-норушка, лягушка-квакушка, муха-побируха, зайчик-побегайчик… И все такие славные. Сказочных зверей бабушка тоже любила. Она читала сказки особенным голосом, сопереживала, а тут… Будто и не жалко совсем.

Бабушка зашла в дом и вскоре оттуда вышла. В узловатых пальцах она держала дохлую мышь.

— Молодец, Лукерья. Знает свое дело.

Бросив мышь в придорожную крапиву, бабушка добавила:

— Дай мышам волю, все в доме сожрут. И нас не помилуют.

«Быть этого не может, — не поверила я. — Маленькие мышки и дом».

Но вообще… чем больше я жила, тем лучше понимала: в сказках говорится одно, в жизни — совсем другое.

Папа занес чемодан в дом, прикрыл дверь и направился к калитке.

— Давай пройдемся, — предложил он.

— Зайка, подожди меня здесь, — крикнула я.

Лукерья направилась к крыльцу, за ней потрусила Зайка.

«Мяу», — сказала кошка.

Она толкнула котенка к банке и легла рядом. Я вышла за калитку.

— Глянь, кто в деревню приехал, — послышался старческий голос.

Деревянный журавль взлетел вверх, и из-за колодца показалась баба Дуня. Блеснув металлическим зубом, она улыбнулась.

— Эвон как выросла.

— Здравствуйте, баба Дунь, — поприветствовал папа.

— Здорово, Андрей.

— Дайте-ка вам помогу.

— И помоги. Руки маненько отдохнут.

Папа подхватил ведра и понес к дому бабы Дуни. Помня клятву, я стояла на дороге, как вкопанная, и, не отрываясь, смотрела на колодец.

— Анна на молокозавод пошла, — сказала баба Дуня. — Видела ее из окна.

— А у меня Зайка появился.

Баба Дуня сдвинула платок и, открыв ухо, переспросила:

— Кто появился?

— Зайка, говорю. Котенок.

Баба Дуня махнула рукой:

— Этого добра в деревне хватает.

— Заходите к нам в гости, — пригласил папа. — Чаю попьем, поговорим…

Вдалеке показалась бабушка. Я взвизгнула и понеслась навстречу.

— Бабуля!

Куры, гулявшие по дороге, бросились врассыпную, в окнах колыхнулись занавески.

— Ну и коза, — улыбнулась баба Дуня.

Глава 29 Деревенские подружки

Вести в деревне разносятся в один миг. Спустя полчаса после нашего приезда на срубе уже сидели Галка и Шурочка — мои деревенские подружки. Увидев их из окна, я побежала к сумке.

— Ты куда? — спросила бабушка.

— Шурочка и Галка пришли.

— Явились, не запылились, — сказала бабушка.

Схватив гостинцы, я хлопнула дверью и выскочила на улицу. И всем стало хорошо. Папа и бабушка повели свои разговоры, мы с девочками — свои.

— К Витьке Орлову на драной козе не подъехать, — сообщила Шурочка.

— Почему? — удивилась я.

— Лошадей сторожит.

— Может, даст покататься?

— Держи карман шире.

— А Вовка на скотном дворе помогает, — сказала Галка. — И вообще… никого из мальчишек не видно. Сашка сено гребет, Витек почту разносит.

Ребята, о которых шла речь, были старше нас лет на пять. Так что неудивительно, что работали. В деревне не забалуешь.

«Как хорошо было в прошлом году, — думала я. — Мальчишки сидели с нами на сеновале, рассказывали страшилки, играли в прятки. А теперь родителям помогают. Наверное, загордились, нос задирают. Как же, большие. То ли дело Галка и Шурочка. Одна — деревенская, другая — городская».

Я раскрыла пакет, и Галка с Шурочкой потянулись к гостинцам. В пакете лежали пряники и леденцы. По деревенским меркам — это хорошее угощение.

— Люблю монпансье, — улыбнулась Шурочка. — Сосутся долго.

Шурочка жила в Дубне. Она приезжала к дяде Коле на лето и гостила до самой осени. Дом Николая Голубева стоял аккурат посреди деревни. Рядом с ним был вырыт пруд, где плавали гуси. Шурочка кормила гусей, загоняла в сарай, следила за курами. Дядя Коля, молодой холостяк, не ограничивал свободы племянницы, поэтому Шурочка делала все, что заблагорассудится.

Галка жила в деревне круглый год. Ее отец работал пастухом, мать — скотницей на овчарне. Галка была долговязой и некрасивой девочкой. Жидкие волосы, нечистое лицо, цыпки на руках и ногах. Галка уже закончила первый класс, и среди нас была самой взрослой.

Шурочка ойкнула и схватилась за щеку.

— Леденец в дырку попал!

— У меня тоже на днях зуб выпал, — похвасталась Галка. — Теперь в коробке лежит.

Шурочка сплюнула и прошептала:

— Надо его закопать.

— Зачем?

— Как сгниет, подарок получишь.

Галка оживилась. Кто не хочет подарка?

— Верное дело, — продолжала Шурочка. — Бабка Аксинья сказала.

Слово местной знахарки было крепким. Если сказала, что получишь подарок, значит, так и случится. Бабка Аксинья жила рядом с Голубевым. К ней ходили лечиться все деревенские. Стоило кому-то пораниться, заболеть, шли к бабке Аксинье. Знахарка останавливала кровь, заговаривала нарывы, принимала роды, лечила скотину. Маленькая, круглая, шустрая — бабка Аксинья походила на колобок. С ее лица не сходила улыбка, а ласковый говорок отвлекал от боли.

— А ты уже закапывала зуб? — спросила Галка.

— Закапывала. Под куст смородины.

— И что?

— Теперь вот жду.

По дороге затарахтел трактор.

— Дядя Коля едет, — сказала Шурочка.

Трактор остановился у сруба. Из кабины высунулась кудрявая голова.

— Ишь, какие цыпочки. И Аришка приехала.

— Здравствуйте, дядя Коль.

— Привет, егоза. Как Москва?

Я пожала плечами. На такой вопрос сразу не ответишь. Дядя Коля исчез и вновь появился. В его руке был сверток, обмотанный веревкой.

— Шур, ну-ка держи.

Подскочив к трактору, Шурочка приподнялась на цыпочках.

— Что это? — спросила она.

— Пляши. Барыня, барыня! Барыня-сударыня.

Шурочка подбоченилась и закружилась на пыльной дороге.

— Молодец.

Дядя Коля опустил сверток, и тот тяжело плюхнулся на землю. Нас с Галкой словно ветром подхватило. Мы соскочили со сруба и бросились к трактору. Шурочка сорвала обертку.

— Кукла!

— Заслужила! — весело крикнул дядя Коля.

Трактор рявкнул и, дернув телегу, затарахтел по дороге. Кусок навоза, вылетевший из телеги, описал дугу и приземлился на Галкиной ноге.

— Чтоб тебя! — воскликнула Галка.

Она побежала к ближайшей луже, а мы с Шурочкой занялись куклой.

— Смотри-ка, глаза открываются и закрываются! — восхитилась Шурочка.

Она наклонила куклу вперед, и та громко сказала: «Ма-ма».

— Здорово! Как настоящая!

— Так, значит, все правда, — обрадовалась я. — Как говорила бабка Аксинья, так и случилось.

Вытирая лопухом ногу, Галка сказала:

— Надо и мне зуб зарыть. Авось привалит подарок.

— Бабка Аксинья не врет, — кивнула Шурочка. — Репутация дороже.

— Какая такая репутация? — не поняла Галка.

Шмыгнув носом, она уставилась на Шурочку.

— Не знаю, как тебе объяснить. Наверное, чтобы верили, надо всегда говорить правду.

— Скажешь тоже, — удивилась Галка. — Кто же всегда говорит правду?

— Бабка Аксинья, например.

— Ну, не знаю.

Галкино лицо озарилось.

— Давайте поиграем?!

— Во что?

— В гигантские шаги.

— Здорово!

Мы побежали к бабушкиному дому. Посчитавшись, Галка и Шурочка встали на лужайке, я — у изгороди.

— Галке зонтик и два воробьиных, — крикнула я. — Шурочке — заячий и пять муравьиных.

Бабушка высунулась из окна и погрозила нам пальцем.

— Нечего траву топтать. Кыш отсюда!

Мы сорвались с места и побежали за усадьбу. Бабушка права. Трава в деревне — будущее сено, сено — еда для коров, корова дает молоко, а на молоке можно заработать деньги. Вот тебе и цепочка. Самая что ни есть настоящая.

Прижав уши, Зайка устремилась за нами.

— Какая прелесть! — крикнула на ходу Шурочка.

— Зайкой зовут.

— Зайка, зайка, прыгни к нам, — запела Галка. — Я тебе морковку дам.

Котенок подпрыгнул и, не удержав равновесия, упал в крапиву.

— Го-го-го! — заорала Галка. — Гуси, за мной!

Мы неслись по скошенной траве и, хватая сено, сушившееся на лугу, бросали его вверх.

— Гуси-гуси! — кричала Галка.

— Га-га-га! — отвечали мы с Шурочкой.

— Есть хотите?

— Да-да-да!

— Ну, летите…

Превратившись в волка, Галка спряталась за забор.

— Серый волк за горой, не пускает нас домой.

Мы с Шурочкой бросились в разные стороны. Зайка, задрав хвост, помчалась назад в огород.

— Вот я вас.

Ощерившись, как дворняга, Галка выскочила из-за забора и бросилась за мной.

— Задеру, загрызу, в темный лес унесу!

Галка прыгнула на меня, и мы покатились по траве.

— Какой толстенький гусенок! Ужо тобой пообедаю.

Мое сердце колотилось, как бешеное, руки молотили по воздуху.

«Вот оно — счастье. Большое и незамысловатое».

Глава 30 Жар-птица

В один из июньских дней, когда бабушка вышла из дома, я решила сделать гнездо. Не простое, конечно, сказочное. С постелью, подушкой, полочкой для еды… Я вытащила из сарая лестницу, натолкала в мешок сена, взяла половик, наволочку, полотенце и перетаскала это добро на старую черемуху. Затем сбегала к поленнице и вытащила из нее доски, придерживающие дрова. Сделав в гнезде «пол», я набила наволочку сеном, постелила половик и, усевшись на подушку, взглянула на гнездо ласточек. Оно выглядело неприглядным. Округлые стены, крошечный вход, сверху навес крыши.

Ласточки сновали туда и сюда. Короткая остановка у входа, и новый полет. Из-под крыльца вышла Лукерья. Она улеглась у сарая и задремала. Зайка во всю прыть носилась по лужайке.

«Здорово я спряталась. Теперь меня никто не увидит».

От этой мысли стало щекотно. Думаете, так не бывает? Еще как бывает. Попробуйте впустить в себя сказку. Если почувствуете щекотку, значит, вас окружает волшебство. Так оно и приходит — незаметно, с тайными знаками.

Вот и ко мне пришло волшебство. И я представила себя Жар-птицей. У меня были яркие перья, красный хохолок и сказочный хвост. Я замахала «крыльями» и вскочила с подушки. Пряники посыпались вниз, один из них угодил Лушке в голову. Кошка выгнула спину и зашипела.

Я слезла с черемухи и опустилась перед Лушкой на колени.

— Здравствуй, царица, — почтительно сказала я. — Прошел слух, что тебя и принцессу заколдовали. Знаю-знаю, это — проделки болотной феи. Бедные вы, несчастные. Забыли свой дом, царя, всего боитесь, вместо пирожных едите мышей…

Лушка помахала хвостом. Поймав Зайку, я заглянула в голубые глаза и спросила:

— Помнишь меня?

Котенок сладко зевнул.

— Так я и знала — забыла. Все наше царство в печали.

Лукерья подошла ко мне и потерлась о ногу.

— Тысячи гонцов рыщут по белу свету. Они заглядывают в морские пучины, поднимаются на высокие горы, опускаются в глубокие овраги…

Отпустив котенка, я подошла к калитке и посмотрела на улицу. В пыли копошились куры, мычал соседский теленок, из окна выглядывала Маслиха — еще одна бабушкина соседка. Я пригнулась и, оглядываясь на Маслихин дом, побежала к крыльцу.

— За вами следят, — прошептала я кошкам. — Служанка болотной феи с вас глаз не спускает.

Лукерья заурчала, Зайка улеглась на крыльцо.

— Но вы не волнуйтесь. Я знаю, как обхитрить служанку.

Я вбежала в дом и, бросившись к бабушкиному сундуку, вытащила веретено. Затем взяла газету, сделала из нее гармошку и прикрепила булавкой к юбке. Шелестя газетным хвостом, я выскочила во двор и, схватив кошек, полезла на черемуху. Однако Лукерья не хотела сидеть в гнезде. Грозно мяукнув, она выпрыгнула из рук и метнулась в сарай.

— Ну и пожалуйста.

Я залезла в гнездо и, расправив хвост, прошептала:

— А тебя, принцесса, я обязательно спасу. Взгляни на веретено. Думаешь, оно простое? Как бы не так.

Зайка мяукнула. Она попыталась освободиться, но я крепко держала котенка и шептала ему в самое ухо:

— Тише-тише. Надо дождаться ночи. Тогда произойдет чудо. Как только взойдет луна, веретено закрутится, появится волшебная нить, и ласточки соткут тебе серебряную накидку. Ты накинешь ее на плечи и опять превратишься в принцессу.

И в этот момент хлопнула калитка. Я посмотрела вниз. К дому шла тетя Соня — деревенская почтальонша.

— Анна Ивановна, ты здесь? — крикнула она. — Письмо принесла. Знать, от дочери.

Я ослабила хватку, и Зайка, выскочив из рук, полезла вверх по дереву. Тетя Соня вошла в дом.

— Анна Ивановна, ты где?

Зайка мяукнула. Я подняла голову и ойкнула. Котенок сидел на самой вершине черемухи.

— Зайка, назад!

Сено поехало в сторону, за ним доски, и, не удержав равновесия, я рухнула вниз.

— А-а-а!!!

Крик был таким громким, что на него отреагировала вся деревенская живность. Залаяли собаки, замычали телята, истошно закукарекали петухи. Тетя Соня скатилась с крыльца и бросилась ко мне.

— Матушка ты моя! Знать, убилась?!

Я попыталась встать и заголосила еще громче.

— Матерь Божья! — воскликнула тетя Соня. — Из-под юбки булавка торчит!

Задрав юбку, тетя Соня взглянула на ранку.

— Ничего страшного. Кожу маленько распорола, вот и кровит.

Послышалось пронзительное мяуканье.

— Никак Лукерья кричит?

— Это Зайка, мой котенок.

Я забыла о боли и с тревогой посмотрела на верхушку черемухи.

— Сиди смирно, — приказала тетя Соня. — Я за Витькой схожу. Он снимет Зайку, а тебя отвезет к бабке Аксинье.

Подхватив сумку, тетя Соня пошла к калитке.

— Письмо на крыльцо положила! — крикнула она.

У меня пересохли губы и заколотилось сердце.

И причина была в Витьке Ширгашове. Ширгашовы жили через дом от бабушки. Витькин отец работал конюхом, тетя Соня — почтальоншей. В семье Ширгашовых было три сына. Витька — последыш. При упоминании о младшем Ширгаше я всегда испытывала непонятные чувства. В моем тогдашнем представлении он был взрослым. И ходил, как большой: вразвалочку, с высоко поднятой головой.

Итак, я сидела под черемухой и ждала Ширгаша. Время от времени я поднимала голову и, взглянув на Зайку, переводила взгляд на калитку. Наконец появился Витька. Высокий, стройный, в клетчатой рубашке. Прислонив к забору велосипед, Ширгаш вразвалочку пошел к черемухе.

— Привет Москве, — сказал он.

— Привет, — ответила я.

— Свалилась?

Я кивнула.

— Ногу сломала?

— Не знаю.

Витька посмотрел на дерево и длинно сплюнул. Зайка, обхватив лапами ветку, с надеждой смотрела на мальчика.

— Щас достану, — сказал Ширгаш.

Он подтянулся и ловко полез вверх. Я смотрела на Ширгаша и обмирала от страха. Витька забрался на вершину, схватил котенка и стал спускаться.

— Держи свою Зайку.

Котенок прыгнул на траву, метнулся к поленнице, пробежал по дровам и, задрав хвост, бросился под крыльцо.

— И чего тебя понесло на черемуху? — спросил Ширгаш.

— Играла, — ответила я.

— Небось шалаш строила?

В словах Витьки промелькнуло понимание.

— Представила себя Жар-птицей.

— А веретено зачем?

— Оно — волшебное.

— Ясно.

Я попыталась встать и, вскрикнув от боли, снова опустилась на землю.

— Дай-ка подниму.

Витька поднял меня на руки и понес к калитке.

Я чувствовала его запах, видела загорелое ухо, слышала биение Витькиного сердца. Усадив меня на велосипед, Витька покатил его, а сам пошел рядом. У колодца стояла баба Дуня.

— Знать, невесту себе нашел, — усмехнулась она. — Ишь, какая справная.

— Только бы языком молоть, — пробурчал Витька и повел велосипед дальше.

Из дома Голубевых выскочила Шурочка.

— Вить, ты куда?

— К бабке Аксинье.

— Что с Аришкой?

— Упала, — коротко ответил Ширгаш.

— Можно, я с вами?

— Валяй.

Шурочка подскочила к велосипеду.

— Ушиблась?

Я кивнула. Витька подошел к дому бабки Аксиньи и снял меня с седла. Опять тот же запах, горячее ухо, биение сердца.

— Бабка Аксинья! — крикнул Ширгаш, войдя в избу. — Хворую тебе принес.

— Туточки я.

Из-за печи появилась Аксинья. Ласковые глаза, круглое, как луна, лицо.

— Ах ты, голубушка, — запричитала она. — Знать, с дерева упала?!

— И хвостом зацепилась, — добавил Витька.

Он посадил меня на лавку и хмыкнул:

— Ишь, какая залетная птица.

— Нечего скалиться, — шикнула на него Аксинья. — Бог накажет.

Витька притих.

— Ладно пугать, — буркнул он.

— Иди отсюда. Не до тебя.

— Аришку на улице подожду, — выходя из избы, предупредил Витька. — Потом ее домой отвезу.

— Вот так-то лучше, — пробормотала знахарка. — Добрые дела эхом аукаются.

Бабка Аксинья взялась за мою ногу. Она постукивала, поглаживала, нажимала на отдельные места. Наконец облегченно вздохнула.

— Нет перелома.

— А что тогда есть? — спросила я.

— Вывих.

Шурочка подскочила к лавке.

— Встань рядом, — приказала бабка Аксинья. — Держать будешь.

Глава 31 Бабка Аксинья

Ловкие руки бабки Аксиньи сделали свое дело. Вывих был вправлен, нога перебинтована, боль отступила. Ширгаш отвез меня домой и уложил на кровать.

— Спи, — сказал Витька. — До свадьбы заживет.

Я проспала до утра и не слышала, как вернулась бабушка. Она сняла остатки гнезда, сложила поленницу, собрала сено и не сказала ни слова упрека. Бабка Аксинья навещала меня каждый день. Благодаря ее заботам опухоль на ноге быстро спадала. Чтобы себя как-то занять, большую часть дня я сидела на крыльце и вырезала картонных кукол и кукольные наряды. Через несколько дней моя коллекция насчитывала шесть кукол, множество бумажных платьев, юбок, кофт, шляп и прочих принадлежностей женского туалета. Шурочка и Галка приносили фантики, бабка Аксинья — обертки от шоколада. Из фольги я делала посуду и бальные туфли. Куклы имели имена и были, конечно, принцессами. Они ходили друг к другу в гости, вели долгие беседы, ссорились, мирились — словом, вели себя как настоящие девочки. Все бы ничего, но игре не хватало остроты. Спасибо бабке Аксинье, она внесла в мои занятия некоторое разнообразие.

— Кабы мне, маленькой, да цветные карандаши, рисовала бы целыми днями, — зайдя в очередной раз, сказала бабка Аксинья.

— У вас не было цветных карандашей? — удивилась я.

— Не было.

Придвинув к себе альбом, бабка Аксинья сказала:

— Попробую лесовика нарисовать. Хочешь верь, хочешь нет, но мы с ним встречались.

Я притихла. От слов бабки Аксиньи веяло сказкой.

— Живет тот лесовик у пруда. Домушка у него — неказистая, дерном покрыта. А рядом — лисичкина нора.

Пухлые пальцы бабки Аксиньи бежали по листу бумаги, и передо мной появлялись деревья, корявые пни, домик под еловой лапой. Бабка Аксинья взяла оранжевый карандаш и нарисовала лису.

— Хитрая она, просто ужас. И мастерица следы заметать.

— Лиса с лесовиком дружит? — спросила я.

Бабка Аксинья потянулась за коричневым карандашом.

— Порой дружит, порой…

На рисунке появилось корявое существо. Нос-сучок, руки, похожие на ветки, на голове — лист, вместо одежды — кора.

— Таким я увидала лесовика в первый раз.

Взглянув на рисунок, бабка Аксинья нарисовала круглые, как пуговицы, глаза.

— Вот теперь очень похож.

Лесовик сидел на ветке и смотрел на меня. Да-да, реально смотрел. Я перевела взгляд на бабку Аксинью. Не разыгрывает ли?

— Хочешь расскажу, как мы познакомились? — улыбнулась бабка Аксинья.

Я кивнула.

— Пойдем в избу. Как бы тебя на крыльце не просквозило.

Я заковыляла за бабкой Аксиньей, и, войдя в горницу, мы уселись на диван.

— В те времена мы с матерью жили на Веске — в версте от Красного, — начала бабка Аксинья. — Отца своего я не помню…

— Почему? — перебила я.

— Когда была маленькой, погиб на войне. — Бабка Аксинья вздохнула. — На Великой Отечественной. Мама была городской, отец — деревенский.

— Как же они познакомились?

— Отец в город поехал, там и познакомились. У меня даже карточка есть. На ней — мать и отец. Оба красавцы. Не то что я — круглобокая.

Бабка Аксинья засмеялась.

— Как только поженились, приехали в деревню. У отца был дом на Веске, туда и жену привез. Потом я родилась. Мама в школе работала, отец плотничал. После гибели отца матери было тяжело. Куда ни шла, все со мной. И в школу, и в магазин.

— А почему в город не уехали?

— В деревне — свой огород. К тому же материну родню разметало по белу свету. К кому ехать? Вот мы и остались в деревне. Все бы ничего, но мать заболела. Ослабла, похудела, на шее шар появился. Страшно мне стало. И посоветоваться не с кем. Из шибко грамотных в деревне — только сестры-вековухи.

— Те, что на Скучаловке жили?

— Они самые. Странные сестры, будто нездешние. Друг дружку за ручки держали, из чашек чаи пили и целыми днями смотрели на дорогу.

Я подалась вперед.

— Почему?

— Чего не знаю, того не скажу. А выглядели они чудно.

— На Бабу-ягу похожи?

— Что ты, — рассмеялась бабка Аксинья. — Седенькие, аккуратные, на платьях белые кружевные воротнички. Видела деревенских бабок в белых воротничках?

— Нет.

— То-то и оно. А в те времена и подавно. Попробуй постирать белый воротник — ни мыла нормального, ни порошка. Так вот, пошла я к сестрам, встала перед ними, сама плачу, про мамку рассказываю. Выслушали они меня и говорят: «Не плачь, Аксинья. Твоему горю можно помочь».

Я заерзала на диване. История бабки Аксиньи мне легла на душу.

— Я удивилась: «Как вы узнали мое имя? От кого? Ведь я — не красновская, с Вески пришла».

— И как же они узнали?

— Ума не приложу. На меня будто затменье нашло. Слушаю сестер-вековух, а сама мамку вижу. Да не одну, сразу две. Смеются, гладят меня по голове, ласковые слова говорят. Вроде не сплю, а будто во сне. «Иди в лес, — сказали старухи-вековухи. — Там встретишь лесовика, он и поможет». Дали мне булочку, я и пошла.

Иду по дороге, жую булочку, а сама удивляюсь. Булочка — белая, с изюмом. У нас отродясь таких не пекли. А съела булочку, так хорошо стало, будто по головке погладили.

— Может, те старушки — волшебницы?

— Не знаю. Жили себе здесь, никому не мешали. А как церковь сгорела, они и пропали.

— Как пропали?

— В тот день над Красным гроза прошла. Одна из молний в церковь попала. А утром ни старух, ни дома. Сгорел в одночасье.

Я затаила дыхание.

«Вот оно — волшебство! Ведь Шурочка говорит, бабка Аксинья не врет, значит, так все и было».

Мои мысли метались, как угорелые. Старухи, лесовик, лиса… Кто же они? Бабка Аксинья опять взялась за карандаш. На рисунке появились елки, пруд, среди мха головки сыроежек.

— Как сказали старушки, так и случилось, — продолжила бабка Аксинья. — Стоило войти в лес, как встретила лесовика. Лесовик был похож на сучок. Спрыгнул с елки, ни «здрасте», ни «привет», одно только сказал: «Корень твоей матери нужен». А какой корень? Зачем? Ничего не пойму. Побежал лесовик по тропинке, я — за ним. Слышу, бормочет: «Редкий корень, заветный. Он только в болоте растет». А сам будто в прятки со мной играет — то появится, то пропадет. Сколько мы шли, я не знаю. Чую, болотом пахнуло.

— И лиса с вами шла?

— В тот день я лису не видала. Под ногами хлюпало, дурман-травой пахло. И вдруг лесовик пропал. Куда идти? Не успела я испугаться, как он появился. Будто из-под земли вырос. В зубах корешок держит, а в глазах всполохи пляшут. «Вот, нужное лекарство, — говорит. — В ступе истолчешь, в кипятке заваришь, матери отвар дашь. Через неделю она и поправится». Веришь, домой, как на крыльях летела. Корешок к груди прижимаю, сама Господу Богу молюсь.

Я пожала плечами. Что тут необычного? На то оно и волшебство.

— Как сказал лесовик, так и было. Матери стало легче, а через неделю-другую опухоль спала.

Щеки бабки Аксиньи порозовели, прядка волос упала на лоб.

— Мамка еще долго в школе работала, а я знахарству училась. Лесовик и здесь мне помог. Но это — другая история.

В моей душе зрело желание. Но как попросить? Бабка Аксинья будто услышала.

— Небось в лес решила сходить?

— А можно?

— Поправишься, и сходим. Если лесовик захочет, увидишь его, если нет, не судьба. Запомни только одно: праздного любопытства он не любит. Если пришел по надобности, это один разговор, если на лесовика посмотреть, он может не показаться.

— И рисовать лесовик научил?

— Рисовать я с детства умела, — ответила бабка Аксинья. — Что видела, то и рисовала.

— Мне бы так.

— У тебя — свой талант.

— Какой?

— Сейчас трудно сказать. Время покажет.

За окном промелькнул бабушкин платок, скрипнула дверь. Бабушка вошла в горницу.

— Привет, Аксинья.

— Доброго здоровья, Анна Ивановна.

— Чаю попьешь?

— Как не попить. Старики говорили: «Попил чайку, разогнал тоску».

Аксинья встала и вышла на кухню. Бабушка уже ставила самовар. Оставшись одна, я размечталась: «Вот бы встретить лесовика. Поговорить бы с ним…»

— Ариш, — раздался бабушкин голос. — Матери письмо написала?

— Сейчас напишу, — спохватилась я.

— Конверт есть? — спросила бабка Аксинья. — Я бы письмо опустила.

— Где-то был, — ответила бабушка. — Наверное, за божницей лежит.

— Дайте-ка погляжу. Все помоложе.

Я слышала, как бабка Аксинья залезла на лавку, как шарила за божницей, как, кряхтя, спустилась назад.

— Вот и ладно.

Бабушка принесла конверт и положила на стол.

— Пиши, пока чай настаивается. И я свою закорючку поставлю.

Я взяла ручку и написала:

У меня все хорошо. Не болею, пью молоко, помогаю бабушке. Зайка спит со мной.

Целую, Ариша

«Про вывих писать не буду, — решила я. — Зачем волновать маму?»

Глава 32 Веселые ребята

Летними вечерами солнце в деревне опускается к церкви, цепляется за колокольню и, бросив пурпурный сноп на кладбище, прячется в лесу. Куры и петухи усаживаются на насесты, и деревня погружается в дрему. Ни надоедливых слепней, ни мух, ни вечно снующих пчел.

В один из таких вечеров я сидела под яблоней и, прижав к груди Зайку, смотрела на ласточек. Они летали туда-сюда, туда-сюда, наконец угомонились. Бабушка высунулась из-за окна и крикнула:

— Ариш, ты где?

— Тут.

— Яйца собрала?

— Сейчас.

Я пошла во двор. Косые лучи света пробивались сквозь щели и плясали на земляном полу. В них кружились сотни пылинок. Звездочка лежала на соломе и шумно дышала.

— Устала, матушка, — сказала я с бабушкиной интонацией.

Подхватив из люльки свежей травы, я положила ее перед коровой. Куры открыли глаза и завозились на насесте. Я полезла на сеновал, где среди потолочных балок находились куриные гнезда. Они были простыми и неказистыми. Пучки сена, в них — яйца-обманки, куриный помет и старые перья. В первом гнезде я нашла три яйца, во втором — два, в третьем ничего не было. Я задрала подол и, сложив в него яйца, стала спускаться. Бабушка вышла на мостик.

— Сколько собрала?

— Пять, — ответила я.

— Белые все?

— Ага.

— Видать, Клушка яйца прячет.

Бабушка зашла в туалет и оттуда дала новую команду:

— Глянь-ка под мост. Чует мое сердце, Клушкино гнездо там.

Сложив яйца в корзину, я полезла под мост. Земляной пол холодил коленки, пахло сыростью. Наконец я увидела Клушку.

— Вижу.

— Так я и знала.

Скрипнули деревянные ступеньки, бабушка спустилась во двор.

— То-то гляжу, пестрых яиц не видно.

Я лежала под мостом и, отодвинув мешок, считала яйца.

— Одно, два… шесть!

— Эка, сколько снесла, — ахнула бабушка. — Может, оставить?

— Хорошо бы. Цыплята будут.

— Оно конечно… Но Клушка какая зараза. Все бы по-своему сделать. Ну да ладно.

Я вылезла из-под моста и отряхнулась.

— Эй! — раздалось у калитки. — Ариш, ты где?

— Знать, подружки кричат, — сказала бабушка.

Меня словно ветром сдуло. Только что была во дворе, и вот уже стою у калитки.

— Айда с нами в клуб. Сегодня фильм крутят.

Шурочка и Галка стояли у изгороди и грызли ржаные сухари.

— Ну как — пойдешь? — спросила Шурочка.

— Не знаю. Бабушка ворчит целый день.

— Беги спроси. Мы подождем.

Я влетела в избу. Бабушка складывала яйца. Баена и баба Дуня сидели у самовара.

— Знать, собралась куда, — сказала Баена. — На-ко, конфетку возьми. Нинка привезла.

— Больно толстая — твоя Нинка, — налив чай в блюдце, заметила баба Дуня.

— У нее болезнь, — ответила Баена. — Забыла, как называется. Не ест ничего, а пухнет.

— Поди, лет-то Нинке немного.

— Молодая еще. Сороковой пошел.

Я подошла к бабушке и, дернув за юбку, жалобно протянула:

— Можно схожу в кино?

— И пусть сходит, — помусолив сахар, пропела баба Дуня. — Девки, чай, идут.

— Ждут у калитки.

— Кино — дело хорошее. И я бы с вами пошла.

— Сиди уж, — одернула бабушка подругу.

— Если бы не нога, пошла бы. Но больно нонче гудит.

— Поведрело, вот и замаялась. Сена-то сколько перетаскала.

Бабушка повернулась к полке и достала коричневый кошелек. Я с трудом сдерживала радость.

— Платье другое надень.

— Бабуль, спасибо!

Я метнулась в комнату, сдернула с веревки платье и через минуту уже стояла на кухне.

— Глянь, какое платье! — воскликнула Баена. — Красивое.

— Бабушка сшила, — с гордостью ответила я.

Платье и впрямь было красивым. Круглый воротник, горошины по белому полю, на юбке — широкие складки.

— Никак штапель? Где ж ты достала? — спросила баба Дуня.

— Светка купила, — ответила бабушка. — Для меня больно светлый, вот и решила пустить на Аришку.

— Я бы такое не сшила.

— Анне в портнихи надо идти, — заметила Баена.

— После кино домой, — не обратив внимания на Баенины слова, сказала бабушка.

— Ширгаш, знать, проводит, — добавила Баена. — Все по пути.

Я вспыхнула и вылетела из избы. Девочки по-прежнему грызли сухари.

— Какое шикарное платье! — ахнула Шурочка.

Я приподняла юбку и покрутилась вокруг себя.

— Нравится?

— Такое только на праздник надевать.

— Бабушка сшила. А Баена конфетой угостила — «Белочкой».

— С чего это она?

— Говорит, Нинка от конфет заболела. Толстеть начала.

Развернув «Белочку», я протянула ее Галке.

— Кусай.

Та откусила полконфеты.

— Ну ты даешь! — возмутилась Шурочка. — Еще бы палец оттяпала.

— Да ладно, — отмахнулась я.

Шурочка, откусив кусочек, причмокнула.

— Все-таки «Белочка» вкусней «Мишки».

— Зато в «Мишке» вафелька.

Галка молчала. Облизнувшись, она посмотрела на фантик и сказала:

— Попрошу мамку на день рождения «Белочку» купить.

— Где же она купит? — засмеялась Шурочка.

— В городе. Где же еще?

Галка надулась и, забрав фантик, добавила:

— Небось и мои в город ездят.

Мы взялись за руки и побежали к клубу по пыльной дороге. Клуб располагался в здании бывшего сельсовета. Клубное крыльцо огораживали высокие перила, и оно походило на капитанский мостик. На крыльце, как правило, стояли мужики. Поглядывая по сторонам, они курили и обменивались впечатлениями. Внизу толпились мальчишки. Поминутно сплевывая, они цеплялись друг к другу по любому поводу. Пройти мимо мальчишек было подвигом. Девочек могли ущипнуть, дернуть за платье, бросить обидное слово. И мы это хорошо знали. Поэтому остановились и, поглядывая по сторонам, стали ждать попутчиков.

— Дядя Коля в кино не собирался? — спросила Галка.

— Не знаю, — пожала плечами Шурочка. — С утра его не видала.

— Может, твои родители пойдут? — поинтересовалась я у Галки.

— Как же — пойдут. Отец спит, мать жратву свиньям готовит.

На улицу вышла бабка Аксинья.

— Куда собрались?

— В кино, баба Аксинь, — ответила Шурочка.

— Пожалуй, и я схожу. Возьмете?

Подпрыгнув от радости, мы побежали навстречу знахарке.

— Больно страшно одним, — призналась я.

— Как говорили старики: «Нечистый дух стращает, Господь Бог милует». — Баба Аксинья улыбнулась и добавила: — Против страха волшебные слова есть.

— Какие?

— Вот послушайте. — Бабка Аксинья понизила голос и скороговоркой проговорила:

— Жил-был добрый царь Овес, Он весь страх с собой унес. Кусь, кусь, кусь, Ничего я не боюсь.

— Здорово!

Мы взялись за руки и повторили:

— Кусь, кусь, кусь, ничего я не боюсь.

— Эвон, как хорошо. Только сказали, страхи и разбежались. Гляньте.

Пухлая рука бабки Аксиньи указала на заросли лопуха.

— Видите, как улепетывают.

По листьям лопуха пробежала волна.

— Правда, что ль? — удивилась Галка.

— Ты слыхала, чтобы я врала?

— Нет.

— То-то и оно.

Бабка Аксинья поправила платок и, как шар, покатилась по дороге к клубу. Мы поспешили за ней. Я придерживала юбку, колыхавшуюся от ветра, и повторяла: «Кусь, кусь, кусь, ничего я не боюсь». Волшебные слова бабки Аксиньи легли на благодатную почву, и, приближаясь к клубу, я думала только о них.

Около клубного крыльца бабка Аксинья остановилась. Она окинула взглядом мальчишек, и те прекратили плеваться.

— Здравствуй, баба Аксинья, — звонко крикнул Ширгаш.

— Привет, Витек. Как мамкина спина — не болит?

— Вроде получше.

— Пусть заглянет ко мне. Сдается, у ней — защемленье.

Услышав заумное слово, Ширгаш не нашел что и ответить. Бабка Аксинья взяла нас с Галкой за руки, Шурочка, сверкнув на мальчишек глазами, пошла сзади.

— Здорово, Аксинья.

— Здорово, Капитон.

Приветствия сыпались со всех сторон. Мужики расступились, и бабка Аксинья поплыла к двери. Мы за ней.

— Вот и пришли, — сказала бабка Аксинья, остановилась и улыбнулась библиотекарше Люсе. — Привет, Михаловна.

— Здравствуйте, баба Аксинья.

— Кем же тебя здесь поставили?

— Небось контролером. Видишь, с сумою стою?

— Значит, при деле.

Тетя Люся поправила клеенчатую сумку. Оттуда выглядывали полоски билетов.

— Дай-ка твою руку пощупаю, — сказала бабка Аксинья. Она схватила библиотекаршу за руку и надавила у запястья. — Болит?

— Угу.

— Хорошо, что не сломала. Вон Аришка с ногой как маялась. А сейчас бегает, как жеребенок.

— Все бы ничего, да мазь кончилась, — пожаловалась тетя Люся.

— Не беда, новую сделаю.

Бабка Аксинья вошла в зал, мы за ней. Продолжая раскланиваться, бабка Аксинья подошла к возвышению. Там стояли стулья для именитых гостей.

— Садитесь на первую лавку, — сказала она. — А я где повыше устроюсь.

— Надо теперь в клуб с бабкой Аксиньей ходить, — прошептала Шурочка.

— Верно, — ответила я.

— И деньги будут целей, — добавила Галка.

— Ты тоже деньги взяла? — спросила Шурочка.

— Откуда они у меня?

— Как бы тогда прошла?

— Пролезла бы. Когда кино начинается, всех пускают.

— Завтра можно конфет купить, — сказала Шурочка.

Экран засветился, и из зала понеслись крики:

— Свет выключи! Свет!

Тетя Люся подошла к выключателю, и в клуб ринулись мальчишки. Они уселись на пол и застучали ногами.

— Выведу щас! — крикнула библиотекарша.

На экране появились титры, и зрители замерли.

— «Веселые ребята», — раздался голос тети Люси. — Комедия.

— Чего это она? — спросила я.

— А малышня с бабками? — ответила Галка. — Некоторые читать не умеют.

— Тише!

Большая часть деревенских фильм уже видела. «Веселые ребята» был старым фильмом. Однако мы его смотрели впервые. И фильм нам понравился. Мы улыбались Косте Потехину, слушали разговоры с Анютой, пытались подпевать. Нам было все знакомо — быки, козы, пастухи, бабы в платках. Жаль, в деревне не умеют так веселиться.

Как только Костя запел: «Как много девушек хороших, как много ласковых имен», мы заерзали по лавке.

— Здорово!

— Ага.

— Голос какой приятный.

— Скажи, Анюта — симпатичная?

— На Аришку похожа.

— Да ну вас!

Зрители не замечали ни дефектов пленки, ни черно-белого изображения. Финальные кадры развеселили даже мужиков. Их морщины разгладились, глаза засветились. Вслед за оркестром подпевали и старые, и молодые.

— Тюх, тюх, тюх, тюх! Разгорелся наш утюг. Каждый может ошибиться, От любви мы мучимся. Ведь недаром говорится: На ошибках учатся.

Мишка Орлов выскочил к экрану и, подпрыгнув, громко прокричал:

— Тюх, тюх, тюх, тюх!

— Гляди-ка, похоже, — раздался голос бабки Аксиньи.

— Верно говоришь, — рассмеялся дед Капитон. — Быть тебе, Мишка, Тюхой.

— Тюха, — подхватил зал. — Ой, умора! Подь сюды, Тюха!

Мишка покраснел и выбежал из клуба.

— Вот дурак, — возмутилась Шурочка. — И чего вылез?

— Теперь Мишку задразнят, — хмыкнула Галка. — В деревне только на язык попадись — проходу не дадут.

Я смотрела на экран и чувствовала радость.

«Когда вырасту, буду артисткой, — думала я. — Такой, как Анюта».

Как только включили свет, мы выпорхнули из клуба и побежали по главной улице.

— Ну и глазищи у Анюты. Как у куклы.

— Пастух больно веселый. Был бы папка таким…

— Это же в кино.

— Без тебя знаю.

Мы добежали до Галкиного дома, и та нырнула в калитку.

— Пока.

— До завтра.

Вскоре показался дом Голубевых.

«Ну вот, — подумала я. — Всех проводила, дальше одна».

— У нас свет горит! — воскликнула Шурочка. — Знать, дядя Коля меня ждет.

Я хотела попросить проводить, но передумала.

— Пока, Ариш.

— Пока.

— Может, Ширгаша подождешь? — спросила Шурочка. — Наверняка скоро пойдет.

— Как же! — воскликнула я. — И без него дойду.

Слова Шурочки стеганули, как плетка, и я понеслась по деревне.

— Кусь, кусь, кусь, ничего я не боюсь.

Было уже поздно, свет в окнах уже не горел. Куст казался волком, колодезный журавль — Змеем Горынычем, поленница — лесным чудовищем.

— Кусь, кусь, кусь…

До бабушкиного дома осталось совсем ничего. Вот промелькнул забор бабы Дуни, вот показалась Баенина баня, вот… И в этот момент на меня напали. Двое в шапках. Они размахивали крапивой и норовили попасть по ногам.

— Кусь, — пискнула я и тут же почувствовала ожог.

Еще один. Еще. Я крутилась на месте и размахивала руками. Я не кричала. Упаси бог! Если услышит бабушка, никуда больше не отпустит. Претерпевая боль, я пихалась ногами, толкалась, кусалась. В ответ получала удары «горячих плеток». Разбойники прыгали, как черти. Туда, сюда, по кругу, из-за спины. Наконец я изловчилась и, сорвав шапку, увидела Ширгаша. Тот улыбнулся.

— Тюх, тюх, тюх, тюх, разгорелся наш утюг, — пропел Ширгаш и длинно сплюнул.

Я стояла как вкопанная. Светлые кудри, знакомый прищур, шкодливые глаза. А в душе — никаких эмоций. Надо же как бывает. Ширгаш меня больше не волновал. Нисколечко.

Я повернулась и, боясь расплескать это чувство, пошла к калитке. Ни обиды, ни страха — одна пустота. Подойдя к крыльцу, я посмотрела на небо. Оно было хмурым и неприветливым.

«Наверное, дождь пойдет».

Я вошла в избу. Горящая лампадка, стакан молока на столе, знакомый печной дух.

— Пришла, гулена? — послышался бабушкин голос.

— Пришла. Спи, бабуль.

Я потрогала ноги. Они были покрыты волдырями. Послышался скрип кровати, и через некоторое время в кухню вошла бабушка.

— Прошло вёдро, опять дожди.

Крапивные ожоги спрятать не удалось, поэтому пришлось сочинять объяснение. Я сказала, что поскользнулась в темноте и упала в крапиву.

— Крапива — стрекучая, — сказала бабушка. — Теперь начешешься.

Она уселась на лавку и провела гребешком по волосам.

— Помню, как наши парни ухаживали. Наберут крапивы и ну за девчатами бегать. Мы врассыпную — только юбки полощутся. Как-то раз Васька меня догнал и — хлысть по ногам. Тогда мне шестнадцать лет было.

— Ты что, Ваське нравилась?

— То-то и оно. Тогда он и сказал: «Люба ты мне». — Бабушка вздохнула и добавила: — Потом мы поженились.

«Ничего себе. Сначала крапивой пожарил, затем поженились».

— Ты не обиделась за крапиву?

— Чего обижаться? Всем известно: если девчонка понравилась, будут и за косу дергать, и прутом стегать.

«Стоило надеть новое платье, как и понравилась».

Мысль была такой необычной, что меня бросило в жар.

— Завтра полегчает, — сказала бабушка.

* * *

На следующий день, взглянув в окно, бабушка улыбнулась:

— К вечеру распогодится. По себе чую.

— Как по себе? — удивилась я.

Волдыри чесались, и желание отвлечься было так велико, что хотелось поговорить.

— К долгой непогоде я задыхаюсь, — ответила бабушка. — Астма проклятая. А сейчас ничего.

Бабушка подошла к полке, взяла плошку с мутовкой и начала взбивать масло. Я заглянула в плошку. Желтые пятна плавали среди белого месива.

— Это и есть масло?

— Оно самое. Сейчас масло маленькое, а побью с полчаса, глядишь, подрастет.

— Дай и мне побить.

— На-ко, держи. Дело нехитрое.

Я поставила плошку перед собой и взялась за мутовку. Она походила на ветку с отростками.

— Сама сделала?

— Мутовку? Конечно сама.

— Странное название.

— Ничего странного. Мотается туда-сюда, вот и назвали мутовкой.

С каждым взмахом мутовки желтых пятен становилось все больше и больше. Вот они потянулись друг к другу, вот объединились, вот превратились в комочки…

— Бабушка, смотри.

Я пошевелила кусок масла.

— Правда большой?

— Побей еще, а я пойду кур покормлю.

Лапки мутовки лоснились от масла.

— Теперь у нас и масло, и пахта, — вернувшись, сказала бабушка.

Она слила пахту и протянула мне кружку.

— На-ка, попробуй.

Я сделала пару глотков и сморщилась.

— Молоко вкуснее.

— Это и есть молоко, только без жира. А по мне — и пахта вкусная.

Я пожала плечами.

— Кошкам налей. А остатки пойдут на окрошку.

Бабушка достала чугунок с кашей.

— Из жита? — спросила я.

— Ну да, из ячменя.

После обеда я легла отдохнуть. Дождь навевал дрему, ноги горели. Я смотрела на потолок и прислушивалась к перестуку дождя.

Тук-тук-тук, — стучал дождь.

Дрынь-дрынь, — скрипела ветла.

У-у-у! — гудел в трубе ветер.

Я закрыла глаза и вспомнила «Диких лебедей». В сказке тоже была крапива. Красавица Элиза искала братьев, и вдруг ей приснился сон. «Видишь крапиву? — спросила Элизу лесная фея. — Она растет вдоль дорог и на кладбище. Нарвешь, и твои руки покроются волдырями; растопчешь, и ноги заполыхают огнем». Фея обожгла Элизу крапивой и добавила: «Сплети крапивное волокно и сшей из него для братьев рубашки».

«Ни за что не пошла бы ночью на кладбище, — подумала я. — Даже с волшебными словами бабки Аксиньи».

Послышалось щелканье кнута и мычание коров. Я взглянула в окно. По дороге шло деревенское стадо. Спины животных блестели от дождя, копыта были облеплены грязью. За коровами шел Кузьма — Галкин отец.

— Гоп! — крикнул Кузьма. — Твоя мать!!!

Я вздохнула.

«Все-таки грубый у Галки отец. Ругается, пьет, дерется».

Вспыхнула молния, и тут же громыхнуло. В горницу вошла бабушка.

— Господи, спаси и сохрани, — негромко сказала она. Бабушка перекрестилась. — Царица небесная, помилуй!

Опять вспышка, за ней — гром. Ветер взревел и, пытаясь проникнуть в дом, яростно забился в окна. Ливень обрушился на деревню, и день превратился в ночь.

— Хорошо, корову успела загнать, — прошептала бабушка.

«Корову бабушка пожалела, а Кузьму нет».

Грозы я не боялась. Может, потому, что выросла в городе; может, не знала о ее коварстве.

— Полежу маленько, — сказала бабушка. — Авось пронесет.

Вместе с ударом грома меня озарила мысль. Она была настолько необычной, что я подняла голову.

«Вдруг бабка Аксинья — фея?! А почему бы и нет? Людей лечит, с лесовиком знакома».

Я вспомнила руки бабки Аксиньи, ее глаза, причудливые рассказы.

«Точно. Бабка Аксинья — фея. А старухи-вековухи с ней как-то связаны».

Гроза уходила к реке, за старой церковью полыхали зарницы.

Глава 33 Бабушка Анна

Бабушка Анна родилась в Серьгово — в четырех километрах от Красного. Она ходила в красновскую школу и, проучившись семь лет, стала помогать матери по хозяйству. Бабушка не роптала: такова судьба многих девочек, чье детство пришлось на довоенную и военную пору. Выйдя замуж, она переехала в Красное. Здесь бабушка родила троих детей, из которых осталась в живых только мама. Два мальчика умерли в детстве, один — от воспаления легких, другой утонул в пруду. Дедушка Вася — бабушкин муж — умер, когда моя мама уехала в Москву. С тех пор бабушка жила одна.

У нее было два таланта — она хорошо шила и пекла пироги. Швейная машинка «Зингер» стояла в доме на почетном месте; деревянное корытце, в котором бабушка разделывала тесто, лежало на лавке у печи. Я видела не раз, как баба Анна кроит. Разложит материал на столе, взглянет на заказчика и — пошла-поехала. Передняя полочка, задняя, рукава, воротник, полотнище для юбки… Затем бабушка наметывала, примеривала, наконец пересаживалась к машинке. Она называла ее «матушкой», смазывала маслом и вытирала мягкой ветошью.

— Два шва нам осталось, — склоняясь над машинкой, говорила бабушка. — Устала, матушка. Ужо отдохнешь. На дворе вёдро, сено пошло… Теперь не до шитья.

Говорок бабушки — мягкий, неторопливый. Будто речка журчит. И сказкой пахнет. Однажды бабушка показала, как печь пироги. Она замесила тесто и, накрыв полотенцем, сказала:

— Пока зреет, начинку сделаем. Ты режь яйца, а я лук.

Бабушка пошла в огород, нарвала зеленого лука и, пока я чистила яйца, натяпала целое блюдо.

— Во все надо душу вложить, — говорила она. — Без души ничего путного не получится.

«Что за душа? — подумала я. — И куда ее вкладывать? В пироги, что ли?»

— Бывало, скирды стоят, — продолжала бабушка. — Вроде бы одна к одной. А ветер подует, и понеслась круговерть. Одна скирда завалится, другая верх потеряет, а третья стоит, как каменная. Все почему? Первую и вторую сделали тяп-ляп, а третью с душой — на совесть.

Пока бабушка говорила, тесто вздыбилось — пыхтит, отдувается. Дескать, нечего языком болтать, пора пироги делать. Бабушка вымыла руки и поставила корытце на стол.

— Ноздреватое. Хорошие будут пироги.

Я смотрела, как бабушка обминала тесто, как резала его на куски. Вот появились колобки, вот они превратились в лепешки, вот их украсили горки из яиц и зеленого лука.

— Теперь защемляй.

— Как?

— Глянь-ко сюда.

Бабушкины пальцы подняли края лепешки, соединили их между собой, пробежались по гребешку.

— Вот и готов.

Кисточка из перьев опустилась во взбитый белок, прошлась по пирожку и плюхнулась в чашку. Я повторяла движения за бабушкой, и каждый следующий пирожок получался лучше и лучше. Из остатков теста бабушка сделала булочки и поставила выпечку в печь.

— Сегодня поедим, и на завтра останется.

Около печного зева стояла кастрюля с топленым молоком. Пенка от молока всегда доставалась мне. Густая, сладкая, с коричневым оттенком, она была моим лучшим лакомством. После конфет, конечно. Плотно пообедав, я решила поговорить с бабушкой.

— Почему Звездочка приходит то к нам, то к Вале?

— Так у меня полкоровы, — ответила бабушка.

Я рассмеялась.

— Чего смеешься? Одной мне корову не поднять.

— Это точно.

Я представила, как бабушка, обхватив Звездочку руками, пытается ее поднять.

— И с молоком — морока. Куда мне столько? Сметана есть, на масло хватает…

Бабушка загремела ухватом.

— Звездочка — молочная корова, — продолжила она. — Видела, сколько дает молока?

Я наблюдала за дойкой не раз. Бабушка сидела на маленькой скамейке, Звездочка жевала траву, звонкие струйки летели в подойник. Бабушкины пальцы мелькали у вымени. Со стороны казалось, все происходило само собой.

— Дай попробую, — как-то попросила я.

Бабушка, кряхтя, разогнула спину.

— Тяни только крепче.

Я дернула вымя. Раз, другой, третий… Ни капельки. Звездочка недовольно замычала.

— Чужие руки почувствовала, — сказала бабушка. — Видать, не понравилось.

— Трудно.

— Думаешь, у меня сразу получилось?

Белые струйки опять задинькали в подойник.

— Секрет дела — в сноровке. Взять, например, рисование. В твоих руках карандаш летает, а в моих спит.

— Мало рисовала, потому карандаш и не слушается.

— Нисколько не рисовала, — вздохнула бабушка. — Только в школе карандаш и держала. Нам его учительница выдавала. Попишем, потом вернем.

— А как же домашние уроки?

— Не до них, милая. Дел выше крыше.

— Так ты не играла?

Бабушка задумалась.

— Будто бы нет, — с грустью ответила она.

«Бабушка похожа на дом, — подумала я. — Родилась и тут же повзрослела. Работает с утра до ночи, и никакого отдыха. Чем бы ее порадовать?»

Я думала-думала и придумала.

«Надо прополоть гряды и вымыть пол».

Мысль была правильной, и, удовлетворенно вздохнув, я уснула.

Глава 34 Деревенская троица

Бабушку удалось порадовать перед Казанской. До этого времени я носилась по деревне и забегала домой, чтобы поесть и поспать. Моими повседневными спутниками были Шурочка и Галка. Как правило, мы встречались у дома Голубева. В руках — по куску хлеба, в карманах — сушеные яблоки, пироги, куски сахара, первый крыжовник. Конфеты и пряники мы ели не всегда.

Однако в деревне было место, где сладостей много, — это магазин. Туда с утречка мы и шли. Сельский магазин располагался на площади. В нем продавали продукты, одежду, обувь, школьные принадлежности, мыло и другие товары. В небольшом помещении всегда толпился народ. Кто-то пришел за покупками, кто-то — за новостями. В магазине пахло хлебом, селедкой, конфетами, резиновыми сапогами; здесь было что купить и на что посмотреть.

Очередной день начался как всегда. Наша троица влетела в магазин и устроилась на подоконнике. Перед прилавком стояла баба Дуня. На голове — светлый платок, на скрюченной фигуре — кофта в горох и ситцевая юбка с фартуком. Тетя Таня, местная продавщица, держала в руках металлический совок. Совок то и дело нырял в мешки, стоящие вдоль стен, и доставал то крупу, то муку, то сахар, то вермишель. Наполненный продуктами пакет водружался на весы, и в работу вступали гири. У тети Тани их было много — целая семья. Чаще других работала килограммовая гиря.

Мы с интересом смотрели на стрелку весов. Казалось, на наших глазах разворачивается игра — с действием, обменом товара на деньги, с определенными словами. Вот, взвесив очередной кулек, продавщица улыбнулась и ткнула бабу Дуню в плечо.

— Никак клад нашла?

— Ась? — не расслышала баба Дуня.

— Чего только не берешь. И крупу, и сахар, и конфеты.

— Пенсию получила.

— То-то гляжу кутишь.

— Что же себя не побаловать? Раньше копейки не было — все трудодни да трудодни, а сейчас денежку дают.

— Мишка-то в гости приедет? — спросила тетя Таня.

— В июле обещал. Дом надо подправить.

— Шоферит?

— Теперича на автобусе ездит, — оживилась баба Дуня. — Все полегче. А раньше на кране сидел. Бывалочи не спала — так за него волновалась. Как-то поехала на стройку, глянула на кран и обмерла. Такая высота, шею свернешь.

Сложив кульки, тетя Таня повернулась к конфетам.

— Тебе каких?

— Мягоньких. Зубов почти не осталось.

— Возьми мармелад. Глянь, какой свежий.

Мы вытянули шеи. В коробке лежала мармеладная радуга.

— Кинь полкило.

Баба Дуня вытащила из кошелька деньги.

— На-ко. Сама отсчитай.

Тетя Таня взяла две купюры, пощелкала на счетах и бросила сдачу на тарелку.

— Бывай здорова.

— И тебе того же.

Баба Дуня пошла к выходу. На пороге обернулась. Наша троица, не отрываясь, смотрела на сумку.

— Поди конфет захотели?

Мы кивнули.

— Идите сюда. Угощу маленько.

Спрыгнув с подоконника, мы окружили бабу Дуню. Та развернула пакет и вытащила три мармеладины.

— Держите. Каждой по одной.

— Спасибо, баба Дунь.

— Ешьте на здоровье.

— Так здесь и пасутся, — ухмыльнулась тетя Таня. — Дай им деньги, ели бы одни конфеты.

Выбежав из магазина, мы устремились к старой липе. Под липовой веткой был наш «домишко». Липа стояла у заброшенной поповской избы. Некошеная трава, кусты жасмина, крыльцо с облупленными завитушками придавали этому месту особую романтичность. В «домишке» не было ничего лишнего. Под липой стоял деревянный ящик и чурбаны, служившие нам стульями; чуть в стороне лежали щербатые чашки, старая бельевая веревка и сдутый мяч. Самую красивую чашку мы нашли на чердаке поповского дома, поэтому она называлась поповской. На внутренней стороне чашки был нарисован ангел, по краям тянулась золотая кайма.

Мы уселись на чурбаны и сунули в рот мармелад. Каждая из нас ела его по-своему. Галка обкусывала со всех сторон. Шурочка, высунув язык, лизала. Я, перемолов мармеладку зубами, тут же проглатывала.

— Когда вырасту, буду продавать конфеты, — заявила я.

— Я тоже, — лизнув мармелад, ответила Шурочка.

— Дурочки, — хмыкнула Галка. — Можно подумать, продавцы конфет их от пуза едят.

— Пусть по конфетке, но каждый день, — резонно ответила я.

— По мне так лучше на конфетной фабрике работать, — сказала Галка. — Взять Баенину дочь — она там и работает.

— Счастливая.

— То-то, смотрю, Баена конфет в магазине не покупает, — заметила Шурочка.

— Почто ей карамельки? Нинка шоколадных привезет.

— Поесть бы конфет досыта, — вздохнула я.

— Ага.

— Ты какие любишь?

— «Красную Шапочку», — не задумываясь, ответила я.

— А я — батончики, — сказала Галка.

Шурочка сморщила нос.

— Скажешь тоже, батончики — не шоколадные.

— Зато сладкие.

— Ты, Галка, в конфетах мало что понимаешь, — заявила Шурочка. — Если бы жила в Дубне, увидела бы, что продают в конфетных магазинах. Шоколад, зефир, пастилу, халву… А конфет — целое море.

— Поглядеть бы, — вздохнула Галка.

— Шоколадные конфеты лежат на верхней полке, все остальные внизу. Будто принцессы и слуги.

— И в Москве полно таких магазинов, — включилась я. — Мы с мамой туда ходили.

— И что?

— Мама покупает конфеты, потом их прячет.

— Зачем? — удивилась Галка.

— У меня воли нет. Пока конфеты не съем, не успокоюсь.

— И у меня то же самое, — призналась Шурочка.

— Вас мало пороли, — заметила Галка. — Вот и избаловались. Если бы я съела без спросу, меня бы кнутом отстегали.

— Скажешь тоже!

— Точно.

— Я бы родителям такую истерику закатила, что они бы не обрадовались, — заявила Шурочка.

— Как-то раз и я закатила, — хмыкнула Галка. — Меня так отстегали, что целый день дергалась. А потом еще крапивы добавили.

— От нее же волдыри!

— Еще какие. — Запустив руки в волосы, Галка почесала голову и добавила: — На всю жизнь истерику запомнила.

Шурочка передернула плечами.

— Что говорить, — деревня.

Оглушительный звук хлыста прервал нашу беседу. По площади шло стадо. Часть коров остановилась у лавок.

— Твоя!.. Зараза! Пошла!

Кнут Кузьмы со свистом разрезал воздух и настигал нерадивых коров.

— На полдни погнал, — сказала Галка.

— У Баениной Пеструшки бок распорот, — охнула Шурочка.

— Где?

— Вон, погляди. Пеструшка у церкви стоит.

И впрямь, у распахнутых ворот церкви притулилась пестрая корова. На ее боку виднелась рваная рана.

— Наверное, подралась, — предположила Галка. — Пеструшка вечно во что-то влезает.

— Может, бык пропорол?

Колхозного быка я боялась больше всего. Он был с широким загривком и красными от злости глазами.

— Может, и бык.

Потеряв интерес к коровам, Галка уселась на чурбан и добавила:

— Пеструшка похожа на свою хозяйку. Такая же вздорная.

Я, глядя на стадо, выискивала Звездочку. Звездочка будто почувствовала мой взгляд. Она подняла голову и замычала.

— Валя работает? — спросила Галка.

— По-моему, да, — ответила я.

— Айда к ней. Горячего хлебца поедим.

— Точно! — оживилась Шурочка.

Вспорхнув, как воробьи, мы побежали к пекарне.

— Божья коровка, полети на небо, — пели мы. — Принеси мне хлеба…

Валя была наша родственница. Днем она работала в пекарне, утром и вечером занималась домашним хозяйством.

«Все-то у нее играючи, — говаривала бабушка. — Будто по жизни летит».

Немалое хозяйство требовало сил и внимания. У Вали было две свиньи, десяток овец, куры, корова, огород и плюс к этому — забота о престарелой матери. Ее мать, баба Настя, жила на Скучаловке. Валя была не замужем и на вопрос: «В девках не останешься?» — не раз отвечала: «Мой принц издали приедет».

Такой ответ мне нравился. Принцы намного лучше деревенских парней.

«Да и какие тут парни? — рассуждала я. — Дядя Коля и агроном — вот и все женихи. Вале они не подходят. Ей нужен красавец — высокий, статный, с кудрями. Такой, как князь Гвидон».

Картинки к «Сказке о царе Салтане» до сих пор не давали покоя. Они будили воображение и создавали эталоны красоты. Так, например, светловолосый принц Гвидон был для меня самым красивым принцем на свете.

«Приедет, упадет к Валиным ногам и скажет: “Здравствуй, красная девица” (по моим понятиям так и должны были изъясняться царственные особы). Дальше попросит: “И роди богатыря мне к исходу сентября”». Эта фраза вызывала у меня волнение — в ней пряталась тайна.

Мы пробежали площадь, обогнули разрушенную церковь и выскочили на лужайку.

— Черного и белого, только не горелого! — орала Галка.

Дверь в пекарню открылась, и на пороге показалась Валя. Она была в белом халате и колпаке.

— Думала, птички расчирикались, — улыбнулась Валя.

— Принеси мне хлеба! — раздался дружный аккорд, и мы остановились.

— Принесу-принесу. Как же без хлеба?

Валя посторонилась, и мы зашли в пекарню. Хлебный дух кружил голову, и мысли об обеде вытеснили все остальные.

— Вовремя забежали, — сказала Валя. — Опара подходит, а рук не хватает.

Валя налила в таз воды и достала кусок мыла.

— Сейчас будете тесто месить.

Мы умылись, затем вымыли в тазу ноги.

— Вот и ладно. Теперь полезайте в квашню.

— Может, сразу в печь? — фыркнула Шурочка. — Как в сказке о Бабе-яге.

— В печи у меня хлеб сидит. Ишь какой дух испускает.

Валя расстелила полотенце и добавила:

— Сейчас пойдете через Ржаное болото.

Она пропитала ватку какой-то жидкостью и протерла нам каждый пальчик.

— Айда покажу.

Валя поставила нас в квашню и вновь улыбнулась.

— Представьте, что попали в хлебное царство. Дома в нем строят из сухарей, реки текут в кисельных берегах, а на границе царства — большое болото. Тот, кто пройдет через болото, будет сыт; кто завязнет, сам виноват.

— И царь в этом царстве живет? — спросила я.

— Как же. И царь есть, и царица. Живут они в крендельном дворце, сидят на пряничном троне, спят на глазурной перине.

— Звать-то их как? — рассмеялась Галка.

— Царя Караваем, а как царицу назвали, запамятовала.

— Наверное, Кулебякой, — предположила я.

— И впрямь Кулебяка, — обрадовалась Валя.

Мое воображение заработало. Я представила себе Кулебяку и защебетала:

— Платья у царицы красивые — то черничные, то земляничные…

— Бывает, и в вишневых ходит, — подхватила Галка.

— А в будни она наряжается в картофельные, — добавила Валя.

— Царские дети в том царстве не такие, как все, — продолжила я. — Старший принц ходит в шапке-безе, средний — с кремовой розочкой, младший — в бисквитных панталонах.

— Эвон, какая красота! — улыбнулась Валя. — Послушать и то сладко.

— Каравай, каравай, кого хочешь выбирай, — запела Шурочка и попыталась вытащить ногу из теста. — Ой, не могу. Щекотно.

Мы с Галкой ухватились за край квашни и стали медленно передвигаться по кругу. Тесто, облепив наши ноги, громко хлюпало, квакало, пыхтело. Оно мешало идти, заматывалось вокруг щиколоток, поднималось к коленкам. Казалось, под ногами — живое существо.

— Мы месили тесто, а оно не с места, — запела я.

— Знать, стишок сочинила? — отозвалась Валя.

— Одну строчку.

— И то хорошо. У нас в деревне другой стишок на ходу. Стоит парню и девушке подружиться, тут же кричат: «Тили-тили тесто! Жених и невеста».

— И тебе так кричали?

— Когда с Колькой Голубевым дружила.

— Надо же! — воскликнула Шурочка. — Значит, вы с дядей Колей женихались?

— Было дело. Он мне горох с поля носил.

— Пошто горох? — удивилась Галка. — Лучше бы конфеты.

— Кабы конфеты носил, может, что-нибудь и вышло. А то горох да горох. От него только ветер свищет.

Мы прыснули и, схватившись друг за друга, пошли паровозиком.

— По ржаной трясине едем на мякине, — начала Шурочка.

— Здорово!

— Ветер дует, ветер свищет, — продолжила я. — Серый волк по лесу рыщет.

— Складно получается. Видно, будете книжки писать. Валя потянулась к косынке, и мука, слетевшая с рук, припудрила румяное лицо.

— Сейчас хлеб потащу.

Она подошла к огромной печи и, взяв кочергу, потянула противень. Один, второй, третий. Печной жар пробежался по комнате и поднялся к потолку.

— Гляньте, какие красавцы уродились.

Ловко переворачивая чугунные плошки, Валя доставала буханку за буханкой и укладывала их на стол.

— Ржаную корочку поглажу перышком, — пропела она.

— А дальше? — спросила я.

— Дальше не придумала.

— Я придумала! — воскликнула Галка. — Ржаную корочку поглажу перышком и поставлю хлеб на полочку.

— Не склад, не в лад, поцелуй корове зад, — хмыкнула Шурочка.

— Все бы тебе цепляться! Как репей.

— Люблю хлебный дух, — остановила перебранку Валя. — Как говорят: «Ржаной хлебушко — калачу дедушка».

Достав очередную порцию, Валя подошла к квашне.

— Пора выбираться. Ржаное болото прошли, заодно и тесто помесили.

Валя поставила таз с водой.

— Помыли, посушили, за стол усадили, — вытирая нам ноги, приговаривала она.

На столе появилась миска с растительным маслом, горка соли, крупные куски ржаного хлеба.

— Ешьте. А я пока колобки испеку.

Валя занялась стряпней, а мы потянулись к хлебу. Горячий, обильно политый маслом и посыпанный солью, хлеб был удивительно вкусным.

— Никогда такого не ела, — хрустя корочкой, сказала я.

— Угу, — ответила Галка.

— Что вкуснее — хлеб или конфеты? — спросила Шурочка.

— Смотря когда, — сыто икнув, ответила Галка. — Сначала надо хлебца поесть, потом конфетой закусить.

— Вот и булочки, — объявила Валя. — Прямо из хлебного царства, крендельного государства.

По столу покатились колобки. Вместо носа — пимпочки, вместо глаз — изюминки.

— Я по коробу скребен, по сусеку метен, — пропела Валя.

Мы взяли по колобку и направились к двери.

— Спасибо, тетя Валь!

— И вам спасибо. Ишь, как хорошо опару замесили. Сама бы не справилась.

— Не зря мы песенку пели, — улыбнулась Галка. — И черного хлеба поели, и белого прихватили.

— Мой колобок будет на подоконнике стоять, — сказала я.

— Пусть стоит, — закивала Шурочка. — Пока в камень не превратится. Потом будешь зубы об него точить.

— Скажешь тоже!

— На то и пекут, чтобы есть, — заметила Галка.

— Ну и ешь.

Полюбовавшись своим колобком, я шепнула ему в хлебное ушко:

— Никому тебя не отдам. Ты же — из хлебного царства, из крендельного государства.

Глава 35 Волшебный сон

По комнате пробежал сквозняк. То ли ветер проник в трубу, то ли Оле-Лукойе дунул. Я уснула и тут же очутилась в лесу. Сотни светлячков мерцали среди деревьев; пахло ягодами. Услышав плеск, я повернулась и увидела пруд. Берег был покрыт черничными кустиками. Ягоды — крупные, чистые, будто умытые дождем. Я наклонилась над водой и увидела девочку лет четырнадцати. Рассыпанные по плечам волосы, большие глаза, пухлые губы. Вроде похожа на меня и в то же время что-то чужое. Девочка была одета в мантию. Ослепительно-белая, пушистая — мантия спускалась до пят и походила на оперение.

«Странный лес, — подумала я. — Словно все живое уснуло. Не слышно ни птиц, ни зверей, ни жужжания комаров. И деревья молчат. Не скрипят, не шевелят листьями».

Перед глазами мелькнули перья. Что это? Я выпрямилась, и мантия распахнулась. Два белых крыла поднялись вверх. Затрепетав, они развеяли чары, и лес ожил. Теперь уже квакали лягушки, стучал дятел, куковала кукушка, цокали белки. Ветер носился среди деревьев и срывал жухлые листья. В лесу начался листопад, и шелест листьев походил на песню. Я глубоко вздохнула и… полетела.

Я поднялась над прудом, черничником, лесом и понеслась наперегонки с ветром. На горизонте раскинулась радуга. Подо мной проносились леса, дороги, деревни. Слева виднелась лента реки, справа голубое поле. Я опустилась чуть ниже. Поле было усеяно голубыми цветами. Да это же лен! Давно хотела увидеть цветущий лен и вот… вижу. Ветер летал над полем и перебирал тонкие стебли. Зеленые и голубые краски смешивались между собой и превращались в желтые волны. Казалось, к игре ветра подключилось и солнце. Мир вздрогнул и засверкал. Сверкало все. Поле, небо, радуга, река, лес, крыши домов. Я затаила дыхание. Сотни мурашек бежали по телу, и вместе с ними бежала радость.

«Лечу-у-у! — кричала я. — Лечу-у-у!!!»

Чья-то рука дотронулась до плеча. Сердито фыркнув, ветер ринулся вниз. Он пронесся над полем и, зацепившись за ель, загудел. Голубые цветы поникли, солнце нырнуло за тучу. Я открыла глаза. На кровати сидела бабушка. Такая же, как всегда. Зачесанные назад волосы, куцый пучок на затылке, на темечке — гребень.

— Летала? — спросила бабушка.

Я кивнула.

— И видела внизу лен. Цветущий. Не представляешь, как это красиво.

— Почему не представляю? — улыбнулась бабушка. — И я летала.

Я широко открыла глаза.

«Странно. Чтобы бабушка — и летала…»

— Все дети летают. Каждый по своим местам.

— Но почему?

— Может, в эти минуты резвится душа.

Бабушкин ответ был настолько мудрен, что я задала новый вопрос:

— Это как — душа резвится?

— Душе в теле тесно. Вот иногда и вылетает на простор.

— Где же она живет?

— Говорят, в сердце.

Бабушка прижала мою ладонь к своей груди и спросила:

— Слышишь?

Мне казалось, в груди бабушки спряталась птичка. Она билась о ребра и просила свободы: тук-тук! Тук-тук!

— И что? — спросила я. — Душа вылетает только во сне?

— Во сне, — ответила бабушка. — Иначе будет беда.

— Какая?

— Кто ж ее знает.

Глава 36 Переговоры

В начале июля в деревню пришла жара — «вёдро» по-деревенски. Бабушка не раз говорила: «в вёдро сено надо сушить», «в вёдро ягоды спеют». Вот и сейчас, отставив косу в сторону, бабушка сказала:

— Вёдро стоит. Сходила бы за черникой, я бы кулебяку испекла.

Выглянув из-за смородинного куста, я уставилась на бабушку.

— С кем сходить?

— Да хоть с бабкой Аксиньей. Она каждый день в лес ходит. То травы собирает, то коренья.

— Ты что — меня отпустишь?

Трудно было поверить, что бабушка говорит всерьез.

— Чай, не заблудишься.

Бабушка подняла косу и, вытащив оселок, провела по металлическому полукружью.

Пшить-пшить, — запел оселок.

Вжиг-вжиг, — ответила коса.

Я не могла осознать своего счастья. Меня отпускают в лес! В настоящий! А в нем — сучок-старичок.

— Когда пойду сдавать молоко, поговорю с Аксиньей, — опустив косу, сказала бабушка. — И Галку с Шуркой возьмите. Все дело. А то носитесь по деревне, как овцы. Только пыль от вас.

Коса прижалась к земле и, оставив в траве полукруг, радостно пропела: вжи-и-и-г!

— Хорошая коса, — одобрила бабушка. — Только затупилась маленько. Пора бы ее отклепать.

Я поняла, что разговор окончен, и вернулась к прежнему занятию. Собирая смородину, я размышляла: «Медведей в лесу нет, о волках не слышно. Одни кабаны да лисы. Но я ведь пойду не одна — с бабкой Аксиньей. А с ней не страшно».

Я выглянула из-за куста. Коса шла по траве и пела свою песню. Бабушкины плечи ходили из стороны в сторону, по ситцевой кофте расползлись влажные пятна.

Вжи-и-и-г!

Коса зазвенела и остановилась.

— Ну, поганцы! — воскликнула бабушка.

— Кто? — спросила я.

— Кроты. Смотри, сколько нарыли.

Разбросанные по огороду холмики я видела не раз. Они походили на мини-землянки.

— Зачем кроты вылезают?

— Кто их знает. Наверное, подышать.

Я вспомнила Дюймовочку, представила мрак мышиной норы и передернула плечами.

«Что за жизнь под землей?! Сыро, темно, холодно».

— Говорят, кроты топота не любят, — сказала бабушка.

— Да ну? — не поверила я.

— Взять, например, Баену. У нее в огороде — ни одного крота.

— Почему?

— Собака по огороду бегает.

— Кроты боятся собак?

— Им поступь не нравится. Пес-то — тяжелый.

— Давай и я буду бегать.

— Только попробуй. Вожжами отхлещу.

Бабушка понарошку нахмурилась и погрозила мне пальцем. Я хмыкнула. Меня никто никогда не бил. В угол ставили, конфет по месяцу не давали, а чтобы лупить… Такое даже трудно представить.

Бабушка положила косу и пошла во двор. Я решила прогуляться.

— Бабуль, можно поговорю с бабкой Аксиньей?

— Поговори. Поди не маленькая.

«Сначала договорюсь с Шурочкой и Галкой, — решила я. — Потом с бабкой Аксиньей».

Переговоры я начала с Галки. Та сказала, что надо отпроситься у матери, и мы побежали к овчарне. Миновав площадь, мы спустились в овраг, перепрыгнули через ручей и остановились. У овчарни стоял трактор, рядом с ним — дядя Коля. Он опирался на вилы и курил.

— Эка, какие гости. Пошто пожаловали?

— В лес собрались, — сказала я.

— Хорошее дело.

Дядя Коля затоптал папиросу и взялся за вилы. Он вонзил их в кучу навоза и крякнул.

— Эхма! Сколько г…

Мы рассмеялись.

— Не поможете?

Глаза дяди Коли блеснули, и веер из мелких морщин растянулся к ушам.

— Мы на минуту, — помотала головой Галка. — С мамкой переговорить.

— Жаль, — вздохнул дядя Коля. — Думал, подмога поспела.

Он поднатужился, и новая порция навоза полетела в телегу.

— А Шурочку в лес отпустите? — спросила я.

— Пусть идет, — ответил дядя Коля. — Люблю ягоды с молоком.

Мы вошли в овчарню и огляделись. Свет шел из-под потолка, где располагались узкие окна. В стойлах толкались овцы. Пахло навозом, шерстью и пылью. Из дальнего стойла вышла женщина в черном сатиновом халате и в резиновых сапогах.

— Здравствуйте, теть Кать, — сказала я.

— Здорово живешь. Как баушка — не хворает?

— В огороде копается.

— А у меня в огороде все заросло.

Внешний вид тети Кати говорил о крайней усталости. Худое, изможденное лицо, тусклые волосы, жилистые в порезах руки.

— Хотите, поможем? — предложила я.

— В овчарне, что ль? — усмехнулась тетя Катя.

— Да нет. В огороде.

— Вот что значит — городская. Моя помощи не предлагает.

— Да ладно, — пробурчала Галка.

— Поговори у меня.

Тетя Катя размахнулась и отвесила Галке оплеуху.

— Ишь, какая дылда выросла. Нет, чтобы матери помочь. Только и слышишь «дай-подай».

Галка спряталась за меня и затихла.

— Огород мы прополем, — пообещала я. — Прямо сегодня.

— Чую, не зря пришли, — усмехнулась тетя Катя. — Знать, чего надо.

— Можно Галка в лес сходит?

— С кем?

— Со мной, Шурочкой и бабкой Аксиньей.

— Пусть идет, — ответила тетя Катя. Она повернулась к овцам, затеявшим возню, и крикнула на всю овчарню. — Я вам сейчас! Зажрались вконец.

Мы повернули к выходу.

— Видала, какая мать, — на ходу бросила Галка. — Чуть что, сразу орет.

Я кивнула.

— Бежим к тебе. Прополем огород, потом поиграем.

— За Шуркой только зайдем. Все быстрей.

Трактор пылил по дороге, и ошметки навоза то и дело шлепались с тележки на дорогу. Старательно обегая свежие кучи, мы понеслись в деревню. У нас было три дела: заглянуть к Шурочке, поговорить с бабой Аксиньей, выполоть Галкины гряды. Что говорить, хлопотный день.

* * *

К вечеру подул ветерок, и жара отступила. Распределившись по грядам, мы пололи в шесть рук. Сначала морковь и свеклу, затем репу и тыкву.

— Управились, — оглядев огород, сказала Галка. — Мамка будет довольна.

— Чисто сработали, — согласилась Шурочка. — Теперь айда к бабке Аксинье.

Мы вымыли руки, забежали в Галкину избу и, набив хлебом рты, понеслись договариваться. Перед домом бабки Аксиньи цвела мальва. Розовые цветы поднимались к окнам и переплетались с вьюнками. Вдоль стен росли маргаритки, у крыльца — розы.

— Будто в раю! — воскликнула Галка.

Шурочка хмыкнула.

— Если бы ты видела городские клумбы, так бы не говорила.

— Клумб я не видела, это верно, — ответила Галка. — Но то, что в деревне цветов не растят, знаю точно.

— Не выращивают.

Шурочка обожала делать замечания — особенно Галке.

— Мамка говорит: «Цветы — одно баловство».

— Ну конечно. Твоя мамка все знает.

— Сама посуди, когда ей с цветами возиться? Целый день в делах.

На крыльцо вышла бабка Аксинья. Ее дородная фигура излучала покой, руки покоились под передником.

— Здравствуйте, — сказала я. — А мы в гости зашли.

— Гостей я люблю.

В руках бабки Аксиньи оказались фигурные пряники.

— Нате. Пряник мишка пошел к Аришке, конь поскакал к Галке, а пряник зайка к Шурочке попал.

Таких пряников мы еще не видели.

— Неужто в магазине купили? — спросила Галка.

— Из города мне привезли.

Галка откусила голову коню и причмокнула:

— Медовый.

— Словно людоед, — сказала я. — Раз, и головы нет.

— Что на него глядеть? Ждать, когда растает?

— Мне мишку жалко.

Прижав пряничного медведя, я заглянула ему в глаза.

— Он будто меда поел.

Шурочка стояла на крыльце и лизала зайца. Глазурные уши уже оплыли, хвост исчез, рубашка растворилась.

— Шурка зайца разделала, — засмеялась Галка. — Будто кожу с него содрала.

Галка вытерла босые ноги, мы с Шурочкой сняли сандалии и вошли на мост. Стены в избе бабки Аксиньи были увешаны сушеными травами.

— Как на сеновале, — сказала Галка.

— Чуете, пахнет полынью?

Сорвав седой лепесток, бабка Аксинья размяла его в руках, и по мосту поплыл горьковато-пряный запах.

— Полынь нечистую силу отпугивает.

— Правда?

— Нечисть не любит запах полыни. Стоит его почуять, сразу бежит.

— Бабушке надо нарвать, — решила я. — Нечистый дух вечно ей под руки лезет.

— Что же не нарвать. Я тебе покажу, где полынь растет.

Бабка Аксинья открыла дверь и пригласила нас на кухню. Здесь стояли две лавки, стол с красной скатертью, печь, на загнетке притулился самовар. Труба, похожая на букву «Г», соединяла самовар с дымоходом, рядом лежал старый сапог.

«Странно, — подумала я. — Зачем сапог?»

Бабка Аксинья будто услышала.

— Старинный у меня самовар — от матери достался. В деревне такого не сыщешь.

— А сапог для чего? — спросила Шурочка.

— Для розжига.

Бабка Аксинья надела сапог на дышло и стала накачивать воздух. Самовар загудел, вода громко забулькала.

— И впрямь, как живой. Кажется, будто сердится.

— Так и есть, — кивнула бабка Аксинья.

Она сняла сапог, и самовар успокоился.

— Чего ж ему не сердиться? Чай готов, яйца сварены, а гости прохлаждаются.

Усевшись на лавку, мы вновь посмотрели на самовар. На верхней розетке стоял чайник, ниже лежали яйца. Бабка Аксинья поставила на стол солонку, масло и хлеб.

— Кушайте.

Уговаривать нас не пришлось. Мы намазали маслом хлеб, крепко посолили и взялись за яйца. Галка засунула в рот целое яйцо и подавилась. Вылупив глаза, она замахала руками.

— Ну ты даешь, — хихикнула Шурочка. — Будто удав. Не говоря ни слова, бабка Аксинья подошла к Галке и перевернула ее вверх ногами. Галка выплюнула яйцо и облегченно вздохнула.

— Чуть было не задохлась, — сказала она.

— Во-во, — тут же отреагировала Шурочка.

Она хотела что-то добавить, но бабка Аксинья опередила:

— Поспешай медленно, тогда беда не придет.

Мы закрыли рты и стали степенно жевать. Работая челюстями, мы поглядывали то на окно, закрытое плющом, то на бабку Аксинью. Та сидела на лавке и улыбалась.

— Чую, пришли куда-то звать.

— Вы словно гадалка, — удивилась я. — Мысли читаете.

— Здесь и без гаданий все ясно. Вы барышни занятые, так просто не забежите.

— Это точно, — пробасила Галка.

Услышав свой голос, она растерянно заморгала.

— Пройдет, — заметила бабка Аксинья. — Голос маленько осел.

«Куда осел, почему?» — подумала я, но спрашивать не стала.

— Мы с просьбой пришли. Хочется в лес сходить — за черникой.

— Так и пойдемте.

— Когда?

— Хоть завтра. Как коров сгонят, можно идти.

— В пять утра? — испуганно спросила Шурочка.

— Когда же еще? Днем — солнце припекает, да и комары зажрут. А с утра — благодать.

Мы встали.

— Где встречаемся?

— На площади. Где же еще?

Глава 37 В лесу

Бабушка разбудила меня без четверти пять. Я умылась, выпила стакан молока и стала одеваться.

— Повяжись платком, не то комарье заест.

Бабушка подала платок, затем пояс.

— Зачем пояс?

— Бидон подвесишь.

— Вот еще. Я бидон в руке буду носить.

— Много ты понимаешь. Любой сук или кочка, и ягоды рассыплешь. А привяжешь бидон, и руки свободны.

— Ладно, я побежала.

— Хлеба возьми. В лесу перекусите.

Бабушка сунула хлеб, и я выбежала на улицу. Солнце уже встало. На траве лежали хрустальные слезы, по небу плыли облака, похожие на розовые перья. Я бежала по дороге и звенела бидоном.

— Чай, за черникой собралась? — высунувшись из окна, крикнула баба Дуня. — Говорят, нонче крупная.

— И тебе принесу, баба Дунь.

Я увидела подруг, стоявших на дороге, и припустила во весь дух. Шурочка была в куртке, Галка — в старой отцовской рубахе. Обе в резиновых сапогах и с бидонами.

— Бабка Аксинья на площади. Гляньте, изба закрыта.

— Тогда бежим.

Мы взялись за руки и побежали. Пепелище, старая ива, пруд, деревянный мостик… Шурочка подпрыгнула и запела:

— Калинка, калинка, калинка моя. В саду ягода малинка моя.

— Нет, надо по-другому, — сказала я. — Черничка, черничка, черничка моя!

Мы вбежали на площадь и увидели бабку Аксинью. Встав со скамейки, она улыбнулась.

— Здоро́во, певуньи. Издалека вас слышно.

— Здравствуйте.

Бабка Аксинья поправила платок и поплыла к Скучаловке. Широкая юбка колыхалась при ходьбе, белый платок развевался, как флаг.

— Гуськом идите, — обернулась бабка Аксинья. — Я спереди, вы за мной.

— Почему?

— Росы много. Я — большая, всю и собью.

Мы миновали Скучаловку, ржаное поле, луговину и вошли в лес. Туман шевелился на прогалинах, птицы, перекликаясь друг с другом, заглушали все остальные звуки.

— Здесь остановимся, — подойдя к болотцу, решила бабка Аксинья. Она присела на пень и вытащила увесистый сверток. — Сначала поедим, потом за работу.

Увидев бревно, Галка скомандовала:

— Давайте подтащим, на него и сядем.

Мы поволокли бревно к бабке Аксинье. Та по-прежнему сидела на пне. На коленях — холщовая тряпка, на ней — огурцы, яйца и хлеб; из бидона выглядывала бутылка с квасом.

— Не садитесь на бревно, дело говорю, — сказала бабка Аксинья.

— Почему? — спросила Галка.

— Не ровен час, укусит.

— Да тут никого нет, — отмахнулась Галка и опустилась на бревно.

— Ну-ну, — хмыкнула бабка Аксинья.

Мы с Шурочкой остались стоять. Мало ли что.

Бабка Аксинья порезала огурцы, разломила хлеб и поделила поровну вареные яйца.

— И у меня есть хлеб, — сказала я.

— После съедим.

Галка жевала огурец и смотрела по сторонам. В отцовой рубахе и в старых штанах она походила на мальчишку.

— Змеи в лесу есть?

— Как же без змей? — ответила бабка Аксинья. Галка поперхнулась. Она огляделась и, не увидев ничего подозрительного, успокоилась.

— Жуть как змей не люблю. Зачем они народились?

— Каждой твари — свое место.

Галка вскочила и, отбросив огурец в сторону, заорала. Да так громко, будто труба.

— А-а-а!!!

Лес вздрогнул и ответил тем же:

«А-а-а!»

— Кто это на мне?! — задрав рубаху, кричала Галка.

— Муравьи, — спокойно ответила бабка Аксинья. — Видать, не понравилось, что ты села на их бревно.

— А-а-а! Кусаются!

— Понятное дело, — согласилась бабка Аксинья. — Ежели на тебя бы кто сел, и ты бы кусалась.

Галка сорвала рубаху и стала лупить ею себе по ногам. Бабка Аксинья встала.

— Дай взгляну.

Она закатала Галке штаны и стала снимать муравьев. Большие, рыжие — они бегали по ногам и оставляли за собой волдыри.

— Бревно трухлявое, значит, в нем кто-то живет.

Бабка Аксинья достала баночку с мазью и смазала Галке ноги.

— Будет тебе наука.

Галка надела рубаху и потянулась за хлебом. Хлеб был облеплен муравьями.

— Брось. Теперь он не твой.

Бабка Аксинья вырыла палкой ямку, сложила туда очистки и засыпала их землей. Затем достала бутыль.

— Попейте квасу, и дальше пойдем. Скоро слепни проснутся.

— Куда пойдем?

— Видите ту разлапистую сосну? С ней рядом березы стоят.

— Их будто бы три, — сказала я.

— Так и есть. И все от одной матери. Рядом с березами — черничник.

— Ясно.

— От меня не отходить. Не ровен час, леший закружит.

— Какой такой леший? — встревожилась Шурочка.

— Настоящий.

Затянув платок, бабка Аксинья пошла к березам. Мы за ней.

— Думаете, зря народ сказки рассказывает?

Я споткнулась. Мне показалось, за мной кто-то следил. Большой, лохматый, похожий на старую елку.

— Вы видели лешего? — тихо спросила Шурочка.

— Видела, — прихлопнув комара, ответила бабка Аксинья. — Ишь, кровопийцы. Просыпаются.

— И леший ничего вам не сделал?

— Зачем ему меня обижать? Если пришел в лес с добром, с ним и уйдешь.

— А если нет?

— Тогда леший проучит.

За разговором дошли до опушки. Увидев черничник, мы ахнули. Ягод здесь было видимо-невидимо. Бабка Аксинья привязала бидон и, закинув за спину узелок с провиантом, села у черничных кустов.

— Гляньте, как ягоды брать.

Толстые пальцы Аксиньи обхватили ветку с черникой, погладили ее, и в бидон поскакали ягоды.

— Одной рукой кустик придерживаете, другой берете.

— Ягод поесть бы, — жалобно сказала Галка.

— И поешь. Как не поесть.

Мы стали собирать чернику. Сначала в рот, затем в бидон, в рот, в бидон… Пальцы знахарки сновали по веткам и подбрасывали ягоды то в один бидон, то в другой. Не прошло и часа, как все наши бидоны были заполнены до краев. Бабка Аксинья уселась на пенек.

— Отдохну маленько.

— Ой! — глядя на Галку, воскликнула Шурочка.

Галка вскочила и испуганно огляделась.

— Ну и рожа у тебя.

— На себя погляди, — ответила Галка.

Посмотрев друг на друга, мы рассмеялись. Волосы выбились из платков, губы отливали синевой, над головами кружил рой комаров.

— Вот бы женихи на вас посмотрели, — усмехнулась бабка Аксинья.

— Какие такие женихи? — спросила Галка, выплюнув черничные листья. — У нас их в деревне отродясь не водилось.

— Ну, не скажи. А Витька Ширгаш — разве не жених?

— Да ну его.

— Много из себя строит, — добавила Шурочка.

Меня женихи больше не волновали. Я стояла среди черники и смотрела по сторонам.

— Как вы нашли эту полянку?

— Лесовик показал, — откликнулась бабка Аксинья.

— Тот, что похож на сучок?

— Он родимый.

— Ой, а расскажите!

Бабка Аксинья обернулась.

— Как, батюшка, рассказать? — спросила она.

Мы застыли на месте. Квакнула лягушка, скрипнула ель, чирикнула птица. Что это: ответ или простые лесные звуки?

— Вот и ладно, — кивнула бабка Аксинья.

Выдернув пучок травы, старушка растерла ее между пальцев и, понюхав, начала свой рассказ.

— Давно это было. В те времена волки в лесу водились. Она нападали на телят, таскали овец, а однажды ребенка со Скучаловки унесли.

— Да ну?!

— Точно говорю. Потом в волчьем логове детские косточки нашли.

Испуганно оглянувшись, мы переместились поближе к бабке Аксинье.

— Не бойтесь. Сейчас в лесу волков нет.

— Выходит, в лес тогда никто не ходил? — спросила я.

— Ходили. Как же деревенским без леса? И ягоды собирали, и грибы, и дрова рубили.

— Но ведь страшно.

— По ягоды собирались гурьбой — человек по восемь — десять. С палками, трещотками, порой с ножами.

— И волки не нападали?

— Волки действуют наверняка. Если одного человека встретят — нападут, если увидят много людей — обойдут стороной, побоятся.

Бабка Аксинья встала и, отмахнувшись от слепней, посмотрела на солнце.

— Пора домой. Пойдемте, доскажу по дороге.

Развязав пояса, мы подхватили бидоны и встали на тропу. Поклонившись в пояс, бабка Аксинья крикнула:

— Спасибо, лес-батюшка.

Мы тоже поклонились.

— Лес надо уважить, иначе рассердится.

— И что будет? — спросила Галка.

Она шла последней и постоянно оглядывалась.

— Ягоды не покажет, грибы спрячет, — ответила бабка Аксинья. — А может и закружить. В таких случаях говорят: «Лешак играет».

— И с вами лешак играл?

— Меня не кружил, а вот Васька-сосед целый день по лесу кружил. Насилу вырвался.

Бабка Аксинья остановилась.

— Пойдемте мимо пруда. Покажу волчьи ямы.

— Может, не надо? — пискнула Шурочка.

— Там теперь лисичка живет.

— Час от часу не легче.

Я подошла к бабке Аксинье вплотную.

— Ты чего? — удивилась старушка. — Я же про нее рассказывала.

Лесовика и лисичку я не забыла. Однако слушать одно, а оказаться в лесу — совсем другое. Свернув с тропинки, бабка Аксинья пошла через чащу. Под ногами пружинил мох, ветки деревьев цеплялись за одежду. Дойдя до пруда, мы остановились. Берега у пруда — высокие, мшистые, на них елки растут, в темную воду глядятся. Пруд показался знакомым. Но почему? И тут я вспомнила девушку-лебедя. Голова — человеческая, тело — лебединое. Мне захотелось взмахнуть руками и полететь. Над лесом, льняным полем, лентой реки.

— Здесь тогда все и произошло, — показав на пруд, сказала бабка Аксинья.

— Что произошло? — спросила я.

— Забыла, с чего начала?

— С волков.

— Верно. Здесь волки и погибли. Все до единого.

— Откуда вы знаете? — спросила Галка.

Как-то нехорошо получилось. Видимо, Галка сначала говорит, потом думает. Однако бабка Аксинья не обиделась.

— Сама видела.

Мы опешили. Конечно, бабка Аксинья — и добрая, и лечит хорошо, и рассказывает интересно, но тут — явный перебор.

— Понимаю, моим словам трудно поверить. И тогда было так же. Деревенские так и сказали: «Брешет девка».

Мы переглянулись. Может, бабка Аксинья заговаривается? Старая уже.

— Видите холмики?

На темной прогалине за елкой виднелись три небольших холма.

— Там волки и жили.

Глаза знахарки затуманились, будто что-то важное вспомнила.

— Тогда мне было двенадцать лет. Мать болела, и помогал ей один корешок, что лесовик дарил.

— Лесовик? — переспросила Шурочка.

— Ну да — старичок-лесовичок. Как только я приходила в лес, он появлялся. То дятлом прикинется, то змеей, то лягушкой.

— Как вы его узнавали? — спросила я.

— Нутром чувствовала.

Бабка Аксинья оживилась.

— Через некоторое время и речь его стала понимать. Лесовик мне рассказывал о лесных новостях, я — о деревенских. Думаю, ему было интересно со мной.

— Может, влюбился в вас? — хмыкнула Галка.

— Может, и влюбился. Почему бы и нет?

Бабка Аксинья раскраснелась и сразу похорошела.

— Я была девушкой справной. К тому же слушать умела.

Галка прикусила язык.

— Как же вы в лес ходили? А волки?

— В том-то и дело. Из-за этого меня колдуньей прозвали. И деревенских можно понять. Все дрожат, а я хожу в лес, и ничего мне не делается.

— Видно, лесовик охранял, — предположила Шурочка.

— Так все и было. Без него волки бы давно меня съели.

Бабка Аксинья взглянула на елку. На еловой лапе сидела белка. Рыжая, пушистая. И будто в шапочке.

— Странно, — удивилась Галка. — У белки на голове шляпка от гриба.

— Модница, — усмехнулась бабка Аксинья.

Она порылась в кармане и, вытащив горсть семечек, положила под елку.

— Держи подарок.

В моей голове была каша. Все, что я услышала, походило на сказку.

— В тот день, когда волки погибли, стояла жара, — продолжила бабка Аксинья. — Мне бы дома остаться, да не могла — у матери лекарство закончилось. Вот и пошла за корешком в лес. Только на тропу встала, как увидела волков. «Ну все, пропала». Иду, а сама по сторонам гляжу — нет ли старичка-лесовичка. Волки за мной. Страха у меня не было, только в животе похолодело. Сами знаете, как в детстве бывает. Опасность рядом, а про себя думаешь: «Это с другими плохое случается, а у меня все будет хорошо».

Мы кивнули. Знакомое состояние.

— Отступаю к пруду и вижу: небо над лесом потемнело. Волки тоже наверх взглянули. Я подошла к елке и, схватившись за нижний сучок, вскарабкалась на дерево. Волки окружили елку и ждут. Тут и гром подоспел. Как рыкнет над лесом, небо и порвалось. И такой хлынул ливень, что меня чуть с елки не смыло. Руки по ветке скользят, еле держусь. И тут показался огненный шар. Он бежал по берегу пруда. Волки насторожились и заскулили. Да так жалобно, будто щенки. Шар прыгнул в центр стаи, и я услышала вой. Такой вой трудно представить. Громкий, безысходный, словно по покойнику. Затем раздался гром, и от волков пошел дым. Волки не горели, а тлели. Вот что удивительно.

— А шар? — спросила я.

— Он пропал. Будто под землю провалился. Я слезла с елки, и гроза прекратилась. Ветер еще раскачивал деревья, однако ни молний, ни грома не было видно и слышно. Я взглянула на волков… Батюшки мои! Страшное зрелище. Спаленная шерсть, раскрытые пасти, желтые клыки… И вдруг послышался голос — спокойный такой, будто на посиделках: «Глянь, какую поляну нашел. Вся в чернике». Я подняла голову. На елке сидел дятел. Красная шапочка, в клюве — жук-пожарник.

Бабка Аксинья перевела дух.

— Он и показал поляну.

Сидевшая на елке белка продолжала глядеть на бабку Аксинью.

— Может, лесовик превратился в белку? — спросила я.

— Кто его знает, — ответила бабка Аксинья. — Пока не заговорит, не поймешь.

Больше вопросов никто не задавал. Так и пошли молча. Впереди бабка Аксинья, за ней — Шурочка, я и Галка. Мы несли бидоны с черникой и смотрели под ноги. Деревня уже проснулась. Кричали петухи, мычали коровы, из труб поднимался дым. Мы вышли из леса. По дорожке скакал кузнечик, жужжали шмели.

«Интересно, почему у белки — грибная шапочка?» — думала я.

Бабочка вспорхнула с колокольчика и, сделав круг, присела на платок бабки Аксиньи.

«Может, лесовик — бабочка?»

Казалось, лесовик рядом с нами. Можно сказать, я была уверена в этом. Только в каком обличье?

Глава 38 Ледяная гора

Главным летним праздником в деревне была Казанская. Готовились к празднику загодя. Пекли пироги, стирали, мыли избы и, страшно сказать, гнали самогон. Бабушка тоже гнала. Ставила на мосту аппарат, запирала входную дверь и, следя за змеевиком, мыла бутылки.

— Зачем самогон? — спрашивала я.

— Ты как с неба свалилась, — отвечала бабушка. — В деревне самогон — главные деньги. Если нужно вспахать, готовь три бутылки, если сено свезти — две.

— Это же плохо.

— Я не говорю, что хорошо.

«У взрослых — всегда проблемы, — размышляла я. — Придумают трудности, потом с ними борются. Хорошо, что у детей все по-другому».

Здесь я была не права. У детей тоже много проблем. И правила нарушают на каждом шагу. Взять, например, нашу троицу. Всем известно, что лазать по чужим огородам нельзя, а мы лазали. То нам хотелось молодого гороха, то слив, то крыжовника. А сыр на площади? Сколько раз говорили: «Не трогайте сыр, он на просушке». Да разве кто слушал? Таскали ежедневно. И нас можно понять. С одной стороны — вкусно, с другой — приключение. Мы прятались за клубом и следили за обстановкой. Вот телега поехала, вот агроном прошел. Глядим, волнуемся. От напряжения в животе урчит, сердце трепыхается. Не ровен час, увидят.

К налету на сыр мы относились серьезно. Затем, выгадав время, делали рывок к сеткам, на которых сушился сыр. При необходимости отступали и путали работников молокозавода. Сыр был в виде желтых крупинок. На вкус сладковатый, вязкий в зубах. А запах такой, что пройти невозможно. Да что с нас спросить, если с утра до вечера на свежем воздухе?!

Другая сфера нашего интереса — лед. Он тоже принадлежал молокозаводу. Лед лежал на берегу пруда и был засыпан древесными опилками. Почему он не таял под солнцем, для меня оставалось загадкой. Время от времени к ледяной горе подъезжала телега. Оттуда выпрыгивал дядя Коля и, взявшись за лом, начинал работу. Ледяные крошки летели в стороны, и глыбы льда ложились в телегу. Они переливались на солнце и казались огромными бриллиантами.

В жаркие дни лед притягивал, как магнит. Хотелось его полизать, прижаться щекой, сделать ледовый дворец. Да разве разрешат?! Стоило подойти к пруду, сразу окрик: «Ну-ка, назад! Осади!»

За два дня до Казанской нам удалось добраться до льда. Было это так. Дядя Коля загрузил льдом телегу и решил отдохнуть. То ли его жажда замучила, то ли позвал кто, но он отправился в магазин. Мы выползли из укрытия и, оглядываясь по сторонам, переместились к пруду. Свежий ледяной скол блестел, будто хрустальная дверь. Вымазавшись опилками, мы спрыгнули в яму. Крошки льда холодили босые ноги, сырость забиралась под юбки.

— Ни дать ни взять — холодильник, — заметила я.

— Или пещера, — сказала Шурочка.

Она обхватила ледяную глыбу и прижалась к ней телом.

— Ты похожа на карлика, — хмыкнула я. — Притащила камень и норовишь его спрятать.

— Ага, — ответила Шурочка. — И я о том же подумала. Посмотрев на ледяные крошки, Шурочка вытянулась во весь рост и, округлив глаза, зашептала:

— Мое! Все мое.

Ее лицо сморщилось и вмиг постарело.

— Артистка! — воскликнула я. — Глядеть и то страшно. Галка отошла в сторону и, сунув в рот ледышку, застыла, как статуя.

— Прочь отсюда! — воскликнула Шурочка. — Все прочь! Это — моя пещера!

— С ума, что ли, сошла? — выплюнув лед, спросила Галка.

Улыбнувшись, и я включилась в игру.

— Сотни лет собираю камни, сотни лет прячу в пещеру…

Шурочка схватила лом и, встав рядом со мной, поглядела на Галку.

— Надо убить эту девчонку. Она пробралась в нашу сокровищницу и может проболтаться.

Галка чуть дар речи не потеряла.

— Заходи сбоку, — прохрипела я. — Сейчас мы ее поймаем.

Галка заорала, и в этот момент в яму спрыгнули мальчишки. Засунув руки в карманы, они ухмылялись.

— Где гномы, где пленница? — спросил Мишка Орлов.

Галка оказалась между двух огней. С одной стороны — подруги, вошедшие в роль гномов, с другой — мальчишки. Возникла пауза. Шурочка сжимала лом, Мишка Орлов улыбался, я хмуро смотрела на Ширгаша.

— Как вы здесь оказались? — спросила Галка.

— За вами следили, — ответил Ширгаш и сплюнул в воду.

Я передернула плечами.

«Вот верблюд. Без плевка слова не скажет».

— Ну, Шурка, ты — молодец, — улыбнулся Мишка Орлов. — От смеха чуть в пруд не свалился.

Шурочка покраснела.

— Надо же такое придумать.

Витька скривил губы и опять сплюнул.

— Пошли, девочки, — сказала я. — Нечего с ними разговаривать.

— Всю сказку испортили, — буркнула Галка.

— Молчала бы, — процедил Ширгаш. — Если б не мы…

— Если бы не вы, мы бы такое насочиняли…

— Эвон как. А крапивы не хочешь?

Я подбежала к Ширгашу и толкнула его изо всех сил. Витька не ожидал и еле удержался на ногах.

— Но-но. Куда лезешь?!

Тут на Ширгаша прыгнула Галка. За ней — Шурочка. Хорошо, хоть лом отбросила. Мишка стоял в стороне и смеялся.

— Ну, Ширгаш, и концерт. Тебя словно мухи облепили.

И тут показалась лошадь. Все это время она стояла в тени и, похоже, дремала. Стоило Шурочке улететь в воду, как лошадь проснулась и вместе с телегой направилась к ребятам.

— Атас! — заорал Мишка. — Бабетта взбесилась!

Лошадь заржала и бросилась в воду. Шурочка схватила ее за уздцы. Выбравшись на берег, она погладила Бабетту и прошептала:

— Ах ты моя умница. Не побоялась в пруд броситься.

— Вот я вас! — раздался голос дяди Коли.

Ширгаш с Мишкой бросились бежать. Дядя Коля прыгнул в пруд и ухватился за телегу. Колеса завязли в тине, телега наклонилась, лед плавал в воде.

— Эка, какая напасть, — пытаясь помочь лошади, запыхтел дядя Коля.

Мы разом вцепились в телегу.

— Идите домой. Сам управлюсь.

— Бабетта мальчишек напугала, — объяснила Шурочка. — Умница.

— Вас накажут? — спросила я дядю Колю.

— Да ладно — отбрешусь как-нибудь.

Дядя Коля стал выпрягать лошадь.

— Мы на минутку сюда зашли, — оправдывалась Галка. — Это мальчишки виноваты.

— Принесла их нелегкая, — добавила Шурочка.

— Мальчишки всегда виноваты, — усмехнулся дядя Коля. — Особенно когда рядом девчонки.

Вытерев лошадь пучком травы, дядя Коля сунул ей хлеб и потрепал по холке.

— Мне бы такую жену.

— Ну вы и даете! — воскликнула я. — Бабетта же — лошадь.

— Я не про то, — улыбнулся дядя Коля. — Преданная она. И работящая.

— Лучше к Вале посватайтесь.

— Валюха — не для меня, ей принца подавай.

Дядя Коля будто прочел мои мысли.

— Мы пойдем, — сказала Шурочка. — В избе еще надо прибраться.

Дядя Коля улыбнулся.

— Это — дело.

Мы выбрались из ямы и, прячась за кусты, вышли на дорогу.

— Хороший мужик, — вздохнула Галка. — Была бы я постарше…

— Ой, не могу, — прыснула Шурочка. — Галка замуж собралась.

— Дура! — в сердцах крикнула Галка. — Я говорю, мужик он — хороший.

— Без тебя знаю, — отмахнулась Шурочка.

— Эвон где вы, — раздался бабушкин голос.

Мы обернулись. По дороге шла бабушка.

— Здравствуйте, баба Анна.

— Здорово, попрыгуньи. Где намочились?

— Водой обливались, — соврала Шурочка. — Больно жарко сегодня.

— Это верно. Припекает.

Бабушка вытерла лоб.

— Молоко сдавала, — сказала она. — Пока на солнце стояла, голову напекло.

— Ой, бабуль, ты бы легла, — забеспокоилась я.

— Казанская на носу. Надо избу помыть.

— Мы помоем, — вызвалась Шурочка. — Сначала вашу, потом нашу.

— Вот и хорошо, — обрадовалась бабушка. — А я вам оладушки испеку.

Мы взялись за руки и побежали по деревне.

— А на пруду кто орал? — крикнула вслед бабушка. — Будто бы дрались.

Я обернулась.

— Не знаю. Мы на лугу играли.

Глава 39 Казанская

Бабушкин дом мы мыли несколько часов. Подобрав юбки, Галка с Шурочкой терли половицы, я споласкивала и вытирала пол тряпкой. Вымыв по-грязному, мы набрали в бочке воды и стали мыть начисто. Один раз, второй… Наконец полы засверкали как новые. Они были чуть желтоватые, с пятнышками от сучков, и напоминали наполненный солнцем лес.

— По таким полам и ходить страшно, — сказала я. — Глядела бы на них да глядела.

— Надо половиками застелить. — Галка потянулась к половикам, лежащим у двери. — Загваздают.

— Кто?

— Гости. Кто же еще. Думаешь, обувь будут снимать?

— Не будут.

— Чего же тогда мыли? — огорчилась Шурочка.

…Я вспомнила, как в прошлом году мама долго и тщательно отмывала полы. Потом пришли гости. Они заходили в избу и тут же, не разуваясь, шли в горницу.

— С праздником, хозяйка.

— С Казанской, Капитон Иваныч, — приветствовала бабушка. — Садись за стол.

Грязь отлетала с сапог, падала на половик, размазывалась у порога.

— Праздник какой.

— Будем здоровы.

Капитон Иванович тянулся за соленым грибком и начинал разговор. О Боге, церкви, старых обычаях. Затем приходили соседи, дальние и ближние родственники. Лавок не хватало, и со двора приносили чурбаны. Гости ели, пили и, выпив рюмку-другую, выкладывали новости.

Разговоров было много — с пятого на десятое. О сенокосе, погоде, сгоревших домах… Один вспоминал церковные службы, другой говорил о коровах, третий — о родственниках. Тарелок на столе не было, закуску таскали из мисок. Кто ложкой, кто вилкой, иной рукой. Затем начинали петь. Песни пели и старые, и новые. Однако все они были протяжными, выбивающими слезу.

В горницу вошла бабушка. Она остановилась среди комнаты и всплеснула руками.

— Ну, спасибо. Порадовали.

Мы побежали к рукомойнику. Вымыв руки, степенно сели за стол. По деревенской традиции за труд полагалось угощение. Бабушка поставила миску с оладьями, рядом с ней — сметану. Бабушкины оладьи всегда были пышными, а в этот день получилось нечто особенное. Пропитанные маслом, с румяной корочкой, они будто попискивали на зубах.

— Ешьте на здоровье. Вот еще мед. Нынче сняла.

На столе появилась третья миска. В ней лежали янтарные соты.

— Вкуснота, — оживилась Галка. — Мед лучше конфет.

— Тоже мне сравнила, — сказала бабушка.

Она села у печи и сложила на груди руки. Пухлые пальцы, небрежно подстриженные ногти, выпуклые жилы на тыльной стороне.

«У мамы руки другие, — подумала я. — Тонкие, белые. Хорошо, что мама в город уехала, а то бы стала крестьянкой».

— В меду чего только нет, — продолжила бабушка. — Царь всех лекарств.

— Главный волшебник, — добавила я.

Бабушка улыбнулась.

— Ариша везде волшебство видит.

— Это верно, — согласилась Галка.

Повертев оладушек, я сказала:

— Взять, например, оладушек. Вдруг это — принц?

— Какой еще принц? — удивилась бабушка.

— Из Крендельного государства.

Галка поперхнулась. Вытащив изо рта кусок оладушка, она осмотрела его со всех сторон и снова засунула в рот.

— Скажешь тоже.

Шурочка усмехнулась и надавила на оладушек пальцем. Раздался тоненький писк.

— Слышишь?

Галка облизала пальцы и, вздохнув, потянулась к миске.

— Не тронь! — крикнула Шурочка. — И так пять принцев съела.

— Ты что — считала? — спросила бабушка.

Она сидела у печи и, улыбаясь, наблюдала за нами.

— Галка — как мельница. Что на глаза ни попадет, все перемелет.

— Растет, — сказала бабушка.

— Угу. За лето во насколько выросла.

Галка показала мизинец.

— Стало быть, пять сантиметров прибавила, — поглядев на мизинец, кивнула бабушка.

Бабушка много шила, поэтому на глаз определяла любую длину. Однако и сантиметр не забывала. Он лежал в отдельной коробке и назывался «санти́метр».

— Я к косяку прикладывалась, — пояснила Галка.

— Ну?! — тут же отреагировала Шурочка. — И часто?

— Раз в месяц.

Шурочка повернулась ко мне. Дескать, оцени.

— И я делаю отметины, — не видя подвоха, ответила я. — Гляньте.

Галка прислонилась к дверной раме с моими отметками. Ей хотелось похвастаться.

— Ты-то повыше Аришки, — прищурилась бабушка. — Сантиметров на шесть.

— Дылда, — заметила Шурочка.

Она по-прежнему улыбалась. С оладьями не получилось, можно поддеть по-другому.

— Завидно? — спросила Галка, взглянув на Шурочку.

Галка знала: рост — Шурочкина боль.

— Как ни мал огонек, от него всегда дымок, — сказала бабушка.

Сложив посуду в таз, бабушка поставила самовар.

— И пожурить кое-кого не мешает.

Мы притихли. Бабушка вытерла клеенку и поставила на стол кружки.

— Почему Казанская — главный праздник в деревне? — решив переменить тему, спросила я.

— Так наша церковь — Казанская, — ответила бабушка. — Или Рождественская по-другому. Есть такая икона — Казанской Богородицы, в честь нее церковь и назвали. А лик Богородицы — на главной иконе. Она — наша матушка-заступница.

— Теперь поняла.

— Мамка говорила, когда-то нашу церковь разграбили, — вступила в разговор Галка.

— Это точно. Нехристи и грабили, — вздохнула бабушка. — Народ рядом стоял и плакал горючими слезами. А когда крест сбросили, прямо завыл.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Бабушка Катя рассказывала. А лет через девять пришла война. Всех мужиков побило, только двое вернулись. Вот бабы колхоз и поднимали. Через одну надорвались. У кого — ноги больные, у кого — спина.

Мы вертели кружки в руках и молча слушали.

— Крест с купола сбросили, церковь разрушили, а праздник остался, — продолжила бабушка.

Она заварила чай, бросила в него мяту и опять села у печи.

— Гуляли два дня. На Казанскую гости в каждом дому. Со всех деревень шли. Родственники, кумовья, знакомые… Кого только не было. Сейчас гуляют не так. Сидят по домам и пьют. А раньше собирались на площади. Рассаживались по лавкам, здоровались, беседы вели. Все нарядные. Кто в шали, кто в новом фартуке, кто в башмаках. Как же — Казанская. Дети — отмытые, мужики — в обновках. Все свое уважение выражали.

— Кому? — не поняла я.

— Матушке нашей, Богородице. И своим дедам-прадедам.

Бабушка встала и разлила чай.

— Вечером начиналось веселье. На площади гармонь заливается, бабы в кругу. Башмаками притоптывают, платками обмахиваются, частушки поют. Куда же без них? Озорные, колючие. Тут и мужики поспевают. И всем весело. Когда на такое посмотришь? Работа да работа. А тут забыл обо всем, и душа нараспашку.

Бабушка улыбнулась. Видно, вспомнила радостное. Много ли его было?

— Потом пели. Все до единого. Есть ли голос, нет, а каждый к песне пристраивался. Вот это мне нравилось больше всего. Такая красота, что дух захватывало. Вечернее небо, нарядный народ и песни. Далеко летят, аж до Вески. И так ладно звучат, что сердце заходится. Глядишь по сторонам, и все будто бы близкие, родные. Вот чудеса. Враги, друзья, стар и млад — все поют. А как песни закончатся, целуются и с праздником поздравляют.

Взглянув в красный угол, бабушка перекрестилась.

— Видно, Богородица нас мирила. Глядела сверху и обнимала. И так всем хорошо, будто на небе побывали. Вот и полюбил наш народ Казанскую. Отпразднуют, и жить веселей. А ребятишкам еще лучше. Родители веселятся, песни поют. Когда такое увидишь? Двери в домах настежь, на столах пироги. Вот и бегали — то на площадь, то в дом, то на поле. В крапивные салочки играли, прятались, хороводы водили…

— Крапивные салочки?

— Как же. На Казанскую и стегали. Надергают крапивы — она к тому времени высокая — и гоняются друг за другом. Вроде как женихаются.

Я нахмурилась.

«Но тогда хвостали в открытую, а Ширгаш исподтишка. Подлый он все-таки».

— Спасибо, баба Анна, — сказала Шурочка. — Теперь пойдем нашу избу мыть.

— И правильно сделаете. Богоматерь — наша заступница — все дела видит. И хорошие, и плохие.

Глава 40 Раненая Зайка

Мама приехала в конце июля — в тот день, когда Зайка чуть не погибла. Мы с бабушкой маму ждали. Прибрались в доме, сходили за малиной, сделали кулебяку, напекли пирогов. Погода была отличной, и бабушка решила прополоть гряды. Повязав платки, мы взяли по цапке, и работа пошла. Бабушка встала на морковную грядку, я — на свекольную.

Полоть я не любила. Ничего интересного. Дергай сорную траву, и все дела. Но если включить воображение, можно и в прополке найти интерес. Накануне маминого приезда я представила себе огородную школу. Свеколки были ученицами, Кабачок, росший на краю гряды, учителем. Учебный день в огородной школе начался с урока географии. Кабачок рассказывал о странах, свеколки пытались представить то, о чем говорил учитель. Перед ними плескалось море, сверкал песок, мелькали чайки.

— Солнце в той стране светит с утра до вечера, — говорил Кабачок. — Яркое, безжалостное.

Свеколки наклонили головки. Они знали, что такое жара. При ней невозможно расти. По разумению свеколок, лучше уж дождь. Летний, теплый, с радугой на небе. И так красиво кругом, что слов не найти. Умытое солнце, капельки на траве, разноцветный мост. Перекинулся через лес и смотрит на землю. А все на него любуются. И уходящая туча, и солнце, и свеколки. Семь ярких полос, семь дорожек, семь шелковых лент.

— Живут в той стране апельсины, — продолжал Кабачок. — Они похожи на солнце.

— Значит, желтые, — предположила одна из свеколок.

— Нет-нет! — крикнула другая. — Красные!

— Не угадали, — сказал Кабачок и, посмотрев на небо, прикрыл листом лысую голову. — Все апельсины — оранжевые.

— Как морковь, — хихикнули девочки.

— Пожалуй. Однако апельсины посветлей.

Переместившись к середине гряды, я вырвала огромный сорняк и подняла его вверх. Стебель колол мне руку, цеплялся за платье, корни извивались, как черви.

— А-а-а! — закричали свеколки. — Дед Чертополох вылез!

Кабачок спрятал голову под лопух и прошептал:

— Спасите нас! Спасите.

Свеколки побледнели.

— Что же делать? Чертополох нас задушит.

Я выпрямилась.

— Отпусти, не то хуже будет, — прошипел Чертополох.

Сорняк висел в моей руке и сверкал глазами-колючками.

— Кто ты такой, чтобы мне угрожать?

— Разве не знаешь, что я бессмертен? Никто не может меня убить. Если мне оторвут голову, вырастут две; если отрежут ноги, появятся крылья.

— Он врет, — послышался голос Кабачка. — Не слушай его.

Кабачок вылез из-под лопуха и добавил:

— Я знаю, где прячется его смерть.

Я подняла брови:

— Где же?

И в этот момент из двора выскочила Лушка. Громко мяукнув, она понеслась прямо ко мне. Я никогда не видела, чтобы Лушка так волновалась.

— Видать, что-то случилось, — нахмурилась бабушка.

Отложив цапку, она пошла к дому. Я кинулась за бабушкой. Лушка бежала впереди и оглядывалась. Она влетела на двор, я за ней.

— А-а-а!!!

Бабушка прибавила ходу и, тяжело отдуваясь, остановилась у ворот. Сощурив подслеповатые глаза, она пыталась разглядеть, что происходит в сарае. Я сидела на земляном полу и, обливаясь слезами, прижимала к себе Зайку. Из шеи котенка текла кровь.

— Зайка… умирает…

— Типун тебе на язык.

Бабушка осмотрела рану. Голова Зайки болталась, лапки опустились, однако котенок был жив.

— Беги на мост! — крикнула бабушка. — Возьми красную банку. И чистую тряпку прихвати.

Я обернулась быстро.

— В углу щепки лежат, — сказала бабушка. — Принеси мне одну.

Найдя длинную щепку, я протянула ее бабушке.

— У меня руки заняты. Сама помажь.

Прижав Зайку к груди, бабушка скомандовала:

— На щепку положи мазь. Теперь мажь. Да побольше.

Зайка дернулась.

— Тряпку разорви на ленты. Завязывай. Да не крепко — котенка задушишь.

Лушка стояла рядом и била хвостом.

— Переживает, — сказала бабушка.

Я подняла котенка и, тихо скуля, пошла в дом.

— Зайка, милая. Не умирай.

Усевшись на диван, я заплакала.

— Ну, пожалуйста, не умирай.

В горницу вошла бабушка.

— Котенка еж ранил. За шею схватил.

— Еж?

— Он у нас в овчарне живет. Овец нет, ему там спокойно.

Бабушка взглянула на котенка. Поникшая голова, забинтованная шея — Зайка лежала с закрытыми глазами и часто дышала.

— Выживет, — уверенно сказала бабушка. — Кошки живучие. Видать, еж потомством обзавелся, а Зайка к ежатам полезла. За любопытство и получила.

— Видела, как Лушка испугалась? Прыгала на меня, звала на помощь.

— Она и спасла котенка. Ведь Зайку нашли во дворе — не в овчарне. Наверняка это Лушка ее во двор притащила.

Кошка лежала на половике и прислушивалась к нашим словам. Глаза — настороженные, уши торчком.

— Зайка сама виновата, — вздохнула бабушка. — Недаром говорят: «Не тычь носа в чужое просо».

Я тоже вздохнула. Так-то оно так, но Зайку можно понять. Как не совать носа, если интересно?

Вечером приехала мама.

— Как же ты подросла! — обняв меня, воскликнула мама.

— Немудрено, — сказала бабушка. — Целый день на воздухе.

— Трудно даже узнать.

— Да ладно. Ничуточки не изменилась.

— Тебе так кажется.

Мне много чего казалось, но здесь я была уверена.

Как можно измениться за два месяца?

— Свободы вдохнула, — пояснила бабушка. — Вот и повзрослела.

Мама напряглась.

— Какой свободы?

— Настоящей. С утра как ветер. Куда хочет, туда и бежит.

— Мы с тобой так не договаривались.

— Может, и не договаривались, — тяпая салат, сказала бабушка. — Однако у своей юбки Аришу не держала.

— И куда она бегала? — спросила мама.

— На площадь бегала, на почту, на Скучаловку, в поле, пекарню, магазин, — ответила я.

— Вместе с Галкой и Шурочкой, — добавила бабушка. — Их называют неразлучной троицей. Ни дня друг без дружки.

— А сегодня случилась трагедия, — доложила я. — Самая что ни на есть настоящая.

Мне нравилось слово «трагедия». Чего только в нем не было. И боль, и напряжение, и пролитые слезы. Словом, все, как в жизни.

— Что случилось? — с тревогой спросила мама.

— Котенка чуть еж не загрыз!

Соскочив со стула, я бросилась к дивану, где лежала Зайка. Лушка так и сидела рядом и даже не вышла поздороваться с мамой.

Мама вошла в горницу вслед за мной.

— Кто это? — глядя на котенка, спросила она. — Лушкино потомство?

— Разве тебе папа ничего не рассказывал?

— А, припоминаю. Кушалинский котенок.

— Папа на остановке купил.

Я погладила Зайку, и та открыла глаза.

— Зайка чуть не погибла. Представляешь?

— Ты бы осмотрела рану, — сказала бабушка. — Все-таки врач.

— Да-да, — оживилась я. — Вылечи Зайку.

Мама достала походную аптечку, вымыла руки и подошла к котенку.

— Дай-ка посмотрю твою шейку, — ласково сказала она.

Лушка выгнула спину и зашипела.

— Ишь какая сердитая. Не бойся, Лукерья. Я осторожно.

Ловко орудуя пальцами, мама сняла бинты и осмотрела рану.

— Повезло Зайке, — сказала она. — Чуть бы левее, и была бы задета артерия.

— И что тогда? — спросила я.

— Тогда бы ее не спасли.

Мама достала стрептоцид, растолкла его в ложке и всыпала порошок в рану. Забинтовав котенка, она спросила:

— Чем обработали рану?

— Мазью Аксиньи, — ответила бабушка. — У меня она на все случаи жизни.

— Так не бывает, — возразила мама. — У каждой мази — свое назначение.

— Больно ученые стали. Лекарств придумали тьму — поди разберись. А у Аксиньи все просто.

— Я так не думаю. — Немного помолчав, мама добавила: — Надо бы с Аксиньей поговорить.

— Вот и поговори. Какая-никакая, а польза.

Бабушка вернулась на кухню.

— Надолго приехала? — спросила она.

— На неделю.

В кухне повисла тишина. Мама оставила Зайку и, опустив голову, сказала:

— Извини, больше не могу. В поликлинике некому работать.

— Понимаю. Ты, как всегда, за всех отдуваешься, — проворчала бабушка.

— Заведующая попросила выйти. Говорит, зимой отгуляешь.

— Зимой будут простуды, за ними — грипп и ангина.

— Такая профессия.

И тут до меня дошло, что через неделю я уезжаю в Москву. Не будет больше простора, полей, деревенской дороги. Все это заменят асфальт, парк и два сквера у дома.

— К тому же Арише надо готовиться к школе, — добавила мама.

— Ты-то не больно готовилась.

— Я — одно, Ариша — другое, — ответила мама.

— Вам лучше знать. Умней умных стали.

Мама села за стол и сказала:

— Я постараюсь все сделать за неделю.

— Глупая, — не оборачиваясь, проворчала бабушка. — Неужто из-за дел тебя жду? Мне бы… наговориться с тобой.

Глава 41 Сенокос

Два дня мама косила усадьбу, ворошила, убирала сено в копушки. Мы с Галкой и Шурочкой ей помогали.

Мне было тяжело. Грабли путались в сене, норовили попасть в живот. Задев очередную кочку, я остановилась и посмотрела на маму. Невысокая, полная — она сгребала сено, будто играючи.

«Здорово, — думала я. — А у меня все — шалтай-болтай».

У Шурочки были те же проблемы, что у меня, а у Галки все получалось. Бабушка шла за Галкой и вонзала в валики вилы.

— Раз-два, взяли!

Сено летело в копну, зубья тянулись за новой порцией.

— Вилы, как крокодил, — сказала я.

— Нет, они похожи на носорога, — возразила Шурочка.

— У носорога — один рог, а здесь их несколько.

— Значит, многорогий носорог.

Образ, придуманный Шурочкой, мне понравился.

— Многорогий носорог наше сено уволок! — крикнула я.

— Кого уволок? — переспросила мама.

Она остановилась и, развязав платок, вытащила из пучка шпильку. Волосы волной ринулись вниз.

— Ух ты! — воскликнула Шурочка. — Шелковый водопад.

— У тебя такой же, — ответила мама.

— Мой немного поменьше.

Шурочка расплела косы и тоже тряхнула волосами.

По худенькой спине побежали каштановые волны.

— Не волосы, а пружинки, — с завистью сказала я.

Галка вздохнула.

— Не расстраивайся, — усмехнулась бабушка. — И у меня три волосины.

Бабушкины слова Галку успокоили. Облизнув губы, она сказала:

— Зато могу по-куриному.

По усадьбе полетело куриное квохтанье, и всем показалось, что за ближайшей копной спряталась несушка.

— Ну как — снесла? — ехидно поинтересовалась Шурочка.

Квохтнув в последний раз, Галка уставилась на Шурочку.

— Что снесла?

— Яйцо. Что же еще?

— Дура! — крикнула Галка. — А еще артистку из себя изображаешь.

— Не надо ссориться, — сказала мама. — У Галки и впрямь талант.

— Какой? — удивилась я.

— Имитатора.

У Галки вытянулось лицо, и она обратилась в слух. Ей никто не говорил о таланте.

— Имитатор умеет подражать чужим голосам, — пояснила мама. — Это — природный дар, и ему трудно научиться.

Галке было приятно.

— И сено гребешь здорово, — заметила бабушка. — Значит, и здесь талант.

— Сено грести — дело нехитрое, — улыбнулась мама. — Я ему быстро научилась.

— Неудивительно, — кивнула бабушка. — С пяти лет на сенокосе.

— И Андрей научился сено сгребать. А вот косить не умеет.

Мама стояла среди травы и смотрела на луг. Сияющие глаза, легкий загар на щеках, светлые волосы. Русская красавица, да и только.

— Как-то Андрей прочел стихотворение Майкова.

Пахнет сеном над лугами… В песне душу веселя, Бабы с граблями рядами Ходят, сено шевеля. Там — сухое убирают;Мужички его кругом На воз вилами кидают… Воз растет, растет, как дом…

— Хорошо сказано, — вздохнула бабушка. — Видать, этот Майков не раз бывал на сенокосах.

— Думаю, бывал, — улыбнулась мама. — В качестве барина.

— Эвон как.

— Давно это было. Лет двести назад.

— Со стороны смотреть, конечно, красиво. А те, кто потел на лугу, так написать не смогли бы. И некогда, и грамоты не знали.

Отложив вилы, бабушка присела на копушку.

— Было время, когда на сенокос шли, будто на праздник, — вспомнила она. — Сама видела.

Мама легла на скошенную траву и, закинув руки, посмотрела на небо. Шурочка с Галкой устроились рядом, я же присела с бабушкой и приготовилась слушать. Такие воспоминания я любила — от них веяло стариной.

— Старики говорили, на сенокос раньше одевались по-праздничному. Новые платки на голове, бусы на шее… Для девок луг, что гульбище. Можно себя показать и песню спеть.

Бабушка усмехнулась.

— И меня приглядели на лугу. Уж больно ловкой была. В то лето помогала крестной. Вот и заметил Василий. Мы тогда скопом работали. Сначала косили усадьбы, затем сгребали, потом сено в сараи возили. На луг выходили рано, чуть только солнце вставало. Впереди шли косцы. Косили в основном мужики, но и девки среди них попадались. Я-то сильной была, мужикам не уступала. Бывало иду, а коса — вжиг-вжиг. Трава падает ровнехонько, будто зеленые волны. А следом бабы идут. Скошенную траву разбивают, чтобы сушилась быстрей. Как кончим косить, беремся за грабли. Целый день ворошили. По ходу работы шутки летят, порой побасенки. Девки хохочут, парни вниманье оказывают. Вечером сено сгребали в валы, потом в копны. Копны-то были не такие. — Кивнув на копушки, бабушка продолжила: — Пудов по пять ставили, а то и по восемь. Здесь уже мужик силу показывал. Воткнет вилами в сено и над собой поднимает. Порой такой пук навертит, что самого закрывает. Однако кряхтит, осрамиться не хочет. А утром — новая круговерть. Копны развалим, поворошим, потом опять в стога.

— А ежели дождь пойдет? — спросила Галка.

— Если пойдет дождь, мороки не оберешься, — ответила бабушка. — Поэтому как туча над лугом повиснет, всем скопом бежали. Только успевай сено скопнить. Да не просто так, а чтобы ветер не разнес.

Увидев бабочку, Зайка подпрыгнула и упала в траву.

— Рано еще прыгать! — крикнула я котенку. — Иди лучше сюда.

Зайка оглянулась. Нет ли опасности? Видимо, случай с ежом она запомнила.

«Мяу!» — раздалось у забора.

— Ишь, охраняет, — сказала бабушка.

Лушка подняла голову. Она была в стороне и рядом одновременно.

— Молодец, — улыбнулась мама. — И свободу дает, и приглядывает.

— Поучилась бы у нее, — заметила бабушка.

— Зайка-то Лушке не родная.

— Э, нет, Лукерья котенка как своего приняла.

— Что теперь будет с Зайкой? — спросила я.

— Придется в деревне оставить.

Бабушка встала.

— Сама посуди, где у вас жить — на кухне?

— Почему на кухне? Можно в комнате.

— Ни свободы, ни воздуха. Зайка мигом загнется.

Мама поднялась и взглянула на поле. Засеянное льном — оно простиралось от усадьбы до самого леса.

— Не сходить ли нам за земляникой?

— В лес? — спросила я.

— Нет, на каменки.

— Где эти каменки?

— Эвон: — Галка показала на поле. — Видишь березки? Это и есть каменки.

Забрав волосы в пучок, мама повязала платок и сказала:

— Сено собрали, можно ягоды поискать.

— Куда нам их складывать? — спросила Шурочка. — Ни банки с собой, ни кружки.

— На травинку будем нанизывать, — ответила мама.

— Под ноги только глядите, — предупредила бабушка. — На каменках — змеи.

— Мы аккуратно. К тому же вечер.

Мама раскинула руки и побежала к полю.

— Лечу-у-у!

Взвизгнув, мы побежали вслед. Нечасто такое увидишь — взрослая тетя бежит по лугу и кричит, как маленькая. Галка тоже раскинула руки и припустила изо всех сил.

— Я — птица! — кричала она во все горло. — Большая и сильная!

— Одним словом, ворона, — хихикнула Шурочка.

Шурочкиных слов Галка не слышала. Она неслась за моей мамой и чувствовала за собой крылья. Я видела их. Они трепетали на ветру и, подхватив Галку, несли над лугом.

Глава 42 Полевые цветы

Скошенный луг, выгон, тропинка среди черемухи. Куда ни брось взгляд — полевые цветы. Их было так много, что казалось, земля покрыта разноцветным ковром. Ромашки, колокольчики, гвоздики… Все они — яркие, свежие, с нежными лепестками.

— Что это? — увидев бело-розовый хвостик, спросила я.

— Кошачья лапка, — ответила мама.

— Мягкая. А это что?

— «Часики».

Мама сорвала полевую гвоздику и сжала основание цветка.

— Видишь? Будто стрелки бегут.

— Давайте сплетем венки, — предложила Шурочка.

Я выбрала колокольчики, Шурочка — васильки, Галка — ромашки.

— Ты у нас будешь феей Ночи, — взглянув на Шурочку, сказала я.

— И я хочу быть феей! — крикнула Галка.

— Ты будешь феей-предсказательницей.

— Почему предсказательницей?

— На ромашках гадают.

Я сорвала ромашку и, отрывая лепесток за лепестком, начала гадать:

— Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет…

Лепестков было больше, чем слов, поэтому я начала все сначала:

— Любит, не любит…

Остался один лепесток, и мне стало ясно, что нагадала ромашка.

— Поцелует! — крикнула Галка.

— На кого гадала? — спросила Шурочка.

— Ни на кого, — ответила я. — Просто так.

Мама сидела в траве и слушала наша болтовню.

— И ты хочешь быть феей? — спросила она.

— Я буду феей Времени.

— Но почему Времени?

— У меня — колокольчики, а они связаны с колоколами.

— Не поняла.

— Колокола живут рядом с часами. Верно? С теми, что на больших башнях.

— Ты права.

— Сейчас наберу цветов и сплету венок. Он будет не простым — волшебным.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась мама.

— Если наденешь такой венок, колокольчики зазвенят и время замрет.

— Все равно что умрет.

— Да нет, — возразила я. — Время не умрет. Оно остановится на мгновение и… станет подвластным фее.

Я взглянула на облака. Одно из них меняло очертания прямо на глазах. Вот проплыла голова медведя, вот появился чародей. Большой, седой, лохматый. Чародей застыл над сосной и вытянул губы.

— Ой, — прошептала я.

Мама тоже взглянула на небо.

— Красавец, — сказала она.

Чародей улыбнулся, и показалась синяя полоса. Узкая, изогнутая — будто улыбка.

Мама сняла фартук и, расстелив его на земле, сорвала стебелек с желтым цветком.

— Это — полевой доктор.

До сих пор я не обращала внимания на этот цветок.

— Видишь усики?

— Будто антенны, — кивнула я.

Шурочка понюхала зверобой и воскликнула:

— А в центре — желтый кувшинчик.

И впрямь, в середине цветка блестел пестик, напоминавший кувшинчик.

— Почему он — доктор? — спросила Галка.

— Взгляни на название.

Как на него взглянуть, Галка не знала. Она зашевелила губами и прошептала:

— Зве-ро-бой. Выходит, бьет зверей. Разве цветы бьют зверей?

— Запросто, — ответила мама.

То, что запахло историей, мы поняли сразу. Осталось не упустить. Взрослые всегда так — начнут, потом на что-нибудь отвлекутся. Как правило, на самом интересном месте.

— Цветок может убить медведя? — спросила Галка.

— Больших зверей он не трогает, а маленьких…

Увидев тысячелистник, мама сорвала соцветие и раскрошила его в ладони.

— Допустим, это — зверята, — сказала она. — Такие крошечные, что глазами их трудно увидеть. А в микроскоп легко.

Взглянув на тысячелистник, я попыталась представить крохотных зверей.

— И где они живут?

— Везде, — ответила мама. — В земле, воде, воздухе, в тебе…

— Ужас какой. Теперь не засну.

— Глупая, — рассмеялась мама. — Большая часть этих зверят — друзья.

— Значит, есть и враги?

— Сейчас объясню.

Мама оживилась. Медицина для нее была главным интересом — после меня и папы, конечно. Будучи маленькой девочкой, она лечила кошек, собак, птиц; когда подросла, решила стать детским врачом. Приехав в Москву, мама поступила в медицинский институт и, проучившись пять лет, встретила папу. Он уже работал учителем и имел свою комнату. Словом, видный жених. Все было так, как в сказке: мама и папа полюбили друг друга и поженились. А потом мама стала работать детским врачом, папа — директором школы, и у них появилась я.

— Звать этих зверят — микробы. Слышали про таких?

— Ну, так… — неопределенно ответила я.

— Если бы не микробы, Земля была бы гигантской помойкой.

— Ничего себе! — присвистнула Галка.

— Стоит положить что-то в рот, микробы начинают работу — расщепляют еду, убирают лишнее, борются с врагами…

— На кого они похожи?

Представить микробов я не могла, и из-за этого испытывала беспокойство. Мама на минуту задумалась.

— Если посмотреть в микроскоп, увидишь страшных-престрашных существ. С наростами, жгутиками, ресничками. Они могут быть вытянутыми, круглыми, изогнутыми… Словом, что ни микроб, то страшилище — ни на кого не похожее.

— Как инопланетяне.

Я уже слышала об инопланетянах, и в моем представлении они ни на кого не были похожи.

— Пусть будет так.

Для мамы облик микробов не имел большого значения.

— Иногда микробам становится трудно. Полчища врагов проникают в человеческий организм и начинают все портить. Враги выделяют яд, убивают хорошие клетки, мешают выводить отходы.

— Кто же их пускает? — возмутилась Галка.

— Мы сами. Кто-то чихнул рядом, вот и поймали. А немытые руки? На них сидит целая армия микробов.

— Ой, не надо, — простонала Шурочка.

— Ладно-ладно, не буду пугать.

Мама встала и завернула цветы в фартук. Получился тряпочный валик. Завязав его на талии, мама добавила:

— Но стоит попасть в организм зверобою, начинаются чудеса. Хорошие микробы становятся богатырями, плохие теряют силу.

Мама пошла к полю, мы потянулась за ней, доплетая венки на ходу. Галка остановилась и стала рвать зверобой.

— Мамке снесу, — пробормотала она.

— И бабка Аксинья про зверобой знает? — спросила я.

— Конечно. Она про него и рассказала.

Когда показалась каменка, на голове у каждой из нас красовался венок. Взглянув на нас, мама ахнула:

— Будто с картинки.

Мы высоко подняли головы, и над льняным полем поплыли три клумбы.

— Лен, лен, мой лен… — запела мама.

Я улыбнулась.

«Вот чудеса. И папа в деревне пел. Наверное, здесь воздух особый».

Глава 43 Река Медведица

До отъезда оставался один день. Переделав дела, мама решила отдохнуть.

— Давай пойдем на Медведицу, — предложила она.

— И девочек возьмем? — спросила я.

— Зови.

Мама положила в сумку полотенце, белье; отварила яйца, нарвала огурцов, порезала хлеб.

— Пирожков не забудь, — сказала бабушка. — Небось на целый день уйдете.

— Думаю, до вечера.

— Ну и ладно. Покупаетесь перед отъездом.

Бабушка держалась молодцом. С утра поправила поленницу, накормила кур, кинула корове свежей травы. Конечно, она переживала, однако виду не подавала.

Через полчаса Шурочка и Галка были уже у нас.

В прошлом году на Медведицу ходили компанией — мама, папа, я, Валя и ее друзья. На берегу устроили пикник, после чего долго купались. Валя потащила всех на быстрину. Здесь русло сужалось, и река проявляла свой норов. Посреди быстрины лежали камни. Помню, схватившись за камни, взрослые так расшумелись, что грачи подняли гвалт. А я сидела на пляже и переживала за маму и папу. Особенно когда они срывались с камней. Мама с визгом неслась вниз, папа устремлялся за ней. Их головы скрывались под водой, и сердце замирало. Затем мама и папа выныривали.

— Красота! — кричала мама. — Будто на горке прокатилась!

— Иди в воду! — крикнул мне папа.

Я бросилась в реку. Папа с мамой сложили руки и присели. Я встала на переплетенные руки, и папа начал:

— Плыл по речке чемодан. В чемодане был диван.

Мамино лицо озарилось улыбкой, и она продолжила:

— А в диване спрятан слон…

Папа с мамой подняли руки и, подтолкнув меня, крикнули:

— Кто не верит, выйдет вон!

Я погрузилась в воду и тут же попала в папины объятия.

— Еще!

Игра началась по новой, только с другой считалкой. Валя сидела на берегу и, улыбаясь, наблюдала за нашей игрой.

— И я знаю считалки, — сказала она. — Хотите, научу?

Папа вылез из воды, мы с мамой вслед за ним. Набросив полотенце, мама прижала меня к себе.

— Пчелы в поле полетели, — начала Валя. — Зажужжали, загудели. Сели пчелы на цветы, мы играем — водишь ты.

— В первый раз слышу эту считалку, — удивился папа.

Он растянулся на песке и добавил:

— Фольклор — моя страсть.

Уже позже, в Москве, я вспомнила непонятное слово на букву «ф». Папа объяснил, что фольклор — народное творчество.

— Помню, в нашей школе устроили праздник фольклора, — сказал он. — Все дети должны были попросить домашних о помощи.

— Что-то нарисовать? — спросила я.

— Нет, вспомнить.

Я любила, когда взрослые погружались в воспоминания.

— И дети принесли на праздник настоящие сокровища.

— Какие?

— Те, которые нашлись в памяти. Думаешь, сокровища только в земле?

— Не знаю.

— Они везде. В том числе в голове.

Я так до конца и не поняла, что такое фольклор, однако по этому поводу не парилась. Мало ли что не поняла.

Мы шли к реке через Першино. Извилистая тропа, малинник, смешанный лес.

— Вот и старая школа, — сказала мама. — Здесь я училась.

— И я, — добавила Галка.

Мы остановились. Широкие окна школы сияли на солнце, крыльцо было чисто вымыто, дорожка посыпана песком. Рядом со школой росли березы, дуб, две рябины и раскидистый куст жасмина.

«И как только дети ходят сюда? — подумала я. — От деревни не близко, кругом лес».

Мама будто услышала.

— Зимой в школу в темноте шли. Деревья шумят, тропинка утоптана, по бокам — сугробы.

— Я в школу одна не хожу, — замотала головой Галка. — Учительницу жду. И домой вместе с ней возвращаюсь.

— А если пурга или дождь? — спросила я.

— Все равно иду. Мамка говорит: «Учись. Не то будешь, как я, всю жизнь в овчарне работать».

— Зонт-то у тебя есть? — спросила Шурочка.

— Не-а. Когда идет дождь, клеенку беру, которой огурцы накрывают.

Мама села на пень и взглянула на школу.

— Когда я училась, к нам в окна белки заглядывали. Мы их подкармливали — ягод сушеных приносили. А осенью по дороге в школу грибы собирали. Иду, бывало, домой и под деревья заглядываю. То подосиновик найду, то сыроежку, то боровик. А однажды… — Мама перешла на шепот: — Однажды я встретила волка.

— Прямо здесь?

— Ну да. На тропинке. Волк выскочил из-за поворота и остановился. Большой, матерый, глаза сверкают…

— Ты испугалась? — спросила я.

— Еще бы! — Покраснев, мама добавила: — Признаюсь, даже описалась от страха.

Мы и бровью не повели. Неудивительно. Это только в книжках все хорошо, а в жизни с волком не поговоришь.

— Представьте картину, — продолжила мама. — Заснеженная тропа, полумрак и я лет восьми. Стою, а в десяти метрах от меня — волк. Он глянул на меня желто-зелеными глазами, и я от страха будто примерзла к тропинке. Стою и боюсь пошевелиться. А по ногам течет.

Галка запустила в волосы руки и стала чесаться.

— Никогда в школу одна не пойду. Пусть хоть запорют.

— Не бойся. Сейчас здесь волки не водятся.

— И что было дальше?

— Волк мимо меня прошел. Бочком-бочком. Протиснулся между мной и сугробом и убежал в лес. А я стояла как вкопанная. Даже живот втянула.

Поправив платок, мама продолжила:

— Когда волк был рядом, почувствовала кислый запах. Словно кровью запахло.

— Странно. Но почему?

— Потом пастух объяснил. Оказывается, волк бежал с овчарни. Он в тот день ягненка задрал.

— Повезло. Если бы не ягненок, волк бы тебя съел. И тогда… — Запнувшись, я продолжила: — Тогда бы не было меня.

— Это уж точно.

Мама встала.

— Ну что — дальше пойдем?

Мы кивнули. История с волком нас взволновала. Вот как бывает. Школа, и рядом волк. Хорошо, что ягненком позавтракал.

Мама вышла на тропу, мы потянулись за ней. Лес кончился, началось поле. Тропа поднялась на холм и наконец влилась в основную дорогу. Впереди лежала долина реки, сбоку тянулась Веска — деревня, где выросла бабка Аксинья. На вершине холма росла липа. Дальше дорога спускалась к олешнику. Ветви олешника смыкались друг с другом, и получался зеленый тоннель. Стоило в него зайти, как появлялось ощущение, что попал в заколдованный лес. Темно и сыро. Казалось, здесь поселилась нечисть. Она выглядывала из-за папоротника, раскачивалась на ветках, насылала тучи слепней. Вот и сейчас раздались скрип, уханье, зловещее шипение. Из придорожных кустов вылетели слепни. Огромные, наглые, свирепые. Мы взвизгнули и побежали.

— А-а-а! — орала Галка.

— Ну, сволочи! — отбивалась на ходу Шурочка.

Тоннель закончился, появился просвет. Перебежав через ручей, мы остановились на краю луга. Из ольшаника вышла мама. Она махала руками и, как ни странно, смеялась.

— Ой, не могу! Вы летели, будто ракеты. Раз — и исчезли. Только шум вдалеке.

— Если бы не бежали, слепни нас бы сожрали, — ответила Галка.

Наклонившись к ручью, мама сполоснула лицо.

— Что говорить, дети — самые сладкие, — согласилась она.

— Что слепни делают в лесу? — спросила я.

— Они там живут.

Мама сорвала клевер и припала к нему губами.

— Вкусно, — сказала она.

Галка разжевала клевер и проглотила его.

— Ага, сладкий.

— Вот и слепни любят нектар, — сказала мама.

— Стали бы они за нами гоняться, — хмыкнула Галка. — Мы же не цветы.

Мама шлепнула Галку веткой, и пара слепней упала к ногам.

— Вот гады! — воскликнула Галка.

— Скорее, гадины. Это — самки, они и пьют кровь. А самцы любят нектар.

— Значит, за нами гнались слепнихи?

— Они самые.

— Но зачем им кровь?

— Чтобы отложить яйца.

— Я не собираюсь кормить слепней.

— Они и не спросят, — усмехнулась Шурочка.

— Здесь живут бычьи слепни, — сказала мама. — Самые кровожадные.

Галка закружилась на месте. Из-под ее платья вылетел слепень и, зажужжав, попытался сесть на лицо.

— Я тебя! Крови моей захотела?!

Галка выдернула пучок полыни и стала хлестать ею направо, налево.

— Вот тебе, вот!

Слепень шлепнулся на дорогу. Галка ударила его камнем, потом растоптала.

— Ишь как озверела, — покачала головой Шурочка.

— Нечего кровь пить, — буркнула Галка. — Она и мне пригодится.

Мы прошли луг, спустились к Медведице и побежали вниз по склону.

— Река-речонка, милая девчонка, —

запела мама.

— Я приходил к тебе издалека. А утки: «Кря-кря-кря, Ты, парень, зря-зря-зря Приходишь к этим берегам»…

Мы уже стояли у воды и снимали платья.

— Глядите, родничок.

На травинку уселась стрекоза. Голубые крылья, зеркальные глаза… До чего хороша.

— Купайтесь в протоке, — сказала мама. — А я окунусь на глубине.

— Ладно, — согласилась Шурочка, растянувшись на песке у воды, посмотрела на Галку — тонкую, загорелую, с соломенными волосами.

— Словно манекен, — прищурилась Шурочка.

— Кто? — насторожилась Галка.

— Манекены — куклы-красавицы, — пояснила я Галке. — Их устанавливают в витринах магазинов.

— Тогда ладно.

Галка вошла в протоку и уселась в воду.

— Так бы здесь и сидела, — мечтательно сказала она. — Перебирала бы песок, смотрела бы на реку…

— Искала бы ракушки, — продолжила я.

— Делала бы домики, — поддержала нас Шурочка.

— Купалась бы.

— Кувыркалась.

— Плескалась…

Мы бросились в протоку и затеяли веселую возню. Потом уселись на песок и стали обедать. В ход пошло все то, что приготовила мама, — огурцы, пирожки, яйца и хлеб.

— Теть Свет, можно в реке искупаться? — спросила Галка. — В протоке неинтересно.

— Только у берега.

Мы прыгнули в воду и стали учиться плавать.

— Смотрите! — кричала я. — У меня получается!

Шурочка зашла по пояс и прыгнула вперед.

— И у меня!

— Гляньте, как я ныряю!

— И я!

— Не так. Смотри, как надо.

Галка сделала шаг и… пропала. Над водой мелькнули кончики пальцев и светлые вихры. Вскочив на ноги, мама бросилась в воду. Она нырнула и тоже пропала.

— Нет! — рыдала я. — Не-е-е-т!

Темная вода забурлила, и мы с Шурочкой увидели Галку. Вернее, сначала показались трусы с утятами, затем пропали, и тут же появилась мокрая голова. Мы схватили Галку за волосы и вытащили на мелководье. Из ямы поднимались крупные пузыри. Я с ужасом смотрела на пузыри и истошно кричала. Наконец показалась мамина рука. Показалась, пропала, вновь появилась…

Я подбежала к воде.

— Стой! — крикнула Шурочка.

Она придерживала голову Галки и тряслась, как в лихорадке. Мама показалась на поверхности воды и, собрав последние силы, зацепилась за край ямы. Мамины волосы извивались, как огромные змеи. Мама отплевывалась и пыталась отдышаться. Наконец выбралась на берег и подбежала к Галке. Она положила Галку на живот и несколько раз хлопнула по спине. Затем перевернула, закинула ей голову и стала делать искусственное дыхание. Галка открыла глаза, и мама взяла ее за руку.

— Все хорошо, — прощупав пульс, выдохнула она. Мы с Шурочкой ревели в полный голос.

— Ничего-ничего. Успокойтесь. Самое страшное позади.

Мама положила Галку себе на колени и пригладила непослушные волосы. Мы сидели рядом и всхлипывали. Рыба выскочила из воды и, взглянув на нашу печальную компанию, ушла в глубину. На быстрине бурлила река, где-то куковала кукушка.

— Тишина в лугах, в лесах. Звезды ходят в небесах… —

напевала мама.

Галка тихо плакала. Трудно сказать, от чего. То ли от страха, то ли от ласковых прикосновений моей мамы.

— И дудит им во рожок Тихий месяц-пастушок.

«В яме затаилась смерть, — глядя на реку, думала я. — Она поджидала Галку. А раньше, превратившись в ежа, заманила Зайку в овшанник».

Мама замолчала. Взглянув на Галку, она спросила:

— Ты как?

— Нормально.

— Тогда пойдемте домой.

Мы встали и направились к дороге. Мама шла с Галкой и держала ее за руку.

— Спасибо Галкиным трусам, — неожиданно сказала она.

— Почему? — удивилась я.

— Если бы не утята на трусах, под водой не нашла бы.

— Теперь буду беречь эти трусы, — серьезно сказала Галка.

Мама прыснула, за ней рассмеялись Шурочка и Галка.

Я оглянулась. Мой взгляд пробежался по берегу, уткнулся в родник, и, протянув руки к реке, я крикнула:

— До свидания, Медведица! Я загадала, чтобы все было хорошо!

Эпилог

Пролежав в больнице два месяца, я повзрослела. Спасибо доктору.

— Жизнь человека зависит от выбора, — прощаясь со мной, сказал он. — Человек может стать героем, может стать подлецом. И у каждого выбора есть цена.

Увидев, что мне непонятно, доктор спросил:

— Ты не задумывалась над тем, что мы живем в мире ограниченных ресурсов?

Я покачала головой.

— Нам всего не хватает — денег, товаров, услуг, времени. Возьмем самый простой случай. Допустим, у тебя есть два часа свободного времени. Ты можешь посмотреть кино, можешь почитать, поболтать с подругой. Твой выбор пал на последнее. Следовательно, цена болтовни — это…

Я поняла, о чем речь.

— Цена болтовни, — как на уроке ответила я, — это непрочтенная книга или неувиденный фильм.

— Правильно. Вот так и мысли в дальнейшем.

— Зачем?

— Ты же хотела повзрослеть?

— Хотела.

— Значит, учись отвечать за поступки. И оценивать их.

Помолчав, доктор добавил:

— И еще один небольшой совет. Жизнь и сказка очень похожи. Ты вышла из дома и пошла. У тебя есть цель, есть путь. А на пути кого только не встретишь — в том числе антагонистов и ангелов-хранителей. Первые будут испытывать, вторые помогать. Запомни: и то и другое — на пользу.

— Ну вы даете! — воскликнула я. — Ведь антагонисты — злодеи!

— Они — учителя.

— Но почему?

— Если герой слаб, он не дойдет до цели. И винить ему некого, сам виноват. Но герой будет в плюсе, ибо он получил опыт. А если дошел, значит, добился успеха. Так что всем, кто мешал, нужно сказать спасибо.

— Выходит, я зря старалась?

— Почему зря?

— Копалась в прошлом, искала камни, выбрасывала за забор.

— Камни — это все, что тебя разрушает. Обиды, гнев, неуверенность… А учителя — действующие лица в твоем конкретном сюжете. Чувствуешь разницу? Камни — «что», учителя — «кто». Однако не морочь себе голову. Позже поймешь.

— Странное дело, — сказала я. — Выходит, и Борька Мартынов, и Воробей, и Ширгаш, и коварная бета-троица — тоже мои учителя?

— Все верно.

Подхватив костыли, я подошла прощаться. Доктор снял роговые очки, и тут я увидела капли. Чистые и бесконечно светлые. В них отражалась я. Отбросив костыли, я подняла руки. Однако это уже были не руки — белоснежные крылья. В окно хлынул свет, и я увидела лес. Сказочное ощущение. Будто попала внутрь голограммы.

Я глубоко вздохнула и… полетела. Подо мной проносились леса, дороги, деревни. Мир вздрогнул и за сверкал. Я открыла глаза и увидела доктора. Он улыбался.

— Летала? — спросил доктор.

Я кивнула.

— Это летала душа. Она вылетела из твоего сердца.

— Почему из сердца?

— Там ее дом, — сказал доктор. — Так что береги и сердце, и тело. Если они исчезнут, исчезнет дом.

— И что тогда будет?

— Душа перестанет расти.

— Разве душа растет?

— Каждое мгновение.

Доктор говорил то же самое, что говорила бабушка. Только мудреными словами.

— Приложи руку к груди, — сказал доктор.

Я прислушалась. Казалось, в груди спряталась птичка. Она билась о ребра и просила ее беречь. И я обещала.

* * *

Первого сентября мы с Люськой пошли в ту школу, где папа работал директором.

— Новый путь предполагает новые декорации, — сказал он.

И мы с Люськой вошли в эти декорации. И начали новую жизнь. И у каждой появилось кольцо. Это был подарок Варвары Петровны. Она попросила выбить на кольцах слова: «Все пройдет. И это тоже пройдет».

И в ювелирной мастерской эти слова выбили. На внутренней стороне и на внешней. Чтобы мы с Люськой не забыли.

Content

Камни для царевны

Пролог

Глава 1 Инстаграм

Глава 2 «А» в кубе

Глава 3 Закадычная подруга

Глава 4 Ветерок

Глава 5 Вставная челюсть и зеленые глаза

Глава 6 Дух колдуна Ванэги

Глава 7 Чур меня, чур!

Глава 8 Остапа понесло

Глава 9 Первое апреля

Глава 10 Бета-троица

Глава 11 Письма

Глава 12 Дура набитая

Глава 13 Клад

Глава 14 Посиделки

Глава 15 Ильин день

Глава 16 На чердаке

Глава 17 Дед Пахом

Глава 18 Красавица Лялька

Глава 19 Бабочка

Глава 20 Воробей

Глава 21 Чудо чудесное

Глава 22 Тетя Маруся-маленькая

Глава 23 Жареная картошка

Глава 24 Тетя Маруся-толстая

Глава 25 Царевна лебедь

Глава 26 Утренник

Глава 27 Дорога в деревню

Глава 28 Дохлая мышь

Глава 29 Деревенские подружки

Глава 30 Жар-птица

Глава 31 Бабка Аксинья

Глава 32 Веселые ребята

Глава 33 Бабушка Анна

Глава 34 Деревенская троица

Глава 35 Волшебный сон

Глава 36 Переговоры

Глава 37 В лесу

Глава 38 Ледяная гора

Глава 39 Казанская

Глава 40 Раненая Зайка

Глава 41 Сенокос

Глава 42 Полевые цветы

Глава 43 Река Медведица

Эпилог