Филипп Коллен

Бармен отеля «Ритц»

Содержит информацию о наркотических или психотропных веществах, употребление которых опасно для здоровья. Их незаконный оборот влечет уголовную ответственность.

© Éditions Albin Michel, 2024

International Rights Management: Susanna Lea Associates

Published by arrangement with SAS Lester Agency

© Беляк А. Ю., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

* * *

Посвящается Бланш Озелло, единственной королеве «Ритца»

Когда мне снится загробная жизнь в раю, действие всегда происходит в Париже, в отеле «Ритц».

Эрнест Хемингуэй

Париж был оккупирован немецкими войсками с 14 июня 1940 г. по 2 августа 1944 г.: 1533 ночи. На эти 1533 ночи отель «Ритц» превратился в причудливый, сложный и ни на что не похожий мир, расположенный в самом сердце страны, разделенной войной. Есть тысяча и один способ рассказать эту историю. «Бармен отеля “Ритц”» – роман, основанный на реальных событиях и персонажах. Он дает возможность заглянуть в темные годы истории Франции. Высвечивая отдельные стороны этой истории, автор использовал средства художественной литературы – обычное орудие романиста. Персонаж Лучано является вымышленным, как и персонаж Ферзена, но их прототипы – реальные люди, окружавшие в те годы Франка Мейера. Отрывки из дневника главного героя также сочинены автором, но это дань уважения и восхищения его поразительной судьбой.

Пролог. Ночной дозор. 13 июня 1940 г.

Завтра немецкие войска войдут в Париж. Франция исчезла, растаяла, как кубик сахара в бокале абсента.

Прошел всего месяц с начала Битвы за Францию. Танки Гудериана смяли Арденны. Бои идут в Руане. Бои идут в Санлисе. Форсирована Марна. Со вчерашнего дня небо грозно затянуто черным дымом, столица уже капитулировала. Ее только что объявили «открытым городом». Парижане покинули город. На поезде, на машине, на телеге или пешком, они увозят все, что можно унести в руках, и бросают остальное. Осталось не более пятисот тысяч душ, люди прячутся по домам – по городу ходят лишь слухи.

Правительство Французской республики позавчера бежало из Парижа, найдя прибежище в Туре. Больше нет ни администрации, ни такси, ни полиции, ни почты, ни государственных служб. Паника распространяется со скоростью лесного пожара. Во дворах министерств жгут архивы. Уже два дня хозяйничают банды мародеров. Улицы пусты, магазины опустили железные шторы. В Париже царит тишина, одиночество и смерть.

Однако грандиозный отель «Ритц» на Вандомской площади по-прежнему открыт.

Кто поверит, что еще две недели назад здесь был Уинстон Черчилль? Завсегдатаи заведения испарились. Габриэль Шанель укрылась в Биаритце. Герцог Виндзорский и его супруга Уоллис обосновались в Испании. Американка Барбара Хаттон, наследница империи Вулвортов, сидит в своем люксе на втором этаже и никак не может принять решение: она то собирает, то снова распаковывает чемоданы.

В «Галерее чудес» – узком коридоре, соединяющем два крыла отеля, – витрины престижных брендов уже кажутся памятником исчезнувшего мира. Бар «Камбон» закрыл свои двери позавчера. И только Малый бар продолжает работать. Он открылся в шесть вечера, как всегда. Сверкающая стойка, резное красное дерево, кожаные абажуры, бледно-зеленый бархат кресел в стиле Людовика XV: убранство осталось неизменным с момента открытия. На полках, наподобие книг в библиотеке, выстроились бутылки с напитками. Это цитадель Франка Мейера, бармена отеля «Ритц». Австриец по происхождению, прославившийся своим искусством приготовления коктейлей, кумир элегантнейших пьяниц Европы и Америки, этот человек – легенда в узком мире роскошной жизни. Его тонкие усики, точные жесты и лукавые глаза знамениты не меньше, чем его напитки. В канун немецкого вторжения он на своем посту, в белом пиджаке и черном галстуке. Пятидесятилетний здоровяк, ни толстый ни худой, он двадцать лет в деле, он тут хозяин. Мейер создал этот бар в 1921 г. и не покинет капитанский мостик, невзирая на немцев и разгром Франции. Он хочет казаться невозмутимым, но сегодня вечером у бармена отеля «Ритц» просто опускаются руки. Он растерян. Любезная улыбка едва скрывает усталость и тревогу. До сих пор он привычно и ревностно скрывал свое происхождение, и до последней поры оно никого особенно не волновало.

Заходя сюда, люди видят лишь ловкого бармена, повелителя бутылок. Словно я всегда тут стоял, словно я родился за барной стойкой.

Франк Мейер, добровольный изгнанник, отринувший свое прошлое, скрывает один секрет: он еврей.

В этот вечер его единственный клиент, Отто Габсбург, низверженный наследник Австро-Венгерской империи, топит свои тревоги в джине. Нацисты назначили награду за его поимку, он должен бежать. Срочно. Этой ночью. Сидя у дальнего конца барной стойки, он в последний раз прокручивает в уме прошедшие недели, затем опрокидывает стакан «Бифитера». Королевский принц Богемии встает и слабыми руками обнимает бармена, который годится ему в отцы. Франк замирает. Дружеское объятие похоже на эпилог. Отто Габсбург навсегда прощается с Европой: через несколько дней он окажется в Вашингтоне. Бармен отеля «Ритц» провожает взглядом своего последнего клиента из прошлого мира.

Часть 1. Позиционная война. Июнь – июль 1940 г.

1

14 июня 1940 г.

Вот я и застрял в логове фрицев.

Половина седьмого, а немцев нет как нет.

Сегодня утром они маршировали на авеню Фош.

Теперь они здесь, в этих стенах, на территории «Ритца». Все парижские палас-отели реквизированы немецкой армией для размещения административных структур; «Ритц» же примет на постой около сотни старших офицеров – сливки вермахта – и станет резиденцией военного губернатора Франции. Звучит почти престижно, вот только слишком напоминает о жестоком унижении, только что пережитом французской армией.

Вандомской площади присвоен особый статус. Вплоть до специального уведомления отель «Ритц» имеет право принимать обычных клиентов. Бар, разумеется, тоже остается открытым. Управляться с работой, наряду с Франком Мейером, будет только его давний соратник Жорж Шойер и молодой ученик-итальянец, Лучано.

Бармен всю ночь не сомкнул глаз. Смущала странная тишина, охватившая его дом на улице Анри-Рошфор: большинство соседей бежали из Парижа.

Трусы.

Ворочаясь в бессоннице, он думал о сыне, Жан-Жаке. Франк так и не сумел по-настоящему полюбить своего единственного ребенка, родившегося в 1921 г. от неудачного брака с Марией. Их разделяет пропасть. Сын не подавал вестей уже целую вечность, с тех пор как пять лет назад устроился на работу в казино «Ницца».

Где он? А вдруг мобилизован?

Может, и мне надо бежать? Поехать к нему в Ниццу?

Но бросить мой бар на растерзание фрицам – ни за что!..

Сегодня вечером, стоя навытяжку в белой барменской куртке, Франк Мейер готовится к прибытию новых клиентов. Он видит на стенке шейкера Christofle отражение своего лица: тени под глазами глубже, чем всегда, взгляд застыл от беспокойства. А с желудком совсем беда: Франк дыхнул в ладонь и почувствовал запах изо рта. Приход немцев всколыхнул воспоминания об окопах последней войны, от них все свербит в животе.

Бармен в сотый раз поглядывает на часы. Без двадцати семь.

Все готово: цитрусовые, листочки мяты, красные фрукты и коричневый сахар для коктейля «Роял». Шампанское «Перье-Жуэ» стоит на льду и заготовлено в большом количестве. Победителям будет чем отметить свой триумф.

Но пока что в баре пусто. По-прежнему пусто.

Стоя на привычном месте за массивной стойкой из темного дерева, Франк не видит клиентов до их появления в баре: коридор, ведущий в заведение, не просматривается. В теперешние дни это тем более досадно. Невозможно подготовиться. Поэтому он выставил в дверном проеме дозорного – своего ученика.

Где эти чертовы фрицы?

Тягостное затишье перед атакой. Жорж перекладывает малину, чтобы чем-то занять руки.

– Перестань, помнешь.

– Это нервы, Франк.

У всех нервы, старик!

– Пройдись-ка по стойке замшей, там отпечатки пальцев.

Забавная война, конечно.

А вот и посетители. Неужели немцы?..

Нет, всего лишь клиент-француз, при виде которого Франку хочется презрительно скривить губы, но он мигом берет лицо под контроль. Несносный месье Бедо.

На мгновение Франк представляет, как он вежливо, но твердо просит гостя убраться. Но Бедо – один из новых хозяев, придется привыкать. Франк наблюдает, как к нему подходит первый клиент мира нынешнего.

Удивительная личность этот Шарль Бедо. Высоколобый, с тонкими чертами лица, ровесник Франка, пятидесятилетний здоровяк. И тоже еще совсем юным отправился в Америку, не имея ни гроша за душой. Их жизненные пути часто пересекались. В Нью-Йорке Мейер научился обслуживать посетителей, а Бедо – пить. Оба быстро достигли профессионального мастерства: Франк – за баром, Бедо – в бизнесе. За без малого десять лет Бедо женил на себе двух американских наследниц и стал адептом теории «научной организации труда». Он написал о ней книгу, о которой говорит не менее охотно, чем о своих заводах, разбросанных по всему свету, о недавно полученном американском гражданстве, о придуманной им единице измерения человеческого усилия, «один бедо»[1]. Но с еще бóльшим рвением он трубит о своем восхищении нацистской Германией.

Франк сразу отмечает ликующую улыбку на лице гостя. Невозмутимо задает вопрос:

– Как обычно, месье, бокал «Поль Роже»[2]?

– Не сегодня, Франк. Вместо этого приготовьте-ка мне свой «Роял Хайбол», двойную порцию. Надо отпраздновать возрождение Франции! Наконец-то она избавилась от декадентов и неженок! Я всегда говорил: природой правит хаос, а человека спасет порядок, и только порядок. Не так ли, Франк?

Если коктейль – это чувство меры и знание строгих правил, то управление баром – наоборот, искусство управлять хаосом; не стеснять жизненные порывы, давать им выплеснуться, играть на грани, иногда даже переходить черту – именно это и составляет славу Франка Мейера, и, несомненно, даже больше, чем его знаменитые напитки. Но и сам он – персонаж неоднозначный. Дисциплинированный ум – и неодолимое влечение к бунтарству. Впрочем, Шарлю Бедо такого не понять. У него все разложено по полочкам, все существует в разумных пределах, во всем царит умеренность, кроме стремления к обогащению! Искусство, люди, политика – не более чем фишки в игре: ставки, инвестиции, прибавочная стоимость. По сути, Франк и Бедо сходятся только в одном: сейчас Франции нужен Филипп Петен. Промышленный магнат – потому что думает, что это пойдет на пользу его бизнесу; бармен – потому что во время Великой войны служил под началом маршала в чине младшего офицера.

Франк никогда не откроет сердце предателю Шарлю Бедо, но на передовой, выполняя приказы этого высокого седоусого офицера, старший сержант Мейер стал патриотом Франции.

Бизнесмен подносит стакан к губам – и отставляет его обратно на стойку. Кажется, он хочет пуститься в новую тираду, но тут тишину бара взрывают громкие возгласы и смех, и он не успевает сказать.

Пришли…

Вот он, долгожданный миг. Франк поправляет воротничок, кладет руку на плечо Жоржа. Тому предстоит их встретить. Смех в коридоре звучит все ближе. Гогот солдатни. На мгновение Франк снова в Вердене. Он приосанивается, распрямляет плечи, но на спине выступает пот. Рубашка под пиджаком уже промокла, и озноб пробирает до костей.

Противник наступает – приближается первая шеренга.

– Добрый вечер, господа. Добро пожаловать в бар отеля «Ритц».

Дневник Франка Мейера

Я – пролетарий, и к тому же пролетарий-еврей. С самого детства меня всегда тянуло дать деру, сбежать.

Моя жизнь – это побег.

Я родился в австрийском Тироле 3 апреля 1884 г. в семье рабочих-переселенцев из Польши. Мой отец считал основой всех добродетелей – дисциплину. Наука, которой он меня учил, была всего лишь долгим курсом подчинения.

Слушаюсь, начальник! Психологическая тюрьма. Да, начальник! Ты как будто понемногу умираешь каждый день. Я быстро понял, что в его образе жизни есть что-то тупое: он никогда ни в чем не сомневался. Я всегда опасался людей, которые твердо верят.

Отец родился в Лодзи в самый разгар погромов. На его глазах толпы белокурых бестий гоняли, били, а иногда и вешали его соплеменников. В конце концов он перечеркнул свою прошлую жизнь и эмигрировал в гористый Тироль. К великому отчаянию матери, дочери раввина из Будапешта, отец дал мне австрийское имя. И не позволил сделать мне обрезание. О том, чтобы внести меня в синагогальные книги, не могло быть и речи: отец заявил, что никто из его потомства не будет евреем. Семья поселилась в Вене, в квартале Фаворитен, где без различий народов и рас смешивалась вся Миттельевропа. Помню, как старик отчитывал мать, когда она пыталась праздновать Песах или нечаянно произносила пару слов на идише.

До переезда в Вену мы жили в Куфштайне, небольшом городке в австрийском Тироле. Родители вертелись как могли. Отец работал на одного известного сапожника и имел немало клиентов. Зарабатывал немного, но мечтал открыть собственную сапожную мастерскую и откладывал все, что получал на чай от богатых заказчиц. Мы ютились втроем на чердаке над магазином. Зато не надо было платить за жилье. Просто находка. С утра до вечера я видел, как отец, в своем вечном фартуке из воловьей кожи, орудует разными шилами, шпателями и молотком. Энергичный, дотошный, ловко владеющий инструментом, отец восхищал меня. В детстве, в Куфштайне, он был моим кумиром. Возможно, и я за барной стойкой всю жизнь подражаю его отточенным жестам.

А вот мамочку я просто обожал: ее доброту, улыбку, нежную кожу и аромат фиалок. Я рос, держась за ее юбку, защищенный от всего мира. Думаю, те годы оставили у меня самые светлые и радостные воспоминания. Но вскоре положение семьи резко ухудшилось. Крестьяне уезжали из провинции в крупные промышленные центры. За несколько месяцев центр города и окрестности Куфштайна обезлюдели, обувной бизнес Грубера пришел в упадок. В январе 1888 г. отец остался без работы. Надо было срочно что-то искать. Тогда он решил попытать счастья в Вене и открыть, наконец, собственную обувную лавку в столице Дунайской империи! Заказчики рассказывали, что венские фабриканты охотно берут на работу женщин, потому что им меньше платят. Промышленная революция механизировала ткацкие станки, теперь надо только переключать рычаги, а с этим справится любая работница. Мать быстро найдет заработок, он тоже. Они поднакопят, снимут небольшое помещение. Коммерция – тропа, выводящая бедняков к славе.

Таким образом мои родители влились в огромные толпы тирольских крестьян, поехавших за гроши работать в город. Они отринули старый мир в надежде на лучшую жизнь. Опять исход. Для мамы быстро нашлась работа на заводе с новомодными станками. Зарплата была мизерной, скудные сбережения родителей таяли, как снег на солнце. Отцу ничего не оставалось, как наняться на фабрику, где шили сапоги для офицеров австро-венгерской армии: он встал на конвейер.

Бедность все не отступала от нас, старик шел ко дну. Вымотанный, озлобленный, раздражительный, он все больше уходил в себя. Замыкался. Ругал мать за то, что ей мало платили, стал пить, лез в драку. Как ни горько, но от мечты о собственном деле пришлось отказаться, и отец с вечера до утра сидел в тупом озлоблении, не в силах смириться с проигрышем: свойственные ему покорность и узость взглядов работали против него. Я рос как мог, как получалось. С каких-то пор мне стало казаться, что его раздражает моя молодость. Он словно завидовал моему непочатому будущему.

Живя в Вене, двенадцатилетним подростком я работал по десять часов в день в цехе на расчёсывании шерсти. Утром, идя на фабрику, я видел других детей и не мог отвести от них глаз. Они были сытые, хорошо одетые, самоуверенные, даже нахальные, у каждого – белая рубашка с крахмальным воротничком и ломоть булки с изюмом в руке! Я хотел жить, как они. Вырваться из мира бедняков. Изведать тепло и уют буржуазного дома. Это желание было неудержимо. И тогда я стал обманывать родителей. Два года подряд я недодавал им часть получки и в результате накопил приличную сумму. Я грезил новым Эльдорадо: Америкой. О ней в то время говорили все. Там можно испытать удачу. Поймать фортуну. Старик кричал и ругал меня последними словами, мать рыдала, но я все равно уехал – осенним утром, на рассвете. Сначала запрыгнул в старый товарный поезд, три дня добирался в вагоне для скота от Вены до Мюнхена, затем из Мюнхена в Брюссель и, наконец, прибыл в Антверпен. Во Фландрии пришлось долго сидеть на карантине из-за ужасной лихорадки. Я рисковал вообще никуда не уехать. Выздоровев, я сумел купить билет третьего класса на трансатлантический лайнер «Ред Стар Лайн». То был настоящий мастодонт, великолепный пароход, в котором мои глаза уже ясно различали роскошь будущей жизни. Я четко знал, чего я хочу, я шел навстречу судьбе.

2

14 июня 1940 г.

– Noch einmal, bitte!

– Jawohl, mein Hauptmann.

Немцев человек двадцать, у всех лакированные сапоги, короткие стрижки. Надраенные золотые пуговицы и мундиры с иголочки. Франк все там же, за барной стойкой. Начинается позиционная война. Шарль Бедо хотел было вступить с немцами в беседу, но те едва взглянули на него и бизнесмену пришлось отступить. Немецкие офицеры еще не знают, кто такой Бедо, плевать им на какого-то француза. В ореоле недавно одержанной победы они чувствуют себя здесь как дома.

Они без умолку галдят, столпившись у стойки, но заказывают исключительно пиво. Можно подумать, тут мюнхенская пивная.

Внезапно толпа перед стойкой дрогнула, офицеры расступаются, пропуская человека с гордым и независимым видом и решительной поступью.

– Добрый вечер, месье Мейер, – произносит вошедший. Акцент у офицера так же безупречен, как и нашивки на его мундире. – Как я рад видеть вас снова.

Откуда же он меня знает, этот расфуфыренный фриц?

– Добрый вечер, господин полковник…

Офицер добродушно улыбается.

– Вы не припоминаете меня, не так ли?

– Видите ли…

Что ж это за птица, черт возьми?..

– Ганс Шпайдель. Несколько лет назад – военный атташе посольства Германии в Париже. Я периодически заходил сюда под вечер…

– Герр Шпайдель! Прошу прощения, какой конфуз.

– Пустяки! Это все из-за мундира.

– Что мне вам предложить? Нет, постойте, я знаю! «Голден клипер».

Полковник Шпайдель расплывается в широкой улыбке.

– Бармен Франк Мейер знает любимый напиток каждого дипломата в Париже! Ваша репутация вполне заслужена. Мне нигде не доводилось пробовать клипер вкуснее, чем здесь.

– Жорж, принесешь мне ром Бакарди и персиковый крем-ликер?

Теперь он вспоминает все. Шпайдель – само очарование, любезный, интеллигентный человек. Волосы у лба поредели, теперь он носит очки, но это он, Шпайдель, собственной персоной.

– Тут ничего не изменилось, господин Мейер, – отмечает полковник, обводя взглядом помещение. – У вас по-прежнему чувствуешь себя, как дома.

Кто бы мог тогда представить, что пройдет четыре года и дипломат явится сюда в гороховом мундире?

К изумлению Франка, Шпайдель достает из звенящего медалями мундира книгу в желтой обложке – бармен узнает ее сразу. Это «Искусство смешивать напитки». Его книга. Вид небольшой брошюры в мягкой обложке переносит его во время не столь далекое, но канувшее вмиг под ударами поражения. Ее золотистая обложка, сулящая веселье и праздник, и элегантные костюмы посетителей, их оживленные дискуссии вдруг кажутся ему каким-то немыслимым антиквариатом. Америка, Скотт, промелькнувшие бурные двадцатые…

– Я обнаружил этот экземпляр книги в Штутгарте. Один полоумный барон запросил у меня за нее целое состояние. Как ни умоляла меня супруга, я так и не рискнул повторить ваши рецепты… Я уже месяц вожу вашу книгу в своем походном рундуке. Не согласитесь ли надписать экземпляр?

Все взгляды устремлены на Франка и Шпайделя.

Первый вечер среди фрицев, и вот уже я раздаю автографы…

– Предлагаю всем выпить по «Ройял Хайболу», за здоровье фюрера.

Возле фортепиано напольные часы из белого оникса показывают восемь.

– Господин Мейер, – шепотом говорит ему Шпайдель, – как только стихнут аплодисменты, я ускользну, меня ждет к ужину генерал фон Бок.

– Ради бога, господин полковник.

– Вы передадите от меня поклон прекрасной госпоже Озелло?

Это проверка или Шпайдель действительно не в курсе ситуации?

После секундной заминки Франк коротко отвечает:

– Госпожа Озелло в Ницце, последовала туда за мужем в момент мобилизации.

Шпайдель встает, на лице – улыбка до самых эполет.

– Спасибо за все, Франк. Вы скоро увидите меня снова, мне хочется знать о парижской жизни все! А пока вверяю вам заботу о моих людях!

– Положитесь на меня, полковник.

Офицер разворачивается на каблуках.

Франк смотрит, как он молча рассекает толпу военных.

Кто ты, Ганс Шпайдель? Кто ты и чего хочешь?

Бармен, способный оценить человека после первой выпитой рюмки, теперь уже ни в чем не уверен.

Дневник Франка Мейера

Я покинул Европу 28 ноября 1898 г., дрожа от возбуждения и страха. Я сбежал из дома. Курс на Нью-Йорк, город свободных людей. Корабль оказался набит под завязку. Пассажиры пели и танцевали на палубе, охваченные единым ликованием и надеждой на новую жизнь.

Экипаж отдал швартовы, взвыла корабельная сирена, и меня вдруг охватила безмерная печаль – я вспомнил о мамочке. Погоня за успехом оплачена вечной печалью. Я разместился возле целой колонии украинских евреев. Мы спали на самой нижней палубе, сразу над товарным трюмом, – казалось, протянешь руку и можно коснуться воды.

Корабль рассекал волны, и вместе с качкой меня охватывало пьянящее чувство свободы. Выйти в люди, реализоваться еще казалось недостижимой мечтой, но я чувствовал, что вместе с этим новым веком начинается и моя взрослая жизнь, которая, возможно, принесет мне достаток, раскрепощение, веселье. Тогда еще никто не мог представить себе грядущие две войны и миллионы смертей. Но все же мне чудилось что-то страшное, грозное за яркими огнями рампы. Когда мы шли в открытом море, я время от времени поднимался наверх вместе с товарищами из Одессы, пытаясь добыть еды. Если везло, богатые пассажиры с верхних палуб бросали нам еду, которую мы с жадностью утаскивали в трюмы. Богатая публика смотрела на нас брезгливо, для них мы были голодными зверьками.

Высадившись в Нью-Йорке, я оставил прошлое позади.

Перебиваясь от одного случайного заработка к другому, я изведал трущобы и забегаловки Нижнего Ист-Сайда, прежде чем войти в двери бродвейского бара «Хоффман Хаус» на 25-й улице. В то время это было одно из самых известных заведений города, которым управлял мастер салуна и коктейлей Чарли С. Мэхони. Этот высокий, худой человек изменил ход моей судьбы. В рождественские каникулы 1902 г. он нанял меня учеником официанта. Я получил толчок и пошел вверх по служебной лестнице в мир высшей буржуазии, так долго казавшийся мне запретным.

Над Нью-Йорком реял ветер свободы, в «Хоффман-Хаусе» устраивались роскошные вечеринки, где художники и артисты соседствовали с промышленниками, брокерами и бывшими золотодобытчиками. Честно говоря, я все же не бросился сломя голову в этот огромный новый мир: я запоминал его неписанные правила и обычаи, никогда не перебарщивал и не напивался в стельку каждый вечер, как большинство моих коллег, старавшихся урвать свое от праздника жизни.

Мэхони быстро заметил меня и взял под крыло. Старый бармен раскрыл мне все секреты ремесла: внимание к деталям, искусство обслуживания, умение найти доброе слово для каждого и быть открытым для всех. Организация поставок, вкус крепкого спиртного – и гвоздь всего: искусство их смешивать. Я несколько месяцев наблюдал за тем, как ингредиенты преображаются в контакте друг с другом, образуя уникальные коктейли. Затем начал тщательно изучать их воздействие на клиентов: какой алкоголь возбуждает, какой успокаивает, какой нейтрализует. Я очень быстро понял, что у каждого человека своя характерная манера пить, своя идентичность, что опьянение не у всех протекает одинаково и что одна правильная рюмка, поднесенная в нужный момент, вполне способна успокоить разгорячившегося клиента.

Некоторые из моих творений настолько понравились Чарли Махони, что попали в карту «Хоффман-Хауса». «Коктейль Помпадур» – моя мама произносила это имя с обожанием – ром, «Пино де Шарант» и лимонный сок, всего три ингредиента – и потрясающий вкус. Постепенно я тоже стал кукловодом безумных вечеринок. До сих пор помню грандиозную новогоднюю вечеринку 1904 г., одну из лучших, когда-либо устраивавшихся в Нью-Йорке. Всю ночь каскадами текло шампанское «Перье-Жуэ», и за несколько минут до полуночи Мэхони устроил на крыше отеля сказочный фейерверк, изумивший даже хмельных наследников и их спутниц в роскошных мехах. То был водоворот богачей и знаменитостей. Голова шла кругом, и я, в своей белоснежной куртке, весь вечер остро ощущал, что живу по-настоящему, иду навстречу славе. Под утро я даже поцеловал Софию, молодую и симпатичную иммигрантку из Италии. Она тоже была изгнанница, одинокая душа. С волосами светлыми, как тосканская пшеница. Со сногсшибательной улыбкой, редкая красавица, я запомнил ее на всю жизнь.

Но в 1907 г. владельцы решили снести отель и возвести на том же месте новый «Хоффман» – еще красивее, роскошнее, современнее прежнего. На время строительства бар Мэхони пришлось закрыть, меня уволили. Надо было начинать все с начала.

– Пора тебе вернуться в Европу, малыш, – посоветовал мне как-то вечером великий Билл Коди[3]. – Ты там всех уложишь на лопатки!

Буффало Билл только вернулся из Франции после триумфального турне своего «Шоу Дикого Запада». Старый ковбой рассказывал о том, как прекрасен Париж и как жадно поглощают европейцы все, что приходит к ним из-за Атлантики.

Решение пришло само: я взял от Нью-Йорка лучшее, стал опытным барменом, пришла пора собрать чемоданы и пересечь океан в обратном направлении. Это было не отступление, не возвращение назад, нет. Я прошел высшую точку и хотел упредить падение, скатывание вниз – тем же я буду заниматься и в дальнейшем, вплоть до самой смерти. Билл Коди оказался прав. В Париже все вышло на другой уровень. Европа только открывала для себя коктейли, к которым вскоре пристрастилась. Список ингредиентов казался бесконечным, погоня за изыском стала игрой. Секреты искусства пития я уже знал; а что до секретов приличного европейского общества, то их не так уж сложно было усвоить человеку, рожденному в Австро-Венгерской империи, пусть даже где-то на нижних ступеньках социальной лестницы. По совету ученика Чарли Мэхони Генри Тепе, эмигрировавшего во Францию, я открыл свой первый бар в июне 1907 г. Это был «Брансуик», совсем недалеко от Оперы, на улице Капуцинок, в самом сердце парижского делового квартала, вблизи от многочисленных представителей Нового Света, которые там селились. Американское население Парижа в ту пору составляло около пяти тысяч душ.

Несколько месяцев спустя репутация моего бара достигла заоблачных высот! Каждый вечер молодой помощник управляющего «Клариджа», которого звали Клод Озелло, посылал ко мне своих американских постояльцев – в его отеле селились те, кому «Ритц» был пока что не по карману. Дела шли в гору, но тут разразилась первая война с немцами. В августе 1914 г., заразившись патриотизмом Клода Озелло и свято веря, что нет славы выше, чем отличиться на поле битвы, я записался в Иностранный легион. Маленький австрийский пехотинец отправился служить своей приемной родине – Франции. «Великая война станет безумным приключением, уроком мужества, хмелящим праздником победы», – думал я. Но вместо этого пришлось нюхнуть смерти, ползать по окопам под градом снарядов, прячась от фрицев с их шишковатыми касками. Страх, сводивший кишки судорогой, понос, искалеченные, изуродованные товарищи, прорывная атака под Вими вместе с генералом Петеном, битва при Вердене и бесконечная ротация войск, в стремлении удержать позиции, долгое выживание по горло в грязи и звук трубы, зовущий тех, кто уже не вернется, и колокольный звон в конце войны в память о погибших… И наконец, беспорядочное, растерянное возвращение к жизни.

Что же мне делать теперь, после долгожданного перемирия?

Опять страх, что все рухнуло. Что придется все начинать сначала. Жизнь словно замерла на мертвой точке. Потом, в декабре 1919 г., я встретил Марию – на вечере, организованном Национальным союзом участников боевых действий. Мария Хаттинг, бельгийка, женщина властная, решительная, не красавица, но и не уродина, идеальная женщина-тыл. Она забеременела, мы поженились, и в 1921 г. у нас родился Жан-Жак. Надо было срочно найти работу, и в том же году провидение постучалось ко мне в дверь. В марте я получил французское гражданство, и сразу после, в апреле, меня взяли на работу в «Ритц». Моей задачей было открыть коктейль-бар для состоятельной клиентуры со всего света. Благодарная Родина вознаградила славного солдата.

Ветеран войны оказался на парижском флагмане роскоши. Я продолжал свой путь наверх. Передо мной раскрывались двери отеля «Ритц». Впервые я переступил его порог 6 апреля 1921 г., в тридцать семь лет. Я стал барменом в святая святых.

3

1 июня 1940 г.

– Ну что, снова сражаемся с фрицами? – бросает Жорж. – Только теперь с меньшим риском для шкуры.

Время за полночь, Франка мучает дикая мигрень.

Какой странный вечер!

После отбытия полковника Шпайделя немецкие офицеры продолжали пить: в основном водку, залпом и без меры.

И естественно, без оплаты. Вот она, цена национального краха.

За последние несколько часов Франк словно прожил несколько жизней.

– Иди спать, – говорит ему Жорж, берясь за швабру.

В его глазах – смирение.

– Придется привыкать к совместной жизни.

Франк закуривает сигарету, другую протягивает старому товарищу.

Они оба предпочитают «Честерфилд». Франк провожает взглядом кольцо дыма, поднимающееся к потолку с его резным деревянным карнизом, пожелтевшим от табака.

Какое-то время они молчат, за дымом сигарет роятся темные мысли. Жорж тушит окурок в латунной пепельнице и взмахом руки отгоняет завесу «Честерфилда».

– Знаешь что? – говорит он. – Я смотрел, как эти гады запросто входят в бар, и вспоминал товарищей. Тех, кто остался лежать на Сомме, в Пероне, с вывороченными наружу кишками. И ради чего они все погибли? Чтоб сегодня фрицы явились в Париж? Прямо хоть плачь, ей-богу, Франк.

Двадцать лет подряд Франк и Жорж, как и миллионы других ветеранов, носят в душе страшную память об окопной жизни. Их раны так и не зарубцевались. Сегодня вечером фрицы словно плеснули на них уксуса. Все саднит.

Франк спускается в подвал, берет из шкафчика свою кожаную сумку.

Проходя мимо, кивает швейцару и выходит на пустынную улицу Камбон. В восемь часов вечера начинается установленный немцами комендантский час, но ему уже выдали специальный аусвайс. Франк шагает по городу, призраки следуют за ним по пятам.

Когда он входит в свой дом на улице Анри-Рошфор, уже почти два часа ночи. Он вытягивается на кровати и пытается воскресить в уме самые счастливые воспоминания прошлой жизни. Нью-Йорк, Арлетти[4], Хемингуэй: все, что напоминает о радости. Наполовину – ностальгия, на треть – хандра, плюс капля одиночества и пара капель надежды – вот коктейль этой ночи.

Дневник Франка Мейера

Идею подсказал мне Фицджеральд. Дело было в сочельник 1934 г.

– Напишите книгу, Франк. Это будет хит!

– Книгу? Я?! Да о чем же?

– О себе, старик! Давайте, раскройте миру свои секреты!

Фицджеральд стоял, облокотившись на барную стойку, с бокалом сухого мартини в руке и снова и снова возвращался к своей мысли. Написать книгу – это все равно что пропахать борозду, обессмертить свое имя!

Скотт твердил, что с моей репутацией бармена вполне можно опубликовать сборник рецептов и профессиональных приемов. Издатели будут драться за право его выпустить в свет.

– Станьте хроникером! Опишите свой путь в буржуазное общество, – продолжал он, – вам давно пора распрощаться с классом, из которого вы вышли, и совершить социальный прорыв! Франк, расправьте крылья!

В моей голове явственно звучали его слова, когда два года спустя отель «Ритц» устроил специальный вечер по случаю публикации моей книги. «Искусство смешивания напитков», пособие для светского человека, на английском языке. Тысяча экземпляров, и ни одним больше. Создавая дефицит, подпитывать желание, подогревать интерес. За пятнадцать лет я сделался важной фигурой элитного мира роскоши. Мой бар стал блистательной оправой для представителей высшей буржуазии. В парижском обществе меня побаивались. Я был весьма разборчив, любезен не со всеми, строг в оценках, привечал только самые сливки общества. Осенью 1936 г. ни один бар мира не мог похвастаться такой отборной клиентурой. Мой бар стал вотчиной королей ночи, парижских денди, нью-йоркских писателей, богатых и легкомысленных наследников, рафинированных дипломатов. И в тот вечер ради меня здесь собрались герцог Виндзорский, Жозефина Бейкер, Жорж Мандель, Габриэль Шанель, Ноэл Кауард, Саша Гитри, Жан Кокто, Уинстон Черчилль, Серж Лифарь, Коул Портер, Арлетти, Хемингуэй и даже Кермит Рузвельт, сын американского президента. Каждому из них был вручен пронумерованный экземпляр книги с моим автографом. Вечер презентации стал пиком элегантности и утонченности. Бракосочетанием аристократии и богемы. Настоящей коронацией. Еще днем производитель роскошной утвари Дом Кристофль доставил мне полный набор шейкеров, ситечек, веничков для взбивания и длинных серебряных ложек: фирма, создающая красивейшие предметы для сильных мира сего, с готовностью обслуживала маленького бармена из Тироля.

А я стоял за барной стойкой и придумывал рецепты. Я изобретал, летал, парил. Верный оруженосец Жорж, элегантный как никогда, обслуживал клиентов по высшему классу. Он был ироничен и мягок. По сути, это был и его вечер, это был вечер всех барменов. Явился фотограф Роджер Шолл со своим Rolleiflex, Хемингуэй сочинил в мою честь сонет александринским стихом, Арлетти обращалась ко мне не иначе как «Франк, дорогуша»… На ней был приталенный желто-белый костюм… Я помню все, как будто дело было вчера, ее длинные жемчужно-серые перчатки, ее черная шляпка, дерзко сдвинутая на лоб, держащаяся непонятно как, ажурное ожерелье из розового золота… Кинодива нарядилась ради меня и моей книги! В то время я уже ездил на «Бентли», время от времени обедал в «Тур д’Аржан», одевался с восточной роскошью – и вот теперь весь Париж разрядился в пух и прах ради Франка Мейера!

А потом, в половине девятого вечера, пришла она, Бланш Озелло, одетая, как цыганская баронесса. Ее томный вид и горящие глаза сразу покорили собравшихся, начиная с Хемингуэя и Фицджеральда. Она была американка, супруга моего начальника, – в узком переливчатом сиренево-черном бархатном платье, лакированных туфлях на высоких каблучках, сетчатых чулках, с подвеской в виде аквамариновой стрекозы на шее.

Я еле пробормотал: «Добрый вечер, сударыня».

Бланш Озелло ответила мне на прекрасном французском, но с отзвуком того изысканного нью-йоркского акцента, который я до сих пор ценю. Я был сражен наповал и на несколько мгновений выбит из седла. Прямо перед ее появлением Арлетти заказала коктейль «Манхэттен», и теперь дива теряла терпение:

– Дорогуша, похоже, мой коктейль везут на пароме?

Я улыбнулся в ответ. Я всегда питал огромную нежность к Арлетти. И мне кажется, она тоже мне симпатизировала. Возможно, классовое единство – мы оба вышли из низов.

Как в случае с Клодом Озелло. Мы всегда уважали друг друга: оба знали, как нелегко дался нам проделанный путь. В память об общем прошлом он, теперь – управляющий отеля «Ритц», подарил мне в тот вечер давнюю подставку под бокал с гербом «Брансуика», он сохранил ее в своих вещах – а я чуть не прослезился. Клод дружески похлопал меня по плечу. Ни одного лишнего слова. Мне нравится, как достойно держится этот человек. Вечер был феерическим. Алкоголь лился рекой и бесплатно – я платил за все. Нельзя сквалыжничать со славой. Несколько раз за приготовлением коктейлей я вспоминал о том австрийском пареньке, что добирался в Мюнхен, прячась между коровами в промерзшем вагоне. Вспоминал Чарли Мэхони, Софию, товарищей, павших в Вердене, военный ад, из которого я, непонятно почему, выбрался невредимым. И еще я отчетливо помню: жена в тот вечер не пришла. Это был не ее мир, хуже того, Мария его презирала. «Все эти космополиты, иностранцы, – говорила она, – только сосут кровь из нашей несчастной страны».

Я понимал, что она скоро уйдет от меня. Так было лучше. На следующий день Мария вступила в националистическую лигу «Аксьон Франсэз», а через полгода мы развелись. И все равно тот вечер был пиком моей славы. Скотт не ошибся, моя книга останется следом присутствия Франка Мейера в этом мире. Доказательством его существования.

4

23 июня 1940 г.

Немцы расположились в «Ритце» как у себя дома. «Недаром, видно, “фриц” и “Ритц” созвучны!» – повторяет Жорж по сто раз на день.

Не проходит и недели, как Париж переводят на немецкое время.

Вчера Петен подписал перемирие, и Франк почти рад этому.

Главное, пусть не ставят палки в колеса старому маршалу, он найдет выход.

Часы пришлось перевести на час вперед: равнение на Берлин. Так что солнце сегодня заходит в 23:30, через два с лишним часа после начала комендантского часа. Одна за другой зажигаются звезды, и над всеми достопримечательностями Парижа уже реет свастика.

Париж, Франкрайх.

Сегодня утром Ганс Элмигер, в отсутствие Клода Озелло исполняющий обязанности главного управляющего отеля «Ритц», объявил новые правила. Этот чуть заторможенный швейцарец, племянник владельца отеля, идеально подходит для данной ситуации: он нейтрален и невозмутим. «Ритц» отныне разделен на два отдельных крыла: сторона, выходящая на Вандомскую площадь, отводится для старших офицеров вермахта и высокопоставленных лиц Рейха, а крыло, выходящее на улицу Камбон, остается открытым для публики и может принимать гражданских лиц со свободным доступом в ресторан и бар. В главном вестибюле Элмигер даже установил красивый деревянный сундук, чтобы, как он выразился, «наши гости-военные» могли оставить там свои пушки.

– Господин Мейер! На подходе четыре немецких офицера, и среди них подполковник Серинг.

Этот голос с мягким пьемонтским акцентом принадлежит его юному ученику Лучано, который высматривает гостей на повороте от бара к большой зеркальной галерее. Ему еще нет семнадцати, но он прекрасно усвоил, что к чему. Франк так к нему привязался, что сам удивляется. Изначально он просто приглядывал за парнишкой в память о дружбе с его матерью, которую знавал по одной из прежних жизней, еще в Нью-Йорке. Может, их сблизила общая непростая тайна? Она же заставляет их внимательнее и осторожнее оценивать риски. В регистре актов гражданского состояния Лучано записан как Леви. Он обрезан, что делает его более уязвимым для доносов. Франк твердо-натвердо сказал ему: отныне будет считаться, что мальчик прибыл из Лугано, что расположен в швейцарском кантоне Тичино, а не из итальянского Ливорно, где слишком легко проследить его историю. Сын богатых коммерсантов, отправивших сына во Францию, подальше от антиеврейских расовых законов Муссолини, он приехал в Париж два года назад, чтобы получить профессию. Природная искренность толкнула его полностью открыться Франку, которого он боготворит, и отдать себя под его защиту.

Малыш мгновенно запомнил имена всех приходящих фрицев, и, когда появляются офицеры вермахта, приветствует каждого в отдельности, ни разу не обознавшись.

Лучано – это улыбка отеля «Ритц», и она стоит дороже, чем все напитки бара. Его белый пиджак, четкий виндзорский узел черного галстука, подтянутый, стройный силуэт и какая-то мальчишеская лихость сразу подкупают. Франк улыбается: уже несколько дней, как мальчик причесывается совсем как он сам – прямой пробор и аккуратно приглаженные с боков волосы. Кто-то из сотрудников хандрит, а Лучано эта игра в прятки только забавляет. Он умеет угадывать ловушки наперед, он любит риск, он игрок. Стоит ли удивляться его страсти к скачкам? Всю свою юность он провел на туринском ипподроме, работал в конюшнях. Франк обещал как-нибудь до работы свозить его в воскресенье на ипподром «Отей», но раньше все не успевал, а теперь поздно: немцы запретили скачки. От этого сильно проиграли оба: Франк обычно делал ставки за посетителей бара, получая с них комиссию за выигрыш, – просто чтобы как-то поддержать свой довольно затратный стиль жизни.

Придется теперь искать другой приработок. Но какой?

В конце концов что-нибудь найдется – всегда находилось! Франк пока не готов продать немчуре свой Bentley Blower; автомобиль – предмет гордости любого нувориша.

Шесть часов вечера, звон часов из белого оникса – как звук трубы к началу битвы. Очередной вечер, очередной этап этой странной войны. Жорж одергивает куртку и идет открывать дверь, попутно делая самое любезное лицо.

– Улыбка и галантность – истинный дух Парижа!

Вот и правильно, Жорж, держись такой линии.

Но долго ли придется держаться?

5

1 июля 1940 г.

Вот и кончился этот проклятый июнь!

Неизвестно, что готовит июль, но он начинается с понедельника. У Франка Мейера это первый выходной с тех пор, как немцы вошли в Париж. Солнце светит, все вроде живы, «Ритц» спасен.

А дело это решилось накануне вечером за барной стойкой. Полковник Шпайдель зашел побаловать себя «Золотым клипером» перед ужином, и, воспользовавшись этим, Элмигер и его заместитель, загадочный господин Зюсс, предупредили его о грозящей опасности: без дополнительных финансовых влияний ожидаемый со дня на день рейхсминистр Геббельс будет здесь пить одну сельтерскую.

Но стоило Шпайделю позвонить в отель «Ле Мерис», где располагалась военная комендатура, как вопрос был мигом решен: генерал Штрессиус приказал банку Франции выдать отелю «Ритц» кредит в миллион франков. Получив официальное подтверждение, Элмигер даже отставил свой лимонад и выпил «Гленфиддич» – двойной, без льда.

И счетная машинка застрекотала дальше.

Сегодня утром Франк проснулся поздно, прочитал вчерашний «Пари-Суар» за чашкой черного кофе, убрал на кухне и аккуратно разложил белье. На обед он удовольствовался куском черного хлеба, арденнским паштетом и стаканом бургундского, и вот он уже на бульваре Капуцинок. Человек в сером твидовом костюме в «елочку», с галстуком в красно-зеленую клетку отыскивает следы того прежнего города, что был здесь всего лишь месяц назад.

Впервые Франк ловит себя на мысли, что немцы могут обосноваться в Париже навсегда.

На Шоссе д’Антен у него назначена встреча с портным. Еще в апреле Франк заказал у него две рубашки из поплина. Они пахнут свежестью, и все же от них веет далеким прошлым. Им достаточно переглянуться: оба они разделяют горькое чувство беспомощности. В знак извинения за то, что он несколько недель не работал, портной дарит Франку крошечный латунный солифлор. Это плоский сосуд, который наполняют водой и вставляют в верхний наружный карман пиджака. Замечательная безделица сохраняет жизнь цветку, продетому в петлицу. Завтра вечером Франк вставит в солифлор белую гвоздику – просто для того, чтобы утереть нос пруссакам с их погонами.

Утереть нос пруссакам: на данный момент ничего сильнее не придумаешь.

Выйдя на улицу, он оглядывается в поисках такси, – старая привычка! – а потом отправляется пешком к себе в 17-й округ Парижа.

Летнее тепло мало-помалу прогоняет мрачные мысли. Но, миновав парк Монсо, он замечает табличку:

«ЕВРЕЯМ ВХОД В МАГАЗИН ЗАПРЕЩЕН».

По телу пробегает дрожь. Он, Франк Мейер, вроде бы прекрасно известный в приличном обществе, лучший друг элегантных пьяниц, авторитет для светских людей всех пяти континентов, рискует своей жизнью, причем совершенно бесславно: никто не знает его тайну. Совсем другой коленкор – Лучано. До сих пор Франк старался не слишком об этом думать, ведь офицерам вермахта эти истории с происхождением до лампочки. Они менее одержимы национальным вопросом, чем нацисты. Имея на руках поддельный швейцарский паспорт, который выправил ему Франк, – излишняя осторожность не повредит! – мальчик должен быть плюс-минус в безопасности. Но Лучано молод, Лучано игрок… малейшая оплошность может оказаться фатальной.

Поднимаясь по лестнице к себе на улицу Анри-Рошфор, Франк понимает, что у него уже никогда не будет спокойно на душе, теперь ему придется бояться и осторожничать за двоих. Бармен отеля «Ритц» и его ученик – двое евреев в немецком капкане.

6

11 июля 1940 г.

Франк резко просыпается. Три часа ночи.

Ему зябко в намокших от пота простынях, в холодной влаге подавляемых страхов.

Скоро месяц, как немцы здесь, и что я делаю? Лижу задницу Шпайделю и непонятно, на что надеюсь… Я стал именно тем, чего так хотел избежать. Добрый вечер, господа! Вам «Ром-Фицц», лейтенант?

Вечные улыбки немцам выжигают внутренности.

А ведь вчера Филипп Петен стал полномочным главой Французского государства.

Прогнившая республика рухнула. Маршал, наконец, снова у руля!

Накануне старый вояка в маршальской фуражке выступал по радио. Его голос чуть дребезжит, но слова звучат четко и ясно.

Франк вспомнил маршала с первых звуков его речи: «Перед лицом своей судьбы Франция найдет новые цели и закалит свое мужество, храня веру в будущее».

Франк знал Петена, еще когда тот был генералом. Апрель 1915 г., Северный фронт. Австриец сделал Францию своей избранной родиной; и когда на нее напали, встал на ее защиту: у человека либо есть чувство чести, либо нет. И весной 1915 г. он оказался под началом Филиппа Петена – военачальника, сильно непохожего на других.

Они атаковали фрицев на высотах у Арраса, на хребте Вими. Артиллерия, шквальный огонь – и молниеносная атака, в нужное время, в нужном месте: 9 мая дивизия марокканцев прорвала немецкие позиции – французская армия ждала этого прорыва много месяцев! Но подкрепление опоздало, и наступать без него, в одиночку было самоубийственно. Петен остановил наступление, и война затянулась.

«Наша программа – вернуть Франции утраченные ею силы».

Голос маршала из приемника раскручивает воспоминания. Март 1916 г., Верден, Жорж и другие, а затем кровавое месиво Краона.

«Отдадим себя Франции! Она всегда вела свой народ к величию».

Франк ворочается в постели и думает о новом госте, которого вскоре примет на постой отель «Ритц». В императорские апартаменты, главный люкс-номер на втором этаже, скоро въедет Герман Геринг.

Рейхсмаршал переедет на Вандомскую площадь после того, как летом там будут проведены работы и, в частности, установлена огромная ванна. Франк провел самостоятельное расследование, и все выяснилось довольно быстро. Один офицер люфтваффе, в конце вечера разомлевший от коньяка, признался, что «железный человек» вынужден «по состоянию здоровья» принимать очень длительные ванны. Больше он ничего не сказал, но бармену хватило и этого, чтобы догадаться. Бланш Озелло тоже принимала длительные ванны, борясь с пристрастием к морфию. Что с ней теперь? Франк может лгать себе днем, но ночью тайное выходит наружу. Бланш не покидает его мыслей никогда. Она – его наваждение. Она недостижима. Где она в разгроме, охватившем страну?

Неподалеку от дома колокол на шведской церкви бьет пять.

7

Бланш. Она отважнее всех на свете. Впервые Франк Мейер увидел ее в отеле «Ритц», в Галерее чудес, в 1925 г. Она явилась ему, как знамение. Его противоположность, его негатив. Столь же красивая и надменная, сколь он, по собственному ощущению, был прост и зауряден. Столь же яркая, публичная личность, сколь он – персонаж фоновый и теневой. Хотя в глубине души так же ранима. Шеф уже показывал ему фотографию супруги, но ни одно изображение не может передать ее грацию: откинутые назад плечи, высоко поднятая голова и ноги, длинные, как летний вечер. Волосы черные, как вороново крыло, белоснежная кожа, очаровательные губы и детское, легкомысленное выражение лица – при сумрачных глазах. Принцесса в изгнании.

Франк Мейер и Клод Озелло знакомы с 1909 г. Общаются без фамильярности, с большим уважением друг к другу. Оба – первопроходцы, первооткрыватели района Оперы, который стал вотчиной американцев в Париже. Оба сумели заработать. Оба прошли Великую войну. Вернувшись с фронта, Клод Озелло стал помощником, а затем главным управляющим роскошного отеля «Кларидж». В 1922 г. там поселилась приехавшая с Манхэттена молодая американская актриса, к тому времени уже снявшаяся в нескольких немых лентах и мечтавшая о дальнейшей карьере. Вскоре девушка с Восточного побережья и импозантный молодой южанин становятся мужем и женой. Брак положил конец мечтам юной Бланш о славе.

Через несколько месяцев Клод Озелло поступает в отель «Ритц» на должность помощника управляющего. Сработала его безупречная репутация, да и сам он давно мечтал о «Ритце» – кто в гостиничном бизнесе не мечтает попасть в этот легендарный отель? Но он наметил себе еще более высокую цель. Вскоре после вступления в должность он попросил Франка о тайной встрече. До него дошли слухи, что вдова Ритц с предубеждением относится к евреям.

Стоял март 1924 г., в Париже было холодно. Они встретились в Кафе де ля Пэ за чашкой горячего бульона Viandox. Озелло открыл Франку, что девичья фамилия Бланш – Рубинштейн, что его жена – дочь супругов-немцев, эмигрировавших в Соединенные Штаты в конце 1880-х годов. Озелло опасался, что это обстоятельство повредит его карьере в отеле, где после смерти великого отельера Сезара Ритца бразды правления крепко удерживала его вдова – Мари-Луиза. Франк никогда не видел Бланш Озелло, но имел контакты, которые могли помочь его новому начальнику. Конкретно – ему сразу вспомнился один завсегдатай его бара, сотрудник американского посольства, за которым числился немалый долг. Для него не составит большого труда исправить ашкеназское происхождение девушки из Нью-Йорка. Направить в полицейский участок заявление об утрате документов, потом с помощью своего человека изготовить и заверить новое удостоверение личности с другой девичьей фамилией, которую никто в Париже проверить уже не сможет. Несколько недель спустя Бланш Рубинштейн превратилась в Бланш Росс, уроженку Кливленда. Типичная юная христианка со Среднего Запада. Франк взял себе комиссионные в десять процентов – столько же он брал, когда делал за клиентов ставки на скачках, получая комиссию в виде чаевых, – а Клод Озелло теперь мог спокойно обдумывать свое восхождение к посту управляющего отелем «Ритц». Он станет им два года спустя.

Первые контакты между Франком Мейером и Бланш Озелло сводились к простой вежливости: они раскланивались, встречаясь в коридорах. Франк знал о молодой женщине очень много, да и Бланш наверняка было известно, какую роль сыграл бармен в получении ее документов. А потом, в один из вечеров 1931 г., незадолго до Рождества, она вошла в его бар. Малый бар Petit Bar открылся в 1931 г. напротив своего старшего собрата – Café Parisien как заведение для женщин: теперь и они могли пить спиртное в общественных местах. Беспрецедентная инициатива в европейском высшем обществе. Клод Озелло был «за», Мари-Луиза Ритц – против. Решили провести месячное испытание под августейшим надзором. Две недели спустя успех Малого бара превзошел все ожидания: прекрасные дамы были просто без ума и от коктейлей Франка, и от обретенной свободы, за которую готовы были щедро платить. Отель сумел пополнить казну, пострадавшую от пришедшего в Европу экономического кризиса, и упрочил свою репутацию новаторского заведения на Старом континенте. Вдова Ритц разрешила Малому бару функционировать при одном условии: строжайший запрет на допуск туда мужчин. Сказано – сделано. И началась золотая лихорадка.

Обычно Petit Bar обслуживал Жорж Шойер, но время от времени там священнодействовал Франк – единственный мужчина, допущенный к богатым модницам.

Бланш Озелло вошла в бар и решительно уселась на высокий стульчик у стойки, как завсегдатай. На ней было платье сиамского шелка в цветочек и синяя фетровая шляпка, лукавый вызов приближающейся зиме. Она заказала коктейль «Драгоценности» – Bijoux – «в ожидании подруги, которую что-то задержало». Франк прямо задрожал: откуда она знала этот старинный рецепт? В «Ритце» никто не заказывал «Бижу», хотя в баре «Хоффман Хауса» он готовил его сотнями порций. Классика начала века, изобретенная кумиром барменов Гарри Джонсоном, канула в Лету во времена Сухого закона. «Бижу» соединял цвета трех драгоценных камней: бриллианта (джин), рубина (вермут) и изумруда (шартрез).

Их изысканное сочетание прекрасно подходило для Бланш Озелло. За два часа она выдула три порции. Долгожданная подруга так и не пришла.

В перерывах между заказами Франк и Бланш обменивались воспоминаниями о Нью-Йорке. Она говорила, как засиживалась допоздна в баре отеля Plaza вместе со своей подругой Перл Уайт, звездой немого кино. Как развлекались, принимая ухаживания молодых брокеров с Уолл-стрит, как ездили по выходным на их роскошные виллы на Лонг-Айленде.

За меланхолией Бланш чувствовалось такое жизнелюбие, что Франку внезапно захотелось помолодеть лет на двадцать и снова оказаться в Нью-Йорке – вместе с ней. Почувствовала ли это Бланш? Она заказала третий коктейль. Словно скрепляя их немой уговор. Немного захмелев, она стала высмеивать пожилых ханжей со Среднего Запада. И чуть позже едва слышно выдохнула: «Франк, мне никогда не отблагодарить вас за то, что вы сделали, если б не вы, старина Клод вряд ли стал бы управляющим…» – а потом призналась, что не сумела найти на карте свой родной Кливленд. Оба рассмеялись. Теперь их связывал общий секрет – подправленный паспорт Бланш. Она еще шепотом добавила: «Как все-таки странно скрывать от других часть себя».

Конечно, она не знала, что Франк и сам еврей. Он почти открылся ей, но вовремя прикусил язык. Теперь, девять лет спустя, он рад, что не признался. Но он помнит тот вечер и свое жгучее желание ее поцеловать.

8

24 июля 1940 г.

– Месье, управляющий отелем ждет вас в своем кабинете. И как можно быстрее, – объявляет Лучано совершенно замогильным голосом.

Франк не задает вопросов. Достаточно взглянуть на физиономию мальчика: случилось что-то серьезное. Он смотрит в зеркало, поправляет воротник и на мгновение задумывается о сыне.

Ну, началось! Видимо, Старуха отдала приказ и меня выставят за дверь.

Дойдя до кабинета управляющего, он трижды уверенно стучит и входит, не дожидаясь ответа.

Франк сразу понимает, что ошибся. Нахохлившийся Элмигер сидит в своем кожаном кресле и даже не удосуживается встать. Он нервно пьет виски со льдом, весь окутанный светлыми завитками дыма от сигариллы. Костюм сидит на управляющем мешковато, да и тусклый свет лампы-бульотки с золотым фризом не добавляет оптимизма. В полумраке Франк наконец замечает присутствие Зюсса, стоящего рядом с Элмигером. Несгибаемый, церемонный Зюсс, голубоглазый, гладко причесанный блондин, которого за глаза называют «Виконтом», кивает Франку едва заметно и свысока. Легкая асимметрия верхней губы придает ему саркастический вид. Бесстрастный помощник управляющего указывает Франку на низкое кресло возле письменного стола. Наконец, Зюсс объявляет:

– В понедельник утром к нам возвращается госпожа Ритц.

Франк меняется в лице. Элмигер тяжело вздыхает.

– И это еще не все.

Этого недостаточно?!

– Во вторник к нам также присоединятся Клод и Бланш Озелло, – усталым тоном добавляет Элмигер. – Очевидно, что Клод Озелло не сможет вернуться на пост управляющего, он не владеет немецким языком.

– Следовательно, этот пост остается за господином Элмигером, – заключает Зюсс.

Удар молнии поражает сразу две цели. Между Старухой и супругами Озелло – давняя вражда. Вдова основателя Ритца невзлюбила жену управляющего сразу и навсегда. Да и как могло быть иначе? Мари-Луиза – женщина из другой эпохи. Дочь эльзасских отельеров, она родилась еще при Наполеоне III, воспитана в строгости и настолько уважаема акционерами, что после смерти Сезара, случившейся в 1918 г., они назначают его вдову председателем административного совета. Невероятное признание. Его одобряет и сам Франк: Мари-Луиза, как и ее покойный супруг, умеет действовать смело.

Мари-Луиза и Бланш. Две изгнанницы, две сильные личности: многое могло сделать их союзницами. Они ненавидели друг друга, и дело дошло до жестокого и окончательного разрыва. Он случился весной 1936 г. После прихода к власти Народного фронта впервые в истории Франции три женщины стали заместителями госсекретаря, и Бланш Озелло убедила мужа упразднить раздельные бары отеля «Ритц». Мари-Луиза, естественно, была против, но Франк с радостью бросился исполнять распоряжение директора. Так в июне 1936 г. впервые за недолгую историю палас-отелей мужчины и женщины смогли выпивать у одной стойки.

Незадолго до 11 вечера 15 июня 1936 г. Мари-Луиза Ритц вошла в бар в сопровождении двух своих бельгийских грифонов, на руках у нее были черные кружевные перчатки, на плечах – пелерина из горностая. Над веселыми гуляками повисла мертвая тишина. Но истинные завсегдатаи паласа за словом в карман не лезли, и прежде всего – известные пересмешники Арлетти и Саша Гитри. Мари-Луиза обвела презрительным взглядом пять десятков гостей, пришедших отметить великую барную революцию. Вдова Ритц против всего Парижа: в тот вечер в баре разыгрывалась давняя дуэль – традиции против авангарда, вечный спор, отмечавший отель с момента его открытия. Тогда, в разгар дела Дрейфуса, на Вандомской площади схлестнулись две Франции. Одна – консервативная и буржуазная, антисемитская, дорогая сердцу Мари-Луизы Ритц. С другой стороны выступали художники и интеллектуалы-дрейфусары, которые группировались вокруг Сары Бернар, великой актрисы и одновременно любовницы повара и соратника Сезара Ритца – Огюста Эскофье. Уже тогда это было соперничество двух женщин. И вот, сорок лет спустя, Мари-Луиза оказалась лицом к лицу с еще одной противницей, причем гораздо более популярной, чем она сама.

Бланш Озелло сидела на высоком стульчике, изящно опираясь локтем о медный поручень барной стойки. Молодая женщина в длинном кремовом платье из крепона спокойно смотрела, как Мари-Луиза извергает ядовитые замечания, и продолжала мечтательно улыбаться. Неловкость нарастала. Мир ночи не мог оставить оскорбления без ответа. Франк уже понял, что ответ придет не от Бланш, а от ее соседки – загадочной и вечной спутницы, вместе с Бланш боровшейся за то, чтобы женщины наконец получили право пить рядом с мужчинами, – феерической Лили Хармаевой. Обычно ее называли «та самая Хармаева», она обладала андрогинной красотой, в прошлом выступала в труппе «Русских балетов», а теперь, в своем неизменном брючном костюме, с высоко поднятой головой и дерзкой речью, стала ночной искательницей приключений. Едва Мари-Луиза Ритц закончила изливать желчь, как Лили затенькала мелочью на дне кармана. Она вышла в центр сцены.

– Вы так отстаиваете традиции, мадемуазель Бек, словно затеяли новый крестовый поход! – заявила Лили, припомнив Мари-Луизе ту скромную фамилию, которую та носила до замужества. Бланш всегда предпочитала идти напролом.

Толпа восторженных выпивох загалдела так громко, что заглушила яростный лай грифонов. И тогда Бланш Озелло встала и жестом утихомирила публику. Не выпуская из руки коктейль «Бижу», она лихо нанесла Вдове смертельный удар:

– Да здравствует двадцатый век!

Бар подхватил эту фразу в один голос. Бледная, как смерть, сраженная наповал, Мари-Луиза ретировалась без единого слова поддержки. Франк припоминает, что Гитри украдкой еще и пнул одного из грифонов…

На завтра собрался дисциплинарный совет: Лили Хармаевой отныне было запрещено входить в отель «Ритц», а Бланш Озелло обязали принести Вдове письменные извинения. Мари-Луизе Ритц предложили отдохнуть и поправить здоровье в Швейцарии, у барона Пфейфера, – весь отель знал, что тот уже двадцать лет числился ее любовником. И чтобы сохранить приличия, к Клоду Озелло был приставлен преданный племянник барона, Ганс-Франц Элмигер.

Казалось бы, стороны достигли равновесия.

Вот незадача, – думает Франк, вороша воспоминания. – Супруги Озелло и Вдова снова вместе в отеле «Ритц», посреди немцев, да возможно ли такое вообще?

Элмигер, Зюсс и Франк некоторое время молчат. Но между ними в задымленной комнате висит главная новость дня.

Франк с радостью бы отдал приличную банкноту, лишь бы узнать, что думают друг о друге эти два швейцарца. Но Элмигер и Зюсс – лишь пешки в игре, которую контролируют другие. Элмигер раздавливает в пепельнице сигариллу, Зюсс наливает себе новый стакан, а Франк молчит.

По дороге домой Мейер пытается привести мысли в порядок. Он уже воображал себя на улице, но ему дали отсрочку. Впрочем, он знает, что Старуха выставит его при первой же возможности. Или заставит уйти самому. Что тогда? Перейти демаркационную линию, отделяющую оккупированную часть Франции от свободной, добраться до Ниццы и найти сына, почему бы и нет? Наконец представится возможность побыть отцом. Они с Жан-Жаком так и не обрели друг друга. Франк отдал себя целиком отелю «Ритц» и его престижной клиентуре, но какой в этом смысл теперь, посреди фрицев? Все бросить и начать жизнь заново – такое он уже делал. Только тогда он был моложе.

Тогда я только учился. А сегодня…

Начинается дождь, и Франк ускоряет шаг. Выйдя на улицу Анри-Рошфор, он пытается представить себя в Париже без «Ритца».

Невыносимо.

Используй немцев по максимуму, раскручивай на выпивку. Будь расчетлив и циничен, как Жорж. Помнишь, как приговаривали у вас в Иностранном легионе: храбрец рискует словить пулю, трус – попасть в плен; гордец – испытать унижение; слабак – не выдержать; добряк – переживать за всех. Значит, надо искать свой путь, лавируя между окопами! Не стой на месте, иди вперед, хоть ползком, хоть на четвереньках – ты сможешь, Франк!

Он должен защищать не только Лучано и Бланш, а прежде всего – свой бар. Это вопрос самоуважения, это его жизненная позиция, и здесь он не уступит ни фрицам, ни Старухе. Он не уйдет с поля боя.

Дневник Франка Мейера

«Прекрасная эпоха» закончилась 14 августа 1914 г. – в день, когда я записался в Иностранный легион. Клод Озелло был мобилизован 4 августа. Десять дней спустя я стал пехотинцем на службе Франции и отправился воевать против союзника своей родины – империи Вильгельма II. Меня зачислили во 2-й иностранный полк, в принципе не принимавший ни немцев, ни австрийцев, – на самом деле, туда все равно попало несколько парней вроде меня и тоже – добровольцами. Я осваивал винтовку Лебеля в лагере Майи, что расположен в департаменте Об, регионе шампанского…

Боевое крещение случилось очень скоро. Половодье огня и стали, пляска смерти. В тридцать лет для меня праздник закончился. Открылась бездна. Я встретил Жоржа на безвидных полях возле Мааса. Сколько раз мы думали, что не выживем в кровавом месиве войны? Десять, сто, тысячу? Мы сидели в укрытии и слышали, как стонут от боли товарищи, брошенные на ничейной полосе, сжимая в руках развороченные кишки, как они встречают в одиночестве мрачную Жницу. Я видел страх в глазах здоровенных парней, которые звали маму. Перед атакой мы нюхали эфир, странное дурманящее вещество, и потом в ушах стояли жуткие крики раненых ребят, которых оперировали без украденного нами наркоза. Сколько раз я сидел в дерьме на дне траншеи, подтягивая обосранные портки? Даже от миски разило дерьмом – моим или чужим. Мы видели изувеченные, обгоревшие трупы, мы дышали жареной человеческой плотью и засохшей кровью. Мы видели человеческое страдание. А потом мы замолчали. И с тех пор живем, как можем. Вот она, правда. Я выбрался оттуда без единой царапины. Целым и невредимым. А ведь я не гнулся под пулями. Случилось чудо, жизнь словно бы решила пощадить меня, просто дать мне продолжить мой путь. И только прорыв на хребте Вими вместе с Петеном остался в сердце навсегда. Ну и задали мы тогда взбучку фрицам. Осталась гордость. Чувство, что я действовал, как надо.

Часть 2. Наступательная война. Август – ноябрь 1940 г.

1

16 августа 1940 г.

Мари-Луиза Ритц вернулась из Люцерна. По слухам, она в форме, значит, готовься к худшему. Этой ночью, ворочаясь от бессонницы, бармен считает время: прошло четыре года с тех пор, как он видел ее в последний раз.

В баре «Ритц» немецкие офицеры становятся завсегдатаями. Полковник Шпайдель не появляется уже десять дней, Жорж раскланивается во все стороны, Франк привыкает. Оба бармена изображают невозмутимость и стараются избегать опасных тем. Иногда Франку кажется, что он на сцене: выполняет заученные жесты, а голова думает о другом. Иногда он дает попробовать какой-нибудь коктейль тем немногим из высших офицеров, которые вызывают его уважение, – зачастую это самые сдержанные из гостей. Других он с тайным злорадством потчует «Бордо» 1933 г. – год прихода фюрера к власти и худшего урожая десятилетия. С легкой руки Франка оно взлетело в цене, и запасы подходят к концу.

На другом конце Галереи чудес, в Вандомском салоне, – большое сборище, нацистский посол в Париже, Отто Абетц, дает гала-ужин в честь новоиспеченной франко-немецкой дружбы. По этому случаю у них забрали Лучано. Франк пришел взглянуть на происходящее: настоящий пир, с немыслимой помпой! В качестве закуски – обжаренные на сковородке гребешки с шафрановым кремом, перепелиные яйца-пашот с икрой (Франк украл парочку на кухне, объеденье!), орешки ягненка а-ля Эдуард VII, пюре из артишоков и глазированная репка в сопровождении Château-Ausone 1900 г. А в завершение – хрустящее пирожное кракан с кальвадосом и граните из фин-шампань, и к нему бокал Roederer Cristal.

Репутация стоит любых денег, Мари-Луиза Ритц сумела достойно отметить свое возвращение.

Среди немцев Франк замечает несколько знакомых лиц. Шпайдель не зашел к нему в бар, но он здесь, увлеченно беседует с подполковником Серингом. От французской стороны присутствует Пьер Лаваль с родными: дочерью Жозе и зятем Рене де Шамбреном. Франку нравится Лаваль. Он говорит откровенно, не юлит, и он пацифист. За тем же столом сидит адмирал Дарлан в штатском, теннисист Жан Боротра и адвокат Фернан де Бринон. Клан Маршала Петена – в полном боевом порядке. Выглядят невозмутимо, поглядывают даже с некоторым вызовом.

Вот с бутылкой бордо в руке подскакивает Лучано, чтобы обслужить этих новых хозяев Франции. Лаваль бросает ему доброе слово, мужчины поднимают бокалы – по сути, страна именно этого и хочет: мира! Хватит пустой болтовни.

Вернувшись за барную стойку, Франк просматривает газеты.

«Нам выпало жить в неведомый час, и мы сами себя не знаем», – пишет в редакционной колонке газета Le Matin. По ее мнению, ситуация не так мрачна, как можно было ожидать. Франк готов согласиться.

Давайте наберемся мужества и приступим к работе. Да и есть ли у нас другое решение?

– Какого черта, Франк? Я хочу знать, что там задумала мадам Озелло!

Сухой, взвинченный голос Зюсса внезапно выдергивает его из размышлений. Супруги вернулись уже несколько дней назад. Клод спустился из апартаментов, чтобы пожать всем руки, держался любезно и чуть покровительственно, несмотря на временное отстранение от дел. Бланш никто так и не видел. Поползли слухи. Вчера в вестибюле Франк слышал, как молодой посыльный говорил швейцару, что она бросила бывшего управляющего и вроде бы вернулась в Нью-Йорк. Вот бы порадовался Зюсс, услышав такую сплетню! Но настоящий бармен не опускается до пересказа чужих домыслов. Сам он главным образом подозревает морфин.

– Госпожа Озелло, возможно, страдает мигренью, – осторожно говорит бармен. – Ей уже случалось по нескольку дней не выходить из номера…

Заместитель директора морщится. Он с трудом в это верит. И главное, боится. Виконт нервно сплетает пальцы. И у него, и у Вдовы это просто навязчивая идея: предугадать любой эксцесс со стороны Бланш. Но как ее контролировать, если она даже не показывается на люди?

– Я знаю, что вчера вечером в апартаменты супругов Озелло доставлена бутылка «Перье-Жуэ», – нервозно продолжает Виконт. – Когда они в следующий раз закажут спиртное, я хочу, чтобы вы отнесли заказ лично. Вы поняли?

– Прекрасно понял, – отвечает Франк. – Положитесь на меня.

Зюсс залпом допивает виски и торопливо уходит.

Франк закрывает бар, на душе у него погано. Пошли они все подальше, Старуха и оба ее швейцарца! И речи не может быть о том, чтобы он сам отправился к Озелло. Он и с места не сдвинется. И уж точно не пойдет к Бланш первым. Если она захочет его увидеть, спустится сама. И если ей нужен морфий, она знает, где его найти. Как в тот день в июне прошлого года.

Дневник Франка Мейера

После блистательной победы над Старухой, случившейся в июне 1936 г. в компании с пресловутой Хармаевой, Бланш несколько месяцев вела себя тише воды, ниже травы. С весны следующего года она постепенно вернулась в бар и даже стала завсегдатаем элегантного клуба, собиравшегося по вечерам в четверг. Мужчины были от нее без ума, и первыми пали Хемингуэй и Фицджеральд. Даже Гитри принял ее, а уж на что великий женоненавистник.

Я стоял за стойкой: обслуживал, советовал, изобретал.

Как и Арлетти, Бланш обращалась ко мне «мой милый Франк» с легким нью-йоркским акцентом – это просто невинный флирт, думал я. Иногда ее вели под ручку вульгарнейшие субъекты, иногда она приходила одна и дальше пила коктейль за коктейлем, пока ее горящие глаза не начинали потихоньку туманиться. Я должен был понять, что ее мучает жестокая тоска. Ее подруга Лили Хармаева уехала восемь месяцев назад, чтобы вместе с испанскими республиканцами сражаться против Франко, и Бланш ужасно по ней скучала. Лили вела увлекательную, опасную жизнь, а Бланш, запертая в комфортабельном отеле «Ритц», вынуждена была убивать время. Она не видела смысла в такой жизни, ей нечем было себя занять, и она глушила тоску выпивкой. Или запоем читала. Романы Пруста были написаны словно для нее. Конец «Любви Свана» она знала наизусть и вместе с его героем угрюмо спрашивала себя, как можно было потратить долгие годы жизни на любовь к человеку, который, в общем-то, и не в твоем вкусе и вряд ли тебе подходит.

Я не понимал, что она идет ко дну.

А потом наступило 8 июня 1939 г. Вечер был спокойным, как всегда в начале недели. В баре оставалась только она, одиноко сидя за роялем. Она сыграла «Гимнопедию» Сати – лихорадочно, нервно, словно шла по натянутой проволоке. Я предложил ей жасминовый чай. Она предпочла свой вечный «Бижу» и стала уговаривать меня выпить тоже. Как было ей отказать? Словно в тумане, я приготовил «Бижу» и намешал себе коктейль «Бомбардье», воспоминание о манхэттенской юности, щедро сдобрив его бурбоном. Бланш пересела за стойку, вырез ее небесно-голубого платья обнажил белое кружево бюстгальтера, округлость груди. Никогда еще я не видел ее такой красивой.

– Что-то мне наскучил двадцатый век, – сказала она, поднося бокал к губам.

И вдруг перегнулась за стойку, мягко схватила меня за воротник рубашки и притянула к себе, закрыв глаза. Ее губы коснулись моих, задержались на мгновение.

Ее рука легла на мою. Но Бланш уже встала. Ей пора домой, уже поздно, она надеется, что сможет уснуть. Возможно, я смогу ей помочь?

Я мог бы сразу догадаться, что за этот поцелуй придется дорого заплатить. Пандора-искусительница поставила передо мной свой ящик – надо было просто его не трогать. Но искушение было слишком велико. Я ответил, что сегодня ничем не смогу ей помочь, но на следующий день найду дозу. Какого черта я так легко сдался? Извечный мужской страх не оправдать ожиданий женщины, которой хочешь обладать? А ведь сколько я их видел! Десятки парней – что в Нью-Йорке, что тут, в Париже, готовых на что угодно ради пустых посулов! Умный человек на такое не поддастся, опытный бармен знает такие истории лучше, чем кто-либо другой. И все же меня угораздило в пятьдесят пять лет попасться в расставленную ловушку. Это было сильнее меня. Я влип. Эта женщина околдовала меня. Ее красота с гибельным предчувствием краха притягивала меня, как магнит. Я боялся, что она исчезнет, если я хоть в чем-нибудь ей откажу. И потом нас объединяла по крайней мере одна общая тайна: из-за распространившейся ненависти к евреям мы вынуждены были таиться. Бланш не знала, что я тоже мелкий еврейчик из Восточной Европы, но я отчетливо ощущал между нами какую-то тайную, неподвластную логике связь.

Так я стал единственным поставщиком искусственного рая для женщины, которая теперь день и ночь занимала мои мысли. Но морфий обходился мне дорого. Еще до конца июля я ввел в баре двойную бухгалтерию.

Бармен превратился в вора.

По иронии судьбы меня спасла война.

3 сентября 1939 г. Клод Озелло был мобилизован и назначен офицером-инструктором в казарму где-то под Ниццей. Бланш пришлось отправиться туда вместе с ним. С болью в сердце я выдал ей последнюю порцию, которой хватило бы на несколько недель. На нее ушли мои последние сбережения. А потом наступил июнь, и приход немцев смешал все счета. Все перепуталось, все обнулилось: и прибыль, и убытки. Но в памяти осталась горечь моральной капитуляции – ради Бланш, желая покорить ее во что бы то ни стало, я стал тем, что всегда ненавидел: лжецом, мошенником, беспринципным человеком.

В последний раз я встретил ее незадолго перед отъездом в Галерее чудес. И прочел в ее глазах ненависть: я стал свидетелем ее падения. Как бы я хотел, чтоб все было иначе. Остаться честным и прямым, дать ей поддержку и утешение – но Бланш не нуждалась в моей жалости. И даже давний поцелуй теперь казался просто уловкой. И вот теперь весь отель гадает о том, что еще придумает Бланш Озелло, пока сидит взаперти у себя в номере. Я же без конца прокручиваю в голове совсем другой вопрос, который сводит меня с ума: хочу ли я снова увидеть Бланш?

2

2 августа 1940 г.

– Вы издеваетесь, Мейер!

– Нет, сударыня…

Мари-Луиза Ритц вцепилась в свой письменный стол, она вне себя.

В кабинет, куда вошел Франк, следом является срочно вызванный Ганс Элмигер. Зюсс уже здесь.

– Я приказываю вам вернуть в бар артистов! И выставить на тротуар всех проституток, которых вы напустили в «Ритц»!

Франк уверен, Старуха его ненавидит.

В момент отъезда она походила на потрепанную сову, теперь перед ним ядовитая рептилия. Она немного похудела.

Похоже, война прямо омолаживает людей!

– Вы не представляете, с какими мучениями я добиралась сюда из Люцерна. У меня болит бедро. Целых два дня ушло на дорогу! И еще вчера два часа с лишним переправлялись через эту чертову демаркационную линию: немцы обыскали машину сверху донизу. Позор, что эта страна готова терпеть такие унижения!

Редкий случай, когда Франк с ней согласен.

– Молчите, нечего ответить? – плюется словами Вдова. – Вы всегда были бездарем, Мейер! И к тому же вы трус! Это всем известно! Господин Зюсс, повторите для господина Элмигера то, что вы мне только что сообщили.

Виконт церемонно поджимает губы, но подчиняется:

– Вчера вечером я услышал раздававшиеся из бара громкие выкрики, из любопытства заглянул туда… и обнаружил за роялем совершенно расхристанного капитана вермахта с девицей на коленях.

Кто бы мог подумать, что денди с безупречными манерами – стукач?

Зюсс не решился уточнить, что рука этой молодой женщины шарила у офицера в штанах. Вот оно, дружеское рукопожатие, привет из Парижа: добро пожаловать в оккупированную Францию. Но дальше Виконт описывает кучку совершенно распоясавшихся и пьяных немецких офицеров, которые проводят время в компании проституток и поочередно уединяются с ними в туалете. Видимо, Зюсс застал там одну из них на коленях перед немецкой ширинкой. Ганс Элмигер слушает своего заместителя в изумлении. У Мари-Луизы глаза горят яростью и злорадством: она рада, что каждое сказанное слово добивает бармена.

Даже щеки покраснели от возбуждения.

– Какая мерзость, Мейер. В приличном отеле, в принадлежащем мне заведении вы устроили притон! Надо немедленно положить этому конец.

Франк кивает в знак согласия, но ни на секунду не верит в то, что это возможно. Какой немец откажется от роскошной парижской кокотки с ее лакированными шпильками, шелковыми чулками, ароматом шикарных духов… и минетом за доступную цену. Фрицы держатся в основном прилично, но прежде всего – они ведут себя здесь как хозяева. Взяли Францию – что ж теперь не погусарить!

– Послушайте, Мейер, – Старуха смягчает тон. – Я не хочу вас выгонять. Будем откровенны: ваше мастерство высоко ценится немецкими гостями и всем Парижем. Было бы глупостью с моей стороны лишиться того, что они называют вашим «искусством коктейлей»!

Тишина. Мари-Луиза сверлит его глазами-пуговицами. Франк никогда раньше не заходил в кабинет Сезара Ритца. Обстановка строгая, аскетичная, под стать бывшему владельцу. Старинная мебель сверкает, висящий на стене портрет великого отельера тонет в густом запахе пчелиного воска.

– Я предлагаю вам сделку, Франк. Министр Геббельс сообщил мне и господину Элмигеру, через полковника Шпайделя, что он желает как можно скорее возобновить в отеле «Ритц» светскую жизнь. Он находит нынешний Париж скучным и требует изменить ситуацию. Два лозунга: активность и веселье. Он хочет, чтобы на Вандомскую площадь вернулись отборные представители парижской артистической среды. С вашей помощью мы хотим вернуть прежних завсегдатаев… Саша Гитри, Серж Лифарь, Жан Кокто… Они оказывают вам особое расположение, я ведь не ошибаюсь?

– Невероятная любезность с их стороны.

– Допустим, но с ее помощью вы сможете доказать свою лояльность – мне.

Франк чувствует ловушку. Поставленная задача практически невыполнима: «Ритц» никогда больше не станет прежним, пока его бар заполнен немецкими мундирами. И еще одно: от артистов с их постоянным желанием эпатировать и привлекать к себе внимание можно ждать чего угодно.

– Положитесь на меня, – наконец, соглашается Франк. – Я обсужу это с Гитри при первой же возможности.

– Прекрасно! Я уверена, господин Мейер, мы с вами еще поладим… При условии, конечно, что вы готовы выполнить и мою вторую просьбу.

Ее улыбка не сулит ничего хорошего.

Зюсс ликует, Элмигер замер с легкой тревогой на лице.

– Восстановите раздельные бары: мужской и женский.

Она делает вид, что еще раздумывает.

– Нет! Лучше просто запретить туда доступ дамам. Вот именно! И я хочу, чтобы это было прописано в вашем внутреннем регламенте. Все ясно?

– Да, сударыня.

– А до тех пор ваш бар закрыт.

На лице Вдовы – почти любезный оскал. Франк встает, чтобы уйти, под непроницаемыми взглядами Зюсса и Элмигера.

– Кажется, вы наконец готовы внять голосу рассудка, господин Мейер. Мы встали на путь примирения! Скорей бы здесь поселился маршал Геринг, – продолжает она, обращаясь к Элмигеру. – Его присутствие восстановит некоторый порядок в рядах посетителей. Кстати, Ганс, все ли готово? Работы по установке ванны будут завершены в срок?

– В пятницу, сударыня. И завтра доставят мебель из Версальского замка.

– Прекрасно. Проверьте, чтобы на всем постельном белье, халатах и банных принадлежностях были вышиты его инициалы. Монограмма в красном и черном цветах. Дьявольщина! Ничего не готово, все надо контролировать!

Франк Мейер покидает кабинет, ощущая необыкновенную усталость. «Дьявольщина»… Излюбленное выражение его матери. Она так гордилась тем, что знала это французское слово! И выдавала его по любому случаю. «Дьявольщина, штрудель прямо тает во рту! Дьявольщина, что за грязные цициты! Дьявольщина, как рано Песах в этом году!» Но его любимая мамочка была сама доброта, – а вдова Ритц известная язва. Мать повторяла ему, что главное – не гневить Бога. Франк гораздо более опасается людей: и не меньше мужчин – женщин. Многие профессиональные сообщества уже требуют увольнения иностранцев и все чаще заговаривают о введении особого статуса для евреев. Лучше не думать о том, как поступила бы Мари-Луиза Ритц, узнав, что ее бармен не только бездарь и трус, но и еврей! По крайней мере, по рождению.

3

28 августа 1940 г.

Уже четыре недели, как супруги Озелло вернулись на Вандомскую площадь, – Бланш так и не показывается на людях.

Где она? Как себя чувствует? Что делает? Да и здесь ли она на самом деле?

Франк не может больше терпеть эту неизвестность, ему надо выяснить, в чем дело. Он решает действовать через Мари Сенешаль, одну из горничных, обслуживающих супружескую пару. Именно он три года назад рекомендовал ее Клоду Озелло, и тот принял девушку на работу в «Ритц». Франк хорошо знал ее мать – безупречную экономку, честнейшую женщину. Мари тоже оказалась прекрасной работницей и демонстрировала благодарность и преданность своему покровителю – Франку. Теперь он назначил ей встречу на площади Оперы, в Café de la Paix. Пригласил пообедать, «как освободишься». Малышка так обрадовалась! По теперешним временам даже омлет с зеленым салатом на вес золота. Придя рано, бармен сегодня «в штатском» – без привычной белой куртки, в сером костюме-тройке из тонкой мериносовой шерсти, черном шелковом галстуке и белой рубашке. Он сел в глубине зала. Сегодня среда, народу нет.

– Здравствуйте, мсье Мейер.

– А, Мари! Ну, здравствуй!

Зеленоглазая, веснушчатая, озорная девушка с золотыми кудрями, Мари Сенешаль – точная копия матери.

– Как жизнь?

– Не так уж плохо, мсье Мейер! Ко всему привыкаешь.

– Есть хочешь?

– Голодна, как волк…

Официант принимает заказ: оба выбирают на закуску – паштет из крольчатины, затем Франк заказывает палтус по-парижски, а его спутница – камбалу-канкаль с капелькой риквира. Мари глядит весело. Она рада, что потихоньку налаживается жизнь, и считает это заслугой Филиппа Петена, «нашего старого маршала». Она даже отправила ему письмо с благодарностью. Франк хвалит ее и, пользуясь тем, что разговор вывернул на нужную тему, начинает свой маневр:

– А что думает о маршале Клод Озелло?

– Ой, вы же знаете, месье Озелло такой ворчун, всем недоволен.

– Даже Петеном?

– Нет, больше всего он злится на немцев! Но что поделаешь, его можно понять, он же воевал с ними в 14-м году, да и вы тоже.

– Это точно. А ты сама, Мари, что думаешь о фрицах?

– Ну, скажем так, держатся они обходительно…

Официант ставит на стол две порции паштета. Девушка отвечала на его последний вопрос с некоторой опаской, и Франк это почувствовал. Мари Сенешаль хватает толстый ломоть хлеба и с жадностью смотрит на закуску. Франк наблюдает за ней. И заговаривает снова:

– А сама госпожа Озелло как относится к немцам?..

Мари Сенешаль медлит с ответом. Она улыбается и склоняет голову над тарелкой. Возникает пауза, и Франк нарочно ее не прерывает.

– Мне бы не стоило вам это говорить, но… у мадам не очень хорошо со здоровьем.

Значит, Бланш и правду сидит взаперти в своих покоях. Она действительно в «Ритце».

Подумать только, ведь даже он в конце концов стал в этом сомневаться. В душе – смешанные чувства – возбуждение и страх.

– Нехорошо со здоровьем – в каком смысле?

Он берет стоящий перед ним большой бокал, отпивает эльзасского вина. Возникает новая пауза.

Девушка чувствует, что надо что-то добавить, дать Франку еще немного информации, как бы доказать свою готовность быть ему полезной:

– Мадам очень раздражительна. Она почти не покидает спальни, иногда даже корчится от боли. Нам часто приходится менять ей простыни, у мадам бывает проливной пот. Но она отказывается обращаться к врачу.

– А что говорит Клод?

– Ничего! Месье Озелло, бедняжка, в растерянности. Он просил нас держать все в строгом секрете, но вас же это не касается, вы человек надежный.

– Спасибо, Мэри. Не волнуйся, информация дальше меня не пойдет.

– Надеюсь, она скоро поправится.

– Я тоже…

Франк Мейер думает о судорогах и вспоминает симптомы солдат, пристрастившихся к эфиру. Теперь он почти уверен. Это ломка после отмены морфия. И тут же мысль о Мари-Луизе Ритц: узнай Старуха о состоянии Бланш, она тут же воспользуется ситуацией, чтобы выставить ее из отеля.

Молодая горничная деликатно промокает рот салфеткой и только потом подносит к губам свой бокал белого вина. «Ритц» – школа хороших манер.

– У тебя есть новости от матери?

– Нет, она в Бретани, но почта до сих пор не работает. А как дела у ваших?

– Никаких вестей, я даже не знаю, где мой сын…

Франк с удивлением понимает, что сейчас он впервые заговорил о сыне: обычно он о нем не упоминает.

Девочка, наверно, и не знала, что у меня есть ребенок.

Мари Сенешаль действительно поражена и спрашивает, сколько ему лет.

– Жан-Жаку девятнадцать.

– Да мы ровесники! – восклицает она.

Франк молчит. Он вдруг понял, что никогда не приглашал в ресторан собственного сына.

4

12 сентября 1940 г.

Этот человек в любом помещении ведет себя, как режиссер. Саша Гитри минует дверь ресторана «Эглон». Он оценивает объем, размеры и дистанции, улавливает настроение собравшихся, проницательным взглядом схватывает общую атмосферу. Он надеется угадать даже то, что люди думают в глубине души. Вслушивается, вглядывается, проникает под кожу. Это его секрет. Швейцар узнает его и бросается со всех ног: кумир снова появился на людях. Гитри поднимает указательный палец и сжимает губы, что следует сразу же интерпретировать как нежелание звезды выступать в своем классическом амплуа. Сегодня вечером на знаменитом артисте и режиссере сшитый на заказ костюм-тройка из серой шерсти в косую клетку, двубортный пиджак с мягким «неаполитанским» плечом, белая рубашка с крахмальным воротничком и черным бархатным галстуком «лавальер». Темно-серая фетровая шляпа-борсалино чуть надвинута на лоб, как забрало рыцарского шлема. Гитри с его прямым носом, упитанными щеками пятидесятилетнего человека и цепким глазом напоминает полковника инженерных войск, прикидывающего, как бы получше расположиться. Барон бульварных развлекательных театров, некоронованный властелин парижских подмосток уже десять дней сочиняет новую пьесу, сидя в своем кабинете на авеню Элизе-Реклю – «Затворник Элизиума». Адрес оправдывает себя, как никогда.

Кто бы мог поверить, что этот мастер пера – еще и молодожен? Не далее, как летом, Женевьева де Серевиль стала мадам Гитри. Его четвертая супруга – молодая актриса: начинается четвертый акт жизни, целиком посвященной театру, только на этот раз первые сцены разворачиваются на фоне немецкой оккупации. К чему это все приведет?..

Франк Мейер наблюдает за давним другом так, как наблюдал бы за звездой балета, со смесью восхищения и легкого беспокойства.

Это Гитри выбрал местом их встречи ресторан «Эглон» на улице Берри. Франк терпеть не может это заведение: здесь все искусственно и претенциозно, от меню до багровых георгинов на каждом столе. Но немцам, пожалуй, такое нравится: сегодня вечером их здесь предостаточно, держатся чванливо.

А вот почему сюда ходит Гитри?

Метрдотель Эдмон узнал Франка Мейера, который, убивая время, сидит и теребит скатерть. Пузатый, невысокий, он пересекает зал, чтобы поприветствовать – возможно, слишком демонстративно – бармена отеля «Ритц».

– Говорят, вы закрыли бар? – спрашивает он сочувственно.

Но Франк догадывается: если что, тот первым попросится на его место.

– Всего на несколько дней. Строго между нами: отель готовится к приему важного гостя.

На этой неделе Франк уже раз десять рассказывал эту басню. Эдмонд реагирует, как все:

– О! Я понимаю…

Но кто сейчас что понимает…

– Полагаю, вы ждете месье Гитри, не так ли? Вот и он.

Франк улыбается, подтверждая догадку.

– Я бы не прочь отведать «Синюю птицу».

– Наш бармен задрожит, когда узнает, что этот коктейль – для вас.

– Месье Жан готовит его прекрасно. Передайте ему привет от меня.

Меню ресторана уже переведено на немецкий.

Да уж, быстро сориентировались на Елисейских полях, отличное деловое чутье.

Франк зарекся брать немецкие деликатесы – форель по-шварцвальдски и тушеную капусту с фуа-гра и белым зельцем.

– Ну что, вы меня уже проклинаете, дорогой Франк?

Голос громкий, раскатистый. Это Саша Гитри – лукавая улыбка, воплощение элегантности.

– Добрый вечер, Саша.

– Позвольте заметить, дорогой друг, что вид у вас совсем не праздничный и цвет лица бледноват. Что за унылая мина! Сегодня же четверг – весь день ваш!

– Простите, но такое соседство…

– Понимаю, – говорит Гитри, мельком взглянув на столики немецких солдат. – А вот я в восторге! Каждый – ни дать ни взять – телячья голова с картошкой!

Драматург все так же обаятелен и лукав. Вечная и неодолимая потребность искрить и красоваться, как спасение от пропасти. Их беседы всегда начинаются с пол-оборота, они мнимо-легковесны и полны взаимной пикировки.

– Представьте, сегодня утром, – продолжает Гитри, – мне вспомнилось, как удачно пошутил на пороге смерти Шамфор[5]. Он не хотел получать последнее причастие и шепнул одному из своих друзей: «Лучше я сделаю вид, что не умер!» Ловко придумано, правда?

Франк гадает, к чему это сказано, и вдруг до него доходит.

Сделать вид, что не умер.

– Дайте-ка мне бокал Поль Роже! Как вы знаете, Уинстон Черчилль беспрестанно повторяет, что это шампанское ему – награда при победе и поддержка в поражении. Типичная шутка любителя выпить.

Франк поднимает и свой бокал.

– С вами невозможно хандрить, Саша. Спасибо.

– Тем лучше! Чем я могу быть вам полезен?

За последние дни Франк сто раз задавался вопросом, как подойти к щекотливой теме. В последний момент он выбирает прямой путь:

– На самом деле, дело, о котором я хочу вас попросить, довольно несложное. Необычно лишь то, что я теперь прошу вас о нем как о личной услуге. Я хотел бы, насколько это возможно, чтобы вы иногда заглядывали в бар отеля «Ритц».

– Ну что ж… если вы в этом заинтересованы?

– В какой-то мере да. В настоящий момент мы закрыты, но открытие ожидается довольно скоро. Вдова вернулась к родным пенатам.

– Да что вы говорите?!

При этой новости у Гитри загораются глаза.

– Вот-вот. Мамаша Ритц намерена возобновить у себя парижские «суаре», с их остроумием и элегантностью. И в этом смысле она рассчитывает на вас. Если бы вы смогли вернуться и привести с собой Кокто, Лифаря или Арлетти, это будет просто идеально. И мы все сделаем вид, что не умерли…

Гитри с восторгом воспринимает возвращение собственной остроты. Он поднимает бокал.

– Вашими устами глаголет истина, дорогой Франк. В этих словах слились доводы сердца и рассудка. Выпьем за мое возвращение на Вандомскую площадь. Не сомневаюсь, там найдутся чертовски любопытные типажи! Они станут объектом моего изучения.

– Вам не придется скучать. Нас там даже ждет приезд одного настоящего монстра.

– О! Это не тот ли плотный господин в бренчащем наградами мундире? – спрашивает Гитри, и его взор горит азартом.

Два часа спустя Франк Мейер покидает «Эглон» с полным желудком, ясным умом и горечью в сердце.

5

28 сентября 1940 г.

Вот уже больше месяца Франк – жрец опустевшего храма, гнетущая тишина для него пытка. Он почти жалеет, что исчезли фрицы с их галдежом. Он надеялся, что Старая карга, которую он обнадежил возвращением Гитри, быстро откроет двери бара, но – нет, ничего подобного.

Сколько денег упущено, в голове не укладывается.

– Как думаете, мы долго еще будем стоять закрытыми, мсье Мейер?

Эти пустые часы Франк использует для обучения Лучано, которому еще надо придать необходимый блеск. Когда так кисло на душе, придумывать новые рецепты невозможно, но можно зубрить классику.

– Понятия не имею, сынок. Вот завтра увижу Элмигера – и станет яснее. А пока – давай за учебу. Рецепт American Beauty? Я тебя слушаю.

– Сначала берем большой шейкер, – декламирует Лучано. – Вливаем кофейную ложку мятного ликера крем-де-мент и добавляем ложку гренадина. Затем добавляем свежевыжатый сок апельсина, полстакана французского вермута и полстакана бренди. Заполняем шейкер колотым льдом и с силой встряхиваем.

– Переливаем смесь в охлажденный стакан и украшаем сезонными фруктами. Все верно?

– Нет, не все. Сосредоточься. Чего-то не хватает. Секретный ингредиент.

– Ах, да! Изюминка от месье Мейера! Капнуть сверху красного портвейна.

– Так. И подавать с соломинкой и ложкой.

– Конечно.

– Теперь рецепт Blue Bird.

– Blue Bird! Наливаю в шейкер полстакана джина, кофейную ложку кюрасао и… Вроде бы стучат в дверь, мсье.

Франк тоже слышал. Хотя час уже поздний.

– Пожалуйста, откройте!

Стук раздается снова, и вдруг он узнает приглушенный голос за дверью.

– Пожалуйста, Франк. Это я.

Бармен за стойкой словно окаменел. Мальчик возбужденно мигает.

– Лучано, – выдыхает наконец Франк, сбросив оцепенение, – убегай через заднюю дверь, давай, живо.

– Понял, мсье.

Не забыть завтра напомнить ему, что он ничего не слышал.

Бланш за дверью уже теряет терпение.

– Откройте же, черт возьми!

Франк делает глубокий вдох.

Не дай ей заморочить тебе голову, держи дистанцию.

– Да-да, входите скорее, – говорит он, открывая дверь.

Он впускает ее, закрывает дверь на засов и осматривает гостью. Из-под шелкового платка, которым она повязала голову, видны темные круги под глазами, измученное лицо, Бланш едва держится на ногах. За прошедший год она сильно похудела, но, когда их взгляды, наконец, встречаются, Франк понимает, что совершенно на нее не в обиде.

6

– Задерните шторы, приглушите свет и дайте двойной сухой мартини, – шепотом произносит этот призрак жены директора.

Бланш уже направляется к стойке.

– Кто-нибудь видел, как вы сюда спускались?

– Нет, конечно же, нет! Франк, прошу вас, налейте нам выпить…

У бармена вспотели ладони.

Она уже командует! Он знает, что она несет ему одни неприятности.

Он знает, что ее надо выставить из бара, – и знает, что не способен на это.

– С кем вы разговаривали? – спрашивает она.

– С Лучано, моим учеником.

Она затравленно оглядывается. Франк успокаивает ее: они здесь одни, с ними лишь воспоминания и то скорбное ожесточение, что читается в глазах у Бланш. Или недоверие к нему? Его рука уже берется за бутылку «Бифитера».

– Франк, пожалуйста, посмотрите на меня.

И тогда он читает в ее глазах – страх.

– Кто в отеле, кроме вас и Клода, знает, что я еврейка?

– Никто…

– А человек из посольства, который нам помогал?

– Он переведен в Лондон два года назад.

Ни малейшего сомнения: о махинации с паспортом знают только он и Клод. Но это, похоже, не успокаивает Бланш Озелло.

– Вы знаете, что евреи должны проходить обязательную регистрацию? Вчера фрицы издали указ, по которому до конца октября все евреи должны встать на учет в комиссариатах полиции своего округа.

В газетах об этом не было ни слова: писали только о разгроме флота генерала де Голля под Дакаром и о воздушных боях между Германией и Англией.

– Но зачем это нужно? – беспокоится Франк.

– Они хотят пометить нас тавром, как скотину. У меня с утра сводит живот от страха, и просто кровь стынет в жилах!

– У вас есть документальное свидетельство того, что вы католичка, сударыня, вам нечего бояться!

– Как знать, – с вызовом перебивает его Бланш. – Вы можете вдруг решить и выдать меня Старухе.

– Но зачем мне вас выдавать?

– Не знаю! Чтобы выслужиться перед ней. Спасти себя! Теперь такие правила жизни, не правда ли? Человек человеку волк, каждый сам за себя. Главное – уцелеть.

Неужели она действительно так думает?

Бланш сжимает лицо ладонями.

– О, Франк! Встаньте на мое место: это как наваждение, я не могу думать ни о чем другом! Меня словно обложили, загнали в угол. Я – дичь в кольце хищников. И я сама отдалась в руки врагам. Я уже три месяца ничего не принимаю. Три месяца лечения чистой водой.

Догадка Франка оказалась верна: у Бланш была ломка после отказа от наркотика.

– Признайтесь, вас это удивляет! Наверно, я обладаю сильным инстинктом выживания. Я завязала, чтобы не пойти ко дну. Чуть не подохла. Я дни и ночи лежала в постели, в темноте, меня мучили жуткие мигрени. И полная апатия… Иногда я просыпалась, мокрая от пота, все тело чесалось так, что хотелось содрать кожу.

– Господин Озелло в курсе того, что с вами происходит?

Она грустно усмехается.

– Он ни о чем не догадывается. Он думает, что здесь все меня пугает и что нам следовало оставаться в Ницце. Или что я боюсь мамаши Ритц. Иногда он бывает такой дуралей…

Она качает головой, и ее голос внезапно звучит хрипло:

– По ночам меня постоянно мучает бессонница. Позавчера около двух часов ночи я вышла из наших апартаментов – впервые после нашего возвращения. Бродила по коридорам. Никого не встретила, кроме малышки Кинью. Она была в униформе горничной и толкала тележку. Она собирает у фрицев обувь, чтобы почистить за ночь. Подумать только, я могла бы жить, как она, работать горничной в каком-нибудь манхэттенском палас-отеле. Неужели это сделало бы меня несчастнее? Вряд ли. Особенно сегодня, когда я окружена стаей волков!

– Не мучайте себя, сударыня, не растравляйте душу. Больше показывайтесь на людях, не стоит сидеть взаперти. Гуляйте по городу, дышите свежим воздухом, это избавит вас от досужих домыслов и всяческих подозрений, которые уже полтора месяца окружают ваше имя.

О, хоть бы она прислушалась к моему совету…

– Я еще не выходила в Париж, – говорит она, пока он отмеривает вермут и вливает его в шейкер. Клод мне рассказывал, насколько все изменилось. Город оккупирован врагом, повсюду разгуливают немецкие солдаты. Кажется, все фрицы поголовно покупают своим женам Chanel № 5, в Берлине будет не продохнуть! Габриэль гребет деньги лопатой – вот уж точно, кому война, а кому – бизнес. Но ее все же выселили из собственных апартаментов. Теперь она живет с нами, простыми смертными, в крыле, выходящем на улицу Камбон. Эта гадюка смогла выцарапать лишь небольшой номер под крышей. И поделом, так ей и надо!

– Зато сэкономит на проживании.

Его ремарка вызывает у Бланш слабую улыбку. Скупердяйство Габриэль Шанель – притча во языцех и всегдашняя тема для их подтрунивания.

– Клод видел ее вчера. Она сидела за столом в летнем саду в компании какого-то красавца, немецкого офицера. Интересно, что еще она придумает…

– Это барон фон Динклаге, – уточняет Франк. – По прозвищу Шпац, воробей.

По слухам Шанель вернулась в августе с Баскского побережья и сразу же завела с ним роман в надежде освободить своего племянника. Он оказался в Баварии в лагере для военнопленных и заболел там туберкулезом. А Шанель обещала умирающей сестре, что не оставит племянника.

– Мне вас не хватало, Франк.

Чего бы он ни дал, чтобы услышать эти слова раньше, до начала новой войны.

– Мне тоже вас не хватало, – наконец тихо говорит он, медленно наливая мартини в два конусообразных бокала.

– Знаете, что мне всегда казалось? Ваш бар словно материнское чрево, здесь ты защищен от превратностей внешней жизни. Ваши коктейли – волшебное зелье. Они исцеляют печали. Кроме них, ничто на это не способно.

Франк чувствует, что страсть к Бланш охватывает его целиком. Его неотвратимо тянет к этой женщине. Как велико искушение взять и открыть ей всю правду: что он тоже еврей и теперь боится за себя, за нее и за Лучано.

Приглушенный свет бара окутывает их мягкой тишиной.

7

30 сентября 1940 г.

– То есть он с вами поздоровался, я правильно поняла, господин Элмигер?

– Да, сударыня. Дальше он стал смеяться как сумасшедший, крутить маршальский жезл, как на параде, потом споткнулся о халат и чуть не упал…

– Он был пьян, я полагаю?

– По-моему, это больше, чем опьянение.

– То есть?

– Боюсь, что вчера рейхсмаршал Геринг злоупотреблял психотропными веществами типа кокаина.

– Вы это серьезно, Ганс?!

– Да, сударыня. Во всяком случае господин Зюсс в этом убежден.

Франк готов рассмеяться, но лицо Мари-Луизы Ритц крайне сосредоточенно. Иногда даже один клиент – но какой! – способен довести весь палас до точки кипения. Хотя если взглянуть на ситуацию со стороны, все складывается как нельзя лучше. Слишком явные проститутки исчезли. Арлетти воркует с подполковником Серингом, Шанель кружит под платанами со своим прусским аристократом. Салоны отеля «Ритц» теперь заполняют высокопоставленные клиенты: четыре министра Третьего рейха и один государственный министр Италии, а также зять генерала Франко. И связи руководства вермахта с резидентами Вандомской площади крепнут день ото дня.

И вот теперь сам Великий Охотник возглавил парад нарушителей спокойствия! С его стороны Карга никак не ожидала такого подвоха.

– О Господи, – вздыхает она, – я думала, он морфинист.

– И морфинист тоже, – отвечает Элмигер. – Кстати, в связи с этим возникла одна проблема, которую мне нужно с вами обсудить…

И племянник пускается в объяснения: рейхсмаршал с момента своего водворения в отеле принимает бесконечные ванны: они предписаны ему личным врачом для облегчения наркотической зависимости. В итоге: Геринг единолично потребляет почти всю горячую воду в «Ритце». Администрация выслушивает постоянные жалобы клиентов на нехватку воды, а руководство вермахта делает вид, что они тут совершенно ни при чем. Элмигер обескуражен такой ситуацией и не знает, как выпутаться.

При этих словах в глазах у вдовы Ритц вспыхивает ярость:

– Ну что ж, – говорит она, – пора навестить этого господина Геринга. Кажется, он требовал заменить часы в своей малой гостиной, теперешние слишком громко тикают. Я доставлю ему замену самолично. И заодно проясню пару вопросов…

Если и есть у Вдовы достоинства, то это, несомненно, кураж. Она не тушуется и, пожалуй, ценит препятствия не меньше, чем свои антикварные безделушки.

– Поставьте в известность его адъютанта и узнайте, в котором часу я смогу подняться к нему в апартаменты, – приказывает она Элмигеру.

И, не слушая его ответа, поворачивается к Франку.

– И раз уж вы здесь, Мейер, мне пришла в голову одна мысль. Вы пойдете со мной.

– К Герингу? Вы уверены, сударыня?

– Не стройте кисейную барышню! Отыщите мне в подвале хорошую бутылку шампанского. Какой-нибудь большой миллезим, с уникальной историей. Мы поднесем ему бутылку в качестве приветственного подарка, а вы расхвалите ее достоинства.

– Хорошо, сударыня.

– Вот и отлично. Я тоже вас порадую. Представьте себе, дорогой мой, наложенное на вас покаяние подошло к концу. Я разрешаю вам сегодня вечером вновь открыть бар. Команда возвращается на мостик, так что вызывайте Жоржа Шойера. Не теряйте времени. Да, и еще…

Да, подарки всегда приходится чем-то отрабатывать: Франк и сам бы удивился, если бы в этот раз обошлось.

– Господин Элмигер подумал, что вы могли бы изобрести новые рецепты. По случаю прибытия наших гостей. Как тонкий и лестный знак внимания, вы не считаете?

Франк поворачивается к Элмигеру.

Сконфуженный директор упорно отводит глаза.

– Речь о том, чтобы просто включить в меню несколько коктейлей, названных в честь немецких офицеров.

Франк на мгновение колеблется. Может, ответить ей, что коктейль SS Manhattan уже присутствует в меню с 1932 г.? Правда, он обязан названием не зловещей гитлеровской службе, а легендарному океанскому лайнеру!

– И нечего делать такое лицо, Мейер, – отрезает Вдова. – Да, кстати. Вы слышали что-нибудь о мадам Озелло?

– Говорят, что она болела, теперь выздоравливает и еще довольно слаба. События последних месяцев, видимо, сильно ее пошатнули.

– Пошатнули? Бланш Озелло? Да она кремень!

Вдова оборачивается к Элмигеру.

– Что говорят горничные, Ганс?

– У них нет доступа в апартаменты.

– Как это понимать?! – Мари-Луиза побелела от злости.

– Супруги Озелло отказались от уборки номера.

– Отказались? Это неслыханно! Что это значит?

Элмигер только воздевает руки к небу.

– Видимо, убирают сами, – робко предполагает Франк.

– Что за чушь вы несете, Мейер! – шипит Вдова, прежде чем повернуться к двум швейцарцам. – Наверняка им кто-то тайно помогает. Найдите способ туда проникнуть, черт возьми! Я хочу знать, что она кроит у меня за спиной.

Держи спину прямо, Франк, сохраняй спокойствие.

А вот если бы пришлось выбирать между Герингом и вдовой Ритц, кого бы он предпочел? Так сразу и не решишь.

8

Одно дело – представлять себе политика по фотографиям в газетах или кадрам кинохроники, и совсем другое – увидеть его во плоти.

Особенно когда этой плоти на нем так много!

Внешний вид Германа Геринга совершенно не соответствует установившейся репутации Великого Воина и Охотника. Он больше похож на немолодого, потрепанного жизнью франта: на нем шелковое муслиновое кимоно, лавандово-сиреневые брюки и кожаные шлепанцы с какими-то подблескивающими камнями. Лицо оплывшее, щеки свисают, как перебродившее тесто. Кожа замазана тональным кремом, сильно разит «Герленом» с каким-то экзотическим запахом. «Я – человек эпохи Возрождения», – провозгласил рейхсмаршал, тыча пальцем в зеленое лакированное трюмо, установленное по его приказу в апартаментах. Этот апологет нацистского мужества любит наносить макияж, сидя перед двустворчатым зеркалом.

Эта деталь наверняка позабавит Жоржа. И Бланш.

Но как бы то ни было, а в этом заставленном вещами номере-люксе Франк Мейер чувствует себя неловко и с трудом ориентируется.

Как и запланировано, откупорили бутылку шампанского. «Вдова Клико» 1913 г.: точно такое же подавали на серебряном юбилее императора Вильгельма II – двадцатипятилетии его восшествия на престол. Безумный раритет.

Рейхсмаршал польщен, Мари-Луиза в восторге. В гостиную осторожно входит плотный щекастый мужчина в квадратных очках. Геринг представил его как своего арт-дилера Карла Хаберштока. Коренастый немец вызван, чтобы осмотреть часы, доставленные Мари-Луизой, и дать экспертное заключение. Пока Вдова разворачивает упаковку, Франк наблюдает за Герингом. Заплывшие глазки впились в золоченный металлический корпус, которые украшает старинная ваза над циферблатом. Вот уж настоящий боров. Хабершток кивает, одобрительно выпячивает челюсть и подтверждает: вещь исключительно ценная.

– Истинная жемчужина часового искусства восемнадцатого века.

Геринг проводит пальцем по розовым фарфоровым плакеткам с изображением цифр и просит предложить ему цену.

– Это невозможно, – отвечает Мари-Луиза. – Часы – часть коллекции Версальского замка, то есть являются собственностью государства.

Геринг ухмыляется:

– А разве французское государство не нуждается в деньгах?

– Я узнаю у нашего директора или его заместителя, господина Зюсса, – обещает Мари-Луиза.

Едва упомянуто имя виконта, как Геринг спрашивает, не будет ли она возражать, если заместитель директора поможет его эксперту в поисках произведений искусства, которые можно приобрести в Париже. Мари-Луиза тут же идет в атаку. Она искала слабое место, чтобы продвинуть свои пешки, и вот брешь найдена.

– В обмен на услуги господина Зюсса, – осторожно начинает она, – могу ли я попросить вас ограничиться принятием одной ванны в день?

Франк и Карл Хабершток синхронно делают шаг назад. Рейхсмаршал сидит, онемев. Поерзав в шезлонге, он взмахом руки отсылает арт-дилера и наконец встает. Выпрямляется, откидывает все тело назад и встает перед ними гордо, как паладин.

– Действительно, до меня доходили слухи…

Он не заканчивает фразу, он смотрит на хозяйку отеля так, словно пытается прочесть ее мысли.

Франк наблюдает за ними: два хищника молча оценивают друг друга. Самообладание Вдовы поистине вызывает восхищение. Взгляд Геринга пробирает до глубины души, но она не опускает глаза. Молчание длится несколько секунд. Геринг встает, делает несколько шагов, затем четко и спокойно, почти ласково спрашивает ее, ведома ли ей радость мести. В точку! Вдова как будто сбита с толку. Неужели Геринг, этот намазанный гримом людоед, еще и умеет видеть людей насквозь? Или выпад сделан наугад? Мари-Луиза берет себя в руки:

– Знаете ли, в моем возрасте человек обычно много чего изведал…

Рейхсмаршал хитро улыбается и снова устраивает свое слоновье тело на бархатной козетке. Теперь, когда его восковое лицо обращено к потолку, а руки скрещены на вздутом животе, он похож на средневековое надгробие.

– Гитлер – спаситель! – вещает он, опуская веки и резко повышая голос. – Сегодняшний день явил тому новое доказательство. Левацкая мразь, евреи и нигилисты повержены в прах. Но в отношении униженного врага следует сохранять максимальную бдительность, вы согласны?

Он продолжает, как бы обращаясь к самому себе:

– Для достижения окончательной победы враг должен быть полностью уничтожен! Вот непременное условие, при котором Третий рейх пройдет сквозь тысячелетия!

Людоед замолкает, его звериное дыхание становится ровнее. Гости не знают, как поступить. Может быть, Геринг задремал? Франк смотрит себе под ноги, под ботинками – шкура бенгальского тигра, подстреленного Великим Охотником самолично.

9

1 октября 1940 г.

Вместо Уинстона Черчилля на Вандомской площади обосновался Герман Геринг, зато дом на улице Анри-Рошфор, где живет Франк, почти вернулся к нормальной жизни. Консьерж даже нашел время, чтобы навощить дубовую лестницу. Аромат восковой мастики Sapoli создает иллюзию прежнего мира. С четвертого этажа снова доносятся звуки фортепиано: сегодня вечером мадемуазель Ле Троке репетирует Шумана. «Грезы» немецкого композитора – ее конек.

Даже у фрицев можно найти что-то хорошее.

Франк сидит у себя в гостиной на диване и тихо радуется. Сын оказался жив и здоров, и даже не в плену. Мейер отпраздновал это известие парой бокалов «Кот-де-Нюи». Утром пришла почтовая открытка: только что введенное «межзональное сообщение»[6]. Франк в двенадцатый раз перечитывает текст. Жан-Жак избежал мобилизации благодаря плохому зрению. Франку немного стыдно: он забыл, что сын близорук. Или вообще не знал об этом? Какая разница! Главное, что мальчуган по-прежнему в Ницце и только что принят бухгалтером в отель «Негреско». Подчеркнуто: «настроение – спокоен».

По вечерам в доме на улице Анри-Рошфор тихо. Франк хорошо знает: немало жильцов покинули здание. Теперь он не так строго судит тех, кто бежал из Парижа. Он с теплом вспоминает жившую над ним чету Биренбаум. Эти вернутся не скоро. Утром, перед отъездом в Испанию, они отдали ему ключи от своей квартиры, попросив присматривать, как бы не ограбили мародеры. На тротуаре Жан Биренбаум шепотом сказал Франку, что всем французским евреям надо следовать их примеру.

– В овчарню вошли волки, – добавил он.

Франку показалось, что сосед смотрит на него слишком настойчиво, словно намекает на что-то. Неужели советует ехать? Невозможно! Я уже двадцать лет как француз, ветеран войны, сражался под Верденом под командованием самого Петена, я ничем не рискую.

Франк наливает себе третий бокал вина. Напиться и лечь спать! Тем лучше.

Дневник Франка Мейера

Шумановские «Грезы» каждый раз переворачивают мне душу. Я даже не пытаюсь бороться с этим чувством, наоборот. Мелодия подхватывает меня и тут же уносит к далеким воспоминаниям манхэттенской юности. Туда, где в Hoffman House задумчивый пианист из Дюссельдорфа по имени Эвальд каждый раз играл эту вещь под закрытие бара. Припозднившиеся клиенты обожали эту грустную мелодию, с ней им казалось, что ночь – нежна. Мне тоже. Пальцы Эвальда скользили по «Стейнвею» и уносили тоску по родине, «Грезы» дарили иллюзию бессмертия. Перед самым концом смены, надраивая, как положено, медный поручень, обводящий контур стойки, я часто просил, чтобы Эвальд сыграл «Грезы» для меня одного. Иногда по шесть раз подряд – казалось, он так может играть до бесконечности. И я вместо того, чтобы отправиться домой и лечь спать, садился на один из деревянных стульев красного дерева в этом царстве великого бармена Мэхони и погружался в нью-йоркскую ночь, что кипела в огромном окне слева от бара. Умопомрачительный город, сверкающий огнями. Снаружи все сияло и вспыхивало в свете автомобильных фар. Всю ночь горели вывески театров, мюзик-холлов и паласов. Этот город отменил тьму, и двадцатый век обещал стать феерией. Все казалось прекрасным сном. На прилавке в полный рост стояло чучело черного медведя, подпирая золоченый торшер, и даже дикий зверь выглядел по-домашнему уютно и умиротворенно. На противоположной от медведя стене висела довольно смелая картина маслом, изображавшая нимф и сатиров, и всяческие жизненные утехи… Здесь царила атмосфера легкости и гедонизма. Каждый вечер пионеры прогресса приходили сюда наслаждаться жизнью и беззаботным миром, состоящим из блесток, долларов и холодного шампанского. И вся Америка была как ее небоскребы – устремлена к небу; вся страна неслась навстречу будущему, непременно лучезарному и солнечному. Ни в Нью-Йорке, ни Париже люди не могли предугадать развороченные леса Вердена, никто и подумать не мог, что цивилизованные народы будут истреблять друг друга в тумане и топи Арденн.

10

2 октября 1940 г.

А рейхсмаршал-то косой, как заяц.

Геринг собственной персоной сидит за столиком полковника Шпайделя, и тот, как может, прячет неловкость за круглыми очочками. Возможно, маршал топит в спиртном неудобные мысли: его «Битва с Англией» застопорилась, «Спитфайеры» британских ВВС сильно дали прикурить эскадрильям люфтваффе. Полковник Шпайдель периодически бросает за стойку умоляющие взгляды. Франк пожимает плечами.

Что поделаешь, я тут бессилен.

В обычные времена он бы уже подошел и потихоньку навел порядок. Но времена давно уже не обычные. Вот и Жорж вовсю суетится вокруг Геринга, никак не облегчая ситуацию. Он только что принес ему еще одну Pink Lady: джин, яичный белок, гренадин и лимонный сок. Людоед обожает этот коктейль, особенно если плеснуть поверх побольше бренди.

Франк – заложник собственного бара, теперь «Великий лесничий» – его личный тюремщик. Глаза двух десятков офицеров люфтваффе устремлены на кумира, блестят от возбуждения, все наперебой изображают безудержное веселье! И сам Геринг – семипудовый шар безумия и власти.

– Тише, господа! – внезапно рявкает он. – Предлагаю игру.

В баре сразу становится тихо, как в окопе перед атакой. Геринг обводит оловянным взором столы, затем стойку бара.

– А, Жорж, вы здесь! Я хочу поиграть с вами.

– Я к вашим услугам, рейхсмаршал.

– Вот увидите, так можно много узнать о том, кто перед тобой. Для начала я достаю из кармана банкноту в сто рейхсмарок. Вот она. Новенькая, красивенькая. Сто рейхсмарок! Мой вопрос очень прост, Жорж: что бы вы сделали с банкнотой, если б она была вашей? Даю вам выбор. Вы можете либо угостить пивом прекрасное собрание офицеров рейха, собравшееся сегодня здесь…

Громкие аплодисменты подчиненных.

– …либо, – продолжает Геринг, – выбрать в этой комнате одного-единственного человека и поднести ему отличную бутылку. Ну? Что бы вы сделали, дружище?

Франк сверлит своего старого товарища настойчивым взглядом.

Не попадайся в ловушку, Жорж! Уходи в сторону, умоляю тебя. Отвечай вопросом на вопрос…

Но Жорж рад гнуть шею!

– Без колебаний, рейхсмаршал, я выбираю второй вариант.

Офицеры, лишенные пива, еще пуще аплодируют начальнику и его официанту.

Стоило Герингу войти, как бар превратился в цирк-шапито.

– Молодчина, Жорж. Смелый ответ и мужественный ум! Черта характера, дорогая национал-социализму. Такая удаль заслуживает награды. Дарю вам эту сотню рейхсмарок. А взамен, старина Жорж, вы сообщите нам, кто из этих достойных офицеров выбран для вручения подарка. Кому вы подарите роскошную бутылку?

Жорж, не теряя достоинства, поворачивается к стойке.

– Скажи-ка, Франк, ведь сто рейхсмарок – это цена «Дом Периньона» 1927 г., не так ли?

Франк едва кивает, прискорбно видеть, что друг и соратник так легко идет на сделку с совестью.

– Тогда открой бутылку и выпьем за здоровье рейхсмаршала Геринга!

Офицеры бурно аплодируют. Франк неохотно отправляет Лучано в подвал за бутылкой шампанского.

– Да здравствует Жорж! – гремит Геринг в экстазе. – Вас следует вознаградить! Все знают мою щедрость, и я оставляю вам двести рейхсмарок на чай! Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – эхом гремит в ответ.

– Danke sehr, mein Reichsmarschall, – отвечает Жорж, низко склоняя голову.

– Bitte sehr.

На глазах у Франка происходит именно то, чего он боялся: коварный подкуп душ, самое грозное оружие нацистов. Именно эту алчность в душе у Жоржа они и пытались разжечь.

Нацисты хотят уничтожить французский дух. Они сознательно развращают Париж, потворствуя самым низменным инстинктам. Скорее бы Петен взялся за дело, только он может все исправить!

Парижане не видят дальше своего носа, и все увязнут, один за другим. Вот и Жорж попал в ловушку. Он хочет урвать свое, как можно его винить? Но, видя, что тот протягивает Лучано одну из купюр, составляющих чаевые, Франк вмешивается:

– Не вмешивай парня в свои дела, Жорж, оставь бабки при себе. А ты, Лучано, живо иди в зал! Откупори оберфрицу шампанское. Займись пока обслуживанием клиентов.

Лучано подчиняется, но по глазам видно, что расстроен: жаль упущенных денег. Франк кипит:

– Что на тебя нашло, Жорж? Ты что, не понимаешь, что это ловушка?

– Ты просто дрейфишь, – бурчит Жорж. – Разве ты сам не хочешь наварить на них денег?

– Хочу, но не так.

– Делай, как я, старина, и не лезь ко мне в печенки. Я применяю тактику Зюсса. Ты видел, как одевается наш виконт? Костюмчики, как у паши? Всегда элегантный, болтает гладко, дамочки в восторге. Четко знает свое дело. Сегодня, если ты при деньгах, ты король. И еще я смогу что-то посылать матери. Еду, теплые вещи, новые туфли на кожаной, а не на деревянной подошве.

– Зюсс наживается на войне.

– Нет, – шепотом возражает Жорж. – Нету больше никакой войны. Она кончилась, Франк. Фрицы в Париже, это теперь такая жизнь, и придется с этим мириться. Я уже месяц как снова ем салат из белой фасоли и вареную говядину.

– Сам поступай как знаешь, приятель, но не втягивай мальчишку в свои махинации.

Жорж отмахивается от спора и возвращается к столу Геринга:

– Парень уже большой, сам решит!

Будь она проклята, эта немчура!

А если Жорж прав? В голове у бармена гудит, пот холодит спину. Как часто в минуты душевной смуты Франк вспоминает о «Требнике» кардинала Мазарини[7], который одолжил ему во время Аргонской битвы старый адъютант. Книга, которую он хранил как зеницу ока и перечитывал раз десять, двадцать, сидя на дне окопа. Он до сих пор помнит наизусть целые куски. Что посоветовал бы кардинал сегодня человеку, оказавшемуся в такой засаде? Франк закрывает глаза. Слова пляшут перед закрытыми веками: «Гримируй свое сердце так же, как гримируешь лицо, притворяйся и скрывай, не доверяйся никому, сдерживай себя, будь осторожен…»

Жорж ошибается: война не окончена.

11

3 октября 1940 г.

Мари-Луиза Ритц снова в норковом манто. Сегодня, в четверг 3 октября, бар «Ритц» должен вернуть себе былые регалии, возобновить роскошные довоенные приемы, когда здесь толпился весь Париж, чтобы попасть на смотр элегантнейших представителей общества. Культура Франции возвращается в отель «Ритц». Франк даже не знает, что больше радует Старую каргу: то, что «Ритц» обрел новое дыхание, или то, что она сумела потрафить новым хозяевам. От радости она почти забыла, что терпеть не может Арлетти! Да и Гитри тоже. Зюсс неподалеку от хозяйки. Он заказал для Мари-Луизы любимый напиток – рюмку вишневого ликера «Гиньоле» с черешневыми цукатами, без льда.

Часть дня Вдова провела с Лорой Корриган, богатой постоялицей из Кливленда, которую она считает неисправимой дурой, но, по последним слухам, Лора – любовница Геринга. Правда или очередная утка? Богатая американка не выдает секретов. Зюсс обещает навести справки по своим каналам: завтра вечером он встречается с арт-дилером Геринга Карлом Хаберштоком.

– Видимо, предполагается, – говорит Зюсс, – что я представлю Хаберштоку бывших клиентов нашего отеля.

– В каком смысле бывших?

– Тех евреев, что прежде у нас останавливались.

Мари-Луиза поражена: а вдруг и Зюсс – еврей? Сам он отверг такое предположение, даже не моргнув, как совершенную нелепицу. Франк промолчал, но он читает немецкую прессу, когда офицеры оставляют газеты в баре, и прекрасно знает, что фильм с названием «Еврей Зюсс» уже два месяца с громким успехом идет в немецких кинотеатрах. Неужели Элмигеру хватило наглости взять своим заместителем еврея?

Вдова спрашивает Зюсса, почему Геринг решил обратиться именно к нему, но виконт снова отмахивается. Закон высшего света: все поддерживают отношения в самых разных кругах общества, и никто не обязан отвечать на вопросы, пока дела идут хорошо.

Франк готовит мартини для двух офицеров, сидящих в глубине бара, а Лучано тем временем объявляет о прибытии новых гостей: трех дипломатов из Центральной Европы, не показывавшихся здесь уже несколько месяцев. Мари-Луиза идет здороваться, затем возвращается к стойке, чтобы закончить разговор.

Уже нескольких недель Вдова одержима идеей: снять в Париже квартиру для четы Озелло и таким образом удалить их от «Ритца» на безопасное расстояние. Прибытие дюжины немецких офицеров отвлекает Франка от дискуссии, но он успел понять, что решение принято самим бароном Пфейфером: они остаются. Главный акционер отеля предусмотрителен и не хочет сжигать мосты: если вдруг ситуация изменится, Клод Озелло может оказаться очень полезен в будущем.

– Дьявольщина! – шипит Мари-Луиза. – О каком будущем речь? Мы с бароном до него не доживем…

– Доживете, – улыбается Зюсс. – В любом случае, как заметил барон, «Ритц» переживет нас всех…

Вдова раздраженно фыркает.

– Мейер, налейте мне еще Гиньоле.

Через полчаса бар почти полон. Жорж и Лучано исподволь сумели идеально распределить гостей в пространстве: Франция – с одной стороны, Германия – с другой, дипломаты в центре. В глубине зала, слева от бара, несколько прусских офицеров смакуют Moselle Cup – коктейль из фруктов, бенедиктина и мозельского игристого.

Верный данному обещанию, явился Саша Гитри: прямо возвращение королевской особы! Он входит в бар под ручку с Арлетти, в сопровождении еще двоих друзей, Жана Кокто и Сержа Лифаря. Франк чувствует, как внутри поднимается гордость, но в ней доля грусти, Старая карга ликует. Бармен «Ритца» от всего сердца жмет руку любимому клиенту и благодарит его. Он устраивает всю компанию неподалеку от входной двери – об этом одолжении просил Гитри, он хочет видеть, кто входит и выходит. Арлетти предпочла бы более укромное место; но ее убедили, что отсюда ей самой будет легче при желании ускользнуть. Три столика заняты дипломатами, к ним присоединились некоторые потомки аристократических семейств. Посол Швейцарии подошел поприветствовать свою соотечественницу Мари-Луизу; два американца болтают с ирландским консулом, тем временем полномочный посланник Румынии увлечен беседой со скандинавским консулом Ферзеном, находящимся в Париже с 1936 г. Оба в прошлом – частые завсегдатаи Клуба элегантности, того самого, что собирался по вечерам в четверг.

От одного стола к другому гости чокаются шампанским и листают коктейльную карту: сегодня «Ритц» предъявляет новинки. Дипломаты пробуют коктейль «Александра» – коньяк, сливки и анизет – или Frank's Special – вермут, джин и капля персикового ликера. Гитри сожалеет об отсутствии Геринга и предлагает переименовать коктейль «Особый» во «Франкрейх», остальные смакуют «Пимм» или комплимент от отеля, коктейль «Хайболл». Полковник Шпайдель с «Клипером» в руке протискивается сквозь толпу, приветствует тех и других, включая Мари-Луизу, которой он церемонно целует руку. Шарль Бедо не находит места и в результате оказывается возле стойки вместе с Вдовой и Зюссом.

Вечер идет нормально, и Франк постепенно раскрепощается: жесты обретают плавность, он любезен, находчив, предупредителен. Он снова ведет партию. Фонограф наигрывает Баха; гомон в помещении усиливается, разговоры становятся оживленнее, коктейли следуют один за другим, и гости в зале перемешиваются.

В восемь часов вечера большинство гостей выпивают стоя, как в лучшие времена, Ферзен и Кокто спорят о театре, подруга Арлетти кокетничает с галантным молодым немцем в чине майора. Потом многих ждут к ужину где-то в городе. Ликующая Мари-Луиза приглашает остальных пройти в ресторан отеля «Ритц».

Прежний мир ожил. Вернулись все, или почти все. Не хватает только Бланш. Но так лучше для всех.

12

5 ноября 1940 г.

«Избегайте районов Парижа, где кишат евреи, собравшиеся со всех концов мира. В них вас поразит неприятный запах. Здесь в темных переулках бегают чумазые, вшивые дети», – предупреждает новая версия путеводителя, который вермахт раздает доблестным немецким воинам, собравшимся на прогулку.

В прошлом месяце правительство Виши утвердило новый «статус еврейской расы» и запретило французам-евреям занимать почти все должности госслужбы. Вскоре на витринах стали появляться информационные таблички: Jüdisches Geschäft. Еврейский бизнес.

Как маршал мог допустить такое? Вероятно, у него не было другого выбора: пришлось отправиться в Монтуар на встречу с Гитлером и пожать ему руку.

Внимательно прочтя пресловутый «статус евреев», Франк отметил, что гонения не коснулись ветеранов Великой войны.

Чувствуется рука Петена.

Каждый раз, когда кто-то в баре произносит слово «еврей», Франк вспоминает, что Жорж, его старый окопный товарищ, может заложить и его, и Лучано. Атмосфера нездоровая.

Маршал, не дай нам свалиться в бездну!

В этой войне, которая теперь называется нормальной жизнью, Франк Мейер словно застрял между двумя мирами, которые существуют параллельно и никогда не пересекаются: миром внутри «Ритца», с его роскошью, комфортом и хищниками, и миром внешним, где царят голод, холод и унижение. Франк не может привыкнуть к ситуации. Мало того, он отказывается ее принимать. Он лелеет слабую надежду на то, что Петен еще переломит тенденцию и даст французам достойную, приличную жизнь, которой они лишены уже несколько месяцев.

Вчера он видел в саду Тюильри, как один голодный старик ловил в силки несчастного голубя.

В отеле «Ритц» ситуация меняется. Полковник Шпайдель внезапно съехал в «Руаяль-Монсо». Официально – просто уступил люкс высшему по званию: генералу Отто фон Штюльпнагелю, который назначен главой немецких оккупационных войск во Франции и военным губернатором Парижа. Это высший представитель вермахта в стране. Одновременно чопорный и тактичный пруссак, высокий и худощавый, в монокле и с золотыми пуговицами на мундире. Пока что никто не знает, что он из себя представляет, Штюльпнагель никогда не улыбается. Франк подозревает, что Шпайдель хотел попутно дистанцироваться от Геринга, но кто его упрекнет?

Только Гитри способен сокрушаться, что не встречает Великого Охотника при каждом своем визите в «Ритц»!

Единственным, кто сумел продемонстрировать характер новому немецкому генералу, стал Клод Озелло. Бывший директор оказался в вестибюле отеля в тот самый момент, когда туда прибыл Отто фон Штюльпнагель. Элмигер хотел представить ему бывшего директора, но Озелло демонстративно отказался пожать немцу руку и ответил одним кивком. Элмигер обмер от страха, Мари-Луиза чуть не подавилась. Главнокомандующий вермахта и глазом не моргнул, просто пошел дальше. А Франку хотелось аплодировать.

В тот же вечер генерал фон Шпюльнагель спустился в бар в сопровождении полковника Шпайделя. Прусский аристократ заказал бокал «Поля Роже» и спросил Франка, что тот думает о присутствии немцев в «Ритце».

– А что думаете вы, мой генерал, об отсутствии французской армии в берлинском «Савое»? – ответил он.

Франк сразу же испугался: а вдруг он зашел слишком далеко? – но Шпайдель засмеялся, и у Штюльпнагеля на лице возникло подобие улыбки.

Франк злится, когда неизменный диктор радиостанции «Париж» твердит, что жизнь вернулась в нормальное русло. Радиостанция «Париж» лжет французам, Париж лжет немцам, все лгут всем. «Хотя бы не лгать самому себе», – зарекается Франк, доставая из шкафа новую белую куртку. Он искал в сегодняшней газете хоть что-нибудь, способное развлечь, но тщетно. Газета «Матен» публикует рядом со спортивной рубрикой заявление Геринга, грозящего Англии новыми авиаударами. Единственное любопытное происшествие – драма на бульваре Себастополь: какой-то механик зарезал любовника своей жены. А рядом, под заголовком «Брюссель атакует евреев», такие четыре строчки: «По сведениям из достоверных источников, в Бельгии разработан закон о решении еврейского вопроса».

За окном где-то далеко тоскливо воет собака.

Часть 3. Расширение конфликта. Май – август 1941 г.

1

14 мая 1941 г.

Миновала зима, а с ней и первое Рождество в оккупированном Париже.

Дни складываются в недели, потом в месяцы, и порой уже трудно вспомнить прежнюю жизнь.

Введенные правительством Виши «три безалкогольных дня» в отеле «Ритц», естественно, не соблюдаются – здесь никаких ограничений. Элегантный дипломат Ферзен по-прежнему отсутствует, но бар работает вовсю, чаевые поступают регулярно, Геринг держится чуть скромнее. Бегемот теперь бывает в Париже реже. Стоящие по ту и другую сторону барной стойки в итоге привыкли друг к другу.

Франку не на что жаловаться: Вдова не лезет в его дела, Элмигер тоже. Он может спокойно работать, одним глазом присматривая за Жоржем. Возобновились скачки в Отое – и это истинное благословение. Немцы делают ставки, Франк, как и прежде, дает советы и между делом получает комиссию с выигрыша. Давний обычай, на который все закрывают глаза. Он включил в эту схему и Жоржа – так, по крайней мере, они хоть в чем-то заодно. Генерал фон Штюльпнагель, хотя и сын полковника прусской кавалерии и сам великолепный наездник, тем не менее относится к ставкам неблагосклонно. Но хотя бы не запрещает.

Штюльпнагель спускается в бар регулярно. Выпивает разборчиво, со вкусом, хотя его нельзя назвать светским человеком. Через несколько недель после приезда он умудрился спутать Кокто и Гитри. Кокто надулся, как клоп, а ведь он так старался шагать в ногу с немцами! Что касается Саши Гитри, то случившееся недоразумение его только позабавило. Штюльпнагель загладил свою вину в следующий четверг: не афишируя, оплатил выпивку обоим литераторам.

Иногда Франк ловит себя на мысли, что со Штюльпнагелем оккупацию еще можно пережить. Потом сразу вспоминает Геббельса, Геринга, статус евреев, страх в глазах Бланш, ее ночные кошмары и спохватывается. Франк думает о ней день и ночь. Этой зимой он изредка встречал ее на Вандомской площади, она была любезна и весела и, кажется, совершенно избавилась от морфия. Прошел почти месяц с тех пор, как он видел ее в последний раз.

Сегодня утром в парке Монсо раскрылись первые пионы, и он вспомнил тонкое, прекрасное лицо Бланш Озелло. Кто знает, в другой жизни он бы подарил ей букет пионов.

Наверно, лучше так, как сейчас.

2

– Месье?

– Слушаю тебя, Лучано.

– У нас восемь бутылок «Куантро», три «Кампари», четыре «Гленморанжи» и одна «Дюбонне».

Сегодня день инвентаризации. Молодой помощник спустился в погреб, чтобы подсчитать остатки.

– Ясно.

– Еще у меня есть две бутылки Jack Daniel’s, одна Jim Beam, две Johnnie Walkers. И ящик «Чинзано».

– Я ожидал худшего. Значит, кое-какие запасы остались, сынок. Что еще?

– Ящик «Бакарди», ящик «Бифитера» и два – «Гордонса». Один ящик «Собески», один «Хеннесси», один «Мартини».

Малыш сверяется с записями, заглядывая в блокнот из «Молескина».

– Два ящика «Чиваса», один «Реми Мартена». Зато «Мари Бризар» осталось только две бутылки и всего одна – «Гленфиддича».

– Очень хорошо. Закажем в понедельник утром.

Блокнот складских запасов еще не вернулся в свой ящик, как кто-то у них за спинами весело кричит:

– Привет-привет!

Франку не нужно оглядываться назад. Лишь один посетитель не может запомнить, что бар открывается ровно в шесть!

– Извините, господин Бедо, мы еще не работаем.

– Пардон-пардон, – отвечает бизнесмен и усаживается к стойке. – А я не взглянул на часы! Знаете отличную новость? Началась большая чистка!

– О чем вы?

– Сегодня днем у нас в Париже немцы арестовали не меньше трех тысяч евреев! Наконец-то очистят страну от жидов!

За спиной у Франка Лучано роняет хрустальный бокал, который ставил на полку.

– Простите, месье!

– Не страшно, мальчик. Это всего лишь посуда. Сходи за шваброй.

Чтоб он сдох, этот Бедо!

А в парня надо срочно вдолбить азы профессии: невозмутимость, Лучано, и еще раз невозмутимость!

– Расскажите поподробнее, – быстро подхватывает Франк чуть сдавленным голосом.

– В Париже проведена облава. Организовано – лучше некуда! Всех согнали на ночь в спортзал «Жапи», а завтра утром перевезут в лагерь Питивье.

– Что это за евреи?

– Да те, что понаехали из других стран! Они же тут все заполонили, портят нам жизнь! В основном из Польши. А еще вроде бы чехи и австрийцы. Они будут восстанавливать дороги, разрушенные бомбардировками. Хитро придумано, да? А уж как они радовались, что два года назад Франция встала на защиту немецких евреев, теперь придется расплачиваться. А те евреи, кто называет себя французами, тоже скоро дождутся. Поедут туда же, уж поверьте моему слову.

По спине пробегает дрожь. Шарль Бедо ликует. Он наклоняется к прилавку и, тараща глаза, произносит:

– Такое просто необходимо отметить, разве нет?

Стоящий рядом с Франком Лучано бледен, как мел, его глаза полны страха.

Быстро придумать отвлекающий маневр.

– Конечно, сейчас отметим, месье Бедо. Шампанского?

– С удовольствием.

– Ваше здоровье, месье Бедо.

– За избавление, Франк!

От забегаловок Монмартра до отеля «Ритц» все бары Парижа полны Шарлей Бедо, убежденных, что бармен всегда и во всем с ними согласен.

– А вообще, как идут дела, месье?

– Расчудесно, друг мой, спасибо. Франко-германское сближение никогда еще не было таким плодотворным. Уже почти шесть месяцев я устраиваю дневные приемы для немецких промышленников и важных французских шишек. Государственных чиновников, представляете? Да-да, они приходят обедать ко мне домой, а я – кую Новую Европу. Добровольный строитель международного экономического сотрудничества, так сказать. Не говоря уже о том господине, который живет у вас наверху. Франк, перед вами друг самого Геринга!

Он понижает голос:

– Удивительный человек этот Геринг, вам не кажется? Мы с ним иногда разговариваем, а он тем временем перебирает свою коллекцию драгоценных камней, играет с ними, как ребенок с шариками! Загребет по несколько штук и катает на ладони… Тут недавно он принимал меня у себя в апартаментах, сидя в ванне. А ванна-то огромная! Думаю, он мне благоволит. Приглашал в свой охотничий домик к северу от Берлина – Каринхалль. Прямо не терпится увидеть.

С ума сойти, и эта гнида метит в министры правительства Виши!

В сравнении с ним даже Виконт кажется Франку симпатичным, хотя о нем в коридорах «Ритца» поговаривают разное. Но сейчас больше всего бармена заботит судьба Лучано. Когда он находит мальчика в подсобке, тот все еще дрожит от страха.

– Мне нужно срочно уехать из Парижа! – мальчик заикается и почти плачет. – Они меня точно вычислят. Я же еврей! Еврей!

Франк отвешивает ученику увесистую оплеуху. Тот в изумлении отшатывается. На глаза наворачиваются слёзы. Но Франк рассержен не на шутку.

– Чтоб я этого больше не слышал! Не смей никому говорить, что ты еврей! Ты меня понял?

– Да, месье, – бормочет Лучано, понурив голову.

– Здесь ты в безопасности, если только не выдашь себя сам. Думай о том, как ты показываешь себя другим. Не забывай: наш бар – это театр масок. Тщательно храни свою маску, ничем себя не выдавай.

Пробило шесть часов.

Франк по-отечески кладет руки на плечи юноши.

– Ну же, сынок, не обижайся. Вернись на место и встань у входа. И, встречая людей, улыбайся как можно шире. И все будет хорошо.

Франк остаётся в подсобке один.

Все будет хорошо…

Он не может понять, близка ли опасность. Но точно знает, что тучи сгущаются. Над Лучано, над ним. Над Бланш. Над всем городом.

3

17 мая 1941 г.

Кто-то из клиентов приходит слишком рано, а кто-то является чуть ли не к самому закрытию бара. Новые лица и люди, которых раньше на Вандомской площади никто не видал: французы с аусвайсами, которым не страшен комендантский час, – они и держатся довольно фамильярно.

– Ну, как прошел вечер, как работенка?

– Отлично, господин Жоановичи[8].

Еще полгода назад Жозеф Жоановичи занимался сбором металлолома в Клиши. Он едва умеет читать, но с тех пор, как стал продавать немцам чугун и сталь, лопается от денег и задирает нос до небес. Теперь он завсегдатай «Ритца» и хочет знать все местные сплетни, как в какой-нибудь деревенской забегаловке.

– А Шанель-то! Говорят, снюхалась с кем-то из немецких офицеров, не слыхали? Красавчик, говорят…

По словам ее экономки, Габриэль Шанель умудряется держать даже двух любовников, и оба – пруссаки.

– Не представляю, кого вы имеете в виду, месье.

– Хотелось порадовать супругу! Она у меня обожает сплетни!

– Весьма сожалею…

– Ладно, обойдется! Держите, это вам.

– Благодарю, месье.

– И скорее запирайте за мной дверь! Люблю быть последним посетителем.

– Непременно, господин Жоановичи. Спокойной ночи.

– Спасибо, Франки, и тебе.

Бармен остается один. Еще досадуя на ушедшего фанфарона, Франк приступает к уборке. Распахивает только что запертую дверь, чтобы выветрить табачный дым.

Хорошо хоть Жоржа сегодня не было…

Тот уехал на несколько дней навестить мать.

В любом случае поездка пойдет ему на пользу.

Франка неотступно мучают опасения: как бы его старый друг не начал водиться с такими нуворишами, как этот Жоановичи! До сих пор Жорж держал дистанцию: человека, двадцать лет проработавшего в приличном заведении, за полгода не испортить.

Но когда-нибудь и он может поддаться искушению.

– Добрый вечер, Франк.

Франк вздрагивает от неожиданности. Мягкий хрипловатый голос, кошачья походка… – перед ним Бланш Озелло.

– Добрый вечер, мадам Озелло.

Вся в черном, чуть заметно припудренная, она держится еще более гордо и независимо, чем всегда, сверкая глазами абиссинской кошки, – она неотразима.

– Мне нужен сухой мартини, – говорит она.

– Войдите и заприте за собой дверь.

Бланш подходит к барной стойке и изящно усаживается на один из высоких стульев.

– Я убита, Франк… Вы слышали новости? Евреев хватают, арестовывают, сгоняют, как скотину, увозят в неизвестном направлении… Говорят, что так решили фрицы, но это неправда! Всю грязную работу берет на себя французская полиция. Если я правильно поняла, забирают одних мужчин. Вы знаете, куда их отправляют?

– В лагерь Питивье, к югу от Парижа. Говорят, там более трех тысяч человек. Может быть, даже пять.

– Это целый город! Как они там живут? Что с ними сделают? И никто ничего не скажет! Все помалкивают и прячутся за немецкий сапог.

Франк вспоминает, как все та же газета Le Matin недавно ерничала по поводу условий содержания этих евреев, не имеющих французского гражданства: «Бесплатное питание! А перед сном – картишки, вот уж завидное житье! Условия содержания лучше, чем у многих французских военнопленных в Германии».

– А что говорит ваш муж? – спрашивает бармен.

– Клод считает, что Петен никогда не отдаст им евреев-французов. И что меня защищает замужество.

Смешайте джин и вермут в стакане, наполненном кубиками льда…

– Он прав.

– Да все это слова, да и только! В глазах Гитлера любой еврей – прежде всего еврей, независимо от подданства! Так и есть! И ваш маршал смотрит на Францию точно так же.

Помешайте ложкой.

Какой смысл убеждать Бланш в том, что маршал – человек чести?

Перелейте в бокал для мартини с ситечком для льда. Украсьте парой оливок на деревянной шпильке.

– Ваш сухой мартини.

– Спасибо.

Она вздыхает, глядя в пустоту. Потом на лице Бланш снова возникает улыбка. Совсем невеселая улыбка, которую Франк видел так часто.

– В пятницу вечером Клод вытащил меня в кино. Показывали какой-то тевтонский мюзикл о жизни Чайковского, глупость несусветная. Перед фильмом демонстрировали последние новости. Тупая, примитивная пропаганда. В зале было темно, Клод свистнул, и я следом. Негромко, но все равно стало легче на душе. Зрители смеялись вместе с нами. Только ради этого стоило ходить в кино!

– Узнаю господина Озелло, – комментирует Франк и тоже улыбается.

– Сегодня он сказал мне, что в Париже их называют «коричневой чумой». Что может лучше объяснить происходящее? Мы стали жертвами эпидемии. Инфекция стремительно распространяется. И у меня на душе все тяжелее.

Франк наливает мартини и себе.

– Из имеющихся у меня средств лучше помогает от страха мартини…

– Вы правы, Франк, давайте выпьем.

Франк встречает горящий взгляд Бланш и не отводит глаз. Его разум охвачен каким-то юношеским ликованием. Но вскоре за улыбкой бармена возникает новое беспокойство. Пока они топят свои тревоги в вине, другие – Жоановичи и Зюссы – продвигают фигуры на шахматной доске. Ситуация требует от людей безмерного цинизма. Вот только достанет ли у него самого смелости и упорства? И долго ли можно продержаться, не продавая душу?

4

24 мая 1941 г.

Я – дважды изгнанник. Покинул родину. Оставил свой социальный класс. Сегодня вечером Франку так хочется открыть душу полковнику Шпайделю! Но больше всего ему хочется, чтобы полковник сам рассказал о себе. С тех пор, как тот переехал в Роял Монсо, его визиты в бар стали реже; однако каждый раз, когда он появляется, между ними возникает почти дружеская беседа. Полковник только что обильно поужинал в ресторане «Тур д’Аржан» вместе с Эрнстом Юнгером. Приятно пролить рюмкой грушевой водки говядину-шатобриан с красным перцем, обернутую беконом. Уже поздно, они в баре одни, полковник слегка захмелел.

Именно так и случаются откровения.

Сначала Шпайдель рассказал о новом месте, которое его совершенно очаровало. Это салон, который держит Флоренс Гульд, пышная сорокалетняя франко-американка, яркая, сильная женщина и большая любительница литературы. И она, и ее муж, железнодорожный магнат, хорошо известны в «Ритце». Но у супруга слабое здоровье, он сейчас отдыхает на Ривьере. А мадам Гульд решила поселиться в Бристоле.

– Понимаете, это гораздо больше, чем просто светский салон! Это уникальное место франко-германского духовной жизни, – убеждает его Шпайдель, но Франку не очень верится.

Гости собираются по четвергам во время обеда. Подают то лобстера-Роскоф, то камбалу в черном масле, и в придачу вы получаете коллекционное шампанское «Поль Роже» и всех парижских знаменитостей: писателей Леото, Жуандо, Жироду, Луи-Фердинана Селина, а также таких художников, как Мари Лорансен, еще к ним присоединяется капитан Юнгер, которому приписывают роман с госпожой Гульд. Там говорят про красивейшие сады Европы, русскую литературу, храмы Ангкора и даже страх смерти…

– В общем, говорим обо всем! – восклицает Шпайдель.

Франк соглашается, но рассказ его не впечатляет. Происходящее очень напоминает канувшие в Лету клубные четверги. Невозможно объяснить Шпайделю, что у блестящих эрудитов, с восторгом общавшихся с записными модниками, теперь нет права пировать ни в «Ритце», ни в салоне госпожи Гульд. И вспоминаются Алфред Дёблин, Генрих Манн и Вальтер Беньямин. Все они немцы, и все – на чужбине.

Пока Франк ныряет в глубины воспоминаний, Шпайдель допивает грушевую и меняет тему. Сегодня вечером он хочет поговорить об Эрнсте Юнгере и выпить за то, что он считает своим личным достижением: ведь это он убедил генерала фон Штюльпнагеля привлечь, практически завербовать звезду литературы. «Герой Великой войны, чьи романы славятся далеко за пределами Германии, Юнгер всего лишь капитан, но где бы ни появился, он всегда в центре внимания. Франк мог в этом убедиться на прошлой неделе, когда Штюльпнагель пригласил писателя в бар. Юнгер притягивает к себе людей. Мундир сидит на нем с редкой элегантностью, его эрудиция огромна, его улыбка загадочна, его манеры отличают мягкость и властность. Он прибыл с подарком для Штюльпнагеля: первым изданием трактата о насекомых Западной Европы. «Оккупированный город, мой генерал, просто кишит насекомыми!» – заявил Юнгер. Смущенный Штюльпнагель пообещал как можно быстрее взяться за чтение, признавшись, что ради насекомых отвлечется от серии детективов «Кримис», очень популярных по ту строну Рейна.

При этом Франк едва сдержал улыбку: он тоже почитывает эти детективы, особенно ему понравилось «Трехгрошовое убийство» с подробным описанием берлинского дна. «Не понимаю, как эту книгу еще не запретила цензура!» – ляпает Штюльпнагель и, спохватившись, смеется одновременно с Юнгером.

Культурная жизнь возвращается в прежнее русло. Театры ломятся от зрителей, Саша Гитри играет с цензурой в кошки-мышки, певец Лео Маржан, исполняя песню «Сегодня я грущу одна», посвящает ее женам французских военнопленных. Даже мода вернула себе положенное место. Воодушевленный второй рюмкой грушевой, Шпайдель едва удерживает ребяческое ликование, предвкушая вечер, на который его пригласила мамаша Ритц. Состоится презентация осенней коллекции модельера Люсьена Лелонга, в сотрудничестве с двумя молодыми кутюрье, Кристианом Диором и Пьером Бальменом. Франк забавляется, слыша, как тот старательно выговаривает новые французские имена, хочет запомнить. «Это все для моей жены», – оправдывается полковник Шпайдель. Сам он больше интересуется ужином после модного дефиле. Предположительно, там будет Арлетти. Шпайдель обожает актрис и вообще знаменитостей.

На третьей рюмке, любезно поднесенной от заведения, полковник сообщает про маневры Габриэль Шанель с целью вернуть эксклюзив на собственные духи. Она настрочила целое письмо генеральному комиссару по еврейским вопросам Ксавье Валлату и через своего любовника, барона фон Динклаге, попросила полковника о встрече.

– Мадемуазель Шанель считает себя ограбленной. Ее еврейские компаньоны, братья Вертхаймер, сумели бежать в Америку. Но остаются владельцами девяноста процентов акций их совместного предприятия, основанного в начале двадцатых годов.

Шпайдель вежливо выслушал проблему и просто передал дело, кому следует: он не уполномочен заниматься вопросами экономики и не разделяет навязчивой ненависти к евреям, свойственной нацистам. Но письмо Шанель он сохранил у себя. Как и сотни других.

– Меня все же изумляет этот французский раж доносительства, – говорит он. – Мы получаем до полторы тысячи писем в день. То у них начальник еврей, то сосед, то тесть торгует маслом на черном рынке. Невообразимо. Хотя, признаться, это сильно облегчает нам работу…

Франку легко вообразить, что каждый из доносов непременно оправдан какими-то высокими гражданскими ценностями. И может быть, однажды в одном из доносов немцы найдут его собственное имя и имя Лучано? Или Бланш? Все возможно.

Чтобы развеять неловкую паузу, подкравшуюся к барной стойке, полковник Шпайдель заводит речь о фотографиях, висящих на стенах. Он останавливается у портрета Скотта Фицджеральда и спрашивает, кто этот человек с таким мудрым взглядом. Франк колеблется. Если назвать американского писателя, не скажет ли Шпайдель снять портрет со стены?

– Давний друг по бару, в декабре умер от инфаркта.

Франк остался за стойкой один, и вдруг на него наваливается та самая хандра, с которой он боролся с самого начала весны.

Двадцать лет подряд ты гонишь прочь тоску изгнанника. Ты превращаешь ее в коктейли, достойные великой Вены, – говорил ему Скотт.

Скотт умер. Скотт Фицджеральд. Друг и самый любимый из ценителей джина. Он умер далеко от отеля «Ритц», умер в Америке, которая кажется мне такой далекой. Дрейфующий континент, где нет войны.

С его уходом померкли праздники, канули счастливые дни.

Слезы подступают к глазам. Воображение внезапно рисует Франку Париж, освобожденный от немцев. И в «Ритц» возвращается Хемингуэй, и говорит, что тут все по-прежнему. Хемингуэй, «Папа», тоже американец – кумир Жоржа. Бармен внезапно спохватывается, на него нашло какое-то странное озарение, когда человеку кажется, что он видит будущее, но минутой позже настоящее становится еще темнее. Вот Фицджеральд сумел бы найти правильные слова. Но эти слова умерли вместе с вчерашним миром.

Спи спокойно, веселая и грустная душа! Мир тебе, старина Скотт.

И Франк поднимает бокал.

Дневник Франка Мейера

Дом 58 по улице Вожирар, прямо напротив Люксембургского сада. 6-й округ Парижа. Это был адрес Скотта. Хемингуэй жил совсем рядом, в доме 6 по улице Феру. Симпатичный квартальчик, почти городок, ценимый американцами за подлинный парижский дух. Здесь улицы и здания были старше, чем их страна, – они просто кайфовали!

«Американцы в Париже – это лучшее, что произвела на свет Америка», – любил повторять Скотт. Стоял май 1928 г., Скотт и Зельда только что переехали в новую квартиру. Счастье так и шло в руки. И вместе с ним – беспечность. В тот вечер они устроили новоселье и попросили меня попрактиковать мои таланты на их гостях. Скотту я не мог отказать ни в чем. Я пришел незадолго до шести со всеми барменскими принадлежностями. Дверь открыл Фицджеральд в халате, накинутом поверх белой рубашки с черным галстуком и твидового пиджака. Он впустил меня в гостиную; хотел еще закончить какое-то письмо. Сел за письменный стол, дубовый, с бронзовыми золоченными завитушками, с кожаной подложкой, испещренной пятнами чернил… творение дизайнера Генри Ван де Вельде. Он словно родился за этим столом. Знаменитый писатель на рабочем месте, на своем посту, почти как я – за стойкой. Чтобы скоротать ожидание, он сунул мне «Ле Матэн». Я сел в потертое клубное кресло и стал читать газету. Прекрасно помню, в номере обсуждались выборы в Германии. Республиканский блок одержал безоговорочную победу, но национал-социалисты все же получили двенадцать депутатских кресел. Впервые Гитлеру удалось провести своих сторонников в рейхстаг. Поэтому я и запомнил этот день. Я сказал что-то по этому поводу Скотту, тот расхохотался: Адольф Гитлер казался ему полным шутом. Он твердо верил, что нацисты с их агрессией всегда будут вызывать глубокое отторжение у консервативной буржуазии:

– Германия – страна высокой культуры и цивилизации, Франк!

И эта вера в культуру как-то перекликалась с весенним праздником на улице Вожирар. Зельда повсюду расставила столики из крапчатого кубинского красного дерева, на каждом – букетик из белых роз и незабудок. Моднейшие хрустальные бокалы для шампанского от Baccarat с тонкой геометрической насечкой и бокалы для коктейлей, также хрустальные, но с золотым ободком. Фарфоровая посуда в стиле ар-деко с элегантным цветочным декором в синих тонах. Американский джаз, приглушенный свет и завитки сигаретного дыма – квартира словно перенесла в сердце Парижа атмосферу Нью-Йорка. Я чувствовал себя в ней, как рыба в воде, колдуя с бутылками, шейкером и свежими фруктами. Фицджеральды умели превращать богатство в волшебство.

Зельда вышла в серебристом платье из ламе. Мистенгетт надела зеленое креповое платье-тунику, с отделкой из белого жемчуга и бантов. Сара Мерфи в белом платье, с цветной шелковой вышивкой, не уступала им в элегантности. Жозефина Бейкер выбрала для себя прелестное черное платье с бахромой и нашивкой из кораллов, и горностаевую пелерину. Кики де Монпарнас пришла танцевать в бежевом платье для чарльстона с бахромой и пайетками. Мужчины явились в светлых костюмах и выглядели невероятно лихо. Сплошные орлы: Хемингуэй, Джеральд Мерфи, Кокто, Пикассо, Матисс, Ман Рэй, Бранкузи и Модильяни. Хемингуэй требовал смешивать все со всем: «Папа» задумал изобрести совместными усилиями новый коктейль, чтобы назвать его «Вожирар» – в честь той вечеринки. Вид у всех был довольный, никто не важничал. Их все веселило, даже то, что Фрэнсис Скотти, которой тогда было лет семь или восемь, выдула джин-физз, приняв его за лимонад. Девочка сразу опьянела, я ужасно расстроился, но больше – никто. Гости только хохотали, видя, как она шатается по большой гостиной.

Около полуночи Зельда решила прыгнуть с балкона, после попоек на Ривьере она тоже ныряла с высоты в воду, и только Хемингуэй сумел ее отговорить. Скотт к тому времени был совершенно пьян и поглощен прелестями молодой танцовщицы, пышногрудой модели художника Жюля Пасена, и потому вообще ничего не замечал. Зельда разозлилась и потащила всю компанию в бар «Динго» на улице Деламбр, это на Монпарнасе. Я остался со Скоттом наедине. Ему хотелось выпить по последней. Рухнув на диван, он стал рассказывать, что, если ему не заснуть, он придумывает себе другие жизни, воображает себя то знаменитым футболистом, то капитаном кавалерии. Я тоже часто играл в эту игру. Мы со Скоттом были похожи, оттого я его и любил. В глубокой ночи мы сочиняли истории для себя или для других, чтобы не потерять вкус к жизни. Я не успел подать ему сухой мартини, как Скотт уже спал, пьяный в стельку. Я прибрал у них в гостиной – так же как после смены наводил чистоту у себя в баре, – порядок прежде всего, а потом отнес Скотта в кровать. Я шел домой, и ночь была нежна.

5

11 июня 1941 г.

– Господа, я буду краткой: у нас серьезная проблема…

Мари-Луиза Ритц вызвала Франка на летучку, которую проводит по утрам в среду у себя в кабинете вместе с Элмигером и Зюссом. Эти встречи – синоним кофепития. Кофе пьют настоящий, который теперь доставать все труднее. Мари-Луиза подает его в бисквитных чашечках. Старуха демонстрирует ту крайнюю степень серьезности, что стала для нее второй натурой, и можно лишь гадать, не доставляет ли ей очередная проблема радости.

– Я серьезно подозреваю госпожу Озелло в том, что она еврейка.

Острый нож пронзает Франку внутренности.

– Если это действительно так, – продолжает Мари-Луиза, – то Бланш Озелло нарушила обязательное требование о регистрации евреев.

Обращаясь к Зюссу, она продолжает:

– Я не боюсь взглянуть правде в глаза: ситуация критическая. Нас могут обвинить в укрывательстве.

У Франка перехватило горло, язык становится вязким.

Зачем она вызвала меня? Что именно ей известно?

Вдова обиженным тоном добавляет, что хотела бы услышать объяснения от самой Бланш, но та по-прежнему с ней не общается, а Клод Озелло в данный момент находится в Жуан-ле-Пене со своим другом Франком Гульдом[9].

– Поэтому я поручила господину Зюссу осторожно провести расследование. Надеюсь, вы оба поможете ему прояснить этот вопрос как можно быстрее.

По тону Вдовы Франк понимает, что расследование уже идет. Его сердце бешено колотится, голова готова расколоться. Неужели она что-то подозревает?

Вряд ли, иначе Мари-Луиза описывала бы ситуацию по-другому.

– Прежде всего надо признаться, что на данный момент я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эту информацию, – признается Виконт, сдвигая круглые очки на макушку. – Сведения поступили от горничной, нанятой десять дней назад и, по ее словам, знавшей Бланш, когда та приехала во Францию. Наша горничная в то время работала в отеле Claridge, где Клод Озелло служил помощником управляющего. Женщина уверяет, что была свидетельницей того, как в Париж приехала молодая американка по имени мисс Рубинштейн с намерением добиться успеха в парижской киноиндустрии. Таким образом, не исключено, что Бланш Озелло – иудейка, которая прикрывается браком.

– Господин Мейер, вы знаете эту пару дольше всех, – продолжает Вдова, – просветите же нас.

Первый предупредительный выстрел.

– Госпожа Озелло не раз говорила в моем присутствии, что она воспитана в католичестве. И вроде бы даже ее отец служил дьяконом в Кливленде. Так что, сами понимаете, насколько мне удивительно слышать подобные предположения…

Мари-Луиза подозрительно всматривается в бармена. Франк боится встретить пронизывающий, инквизиторский взгляд Зюсса. Сделать отца Бланш служителем церкви он решил с ходу, просто по наитию, это у него защитный рефлекс. Но Старуха или Виконт на этом не остановятся, они запросят подтверждение у супругов Озелло…

Думал, ты самый хитрый? Только зазря подставился!

– Я вовсе не намерена выдавать госпожу Озелло немцам! – заверяет Вдова, прижимая руку к груди. – Это противоречит моим моральным принципам. И вообще я ничего не имею против евреев. Но если вдруг информация окажется верной, то оставлять супругов Озелло под нашей крышей – немыслимо.

Элмигер до сих пор молчал. Он явно не в курсе расследования своего заместителя, и его насупленные брови говорят о том, что ему совсем не нравится, когда действуют через его голову. Он обращается к Зюссу, и Франк никогда не слышал у него такого сурового тона:

– Горничная явилась к вам по собственной инициативе?

Виконт подтверждает, но заметно нервничает.

Кажется, впервые швейцарский дуэт дал трещину.

– К чему вы это спросили, Ганс? – спрашивает Мари-Луиза настороженно.

Племянник отвечает не сразу: иногда за такой паузой может следовать выпад.

– Я не был в курсе этой истории, но должен сказать, что уже несколько недель с прискорбием наблюдаю, как в наш отель проникает дух доносительства, – начинает Элмигер.

Мари-Луиза смотрит на него ошеломленно.

– Сударыня, присутствие немецких офицеров в «Ритце» влечет за собой необычные чаевые, и в нынешней атмосфере сведения счетов многие наши сотрудники хотят… скажем так, заработать как можно больше денег и любым способом. Простите, что я сообщаю это так нелицеприятно, но факт остается фактом: на каждом этаже нашего прекрасного дома царит совершенно отвратительная атмосфера.

– Вы слишком сгущаете краски, Ганс. Наши служащие всегда имели дело с деньгами. Ваш дядя рекомендовал мне вас как человека осмотрительного, но тут вы проявляете даже излишнюю опасливость. Делаете целую историю из-за пустяка…

– Мне так не кажется, сударыня. И если я смею поделиться с вами своими соображениями, то это исключительно в интересах отеля «Ритц». Этот дух стяжательства следует срочно подавить в зародыше. Атмосфера может стать пагубной. Господин Зюсс готов вам это подтвердить. Я имею в виду, в частности, блок питания, где следует опасаться взрывоопасного конфликта.

Вдова оборачивается к Зюссу, но тот закрыт и непроницаем, как устрица. Элмигер, напротив, держится необыкновенно прямо. Ему стало легче, когда поднял забрало, и лицо приобрело уверенность. «Вот что значит вернуть себе самоуважение», – иронически думает Франк. Услышанное его совсем не удивило: эту алчность, ставящую под угрозу нормальную работу всего коллектива, он видит каждый вечер в своем баре на примере Жоржа. Но чтобы сам директор осознал реальное положение вещей… – это событие!

– Ситуация ухудшилась, когда в отель зачастили парижские спекулянты, разбогатевшие на черном рынке, продолжает Элмигер. – Возможно, это не сразу заметно, но нувориши сорят деньгами, и это сильный соблазн для персонала.

Мари-Луиза вся внимание. «Нувориши», Элмигер умеет найти слова, чтобы до нее достучаться.

– Пример тому мы наблюдали не далее, как вчера. К одному из официантов ресторана обратился некий Лафон, известный коллаборационист. Этот человек предложил ему значительную сумму, если тот каждый день будет сообщать ему, кто из немецких офицеров зарезервировал столик для обеда…

Франк сразу же разгадывает уловку. Если тоже заказать столик, то можно оказаться совсем рядом с Герингом или Шпайделем – для проныры это просто находка.

– А я узнал об этом, – со вздохом продолжает Эльмигер, – потому что на официанта донес один его завистливый коллега…

– Уволить гаденыша немедленно! – кричит Мари-Луиза.

– Я бы с радостью так и сделал, сударыня, но не разумнее ли избегать неприятностей с пресловутым Лафоном? Он тесно связан с гестапо.

Управляющий бросает быстрый взгляд на главного бармена, ища поддержки. Или просто переключает внимание.

Франк начинает наугад:

– Если позволите, сударыня, я бы согласился с господином Элмигером. Я знаю этого Лафона, он уже несколько недель – наш постоянный клиент. Он сродни тем парням, что у нас работают. Говорит на языке улицы, как и они. Он пролетарий, но теперь выбился в шишки, они обожают такие истории. И вот теперь он расхаживает по бару с важным видом и панибратски обращается ко всем на «ты».

Франк наносит Вдове последний удар:

– Он эдакий Гаврош, сударыня, сирота, который связался с дурной компанией. Но его прибыльные махинации при нацистских бонзах невероятно заразительны для персонала отеля.

– Если наш персонал начнет чрезмерно сотрудничать с немцами, – не отстает Элмигер, – мы утратим свой нейтралитет, не сможем держаться в стороне от конфликта. И это еще не все…

Неужели трусливый Элмигер в разгар бури вышел на капитанский мостик? Кто бы мог подумать!

Мари-Луиза глубже уходит в свое кресло Людовика XV, Зюсс сложил ладони и прижимает указательные пальцы к губам, словно запирая себе рот.

– Я должен также сообщить вам, что одна из горничных находится в интимных отношениях с немецким офицером, который проживает в «Ритце».

– Вы шутите? – ужасается Старуха.

– Мадам Дельмас, наша главная экономка, к сожалению, доложила мне, что мадемуазель Анна Жауэн стала любовницей капитана Зоммера, из номера 208. Если она говорит правду, то мне кажется крайне важным убедить наших горничных в том, что мы не потерпим такое поведение. Наши правила на этот счет совершенно четки, и неприменение суровых санкций будет истолковано как чистое попустительство с нашей стороны. Поэтому я вызвал мадемуазель Жауэн в полдень в свой кабинет и хотел бы получить от вас разрешение уволить ее с тем, чтобы она покинула отель как можно скорее.

Война меняет людей. Расстроенная Мари-Луиза смотрит в окно и вдруг с беспокойством думает, что ее любимые липы чем-то болеют: на бледных листьях видны серые пятна.

Им тоже оккупация не пошла на пользу.

Выйдя из апартаментов Вдовы, директор и бармен оказываются в коридоре.

– Понимаете, Мейер, – с необычной доброжелательностью говорит Элмигер, – по сути, я просто служака, человек долга. И еще, если подумать, с наступлением ночи небо яснеет и тогда лучше видны звезды.

6

Но куда же она запропастилась?

Без десяти четыре, каждая минута на счету. Франк мается как неприкаянный в раздевалке для персонала. Здесь до одури пахнет потом, хотя обоняние у него и притупилось от бесконечных сигарет: с утра он курит одну за одной.

Бармен в сотый раз сует руку в карман и нащупывает конверт, от которого зависит все. Расставшись с Элмигером, он бросился в кладовую бара, чтобы написать записку Бланш, рассказать ей о грозящей опасности и сообщить только что выдуманную версию про ее отца, будто бы дьякона из Кливленда.

Проверить эту историю невозможно, и, если Бланш будет ее придерживаться, дело еще можно спасти.

Только надо суметь передать ей это сообщение прежде, чем Зюсс начнет расспрашивать. Подняться в номер Озелло даже под предлогом доставки шампанского – немыслимо: слишком велик риск, что заметят. Но Франк заготовил козырную карту: Мари, дочь Сенешаля, одна из горничных четы Озелло. Клод и Бланш ценят ее, и он знает, что эта девушка предупредит его, если случится что-то серьезное.

Франк проверил график: Мари заступает на работу в четыре часа дня. Осталось пять минут.

Но куда же она запропастилась?

Наконец дверь открывается, кто-то включает свет.

Франк выглядывает из-за деревянного шкафчика и убеждается, что это действительно она, и только потом выходит из укрытия. Малышка Сенешаль вздрагивает.

– Месье Мейер?!

– Добрый вечер, Мари, – шепчет он. – Я специально тебя дожидался.

Удивление на лице горничной сменяется страхом.

– Меня выставляют на улицу?!

– Нет, что ты! Ничего подобного! Почему ты так решила?

– Сегодня случился такой ужас…

Франка охватывает паника.

– Что такое? Рассказывай!

– Выгнали Анну… За связь с немецким офицером.

– Ну, это я знаю, – выдыхает он с облегчением.

– Нет! Вы не знаете…

Горничная заливается слезами.

– Это не Анна виновата… А я!

– Как так?!

– Это у меня роман с немцем, а не у нее.

Франк пытается упорядочить мысли в своей голове. Но с сегодняшнего утра события несутся слишком быстро.

– Идем, – говорит он, хватая девушку за руку, – нам лучше здесь не оставаться. Пойдем в буфетную, там сейчас пусто.

Мари Сенешаль идет впереди, и он видит, как подрагивают ее плечи.

– Ну что это у тебя там за история? – спрашивает он тихо, когда они входят в комнату.

– Это стерва Дельмасиха ей отомстила. На днях Анна сказала, что пожалуется начальству на одного немецкого офицера, который спьяну стал ее лапать, а Дельмасиха приказала ей помалкивать, тогда Анна обозвала ее сводней и продажной шкурой. Они и до этого были в контрах, уже несколько месяцев: клиенты оставляют для нас чаевые, а Дельмасиха их прикарманивает, Анна ее терпеть не может. Мы все говорили ей, что надо махнуть рукой. Ну, ущипнул парень с пьяных глаз, да наплевать и забыть! Пока мы вкалываем в «Ритце», и война не страшна. Ей бы, дурочке, промолчать. А теперь оказалась на улице. Дай бог, чтобы поскорее нашла работу. Места в Париже так дороги.

– А что же ты?! Кто этот немец?

– Карл Зоммер. Он капитан. Адъютант генерала фон Штюльпнагеля. Я до смерти боюсь, что меня тоже уволят…

– Господи…

Мари прячет лицо в ладонях. И разражается слезами.

– Ты должна немедленно с ним порвать, – резко приказывает Франк.

– Нет, я не могу!

– Это почему же?

– Я не распутница, месье Мейер. Карл мне правда очень нравится. И он так добр ко мне…

Франк набирает в легкие воздух и сурово произносит:

– Слушай меня внимательно, девочка. Будь предельно осторожна, ладно? Никто не должен знать, что тебя связывает с этим человеком. Никто! Ты рискуешь потерять место.

– Да, месье Мейер.

– У меня к тебе одна просьба. Дело срочное и очень важное.

– Да, месье Мейер.

– Я хотел бы, чтобы ты сегодня вечером вручила это письмо мадам Озелло. Она тебя любит, она будет тебе доверять. И я хочу, чтобы ты передала ей письмо в собственные руки. Никто не должен знать, что письмо от меня, ясно?

– Совершенно ясно, месье.

– Я рассчитываю на тебя, Мари. Крайне важно, чтобы мадам Озелло получила послание, хорошо?

– Я поняла.

– Ну, беги!

– Хорошо, месье, – говорит она, уже поворачиваясь на каблуках, и тут в голове Франка вспыхивает догадка:

– Подожди минутку! Скажи мне, а номер Штюльпнагеля ты тоже убираешь?

– Да…

– Он сейчас у себя? Что-то его давно не видно.

– Уже неделю как болеет. Даже врача вызывали, температура никак не спадает. Днем мы с девочками по очереди ходим его проведать. Странно, в таких ситуациях люди открываются совсем с другой стороны! Обычно он такой строгий, прямой, как палка, причесан волосок к волоску. А тут лежит небритый, волосы дыбом, лицо все желтое, и даже немного заговаривается. Все говорит про какую-то старую тетку, которая загнулась в санатории. Ей-богу, удивительно! Так что мне даже жалко его немного.

– Ты с ним иногда болтаешь?

– Мы здороваемся, не более того. Сегодня он даже уснул, пока я убирала. Признаюсь вам, пока он спал, я заглянула в его вещи. Вот настоящий военный! Вы бы видели, как у него в шкафах все разложено! Толстый лист пергаментной бумаги под каждой стопкой одежды, порядок просто маниакальный. На столе – целая прорва книг, только все на немецкой тарабарщине, я ничего не поняла – только одна книга про насекомых, остальные без рисунков. И такая же перьевая ручка, как у моего милого Карла. Kaweco называется: выпускают в Германщине и стоит, как пароход. В ванной стоит флакон «Герлена». У Карла тоже «Герлен», только у моего капитанчика запах приятнее. Или мне он больше по душе… Я стала складывать полотенца с его инициалами и услышала, что он кашляет. Я тогда вернулась к его кровати, генерал еще немного витал в облаках, но очень мило мне улыбнулся. Может, он замолвит за меня словечко, если возникнут проблемы с отелем или толстухой Дельмас?

– Может, и замолвит. А пока будь осторожна, Мари. И никому ничего не рассказывай. Береги себя! Иди скорее, отдай мое письмо мадам Озелло.

– Не беспокойтесь, господин Мейер, уже иду.

«Мой капитанчик»!.. Она уже воображает себя его невестой.

7

21 июня 1941 г.

Бланш успела получить письмо и подтвердила, что ее отец был дьяконом, когда Зюсс (с благословения Старухи) посмел вызвать ее в свой кабинет. Мари Сенешаль потихоньку доложила обо всем Франку.

Штюльпнагель выздоровел, две липы возле отеля «Ритц» пришлось срубить, зато сам отель с отъездом Геринга обрел былое спокойствие. Людоед вернулся в Берлин. Теперь Франк поставил себе сложную задачу отвадить от бара Лафона, с его шоблой и его дамочками. Ему подыгрывает горстка старомодных дипломатов и потрепанные светские львы, заглядывающие к нему в определенные вечера, чтобы побаловать себя вкусом довоенной жизни, но впечатление такое, словно весь бар указывает этим заправилам черного рынка, что их грязные деньги здесь не приветствуются. Франк чувствует, что Жоржу нравится панибратство Лафона, его гонор и даже крикливые костюмы, но он держит себя в руках – на остатках уважения к «Ритцу». Сегодня в начале вечера они даже одержали маленькую победу. Анри Лафон с Жозефом Жоановичи шли к выходу после какой-то очередной встречи в холлах отеля и по дороге заглянули в бар. На пороге у них случилась заминка, они как будто по старой памяти не решились сразу войти внутрь.

Франк и Лучано готовили заказ. И стоически продолжали работать, даже не подняли глаз. Смущенный Жорж тоже промолчал, а остальные посетители вели свои разговоры так, словно перед ними пустое место. Двое бандитов надулись и с презрительными минами ушли.

Близится закрытие бара, и Франк даже насвистывает, воображая, как Мари-Луиза Ритц приносит всяческие извинения чете Озелло. Еще бы, после вчерашнего гневного письма, которое получил от Клода Озелло барон Пфейфер, с описанием «гнусного расследования, проведенного Зюссом против его супруги». «У них чуть не дошло до мордобоя!» – таращит глаза от ужаса Мари. Франку это просто мед на душу.

Но когда уже после полуночи в бар является господин Зюсс с бесстрастным лицом, Мейер сразу понимает, что светлая полоса кончилась.

Виконт усаживается в конце стойки: он пришел не для того, чтобы выпить.

– Я верю, что мы сумеем договориться, герр Мейер, – говорит он в качестве вступления.

Франк не отвечает.

«Герр Мейер», он обращается ко мне точно как фрицы.

Но собеседник уже продолжает:

– Думаю, вы в курсе, что я получил разнос от Клода Озелло. Этот осел кричал и совал мне под нос свое свидетельство о браке! Как будто это охранная грамота. Документ сделан превосходно, можно сказать, даже безупречно. И действительно, мисс Росс родилась в Кливленде. Но мне сразу бросилась в глаза одна деталь. С чего бы этот документ датирован 1931 г., если они заключили брак в 1925-м?

Франк чувствует, как холодная дрожь пробегает по спине.

– Это меня заинтриговало, и вчера утром я запросил паспорт госпожи Озелло, под тем предлогом, что гестапо теперь требует документы, удостоверяющие личность, для каждого, кто проживает в отеле. И вот что удивительно. Он тоже датирован 1931 г.! Странное совпадение, вы не находите? Я не поленился и пометил себе имя американского дипломата, выдавшего свидетельство о браке…

Коварный Зюсс делает паузу. Франк ждет продолжения, но уже знает, что партия проиграна. Виконт не спеша ведет свой рассказ, смакуя каждый этап проведенного расследования. Он объясняет, как вышел на техасского дипломата, «который теперь занимает пост в Лондоне». Как узнал, что тот погряз в карточных долгах, и как сумел, с нулевыми исходными данными и, даже не выходя из «Ритца», получить от него все нужные сведения. Просто взаимовыгодный обмен. Теперь Зюсс знает все: Бланш – еврейка, Клод – лгун, а Франк – их сообщник.

– Заметьте, я еще ни о чем не докладывал госпоже Ритц, – продолжает он. – Я ничего не имею против госпожи Озелло, вы это знаете. Скажем, я предпочел бы сохранить эту информацию в качестве гарантии и оговорить с вами цену нашей общей безопасности.

Франк бледен, как полотно, нанесенный ему удар силен. Но Зюсс теперь рассказывает ему, что зимой он, по рекомендации Карла Хаберштока, вышел на одного старого хирурга, ашкеназского еврея, ценителя искусства и владельца одной из лучших частных коллекций в Париже.

– Решающая встреча и настоящий пропуск в среду еврейской элиты.

А надо знать, что Зюсс в последнее время предельно загружен. Он выполняет новую миссию на службе у головорезов Геринга. Помимо многочисленных обязанностей в отеле вдова Ритц постоянно поощряет его удовлетворять запросы немецких арт-дилеров. «Это спасение для Ритца», – повторяет она, вопреки советам осторожного Элмигера.

– Однако Геринг – бездонная бочка, – откровенничает Зюсс. Он покинул Париж, но оставил распоряжения. Он ненасытен. Он копит, грабит, мародерствует… Думаю, мне все-таки понадобится один из ваших коктейлей. «Помпадур»?

Удрученный Франк по-прежнему не понимает, к чему клонит Виконт. Он орудует за стойкой и не упускает ни слова. Картины, скульптуры, гобелены, рояли, виолончели, часы, инкунабулы… Нацисты забирают у парижских евреев все. Объем работы Зюсса нарастает. Она особенно интенсивна с тех пор, как в прошлом месяце один старый хирург познакомил его со своим нотариусом, который теперь выступает в роли загонщика дичи.

– Круглый человечек с кустистыми бровями. Лицо дергается, сам потный и грязный, как свинья. Вы бы никогда не впустили его в свой бар, Франк. Но я вынужден каждый вторник ходить к нему домой, в затхлую квартиру, где этот мерзкий тип разводит кроликов! Под рисунком Ренуара и этюдом Франса Хальса. А обойтись без него невозможно…

«Загонщик» забирает себе до десяти процентов от продаж. А вот если устранить этого ужасного нотариуса, объясняет Зюсс, то он и евреи-продавцы смогли бы поделить его долю, не ставя в известность немцев. Только его никак не обойти. Все евреи, с которыми работает Зюсс, почему-то хотят действовать через этого нотариуса, который даже не еврей. В конце концов Зюсс обнаружил причину.

– Представьте себе, этот человек, помимо посредничества, добывает евреям отличные поддельные паспорта. С полученными документами мои клиенты могут добраться до Марселя или Лиссабона, а дальше сбежать в США.

Франк, не проронив ни звука, отдает Зюссу коктейль «Помпадур», тот благодарно салютует поднятым бокалом. Потом Виконт делает глоток и продолжает:

– И вот что я подумал, дорогой Франк. Если я промолчу о происхождении Бланш Озелло, вы сможете добывать для меня фальшивые документы – пропуска или свидетельства о рождении. Мне кажется, вы имеете ценные контакты в данной области – здесь, во Франции, и в других местах. Разве я не прав?

Франк старается не подтвердить раньше времени его догадки.

Что известно Зюссу о его связях в дипломатических кругах? Знает ли он, что до войны Франк был штатным приглашенным барменом на всех американских праздниках, которые проводил Его Превосходительство посол Уильям К. Буллит на авеню Габриэль? Знает ли он, что Ферзен и Фицджеральд познакомились и подружились благодаря ему? Знает ли он, что посол Португалии приглашал его обслуживать свадьбу дочери в своем эшторилском особняке? Знает ли он, что Франк обучал азам приготовления коктейлей военного атташе румынской делегации?

В любом случае Зюсс, похоже, уверен в своем успехе. Он все предусмотрел.

– А поскольку вы ловко умеете обменивать на барной стойке ставки на скачки – на денежные банкноты, то и тут немцы ничего не заметят.

У Зюсса определенно глаза повсюду.

Ошарашенный Франк наливает себе виски и молча делает глоток. В воздухе витает возможность договориться.

– Знаете что? – спрашивает виконт после некоторой паузы. – Геринг готов отдать целое состояние за один рисунок Кранаха Старшего. Это его любимый художник. Он якобы лучше всего отразил «гений германского народа»… Периодически он покупает и работы Пикассо или Моне, а потом прячет их на складе в галерее «Же-де-Пом», чтобы потом обменять их на какую-нибудь картину великого мастера шестнадцатого века. Он называет эти работы своими «заложниками», или обменным фондом…

Кранах против Пикассо, классика против современности – вот еще одно поле битвы этой войны, в которой Зюсс – беспринципный наемник. Без зазрения совести Виконт шепчет, что приказы такого начальства не обсуждаются и что он стреляет дичь, какую прикажут.

– Я прикрываю вас в деле Бланш Озелло, а вы достаете мне фальшивые документы. Я плачу вам комиссионные. Даю вам два дня на раздумья. Спокойной ночи, Франк.

Бармен ошеломлен. Принять настоящее как реальность и действовать по обстоятельствам или дистанцироваться от нее? Схватиться за предложение Зюсса или по совету Элмигера придерживаться осторожности?

Но есть ли у меня в действительности выбор? Неужели Зюсс способен выдать Бланш?

Оставшись наедине с бессонницей, Франк уже ничего не понимает. События ускоряются, а его мозг как будто тормозит. Когда бармен, наконец, засыпает, уже проглядывает солнце.

8

22 июня 1941 г.

В баре отеля «Ритц» Франк – главный. Но, отойдя от барной стойки, он снова – сын еврея-сапожника из Лодзи, мальчик из Тироля и неприкаянный нищий подросток из довоенной Вены. Частица его осталась в каждом из этих миров, он вроде бы ушел оттуда, но и не существует целиком – здесь. Кто он сегодня, в этом вестибюле посольства, где он ждет уже почти четверть часа? Неуклюжий юнец, зрелый мужчина или светский персонаж, которым стал? Знаменитый бармен, предмет зависти коллег или кавалер, спасающий честь чужой прекрасной дамы? Конечно, все сразу. Утром он позвонил Ферзену по рабочему телефону, и, несмотря на воскресенье, шведский дипломат сразу назначил ему встречу. Они не виделись с того октябрьского вечера, когда в баре отеля «Ритц» была сделана попытка возобновить светскую жизнь. Тогда Ферзен не разделял всеобщего энтузиазма. Неважно, они все равно относятся друг к другу с огромным уважением и в равной степени сочувствуют тем, кто оказался под ударом.

На стене особняка, в котором расположилось шведское посольство, – портрет короля Швеции Бернадота. Роскошные потолки, лепнина… все здесь говорит о стабильности, преемственности, долгом историческом процессе, не знающем потрясений. Здесь Франку яснее видится его собственный пройденный путь. И он понимает, что все равно есть непреодолимая дистанция между ним – и теми, кому повезло удачно родиться.

Геринг, Штюльпнагель, Шпайдель, барон Пфейфер или Ферзен – все они дворяне или крупные буржуа. Как ни перетасовывает карты война, они всегда оказываются наверху, тогда как люди вроде меня, какие-нибудь Шойеры, Зюссы и даже Лафоны, барахтаются, как могут, пытаясь не скатиться еще ниже. Даже Сезар Ритц был скроен из того же хрупкого материала.

Великий отельер сильно поднялся по социальной лестнице, был осыпан почестями – и все равно оставался орудием в руках банкиров. Сезар хотел основать династию, но, честно говоря, идея обречена. Мари-Луиза долгие годы скрывала болезнь и старческую немощь мужа, чтобы удобнее было управлять бизнесом; но и она не вечна, а потом созданный их усилиями «Ритц» отойдет единственному наследнику – ее сыну Шарлю. А тот продаст отель, потому что больше всего в жизни любит рыбалку нахлыстом.

Судьба Франка все еще зависит от него самого. Зюсс дал ему двое суток на размышление. Осталось тридцать шесть часов, а он так и не нашел выход. Можно вообще ничего не делать: не исключено, что Виконт блефует, или Клод Озелло сумеет его заткнуть. Но, с другой стороны, деньги, которые сулит ему Зюсс, могут оказаться очень кстати, сейчас или в будущем. А с третьей стороны, что он понимает в арт-рынке?

– Господин Мейер?

Сотрудник посольства проводит его в просторный кабинет дипломата, откуда открывается вид на деревья сада. На консоли из палисандра – миниатюрные весы. На чашах – по нескольку крон родной страны Ферзена. Чаши застыли в горизонтальном положении. Идеальный баланс.

– Простите, что заставил вас ждать, дорогой друг, сегодня довольно загруженный день…

Фраза банальная, но тон искренний. Франк уже знает, что не ошибся, обратившись именно сюда. Он намеками излагает ситуацию. Ферзен понимает с полуслова, не задает вопросов, обнадеживает гипотетическими возможностями. Они джентльмены и понимают друг друга.

Шведский дипломат чувствует себя одинаково комфортно и в серой зоне поддельных документов, и в области международного права, и ради надежных людей готов задействовать нужные рычаги. Конечно, не сам, он такими делами не занимается, «но решения найдутся…».

Разговор на мгновение замирает, Франк смотрит на весы.

– Деньги? – улыбается Ферзен. – Конечно, есть рычаги, которые работают лишь при денежной смазке. Но я считаю унизительным делать это условием наших с вами отношений. В любом случае, если я вас правильно понял, вы сейчас только на стадии изучения своего… проекта?

– Совершенно верно.

– При случае буду рад вам помочь. Если затем вы решите меня отблагодарить, это будет лишь свидетельством вашего великодушия. Уверен, мы всегда договоримся о взаимоприемлемой форме…

Франк вдруг осознает, насколько непомерна его просьба и насколько опасна для Ферзена обещанная услуга.

– Мне хотелось бы чаще видеть вас в «Ритце», – говорит он наконец, вставая. – В бар любит заходить генерал фон Штюльпнагель, там всегда можно узнать что-то интересное…

Ферзен улыбается, уже протягивая руку.

– Мой дорогой Франк, я знаю, как ценны бывают мнения, высказываемые у вас. Но, к счастью, в области политики, большой или малой, я располагаю другими сетями информации…

За легким скандинавским акцентом Франку слышится элегантная ирония былых встреч по четвергам: умение ловко ответить собеседнику, нимало его не обижая.

Покидая посольство, он чувствует, что с плеч свалился огромный груз, – но впереди еще более сложные решения. Ноги сами несут его к «Ритцу», а голова тем временем прокручивает недавний разговор, выискивает и взвешивает возможные риски.

От страха замирает сердце. Слов и мыслей уже недостаточно, теперь придется снять белые перчатки и испачкать руки. Какое бы решение он ни принял до завтрашнего дня, он входит в новый мир. И будет в этом мире одинок, как никогда.

Свернув на улицу Камбон, он смотрит на запястье. Осталось тридцать пять часов.

9

23 июня 1941 г.

Франк пришел на работу вскоре после полудня. Он стоит, облокотившись на старую стойку, и просматривает вчерашние газеты в ожидании Жоржа. Надо разработать план действий по обеспечению поставок алкоголя на ближайшие недели. Ситуация в питейных заведениях ухудшается, и вот уже несколько дней «Матен» и «Пари-суар» посвящают этому свои первые полосы. Здесь и призывы срочно ввести карточки на вино, запасы которого скудеют, и надежды на то, что уже введенные карточки на табак положат конец спекуляции и всяческим подделкам.

Бар только открылся, а Шарль Бедо уже тут как тут, он торжествующе идет прямо к бармену. С презрением кивает на лежащие на прилавке газеты.

– Забудьте про все это! Близится грандиозный финал! Вы представляете? Четыре миллиона солдат по мановению Гитлера двинулись по русской равнине: это величайшее военное нашествие всех времен, тотальная война на уничтожение врага Европы! По слухам, даже Черчилль поможет нам сокрушить Советы! А когда дело будет решено, политики придумают, как заключить мир. Налейте-ка мне Whisky Sour, Франк. Вы в курсе, что Джо Луис положил на лопатки Билли Конна на Polo Grounds в Нью-Йорке? Я б отдал немало деньжищ, лишь бы оказаться там, возле ринга. Нацисты, понятное дело, терпеть не могут Джо, потому что он негр, но мне нравится, как он боксирует. Вам доводилось видеть его в деле? Выпад у него просто нереальный. Когда он раздает удары, никто не может увернуться. Так же будет и с красными, вот увидите. Германия отправит русских в нокаут за несколько недель.

Он выдувает виски и бросает на Франка какой-то странный, почти дружелюбный взгляд.

– Запомните это, Франк, хотя это строго между нами: вермахт – это Джо Луис. Он просто сметает противника. Вы настроены скептически, вы молчите, но я-то я знаю! После сегодняшнего, поверьте мне, мир уже не будет прежним. И вам нужно просто угадать победителя и сделать ставку. Вы же всегда любили играть на скачках, правда? Вот оно, колоссальное пари, на кону – будущее мира, а вместе с ним и наше. Поверьте мне, я каждый день вижу феноменальную мощь Германии, ничто не может ей противостоять. Так что подумайте как следует, черт побери!

Коммунизм никогда не увлекал Франка Мейера, скорее напротив. Он, всего добившийся сам, не доверяет коллективной борьбе, он видит в большевиках помеху, что-то вроде путчистов, стремящихся разрушить общество. Как и Петен, он презирает коммунистов. Это антифранцузы. И внезапно перед лицом действительности, этого наступления немцев на русских, он понимает, что у него те же противники, что и у нацистов.

– Во всяком случае, – продолжает Бедо, – начавшаяся операция приковывает всеобщее внимание и меняет баланс сил. И я, наконец, стану техническим советником правительства Виши: мне только что сообщил об этом сам Фернан де Бринон[10].

Вторжение в СССР подтверждает и группа офицеров вермахта, спустившихся в бар. Сегодня вечером здесь вряд ли будет людно. Жоржу и Лучано это не сильно нравится: меньше заработка, меньше чаевых. Тем временем Бедо заказывает второй виски и явно записывает Франка в свои конфиденты. Теперь он рассказывает ему про свой «чертов американский паспорт», до сих пор вызывающий подозрения у людей в Виши, про супругу, которая его все время пилит, про грудь Бланш Озелло, которая кажется ему все аппетитнее, и про Габриэль Шанель, которая втягивает его в крестовый поход против свои компаньонов-евреев.

Бар опустел, Франк уже отпустил Жоржа и Лучано, но Бедо просит налить ему по последней. На Франка внезапно что-то находит, и он увеличивает дозу Джека Дэниэлса. Он называет этот коктейль «Бокал сердечных тайн»: всего через несколько минут после того, как Бедо обмакивает в него губы, он сообщает ему важнейшую информацию:

– Со всеми этими историями я совершенно забыл про господина Зюсса! Я встретил его вчера вечером в холле отеля. Похоже, бедолага по горло завален делами. Носится по Парижу как загнанный заяц! По слухам, в окружении Геринга к нему уже не так благосклонны. Хабершток шепнул мне на ухо, что гестапо очень заинтересовалось прежней жизнью Зюсса в Вене. Нацистские ищейки выясняют причины его переезда в Париж три года назад. Может, он скрывается? Может, он антинацист, коммунист или вообще еврей? Поверьте, этот дорогостоящий лакей недолго будет фанфаронить!

Насколько достоверны эти слухи?

И вдруг Франк ощущает растущее желание принять предложенную Виконтом сделку. В нем заговорил инстинкт: если Бедо так ненавидит Зюсса, то, видимо, Виконт не так уж плох.

Теперь он знает, как поступить. Он защитит Бланш и будет копить деньги, дабы оградить себя от всевозможных Бедо, кишащих вокруг маршала Петена. Виконт прав: с его поддержкой нужно считаться. А остальные опоры у Франка шаткие. Шпайдель – прежде всего человек военный, послушный приказу; Жорж ходит по натянутой проволоке и балансирует между моралью и искушениями; а что касается Клода Озелло, то он либо торчит на кухне и занимается вареньем или баклажанами, либо безвылазно сидит в номере и пережевывает все те же мысли.

Лучше раскаиваться в содеянном, чем жалеть об упущенном, решает он. И даже если это решение не принесет Мейеру ни радости, ни денег, оно хотя бы даст ему сегодня возможность выспаться! Раскаяние или сожаление отложим на потом.

10

15 июля 1941 г.

Операция «Барбаросса» – главный сюжет этого лета. С 23 июня пресса только и твердит, что про успехи вермахта и разгром Сталина! Сегодня объявлено, что он сбежал из Москвы. Даже тема дефицита продовольствия отошла на второй план.

И это при том, что вина не хватает даже в Бордо и в средиземноморском Безье.

В отеле «Ритц» Герман Геринг просто одержим Восточным фронтом. Он приехал провести на Вандомской площади выходные. «СССР не продержится и четырех месяцев!» – повторяет он направо и налево. Элмигер тем временем восстанавливает порядок в рядах сотрудников блока питания и обслуживания номеров; он провел ряд увольнений и готовит новичков, доверяя Зюссу только снабжение.

Ритм работы бара замедлился. Традиционная клиентура на лето переехала на морское побережье. Пляжи Нормандии и Бретани недоступны, но все равно. Многие сумели раздобыть пропуски в свободную зону, на Ривьеру.

А Франк остается в Париже. И спит все так же плохо. Неделю промаялся с зубной болью, теперь подключился страх. За три недели он добыл для Зюсса два фальшивых паспорта и три пропуска на юг.

Детали взаимодействия были обсуждены с Ферзеном в конце июня, в какой-то распивочной у вокзала Сен-Лазар, где их вряд ли кто узнал. Цена вопроса – несколько сотен марок за документ, вся сумма поступает в карман изготовителю фальшивки. Пока что Мейеру пришлось выдать всю сумму авансом из своих, и он не знает, как аккуратнее получить деньги с Зюсса. Ферзен уверяет, что категорически не хочет брать за посредничество, Франк верит в его искренность и собирается отблагодарить дипломата бутылкой хорошего коньяка – Дени-Муни или Шато-Шеваль Блан, которого тот был так долго лишен. В плане снабжения отель «Ритц» может дать фору даже дипломатам…

Они встречаются по воскресеньям, два раза в месяц, в саду возле шведского посольства. Бармен прогуливается там с чемоданчиком, совсем не похожим на дипломатическую почту и вдобавок полным банкнот, но пока что его никто не обыскивал. Взамен он получает фальшивые документы. Их оставляют в разных кафе, которые за несколько рейхсмарок готовы служить «почтовым ящиком». «Нас ни в коем случае не должны видеть вместе», – сказал Ферзен, но все же он как-то зашел в «Ритц», чтобы лично поприветствовать Штюльпнагеля. В конце вечера среди программок скачек обнаружились два консульских пропуска в не оккупированную немцами зону. «Если темп не ускорится, – думает Франк, – это еще терпимо». Вот только его периодически бросает в пот, и он устал постоянно лавировать, врать Шпайделю и Штюльпнагелю, которые стали настоящими завсегдатаями бара и по-свойски подсаживаются прямо к стойке, вот как сегодня вечером.

– А где находится этот Сен-Бриек, герр Мейер?

– В Бретани, господин полковник.

– О! Вы угадали, господин генерал.

Двое немцев поужинали гребешками из Сен-Бриека, фламбированными арманьяком, запили их Sylvaner Saint-Hippolyte 1937 г. и теперь сидят, потягивая грушевую водку. Неплохая жизнь у офицеров вермахта в Париже! Франк вполуха прислушивается к беседе, попутно готовя два коктейля Bee’s Knees для Лоры Корриган и ее подруги, сидящих в глубине зала.

– Геринг уехал, но он дал импульс мародерам, – делится с собеседником Штюльпнагель. – Целая шайка подонков из наших рядов хозяйничает в Париже и все прибирает к рукам! А нацистская партия их покрывает.

Полковник пожимает плечами, как бы говоря: ну что тут поделаешь?

– Мы берем дань победителя, и мне это кажется вполне нормальным, Шпайдель. Франция душила нас Версальским договором – сегодня ее черед испить поражение. Вот только мы своими бесстыдными грабежами вызываем недовольство гражданских лиц, возникает риск бунта и угрозы для безопасности наших войск. К ежедневным лишениям у людей добавляется глухой гнев. Помните, месяц назад мы устроили парад в честь первой годовщины нашего вступления в Париж? Многие парижанки тогда вышли с черными ленточками в волосах. В итоге меня просветил Эрнст Юнгер: это знак траура, который они носят прямо у нас под носом! Капитан по этому поводу веселился, но мне было не до смеха.

– Герр Мейер, не нальете еще?

Штюльпнагель и Шпайдель взяли за правило говорить с барменом по-французски. Неужели они забыли, что немецкий – его родной язык и он понимает все, что они говорят? А может, просто захмелели. Теперь Штюльпнагель рассказывает, что недавно отдал приказ не гасить свет в кинотеатрах во время показа немецкой кинохроники: в темноте публика беззастенчиво освистывает ее!

– Парижане настроены все менее благоприятно по отношению к нам, вам не кажется? По-моему, стоило бы немного отпустить вожжи. Что бы вы сделали на моем месте, Шпайдель?

Но полковнику не до этого: он поручил Юнгеру расследование борьбы за власть между штабом вермахта и партийными бонзами, результатов которого ждет с нетерпением.

Штюльпнагель не готов ждать. Разговор с Юнгером стал решающей точкой: нужно как можно скорее обуздать алчность нацистов. Иначе недовольство гражданского населения только усилится и армии придется принимать жесткие меры, запуская неизбежную спираль насилия.

– Юнгер долго говорил мне об этой неспособности аристократии и старой немецкой буржуазии удерживать нацистов, для которых насилие является нормой жизни…

«Вот она, настоящая война, – думает Франк. – Война идет в каждом лагере, она внутри каждого из нас». Он вспоминает слова Зюсса, вернувшегося с роскошного вечера у Лафона: «Агрессия у человека в крови».

– Высшее немецкое общество весьма способствовало приходу к власти Гитлера, именно они сделали его канцлером, но дальше оно стало только мешать, – продолжает Штюльпнагель. – Юнгер убежден, что нам так трудно противодействовать системе нацистского руководства именно потому, что наше воспитание не дает нам бороться с их необузданным садизмом. По сути, в Париже я – гарант определенной умеренности. Если же мы, к несчастью, проиграем эту закулисную битву против СС, то на оккупированную Францию немедленно обрушится свинцовый дождь…

Озадаченный Шпайдель допивает остатки грушевой и молчит. То, что он услышал, явно доставляет ему мучительное беспокойство.

– Так вот, значит, как капитан Юнгер оценивает Германию? – спрашивает он.

– Я не осмелился задать ему этот вопрос. Одного разговора о нацистской партии было бы достаточно, чтобы поставить нас в опаснейшее положение, если бы все дошло до ушей гестапо, я не счел нужным переспрашивать. Некоторые утверждают, что Юнгер – протеже самого фюрера. Я ни черта в этом не понимаю, Шпайдель.

У Франка мысли не укладываются в голове. Немцы производят впечатление сплоченной волчьей стаи, монолита. А на самом деле оказывается, что они все на ножах и готовы сожрать друг друга. Немцы снова заказывают по грушевой и молчат. Франк спрашивает себя: может, они наконец осознали, что он с ними рядом? Но Штюльпнагель снова пускается в откровения. Разговор с Юнгером уже три дня не выходит у него из головы, признается он. Во Франции что-то меняется, и его все больше тянет вернуться в Германию.

– Что мы здесь делаем, Шпайдель? Какова реальная польза от нашего присутствия здесь – за прошедший год?

– По-моему, наш литературный пропагандист оказывает на вас весьма пагубное влияние, – произносит Шпайдель с улыбкой.

Иные люди придают разговору напряжение, даже не присутствуя при ним. Вечером в понедельник, во время приема, устроенного в отеле «Ритц» Отто Абецом по случаю десятилетия его членства в НСДАП, Эрнст Юнгер поразил слушателей рассказами о насекомых – в частности, о гончарных осах, маленьких и чрезвычайно элегантных осах-одиночках, которые сами судят врагов и сами их карают.

– Юнгер говорит, что, наблюдая за насекомыми, можно многое понять о людях, – объясняет Шпайдель. – Признаюсь, генерал, я не все уловил в этих рассуждениях, но одно обстоятельство, по крайней мере, мне совершенно ясно: капитан весьма популярен во всех немецких кругах в Париже.

– Моя жизнь в «Ритце», не скрою, очень приятна, Шпайдель, но под конец я стал смотреть на нас глазами Юнгера: мы – рой прожорливых и тщеславных трутней.

На этом он замолкает, глядя на дно стакана. В такой час из водки рождается истина.

11

27 августа 1941 г.

Вчера Франк получил письмо от Жан-Жака: новости о наступлении Германии на Восточном фронте и продолжающейся на Ближнем Востоке войне с Англией начинают действовать сыну на нервы. Он заканчивает письмо такими словами: «Как хочется жить – здесь и сейчас!» А тем временем здесь и сейчас, думает Франк, арестовывают несогласных. Здесь и сейчас убивают. Здесь и сейчас стены Парижа пестрят афишами выставки, которая скоро откроется во дворце Берлиц: «Евреи и Франция».

– Люди догадливые пытаются скрыться как можно скорее, – произносит кто-то тихо и серьезно.

Бланш по обыкновению возникла в дверном проеме как раз тогда, когда Франк собирался закрыть бар. На ней синее драповое пальто с черным каракулевым воротником, ее изумительная улыбка трагична. Волосы над бледным лицом убраны заколкой из резного рога с золотом и бриллиантами. Франка сначала окатывает волна радости, а потом приходит мысль о том, что его влечет к ней не только ее красота, а нечто гораздо более важное, чего ему в эти смутные времена, по сути, недостает: ее смелость и даже несгибаемость. Стойкость перед лицом испытаний, которой Франк так завидует. Он испытал это чувство на хребте Вими весной 1915 г.

Бланш Озелло, кажется, возвращается к жизни, она начинает понемногу выходить; и он рад, что ей как будто лучше. Сегодня вечером она пришла поговорить с Франком о старике-еврее из Марэ, друге Лили Хармаевой. Она увидела его днем в «Кафе де ля Пэ», он похудел и полысел, Бланш хотела проводить его домой, но он отказался – он стыдится той жалкой нищеты, что поселилась в еврейском квартале. Он живет на улице Экуф, у метро Сен-Поль. Оттуда до «Ритца» менее получаса ходьбы.

Эта встреча так потрясла молодую женщину, что она до сих пор не может прийти в себя.

– Его зовут Иоахим Рудерман, ему семьдесят три года. Он живет один и больше всего на свете хочет перебраться к своей младшей сестре, которая пятнадцать лет назад эмигрировала в Чикаго. Он сам никогда не покидал Европы. Но теперь он видит ненависть к евреям, она рыщет повсюду, как выпущенный на свободу дикий зверь. Он предвидит грядущую катастрофу и хочет просто умереть спокойно.

– Господин Рудерман рассказал мне, что десять дней назад в доме, где он живет, тайно оказался беглец из украинского Зборова. И вечером все жильцы собрались в гостиной у Аккерманов, вокруг этого совершенно простого человека, крестьянина, и тот в деталях, подробно описал им ужас, который вершился на его глазах этим летом. Немцы вошли в Зборов 2 июля; через три дня все евреи были убиты. Сначала эсэсовцы заставили их выкопать себе могилы, а затем расстреливали их по очереди, укладывая в могилы валетом. Не менее шестисот человек. Никто не плакал и не умолял о пощаде: они знали, что смерть неминуема. Крестьянин говорит, что эсэсовцы заставили его конвоировать евреев до рвов. Потом много часов оттуда доносились стоны раненых, умирающих под грудой тел. На его глазах в яме шестилетний мальчик выкарабкался наверх и пополз по трупам к телу матери, мальчик плакал, и адъютант СС в рубашке с засученными рукавами, не выпуская из руки бутылку шнапса, выстрелил ему в голову под гогот и одобрительные крики расстрельной команды.

Как верить подобным вещам? Может, этот украинец все бесстыдно выдумал? Франк знавал парней в окопах на Сомме, которые придумывали всякие ужасы просто потому, что им нравилось пугать людей. Или с таким же успехом крестьянина могли подослать немцы, чтобы напугать евреев Запада! Сегодня не разберешь, где правда, где вымысел.

А если этот Рудерман вообще все выдумал, чтобы оправдать свое бегство?

– Я понимаю, в это трудно поверить, – говорит Бланш со слезами. – Но у него были такие глаза, Франк! Он точно не лгал, я уверена. И я подумала, вдруг вы…

Франк как можно мягче останавливает ее. Он понял. Все сегодня мечтают о фальшивых паспортах.

– Он не может дольше оставаться во Франции, – настаивает Бланш, – он опасается худшего. Я думала попросить Лору Корриган, которая вечно крутит романы с нацистами, но я так ее ненавижу. Мы больше не общаемся… Я умоляю вас, Франк. Ведь вы помогли мне остаться здесь; неужели нельзя помочь ему уехать? Умоляю вас, если вы знаете способ…

Франк колеблется. Никто, кроме Зюсса, не должен знать, что он может достать фальшивые документы. Но он встречается глазами с Бланш и тает, покоренный ее великодушием.

– Попробую что-нибудь сделать, – обещает он.

Франк уже знает, как поступить. Он добудет поддельный паспорт для Рудермана через Ферзена, а заплатит сам. Зюсс, наконец, с ним рассчитался, и весьма неплохо, так что тут, честно говоря, жаловаться не приходится. И вдруг у Франка подгибаются ноги: Бланш наклоняется к стойке и целует его в щеку.

– Вы все преодолеете, сударыня, – говорит он. – Вы сильный человек.

И снова по щекам Бланш текут слезы. Франк поражен тому, как она умеет сочувствовать людям. Впервые он осмеливается положить свою руку на ее ладонь. К нему возвращается смелость. Бланш не сводит с него глаз. Она берет его руку и подносит к лицу. Ладонь, привыкшая хватать бутылки и бокалы, неуклюже касается женской щеки. Франк замирает в нерешительности. Он не понимает, что происходит. Он чувствует ладонью тепло и нежность ее кожи, мокрой от слез.

Он взволнован, ему хочется провести рукой по ее волосам, ощутить пальцами эти пряди, чуть выпавшие из прически. Голова идет кругом. Слушай свое желание! Ему хочется поцеловать ее, успокоить, прижать к груди. Чего, черт возьми, ты ждешь? Будь смелее! Внезапно слышится приглушенный грохот, что-то падает, и оба вздрагивают. Бланш тут же отстраняется. Это, наверно, в подвале рухнули пустые ящики. Франк насторожено вслушивается. И снова грохот падения.

– Есть кто-нибудь?

В строгом голосе бармена звучит беспокойство.

– Кто там?

Дверь подвала со скрипом открывается, Бланш вскрикивает от страха. Она встает и, задыхаясь от страха, делает шаг назад. Мейер стоит прямо, напряженно глядя в сторону двери. Краем глаза замечает лежащий в раковине ледоруб. Фриц? Но вот в темноте дверного проема появляется бледное лицо Лучано. Франк облегченно выдыхает и опирается о барную стойку.

– Что ты здесь делаешь, малыш, уже поздно?

– Я забыл свой перочинный ножик, месье. А вы беседовали, я побоялся вас прерывать.

– Ты что, подслушивал?! – налетает на него Бланш.

– Нет-нет, сударыня!

Но лицо у мальчика бурно краснеет, это явное доказательство того, что он все слышал.

– Ладно, беги спать! – приказывает Франк.

Ученик виновато откланивается, не смея взглянуть на них, натягивает куртку и исчезает в коридоре.

– Вы понимаете, что он точно принял нас за любовников?

– Не волнуйтесь, сударыня, я гарантирую его порядочность. Лучано мне как сын. Он ничего не скажет. Я обещаю вам.

Франк мгновение колеблется, не сказать ли Бланш, что парнишка еврей.

Но сразу отбрасывает эту мысль. Жесткое правило – не выдавать чужие секреты.

И все же надо будет поговорить с мальчиком с глазу на глаз, прямо завтра.

Испуганная приходом Лучано, взволнованная тем, что едва не произошло между ними этим вечером, Бланш решает, что лучше вернуться в номер, она надевает манто и направляется к выходу.

Если она оглянется, прежде чем покинуть мой бар, я когда-нибудь наберусь храбрости и ее поцелую.

Бланш останавливается на пороге.

– Спокойной ночи, Франк.

– Спокойной ночи, сударыня…

Он слышит, как удаляется по коридору стук ее каблучков о мраморные плиты. Франк проводит рукой по макушке, он одновременно счастлив и вымотан.

Она обернулась, значит – суждено.

Бланш и Лучано, два самых дорогих его сердцу человека – евреи, окруженные стаей бешеных псов. Страх разоблачения, риск доноса, трагедия зборовских евреев. Все мешается у него в голове. Смерть подступает все ближе. Франк закуривает.

Часть 4. Война на истощение. Февраль – июль 1942 г.

1

20 февраля 1942 г.

Немецкие подлодки пускают ко дну танкеры с нефтью в Карибском море. Япония захватила Сингапур, ослабляя Англию; Соединенные Штаты вступили в войну в Тихом океане. «Война приняла глобальный характер», – пишет «Ле Матч».

В Париже это мало кого волнует: пришла зима и людям не до того. Каждую ночь стоит зубодробительный мороз. И даже, к несчастью, «череподробительный»: какая-то старушка вчера утром поскользнулась на гололеде на Севастопольском бульваре и получила сотрясение мозга. С улиц исчезают кошки, но они не прячутся от холода. Виноват голод. Газеты без конца пишут о том, что кошки едят крыс и могут стать источником болезней – все бесполезно. Голодранцы намазывают на хлеб паштет из кошатины.

Париж мерзнет и голодает, зато бар работает на полную мощность. В «Ритце» каждый вечер аншлаг. Здесь в уюте и тепле посетители пьют, смеются, чокаются, порхают от одного собеседника к другому. Зюсс, который иногда заходит к Франку после закрытия бара, не скрывает горькой иронии: он называет их отель «бункером гламура».

Франк все еще поставляет ему поддельные документы, но ему стало труднее выносить многочисленные бутылки вина, которыми он одаривает Ферзена. Дипломат готов заменить их духовной пищей: Цвейг, Фрейд, Кессель… Список запрещенных авторов растет, а Ферзен – страстный читатель. С их помощью скрылись уже три десятка евреев. Для Франка это заработок. И, стоя утром перед зеркалом, он иногда задумывается: а вдруг он просто наживается на войне? Ответ не всегда очевиден.

Жорж Шойер не подозревает о коммерции, которая творится за стойкой. Он на удивление перенял у победителей культ тела и теперь вовсю занимается гимнастикой. Вдова Ритц это приветствует, Франк только вздыхает.

– Месье Мейер! Генерал Штюльпнагель на подходе, – сообщает Лучано.

В декабре генерал спускался к ним по несколько раз в неделю – даже этой важной птице хотелось человеческого общения, и надо было чем-то снять дневную усталость. Теперь его визиты стали реже: в последний раз генерала видели здесь дней десять назад.

Франк собирается усадить его за стойку, но генерал кивает на свой любимый столик в глубине бара.

– Гутен Абенд, господин Мейер. Мне Ройял Хайбол, пожалуйста, и… бокал шампанского для вас, если вы не против присесть ко мне на минутку. Послезавтра я покидаю Париж. Я пришел попрощаться с вами, а также поблагодарить. Я освобожден от должности по собственному желанию, – успокаивает Штюльпнагель встревоженного бармена.

– Но почему вы так решили, генерал?

– Мне трудно даются некоторые решения. Я счел, что лучше передать эстафету тому, кто моложе меня и с большей готовностью возьмется за тяжелую задачу. Представьте себе, мое место займет один из моих кузенов, тоже генерал Штюльпнагель. Поверьте, вы не прогадаете: Карл-Генрих гораздо общительнее меня, он вообще не сидит на месте.

– Я крайне опечален вашим отъездом.

– Мне лестно это слышать.

Чокаться тут не за что, и Франк просто поднимает бокал.

– Что ж… пусть вам сопутствует здоровье и благополучие?

– Спасибо, Франк. Ваше здоровье! И да хранит вас провидение.

У Франка сжимается сердце, но он сразу же спохватывается, как можно жалеть об отъезде того, кто приказал на Рождество расстрелять сотню евреев?!

Ему трудно даются решения! И ничего, все равно он их как-то принимает!

Он наклоняется к стойке и наблюдает за Шпайделем, который тем временем присоединился к оставшемуся за столиком Штюльпнагелю. Добровольная отставка, ага, как же! Все указывает скорее на жестокую отправку на пенсию, обнажившую трещины на мрачном фасаде немецкого Генштаба, царстве насилия и карательных мер. Словно огромный груз наваливается на плечи бармена. Он так долго изучал расстановку сил, и вот теперь придется начинать все сначала.

Ну вот, теперь еще искать подходы к непоседливому кузену, подлизываться к нему… Хватило бы сил!

И вдруг Франк понимает, что забыл положить зеленую оливку в бокал сухого мартини для последнего заказа.

2

28 февраля 1942 г.

Лучано спокойно сидел на пивной бочке в подвале и что-то вырезал из пробки перочинным ножиком, и тут Франк отправил его бегом на кухню, помогать.

Приказ от Элмигера.

На кухне мальчик с изумлением обнаружил пятьдесят килограммов мороженого мяса. Твердые, как камень, блоки лежали в цинковых ящиках, переложенных брикетами со льдом. Дежурный офицер и немецкие солдаты потребовали, чтобы повар приготовил им из этого ужин. В конце концов Лучано догадался, что вермахт проводит эксперименты с замораживанием продовольствия для Восточного фронта и просто тренируется на них.

Виконт прибыл еще до открытия бара, тоже насквозь промерзший и белый, как полотно. Убедившись, что Жорж и Лучано еще не пришли, он уселся к стойке. Вид у него был совершенно перевернутый. Первое, что пришло Франку на ум, – снова возвращается Геринг. А может, всплыл замухрышка-нотариус, у которого они перехватили бизнес? Франк все шесть месяцев живет в страхе, что тот явится к нему требовать законные деньги…

– Я только что от Пикассо, – наконец выдает Виконт, предварительно спросив коньяку.

Уже неделю заместитель директора почти не спит: к возвращению рейхсмаршала он должен во что бы то ни стало раздобыть новые произведения. В его силки уже попали один Мане и один Веласкес. И еще на днях в одной из галерей, продолжающих устраивать негласные выставки, он конфисковал полотно Утрилло.

После прихода немцев Пикассо живет почти затворником. Но все же он согласился на встречу, назначенную через Жана Кокто. «Мне открыл сам мэтр, – рассказывает Зюсс, – в накинутой на плечи короткой бежевой дубленке. Стоял и ни слова не говоря рассматривал гостя своими круглыми глазами, не отвечая на его приветствие и явно “наслаждаясь вызванным замешательством”, – говорит Зюсс. – Потом все же сказал: “Какая честь! Посыльный от самого Великого лесничего!”»

Он прекрасно знал, зачем Зюсс напросился к нему в мастерскую на улице Гран-Огюстен.

– Проходите, не стесняйтесь, – сказал художник, отступая в сторону, чтобы пропустить посетителя, – вы же повсюду как у себя дома!

– Мне хотелось тоже ввернуть что-то ловкое и остроумное, – продолжает Зюсс, – но только ничего в голову не пришло.

А Пикассо сразу куда-то скрылся.

– Я остался наедине с его картинами, – продолжает Зюсс, и тут… – Не нальете еще коньяка? Полпорции, я же на работе. Это было как откровение, Франк. Трудно сказать, что именно я чувствовал, – его мощная живопись и тревожила, и восхищала одновременно. Вокруг висели, лежали, стояли прислоненные к стене десятки картин, и это было как взрыв прямо у меня под носом. Там были все ужасы войны. Искаженные формы, распадающиеся лица, резкие краски – это было невыносимо. Я понял, почему толстяк Геринг на дух не переносит Пикассо! По правде говоря, он боится его, как черт ладана.

Зюсс выбрал в мастерской две работы: женскую фигуру на диване – небольшой формат, который он спрятал у себя в апартаментах, и картину побольше, маслом, изображение плачущей женщины – для «резерва заложников» рейхсмаршала в галерее «Же-де-Пом».

– Ну и что страшного, что мы заработаем денег, помогая тем обездоленным, которых рисует Пикассо! Ведь верно? Я вот… А, это вы, добрый вечер, Жорж!

Зюсс допивает свой бокал и оставляет сотрудников бара, которым пора открывать заведение. Молча готовясь встречать других тузов коллаборационизма, Франк обдумывает то, что он только что услышал.

Вот так дела! Значит, и Виконту не чужды сомнения, человеческие чувства?

Даже эта расчетливая скотина хочет совмещать выгоду с минимальной моралью… Может, теперь у Франка будут не так болеть зубы… Но интуиция подсказывает, что ему придется поскрежетать зубами…

3

4 марта 1942 г.

Целый час бомбежки. Биянкур, Нейи и Кламар объяты горем и страхом. Война пришла в город и ударила по нему сильно и жестоко. Ночью англичане обстреляли заводы «Рено»: шестьсот убитых, полторы тысячи раненых.

Настоящая бойня.

Сегодня вечером в баре «Ритц» это единственная тема разговоров. Даже светские персонажи в шоке жмутся друг к другу. Им хочется пообщаться в спокойном и привычном месте, у всех на устах один и тот же вопрос: как немцы подпустили британских летчиков к Парижу?

– И что, в следующий раз они разбомбят Вандомскую площадь? – с кривой улыбкой бросает Лора Корриган. – Вот уж будет эффектно!

– Молчите, еще накаркаете! – раздраженно обрывает ее Флоренс Гульд. – Здесь должно быть какое-то объяснение, я поговорю со Шпайделем или с Юнгером.

Флоренс Гульд поправляет палантин муарового шелка и залпом допивает шампанское – так, словно глотает антидепрессант. Рядом с ней молча сидит Барбара Хаттон, так и не тронувшая свой стакан с бренди. Ее тонкое лицо, увенчанное светлыми, высоко зачесанными волосами, бескровно и совершенно неподвижно. Она похожа на восковую статую. Серж Лифарь за десять минут выдул две порции японского виски и теперь вот заказал третью. И только Гитри находит силы прикрывать смятение – юмором:

– Что ж, господа! Косая может явиться на вечеринку без приглашения! Не дадим ей испортить нам настроение. И вообще, о смерти лучше думать с утра – по вечерам и без нее тоскливо…

Франк наблюдает, как на его глазах раскручивается маховик страха. С начала войны богатые думали, что они в безопасности. Деньги, полезные знакомства, роскошь способны защитить от чего угодно. Кроме бомб! Ему, солдату, побывавшему в окопах, навсегда запомнился этот «стальной ливень». Он знает, что бомбардировка – это лотерея. Не повезет – и конец. А этот постоянный свист, от которого можно сойти с ума… В полдень маршал Петен заявил по радио, что он скорбит вместе с Парижем. В отеле «Ритц» это никого не растрогало. А что конкретно делает его правительство, как защищает страну от бомбежек? Если бы в «Ритце» оказался Шарль Бедо, ему бы обязательно задали этот вопрос. Но он вчера уехал в Виши. Его назначение на министерский пост ожидается со дня на день… и откладывается уже несколько месяцев!

Вечер проходит в перемалывании одних и тех же тем, и вдруг раздается голос, которого не слышали в этих местах уже более шести лет.

– Дамы и господа, добрый вечер!

Весь бар замирает, словно эта парочка вошла не в дверь, а спрыгнула с парашютом с британского самолета.

Франк первым приходит в себя:

– Госпожа Хармаева, госпожа Озелло. Добро пожаловать.

Лили Хармаева вернулась! Волосы туго стянуты в пучок под фетровым беретом, она одета как мужчина: синий брючный костюм, кожаные мокасины, белая рубашка и черный бархатный галстук в горошек. Дерзкий вид и зажатая в зубах сигарета делают ее похожей на Марлен Дитрих. Рядом с ней Бланш Озелло с холодным синим взглядом. Ее фарфоровое лицо кажется особенно бледным на фоне глубокого черного цвета ее приталенного костюма. Бланш не появлялась на публике с начала войны.

– Добрый вечер, Франк, – улыбается она. – Лили всегда удивляет своим неожиданным появлением. Это такая радость!

– Вы совершенно правы. Как поживаете, мадемуазель Хармаева?

– Понятия не имею, Франк. Застряла между отчаянием и гневом! Что вы порекомендуете в таком случае?

– Думаю, что-то из классики. Я бы прописал вам сухой мартини.

Бар за спинами у дам начинает пустеть.

Лили Хармаева – персона нон грата, и это все знают. Бывшая балерина язвительно машет ручкой дезертирам. Отзывается только Гитри. Он даже возвращается и подходит поцеловать дамам ручки, но затем тоже предпочитает ретироваться.

– А здесь ничего не изменилось, – весело отмечает Лили Хармаева. – Трусость по-прежнему правит бал. Отборные паникеры, готовые продаться любому, кто больше заплатит…

– Теперь ты понимаешь, почему я не хотела идти одна, – говорит Бланш.

– Я понимаю, дорогая. А вы, Франк? Не боитесь видеть меня здесь?

Два мартини готовы.

– Чего мне бояться, мадемуазель?

– А что Старая Карга узнает про мой приход, – хитро улыбается Лили Хармаева. – Вы знаете, у вас могут быть серьезные неприятности из-за того, что вы меня не выставили.

– Пока все в порядке, – невозмутимо отвечает он.

– Вы джентльмен, Франк. Я пью за ваше здоровье!

Но джентльмена точно ждут неприятности. Разве спустит ему вдова Ритц такое оскорбление? Он не выставил Хармаеву просто потому, что ни в чем не может отказать Бланш. Но надо быть настороже, и бармен кивает Лучано. Мальчик тут же становится у входа: если неожиданно объявятся Зюсс или Элмигер, Франк хотя бы не будет застигнут врасплох.

Тем временем Хармаева осушила свой бокал и смотрит куда-то вдаль. В ней теперь нет ничего вызывающего.

– Раз уж мы остались в своем кругу, я хочу, пользуясь случаем, поблагодарить вас за готовность помочь господину Рудерману, – вдруг добавляет она серьезным тоном. – К сожалению…

Она не договаривает.

Франк, как и все парижане, знает, что перед Рождеством арестовано несколько сотен видных представителей еврейской диаспоры: Рудерман слишком долго ждал, он попал под облаву вместе с другими отставными судьями.

– Вы ведь в курсе того, что в Компьене устроен лагерь для евреев? – спрашивает его Бланш.

– Я слышал об этом, да.

– А ведь у них французское гражданство, Франк. Их держат в ужасающих условиях! Расскажи ему, что тебе известно, Лили.

– Иоахим Рудерман сумел тайно отправить мне письмо. С риском для жизни. Он пишет жуткие вещи. Бараки рассчитаны на пятнадцать человек, но в каждом – не менее тридцати заключенных. Они спят вповалку на железных нарах, матрасы кишат паразитами. Во всех окнах разбиты стекла, днем и ночью дует ледяной ветер, многие больны. Пищи почти не дают. Все истощены и покрыты язвами от вшей. Туалеты мерзейшие, по ночам они испражняются в лохань. За три месяца их только раз водили в душ. Даже со скотиной обращаются лучше…

– Вы только представьте, Франк! – возмущается Бланш. – И почему все молчат? Не говоря о вашем Петене!.. А ведь эти люди – французы, черт побери!

– Я знаю, сударыня…

Франку сейчас не хочется думать о главе Французского государства. Его восхищение старым маршалом значительно померкло. Но интересно, как Лили смогла получить это письмо, ведь, по словам Зюсса, даже самые богатые евреи ничего не знают о родственниках, отправленных в Компьень.

Видимо, у нее надежные связи.

Когда же она вернулась в Париж?

И с какой целью? А вдруг Лили Хармаева большевичка?

О том, что подруги явились в бар, назавтра узнает весь отель. Только-только улеглись страсти, и вот Бланш дает Вдове отличный повод выставить себя из отеля. Франк думает и о Клоде Озелло. Немцы терпят его недружелюбие и патриотическую браваду – но все это потому, что в пределах отеля «Ритц» они с Бланш безобидны. А вот если к ним прибавится Хармаева? Тогда будет совсем другой расклад. Франк трет хрустальные бокалы для шампанского, чтобы занять руки и отвлечься от нарастающей в душе тревоги.

– А вы слышали об этой истории, Франк? – переспрашивает его Бланш.

– Простите, мадам, о какой истории речь?

– Мы говорили о Джоан Фонтейн и Оливии де Хэвилленд. Вы знали, что они родные сестры?

– Даже не подозревал.

Бланш продолжает доверительным тоном:

– И соперницы в номинации на «Оскар» за лучшую женскую роль! Церемония состоялась на прошлой неделе в Лос-Анджелесе. Джоан Фонтейн выиграла статуэтку и публично отказалась принять поздравления от старшей сестры. Об этом говорит весь Голливуд!

– Семья – это каторга, – уверяет Бланш бывшая русская балерина. – Надо вырваться из нее, разорвать оковы.

– Я предпочитаю не думать об этом, хватает и других забот, – вздыхает Бланш. – Бедняжка Хэвилленд, жизнь так жестока! Что-то я давно не ходила в кино, даже скучаю. Говорят, кинозалы переполнены. Но их отапливают, это тоже привлекает людей.

– Сходим завтра на дневной сеанс. Я хочу посмотреть «Золотой век» с Эльвирой Попеску. Я слышала, что это комедия, в которой высмеивают прожигателей жизни.

– В каком-то смысле это фильм о нас…

– Похоже, да. Франк, не согласитесь повторить?

– С удовольствием, госпожа Хармаева…

Беспомощно наблюдая, как сильно действуют чары Лили на миниатюрную Бланш Рубинштейн, которая стала теперь Бланш Озелло, Франк готовит еще два сухих мартини. Доброта и мягкость характера не могут устоять перед самонадеянностью, слабость тянется к силе, тоска толкает на край бездны.

Они смеются… словно им еще весело.

4

10 марта 1942 г.

Франк ждет в холле перед кабинетом мадам Ритц и читает американскую прессу, разложенную на стеклянном столике. Газеты освещают процесс, который разворачивается в Риоме, к югу от Виши. «Петен требует осудить виновников национального поражения». Перед Верховным судом предстали Эдуар Даладье, генерал Морис Гамелен и Леон Блюм[11]. Репортер «Нью-Йорк Таймс» сообщает, что Блюм так блестяще выступает перед присяжными, что настраивает аудиторию против действующего режима. Прекрасно объясняя решения, которые он принимал в бытность главой государства, и демонстрируя неподдельный патриотизм, он опровергает политические замыслы Филиппа Петена.

Чтение прерывает вдова Ритц – она готова принять посетителя. Все еще обескураженный явным восхищением американского журналиста Блюмом, Франк встает и присоединяется к Мари-Луизе в ее кабинете.

– Садитесь, Франк. Хотите конфету?

– Нет, спасибо, сударыня.

– А зря, шоколад отличный. Вы что-то неважно выглядите…

С самого начала войны хуже и коварнее всего выматывает нервы неопределенность. Франк ждал, что его вызовут на следующий день после громкого визита Лили Хармаевой, но целую неделю ничего не происходило. Зато сегодня днем, перед самым началом смены, начальница срочно вызвала его к себе и теперь встречает с такой любезностью, какой он не видел с лета 1936 г.!

Ох и умеет она сбить с толку! Непредсказуема, как Черчилль.

Франк сам начинает разговор о Хармаевой, он хочет показать, но он тоже человек ответственный и неравнодушный. Она взмахом руки отметает его объяснения.

– Я прекрасно знаю, что произошло, Мейер. Будьте настороже, я на вас полагаюсь.

Она смотрит как-то лукаво, но в голосе слышно легкое презрение.

Да что происходит?

– Сегодня днем я узнала от Фернана де Бринона, что немецкий генштаб выбрал нас для проведения приема после открытия выставки Брекера. Она состоится в середине мая. Вы знаете Брекера?

– Художник?..

– Ну что вы, Мейер, вам надо хоть немного выходить в люди! Великий скульптор, гениальный ваятель. Всю весну только о нем и говорят! Вы очень скоро увидите его у себя в баре, он уже три дня как живет в отеле. И мне бы хотелось, чтобы вы как можно быстрее подумали о новом коктейле! Специально для этого торжества. Создать одно из тех творений, секретом которых владеете вы один. Уникальный напиток, поражающий умы так же, как скульптуры Брекера.

Вдова показывает ему брошюру, в которой представлены исполинские статуи современных мужчин, по стилю напоминающие что-то античное. У них гордый мальчишеский взор, плоские животы и соблазнительно выпуклые бицепсы.

– Сезар всегда говорил: нельзя пренебрегать ни единой деталью, если хочешь оставить след в людской памяти. Так что приготовьте мне два-три рецепта, я зайду попробовать их к вам в бар. Это станет вашей лептой в укрепление общего дома, а заодно искупит снисходительность к некоторым клиенткам…

Гордая и счастливая тем, что заполучила роскошный прием и попутно подловила Франка, Мари-Луиза потирает руки.

– Кстати о клиентках, – добавляет она, – вы знаете, что Габриэль Шанель все же сумела освободить из плена своего маленького Андре?

О возвращении племянника знает вся Вандомская площадь, но Франку не хочется портить Вдове сюрприз.

– Радовалась почти до слез. Я собираюсь по такому случаю поговорить с ней! Пусть она, наконец, представит у нас в «Ритце» новую коллекцию, организуем модное дефиле и соберем весь цвет парижского общества! Вы как, сможете замолвить пару слов своему другу Гитри? А он бы уговорил ее снова взяться за ножницы и портновский метр…

Полная беспринципность и такая же беззастенчивость, вот ее великая сила.

Франк переговорит с Гитри, он знает, что у него нет выбора. Но он также знает, что Гитри только рассмеется в ответ.

– Интересно, что Шанель сделала немцам, чтобы добиться освобождения племянника…

В последние дни за его барной стойкой офицеры вермахта не раз шептались о том, что Габриэль Шанель во время своей недавней поездки в Берлин оказала важную услугу какому-то высокопоставленному нацистскому сановнику. Франк больше ничего не узнал, но ясно, что возвращение Андре Паласса в Париж случилось не просто так. Вот и Мари-Луиза тоже хочет поживиться:

– Как вы думаете, у нее достанет связей выцарапать свой парфюм у братьев Вертхаймер?

Злорадство Вдовы заставляет Франка поневоле усмехнуться. Мари-Луиза тоже расплывается в улыбке.

– Неужели Франк Мейер умеет улыбаться?! Ну и ну! Подумать только, ведь утром я видела улыбку на лице Клода Озелло. Решительно стоит отметить сегодняшний день белым камнем. Представьте себе, бывший директор оказался очень полезен, Клод взял на себя снабжение кухонь. Этот прелестный человек задействует свои сети фермеров, торговцев рыбой, виноградарей и еще бог знает кого! Вся Франция работает над тем, чтобы наш «Ритц» ни в чем не испытывал лишений.

Франк, наконец, понимает причины необычной снисходительности Вдовы по отношению к Лили Хармаевой.

Проходя через Галерею чудес, бармен закуривает. Он все время упрекает себя за постоянное курение: от него страдают вкус и обоняние, а ведь это его рабочий инструмент! Но без табака он сошел бы с ума. К счастью, в «Ритце» курева сколько угодно. А что делают те, кто снаружи и кто уже два года получает табак по карточкам?

А простая пачка «Капрала» все дорожает…

5

Франк надеялся, что больше до конца вечера ничего не произойдет, но около десяти случился объявленный Старухой сюрприз: в бар с кислой миной пресыщенного интеллектуала пожаловал сам Арно Брекер в сопровождении жены-гречанки, жгучей стройной брюнетки, а также Эрнста Юнгера.

Твидовый клетчатый костюм-тройка, безупречный платок в нагрудном кармашке, лукавый прищур: бесспорно, капитан Юнгер выглядит шикарно. Рядом с ним Брекер не поражает ничем, кроме тщеславия. Франк поручает Лучано сделать для него «Кровавую Мэри». Но немецкий скульптор и его жена решительно возвращают коктейли за стойку. Им надо, чтобы напитки делал «сам бармен лично».

Отвратительно.

С другой стороны, обстановка, кажется, их вполне устраивает.

Брекер чувствует себя комфортно и говорит все громче. Заходит речь про Восточный фронт и все более настойчивые слухи о массовых убийствах евреев. Юнгер дает понять, что «на Украине и в Белоруссии какие-то мясники уничтожают целые деревни», а потом рассказывает странную историю. Русские солдаты в лесу, в окружении, замерзали и звали на помощь. Их обнаруживает рота немцев и собирается взять в плен, и тут русские открывают огонь по тем, кто мог облегчить их страдания.

– Это доказывает, что война дошла до полного озверения. Раненый дикий зверь первым делом пытается укусить того, кто приходит ему на помощь.

Когда через несколько минут Франк снова подходит к столу, на удивление разговорчивый Юнгер расписывает чете Брекер вечер, проведенный им накануне в «Комеди Франсез». Давали «Ученых женщин» Мольера. Франк догадывается, что рассказ частично предназначен и для его ушей, писатель словно тайком вовлекает его, Франка, в разговор с докучными спутниками.

– Удивительное дело: вся публика – и французы, и немцы – с одинаковым восторгом встречала шутки Мольера.

И заканчивает Юнгер вопросом, обращенным к Брекерам:

– Так неужели нам надо обязательно ненавидеть друг друга?

Брекер и его жена столбенеют. Франк улыбается писателю и без слов, одним взглядом благодарит его за то, что тот хоть чуточку приподнял тему войны над ужасной действительностью.

6

6 апреля 1942 г.

Вчера англичане уничтожили аньерский завод по производству каучука. Сколько погибших? Никто не знает: пресса ведет счет лишь советским потерям на Восточном фронте, да обещает к лету увеличение нормы продуктов, ну и празднует победу Эмиля Иде на трассе Зимнего велотрека. Обычно веселый, продавец в газетном киоске на площади Этуаль сегодня смотрит грустно. Париж поставлен на колени. Мимо киоска, толкая нагруженные тележки, проходят немцы. Готовятся в увольнительные, накупают подарки для родных, которые ждут за Рейном.

У Франка сегодня выходной, и он направляется в ресторан «Багатель»: Шпайдель пригласил на ужин. Лежащий в кармане аусвайс и место работы в отеле «Ритц» ограждают его от любых неприятностей, но не от угрызений совести. Они особенно мучают его у Порт-Дофин, где на лицах людей заметнее голод и уныние.

На их месте я бы ненавидел такого парня, как я, думает он, глядя на мрачнеющее небо. Хотя местом в «Ритце» он обязан только себе. Его привилегии завоеваны тяжелым трудом.

Неужели у Шпайделя нет других дел, как приглашать бармена из «Ритца»? Конечно, он обещал мне это еще в 1940 г., но разве помнят про такие обещания, если каждую ночь людям грозит бомбардировка?

Метрдотель «Багатели» сердечно приветствует Франка. Зал уже полон, Шпайдель сидит в глубине, в нише. Этот ресторан – постоянное место встречи деятелей французского кино. Здесь их вотчина. Сюда спешат Жаклин Делюбак, Фернан Грави, Даниэль Дарье, Жюни Астор, Вивиан Романс, Андре Люге, Сюзи Делэр, Пьер Френе. Доля французов среди клиентуры выше, чем у них «Ритце». Можно было бы вообще забыть про оккупацию, если бы не большой стол с офицерами вермахта, которые беспрестанно заказывают себе бутылки Pommery формата Magnum. Увидев входящего Франка, Шпайдель поднимается навстречу.

– Франк! Как поживаете?

Как обычно, униформа сидит на Шпайделе безупречно, его рука тверда, улыбка любезна. Франк отмечает, что тот чисто выбрит – должно быть, в конце дня еще раз зашел к цирюльнику. И все же под маской вежливости полковник чем-то озабочен.

– Франк, вы ничего не имеете против сухого шампанского?

– Конечно.

И полковник торжественно заказывает бутылку Krug 1911 г.

Бармен ловит заказ. Этот миллезим славен тем, что усиливает эмоции. И 1911 г. – знаменитый урожай.

– Вы заметили сейчас двойную радугу, как только дождь прекратился? – спрашивает Шпайдель. – Изумительно красиво. А вот это – чувствуете аромат?

Он достает из кармана конверт, внутри – срезанный цветок.

– Крокус из моего сада в Мангейме. Шесть дней путешествия по почте, а он все еще пахнет весной.

Франк подносит крокус к ноздрям.

Полковник прав, в этом аромате есть что-то неистребимо-волшебное.

– Это прислала моя жена. Кажется, присутствие капитана Юнгера сыграло со мной дурную шутку, я замечаю запах сирени, слушаю шум ветра в липах у отеля «Ритц»…

Прибывает бутылка Krug 1911 г. За что же он хочет выпить? Полковник в Париже уже почти два года, и Франк должен признать, что Шпайдель значительно облегчил ему жизнь. Он как-то смазал шестеренки, сумел задобрить Вдову и восстановил престиж бара; так что своим безлимитным пропуском он обязан именно Шпайделю. Он стал для бармена чем-то вроде охранной грамоты – и никогда ничего не требовал взамен.

– Ваше здоровье, Франк!

– Prost!

Для Шпаделя – крустад из устриц и антрекот из салернской говядины на ребрах, на гарнир – артишоки-пуаврад, тушенные в сидре. Франк выбирает яйца-пашот «Графиня» и крабовый плов с карри. Офицерский стол ведет себя все более шумно, французские кинематографисты усердно изображают веселье и поднимают бокалы, как бы участвуя в их вечеринке. Такой галдеж идеален для откровений, их беседу никто не услышит. Полковник берется за бокал, но не подносит его к губам.

– Дорогой мой, я не буду ходить вокруг да около, как говорите вы, французы. В среду я тоже уезжаю из Парижа. Переводят на Восточный фронт.

Вот значит как.

У Франка пропало всякое желание пить свой Krug. Это ни радость и ни печаль: он охвачен неодолимой тревогой. Так в окопах каждый раз увеличение пайка предвещало скорую атаку, и никто уже не радовался дополнительному куску сала, все думали о надвигающей кровавой бане. Надо было сразу догадаться, что это марочное шампанское предвещает одни неприятности.

За офицерским столом бодро затянули песню – самое время! Франк решается спросить:

– И как вы настроены, полковник?

– Берлин намерен расширить казни гражданских заложников во Франции. Вы знаете мое мнение на этот счет и наш Генштаб – тоже. Думаю, это и стало причиной моего перевода в Россию.

– Вы думаете, на Востоке будет иначе?

– В конце концов этот поворот судьбы – возможность приблизиться к истокам нынешней войны. Мы должны прорвать иудео-большевистский фронт, друг мой, это священная задача нашего века.

Неужели он действительно так думает?

Мейер просто кивает. Полковник продолжает:

– Я покидаю Париж не без сожаления, но мне импонирует возможность увидеть, что на самом деле происходит на российском фронте. И снова очутиться под боевым огнем, подтвердить цену своих погонов. Быть вместе с освободителями в час победы.

– И это истинное призвание солдата, – соглашается Франк. – Но скажите мне, полковник, до вас не доходили странные слухи с Востока?

– Слухи… Вы говорите о так называемых массовых расправах?

– Да.

– Значит, дошло и до вас…

– Чего только не услышишь в баре большого отеля.

Шпайдель напрягается и вдруг как-то нервно произносит:

– Пустая болтовня. Как можно поверить, что наши лидеры допустят такие зверства?

7

8 апреля 1942 г.

Но куда, черт побери, запропастился Лучано?

Вечер выдался тихим, и Франк просто хочет попросить ученика, чтобы тот перед закрытием протер несколько бокалов и надраил барную стойку. В конце концов мальчик обнаруживается в винном погребе. Он сидит по-турецки на дубовой бочке с пивом и очень сосредоточен. Застигнутый врасплох, Лучано заводит за спину левую руку с пробковой затычкой, а правой рукой засовывает к себе под бедро перочинный ножик.

– Что ты тут делаешь?

– Ничего.

– Что ты там прячешь?

– Ничего, говорю вам.

– Лучано, хватит! Давай сюда руку.

Сконфуженный мальчик нехотя разжимает пальцы. Франк завладевает пробкой от шампанского и в свете лампочки с изумлением обнаруживает вырезанный на ней шарж на полковника Шпайделя! Лучано сделал ему совершенно совиное лицо и украсил его круглыми очками из проволоки.

– Вот только не хватает бару таких шуток! Господи, да ты решил нас угробить! Открывай шкафчик!

Франк угадал: его ученик прячет там целую коллекцию. Отто фон Штюльпнагель в образе буйвола, Эрнст Юнгер – кузнечик, подполковник Серинг в виде круторогой антилопы и Гюнтер фон Динклаге – воробей. Он едва верит своим глазам и вынужден признать, что карикатура на капитана Юнгера чрезвычайно удачна: тощий кузнечик так же смотрит на всех чуть свысока. Франк сгребает зверинец и сует в карман пиджака.

– Я собираюсь все это ликвидировать. Ты хоть понимаешь, какой ты дурачок?

Внезапно тронутый грустью ребенка, Франк смягчается:

– Кто знает, что выйдет, если хоть один из этих офицеров обнаружит твои шалости? Ты очень талантлив, черт возьми, но ты играешь с огнем!

Лучано плачет и бормочет какие-то слова благодарности. Франк ласково треплет его по шее и предлагает пойти вместе закрыть «лавочку». И тогда Лучано осмеливается задать вопрос:

– Господин Мейер? Я все боялся спросить у вас, но…

– Что такое, сынок?

– Зачем вы меня держите? Вы могли бы легко справиться и без меня, с одним Жоржем, и не тратили бы лишних денег…

В замешательстве Франк перекладывает пустые бутылки в деревянный ящик. Лучано стоит и смотрит.

– Ну… ты же знаешь, мы с твоей мамой давние знакомые. В молодости работали в одном нью-йоркском отель-паласе. Я австриец, она итальянка, оба с трудом выживали вдали от дома. Поддерживали друг друга, как могли, София очень мне помогала. После возвращения в Европу мы каждый год писали друг другу на Рождество. Она рассказала мне, как в Ливорно вышла за твоего отца, это был счастливый брак. Она могла оставить работу. Потом она сообщила мне о твоем рождении. Когда три года назад Муссолини принял антиеврейские законы, София сразу почувствовала, откуда дует ветер.

И оказалась права. Она хотела обеспечить тебе надежное, безопасное будущее и написала мне с просьбой взять тебя учеником в отель «Ритц». Я согласился. Я держу тебя, Лучано, потому что дал слово твоей матери, и еще я очень к тебе привязался.

Лучано ловит каждое слово и после раздумья выдвигает еще одну пешку:

– А вы, господин Мейер, – тоже еврей?

– Нет.

– А мне, как вы думаете, грозит опасность?

– Со мной ты ничем не рискуешь. И не забывай, что тебя защищает паспорт. Ты швейцарец, как Сезар Ритц, и это – единственная правда. Понял?

Наблюдая, как Лучано опустошает пепельницы, еще вздрагивая от недавних рыданий, Франк вспоминает о сыне и о той любви, которую он так и не сумел проявить к Жан-Жаку.

И вдруг – кто-то насвистывает.

Заинтригованный, мальчик заглядывает в коридор.

– Месье…

– Да, Лучано.

– Капитан Юнгер на подходе!

– Так твою! Один?

– Да.

– За стойку!

– Герр Мейер, может, я слишком поздно для последней рюмки?

– Входите, капитан Юнгер, очень рад.

Это не просто радость. С отъездом полковника Шпайделя ему просто необходимо поддерживать хорошие отношения с Юнгером.

– Я ужинал в «Лаперузе» с Кокто и Дрие ля Рошелем[12]. Еда была сытная, даже тяжеловатая. Полагаюсь на вашу заботу. Что бы мне такое выпить, чтобы растворить проглоченную провизию и потом спать, как сурок?

– У меня есть то, что вам нужно. Капля кальвадоса с колотым льдом, так называется нормандская дыра, и ничего лучше пока не придумали.

Как ни странно, Франк Мейер чуть робеет: Юнгер из тех редких людей, кого даже профессиональная проницательность бармена не позволяет увидеть насквозь. Он вдруг вспоминает, что всегда видел капитана в компании других офицеров. Сегодня они впервые вдвоем. Он поручает Лучано колоть лед, а сам выбирает кальвадос Pays d’Auge и ищет вводную фразу для беседы.

– Кстати, как поживает старина Кокто?

– Хандрит! Продолжается бойкот его пьес, и это вызывает у него страшную досаду. Хулиганы выпускают под креслами публики живых крыс, начинается паника, и люди потом не ходят в театр.

– Бедный Кокто, парижане к нему несправедливы.

– Хотя разве он в чем-то виноват больше, чем Гитри? – спрашивает Юнгер.

– Понятия не имею, капитан. Пьесы Гитри пользуются явным успехом, их никогда не срывают недоброжелатели. Гитри по-прежнему популярен, а Кокто нет, возможно, тут скорее вопрос нравов.

Юнгер подхватывает рюмку дижестива, прикусывает губу и чуть поворачивает голову в сторону Лучано. Ученик внимательно смотрит на него из-за барной стойки и вертит в пальцах швейцарский ножик. Франк сверлит его взглядом: даже не думай вырезать его из пробки!

Юнгер что-то улавливает.

– Откуда у тебя этот великолепный перочинный ножик, мой мальчик? Ведь у него ручка из слоновой кости, да?

– Это бивень бородавочника. Подарок от матери, господин капитан.

– А где она?

Чертов нож!

– В Швейцарии, господин капитан.

Не паникуй, Лучано. Сконцентрируйся. Считай это игрой.

– Похоже, в этом отеле одни швейцарцы, – смеется Юнгер. – И чем она там занимается?

– Она… работает в одной семье прислугой.

– Так и ты швейцарец?

– Да.

– И где она живет в этой прекрасной стране?

– В Лозанне, сэр.

– О, да ты, значит, говоришь по-немецки?

– Очень плохо. Я родился и вырос в Лугано. Я знаю итальянский.

– Lugano, quella città e tanto bella! И значит, ты уехал в Париж?

– Да. Три года назад месье Мейер взял меня в ученики.

Юнгер улыбнулся, и атмосфера внезапно разряжается.

– Тебе повезло, такое место стоит дорого.

– И я каждый день стараюсь быть на высоте, – браво отвечает Лучано.

Ну ты и навострился отвечать, сынок! Молодчина. Не посрамишь свой фальшивый паспорт.

– Береги этот нож, мой мальчик, – добавляет Юнгер. – Твоя мать знает, что он может спасти тебе жизнь. Завтра я возвращаюсь в Германию к своему сыну. Я подарю ему такой же перочинный ножик, как у тебя.

На этот раз Франк не выдерживает:

– Как?! И вы уезжаете?

Юнгер отвечает улыбкой.

– Просто еду в увольнительную, чтобы побыть с семьей. Я скучаю по жене.

– А я уже начал волноваться.

– Вернусь в Париж через три недели. И кстати, мне лучше теперь отправиться спать, завтра на рассвете я сажусь в поезд на Восточном вокзале.

– Спокойной ночи, герр Юнгер. И удачной поездки.

Обаяние капитана Юнгера так ощутимо, оно растекается вокруг него… как дарджилинг в кипятке.

Какими словами мог бы описать это Фицджеральд?

И знает ли Юнгер Фицджеральда? Он посмотрел на его портрет, висящий на стене. Но инстинктивно решил промолчать, избегая любого затруднительного положения? Нет, дело не в инстинкте. Тут скорее дедукция…

– Лучано! Я хочу, чтобы ты раздобыл мне адрес Юнгера в Германии. Найди его как можно скорее, и мы доставим ему бутылку кальвадоса еще во время отпуска. А кстати, разузнай заодно и дату рождения, это меня тоже интересует.

– Завтра же утром займусь, месье.

– Давай, беги спать, уже поздно. Спокойной ночи, Лучано.

И неожиданно, не удержавшись, Мейер ласково треплет по голове этого парня с доверчивым сердцем, у которого есть все качества, чтобы стать великим барменом – и остаться честным человеком, даже среди немецких солдат.

«Держись, сынок, и ты научишься плавать среди акул», – думает он, наблюдая, как тот выходит за порог бара с курткой в руке. На него накатывает волна гордости.

Скоро одиннадцать, Франк Мейер совершенно без сил. Со вздохом предвидит, что еще придется полчаса шагать до дома. Завтра утром он должен быть в «Кафе де ля Пэ», встреча и передача фальшивых документов назначена на семь часов утра. И тогда он решает заночевать тут же, за прилавком. Раскладывая походный матрас, он думает о Лучано, о еврейских семьях. И о себе тоже, и о деньгах, которые он получит за это дело. За шесть месяцев существования этой схемы он скопил довольно большую сумму. Отличная заначка! Он пока ее не тратит, но с ней ему спокойнее.

Если придется бежать, каждая банкнота пригодится.

Франк учился жизни не по книгам, как Эрнст Юнгер, но одну вещь, по крайней мере, он точно узнал из детективных романов: жизнь в бегах стоит дорого.

8

6 мая 1942 г.

Виконт предупредил, что приедет поздно. «Надо решить одно дело», – сказал он. Бар закрыт, и Франк, убивая время, просматривает последний выпуск «Пари-суар». Японская армия вроде бы одерживает верх, немецкая авиация снова бомбит английское побережье, Гитлер и Муссолини встретились в Зальцбурге, чтобы подтвердить братский союз держав «оси»… Рекламные объявления настойчиво рекомендуют «косметическую пудру», отлично помогающую при бледном цвете лица, а также средства от анемии и «сладкое доппитание» – пищевые добавки для детей. Франк переходит к разделу спорта.

А вот и чертов Зюсс.

Виконт одет в приталенный бежевый плащ – элегантный, но почему-то весь покрытый пылью и паутиной. Лакированные туфли в грязи: Франк никогда не видел его в таком состоянии. Зюсс снимает плащ и пытается стряхнуть с него пыль, но вскоре понимает, что усилия напрасны.

Откуда же он вылез?

Франк не задает ни единого вопроса.

Зюсс вешает верхнюю одежду на медный крючок под прилавком и наконец спрашивает Франка с легким оттенком иронии:

– Ну и как прошла встреча с мадам Ритц?

Днем Мейер представил Вдове на пробу три коктейля, специально созданных для вечера открытия выставки Брекера. При этом присутствовал Элмигер, напросился и Бедо, радуясь, как мальчишка. С возвращением в политику Пьера Лаваля, который в конце апреля возглавил правительство Виши, его час наконец пробил, и Бедо без устали вещает о той важной миссии, которую Петен поручил Лавалю. «Вперед рука об руку с Гитлером – вот будущее Франции», – повторяет он, как попугай. И та же песня на первых полосах газет, уверяющих читателей, что спасение Франции возможно исключительно в рамках Новой Европы, Европы фрицев!

– А что говорит на этот счет господин Элмигер? – спрашивает Зюсс.

– Сами можете представить …

Оба прекрасно знают, что управляющий не одобряет этот вечер. Традиция отеля «Ритц» – неброская элегантность, а этот прием возносит солидное заведение к небесам показной роскоши.

Франк все продумал: один предложенный им коктейль будет смелым и даже авангардным, другой – вполне классическим, и где-то посредине между двумя тенденциями – коктейль «Зигфрид»: аквавит, лимонный сок, тростниковый сахар и «одна слезинка» «Куантро». Даже ради одного названия вдова Ритц отдаст ему предпочтение. Она предложила Элмигеру пригубить новинку, но управляющий отказался: «Спиртное на работе – никогда». Владетельная вдова пожала плечами, досадливо возвела очи к потолку и презрительно засопела.

– Это все больше напоминает отношения матери-самодура и взрослого сына, который не хочет ей потакать, – смеется Зюсс.

Франк кивает и улыбается. Их сближение в какой-то степени заполняет пустоту, возникшую с отъездом Шпайделя и Юнгера. Отказавшись от предложенной рюмки коньяка, Зюсс сует руку во внутренний карман плаща и достает пухлый конверт: в нем заработок Франка за последние несколько недель. Он протягивает его бармену поверх стойки, но не отпускает, даже когда Франк за него берется рукой, он смотрит Мейеру прямо в глаза.

– Евреев скоро обяжут носить желтую звезду. Слухи ходили уже давно… Но тут все подтверждается: СС разместило заказы на ткань. Такая ситуация подстегнет наш бизнес. Надо готовиться к ускорению темпов.

Франк кивает.

– Богатые евреи постараются покинуть оккупированную зону еще до конца месяца. Они будут добывать фальшивые документы за любые деньги. Вы слышали о Карле Оберге[13]?

– Смутно.

– Он приезжает в Париж, чтобы уничтожать ячейки Сопротивления. И выслеживать евреев. Настоящий охотник. Сторонник Гейдриха, из самых оголтелых. Послезавтра вы увидите их обоих, они приглашены на ужин в честь Брекера. Поверьте, Франк, рядом с этой парочкой даже толстый Геринг сойдет за милого фанфарона. Евреям лучше бежать отсюда – и как можно скорее.

Холодок пробегает по спине у Франка. И еще он вдруг понимает, что после отъезда Штюльпнагеля его бар перестал быть тем местом откровений, каким он был в начале оккупации. Сменивший его родственник приехал два месяца назад, но так до сих пор и не зашел выпить. Геринг тоже не вернулся в отель, хотя Франк знает от Зюсса, что тот, наконец, прибыл с русского фронта.

Виконт выдерживает паузу и затем продолжает:

– Вы поверите, если я скажу вам, что у нас есть подземный ход? Туннель, который соединяет подвалы «Ритца» с подвалами галереи «Же-де-Пом»?

Тайные подземелья встречаются только в романах… Однако это объясняет грязный плащ и ботинки Зюсса.

– Подземный коридор сооружен одновременно с постройкой здания галереи в саду Тюильри, – объясняет Зюсс.

– Но как вы о нем узнали?

Виконт подходит ближе, словно опасаясь чужих ушей.

– По воле Геринга мне приходится часто бывать в галерее «Же-де-Пом», и я сблизился с руководительницей музея. Это она рассказала мне о том, что император Наполеон III решил устроить тайный проход в отель «Грамон», где он встречался с графиней Кастильоне. Отель «Грамон» – прародитель нашего «Ритца». Так по распоряжению императора была вырыта галерея под улицей Риволи, выходящая к Вандомской площади. Буквально сегодня днем при содействии сотрудницы музея я остался в запертом хранилище Геринга.

– Но куда же выводит этот туннель? – спрашивает Франк.

– В наш подвал, куда складывают багаж и чемоданы длительного хранения. Оттуда в подземный ход можно попасть через дубовую дверь, расположенную с задней стороны колонны из камня, там внутри проходит узкая винтовая лестница. Из-за близкого соседства с Сеной в проходе сыро и дурно пахнет, но им по-прежнему можно пользоваться. Я встретил по дороге несколько крыс, но с керосиновой лампой без проблем вышел наружу. Мейер, в крайней ситуации можно использовать этот туннель для побега.

– Но откуда возьмется крайняя ситуация?

– Разве мало бывает опасных моментов во время войны? Знаете, было время и люди часто мне помогали. Теперь мой черед помогать другим, выводить их из «сумрачного леса».

В его голосе звучит такая искренность, что Франк просто потрясен. Похоже, одиночество мучает Зюсса не меньше, чем постоянный страх. Франк ужасно хочет задать ему один вопрос… Но опасается, что Зюсс спросит его о том же.

Неукоснительное правило: никто не должен знать.

За стойкой повисла тишина. Потом Виконт заговорил снова:

– Вы знаете, что Лафон пошел в помощники к Карлу Обергу? Вчера узнал, что этот проныра предложил СС помогать ловить евреев, и все только ради того, чтобы получить свою долю добычи. Если рядом такой псих, игра становится очень опасной. Поэтому я и сказал вам про подземелье.

Франк спрашивает себя, а не безопаснее ли прекратить бизнес, но уже слишком поздно.

9

14 мая 1942 г.

Треска «Принцесс», говяжье филе с соусом «финансье», пулярка, тушенная в овощах «Мирей» и десерт – шоколадная бомба «Коппелия».

Помнит ли здесь кто-нибудь, что, вообще-то, в Париже голод?

Десять вечера, гости торжественного приема в честь скульптора Арно Брекера переместились из бара к ресторанным столам, и Франку теперь остается лишь дождаться наплыва поклонников дижестива и любителей выпить на посошок.

Народу придет много, все будут пьяные. Сегодня вечером он словно постарел на десять лет.

А Жорж стоит у стойки с сигаретой в руке и улыбается.

– Что, понял теперь, что Петен был прав? – небрежно бросает он. – Старик сдержал слово!

– О чем ты говоришь? – вздыхает Франк.

– Теперь все по-честному! Петен дал всем равные возможности. Каждый француз может послужить стране.

– Ты издеваешься?

Жорж подходит к своему боссу и добавляет, понизив голос:

– Взгляни хоть на сегодняшний вечер: все, кто приглашен, сами заработали себе право здесь находиться. Они здесь не потому, что удачно родились, нет, они здесь потому, что доказали, чего они стоят. Они – как мы, они и общаются с нами по-свойски! Видал, какие чаевые оставляют? Ты в жизни таких не видал, а, Франк? Не то что твоя старая буржуазия! А еще истинные европейцы… Вечно смотрят свысока!

Франк поднимает бровь. Ничего себе, «твоя буржуазия»! Опять эта привычка делить людей на своих и чужих. Лучше промолчать.

– Что, и возразить нечего? Ты же сам видел, прежний мир был насквозь гнилой. Франция должна возродиться, старик! Да и черт с тобой, молчишь и молчи! А я выйду подышать.

Атмосфера действительно накалена. Несколько минут назад к нему подходил Элмигер, попросил стаканчик «Сен-Рафаэля». Бледный директор прошептал Франку на ухо, что ситуация выходит из-под контроля. Сегодня вечером отель бурлит, повсюду щелканье каблуков, громкие выкрики и приветствия, смех и разговоры – на немецком, французском или итальянском. Вдова Ритц легко переходит с одного языка на другой, это настоящее воскрешение былого отеля, она ликует. В длинном рыжем бархатном платье она выглядит царственной львицей, ее серебряная грива переплывает от одной группы к другой. Она раскланивается, поздравляет, но старательно избегает сближения с кем-либо, держит королевскую дистанцию. Вот он, триумф. На этом экстравагантном светском рауте – каждой твари по паре: тут и жирные спекулянты в полосатых тройках и с сигарами во рту; и светские львицы в шляпах и ореоле «ланвена»; и нацистские бонзы в парадной военной форме и с псевдодворянскими моноклями; и французские политики с их строгими смокингами и напомаженными волосами, и кино-старлетки, хихикающие так, что прыгают бриллианты на груди; и полковники вермахта, обхаживающие роскошных куртизанок с откровенными декольте, а в центре всеобщего внимания – супружеская чета Брекеров в сопровождении Рейнхарда Гейдриха, вожака всей своры. Рейх в апогее могущества правит бал, устраивая на Вандомской площади адский парад под эгидой фюрера.

По иронии судьбы прием проходит в четверг. Франк Мейер вспоминает почивший в бозе клуб эстетов: те черпали силы в самой атмосфере великого отеля и одновременно украшали его своим остроумием и отвагой. Тем, кто сменил их сегодня вечером, все это ненавистно.

Твоя буржуазия… Но где она теперь?

С 1940 г. состоятельные и просвещенные люди вместе со всеми оказались в пропасти. Кто-то не поддался посулам вишисткого сброда, помешали честь и совесть, но таких людей немного и теперь они живут затворниками в своем отечестве или уехали в изгнание, их больше не слышно. А остальные приспособились к новым временам, из бесхребетности или из страха потерять свои привилегии.

Французская буржуазия оказалась несостоятельной и потерпела крах.

Когда-то, вернувшись из окопов, Франк, как и Жорж, думал, что буржуа – это рантье, которым и дела нет до гибнущих на фронте солдат. Окопались в тылу и только наживаются на войне. Проведя двадцать лет за стойкой, Франк Мейер научился различать и другие оттенки в мире зажиточных людей. Есть изгнанники, которые были у себя на родине состоятельными людьми, но потеряли все. Есть буржуа-католик, старательно занимающийся благотворительностью. Есть буржуа культурный и совестливый. И есть, наконец, буржуа-социалист, верящий в идеал справедливости.

В конце концов мои знакомые буржуа боролись прежде всего с себе подобными.

Теперь их споры в прошлом, слышен лишь клекот стервятников. Пришли вандалы и все разгромили, для этого они и шли. Чтобы установить новый порядок: естественный отбор. Теперь побеждает сильнейший.

А руководство Виши? Два года у власти, и где результат? Обещали облегчить страдания французского народа! Петен дал слово вернуть на родину военнопленных, и что? Бедняги возвращаются домой чуть ли не по одному.

И окончательно доконало Франка то, что незадолго до ужина его изволили похвалить люди из ближайшего круга Филиппа Петена: посол Бринон, министр Боннар и сам Пьер Лаваль. Все они – добрые друзья Мари-Луизы Ритц. По рассадке за ужином Клод и Бланш Озелло оказались между Бедо и двумя французскими журналистами, симпатизирующими нацистам. Они не могли отвергнуть приглашение, не оскорбив Вдову и не ставя себя под удар. Два призрака вчерашнего мира на пире стервятников. «Бедная Бланш», – думает Франк. «Только бы не сорвалась». Что касается Клода…

– Месье! – внезапно окликает его Лучано. – Вроде бы это новый генерал фон Штюльпнагель.

– Один?

– Один…

Прибывший из Германии кузен наконец-то показал свое рыльце.

– Гутен Абенд, господин Мейер.

Надо же, знает, как меня зовут.

– Добрый вечер, генерал.

– Я сбежал от нескончаемого застолья, терпеть не могу, когда обед так затягивается. И опередил всех на коньячном вираже.

– Тонкий стратегический расчет. Вам «Людовик XIII» или «Реми Мартен»?

– Полагаюсь на вас.

Шпайдель не обманул, думает Франк, подхватывая коньячный стакан. Карл-Генрих фон Штюльпнагель по сравнению с кузеном выглядит импозантнее и обладает большим шармом. Он держится уверенно, во взгляде читается сила характера. Радужка глаз – редкого темно-зеленого цвета с синими точками. Судя по светлым усам, он, должно быть, ровесник Франка. Может, даже чуть моложе. И явно спортивнее. Бармен заметил на портупее престижного мундира трость-шпагу из африканского серпентина. Ее набалдашник из рога буйвола увенчан плакеткой из слоновой кости с резным гербом. Роскошная вещь.

– Мне давно следовало прийти к вам, дорогой друг. Знаете, мой кузен столько писал мне о вашем баре! Я представлял его гораздо большим по размеру, на самом деле помещение небольшое…

– Ваш кузен был слишком добр к нам, генерал.

– Ну, важна не высота церкви, а кто и как служит мессу.

Франк улыбается.

– С той лишь поправкой, что у меня вместо кадила – шейкер, а вместо ладана – джин.

– Ах, джин? Тогда забудем про коньяк. Приступайте к священнодействию!

Генерал навеселе, но тут в его затуманенном взоре вспыхивает какой-то новый огонек. Франку давно не было так приятно работать за стойкой! Возможно, у него наконец появился достойный и остроумный собеседник.

– Вы знаете, что каждый офицер вермахта, в любом уголке Европы, просто мечтает попасть в вашу берлогу? Как бы это сказать: мирная гавань! А ведь снаружи все чаще гремят теракты…

Вой сирены обрывает его фразу на средине. Воздушная тревога. Штюльпнагель досадливо морщится.

– Как это ни прискорбно, генерал, но правила предписывают мне закрыть бар.

– Черт бы побрал этих англичан! Ну, тогда по-быстрому налейте коньяка. Выпью в подвале.

– Конечно, генерал. Вот, держите.

– Спокойной ночи, месье Мейер. Я вернусь, обещаю вам.

Франк благодарит его взглядом и отряжает Лучано проводить генерала в оборудованные убежища.

– Ты тоже спускайся, Жорж. Я вас догоню.

Жорж смотрит на него с насмешкой.

– Жаль, сорвалось! Только ты наладил отношения с новым начальничком…

– Отвали, ладно? И давай поживее, спускайся вместе со всеми.

– Как скажешь, командир…

Франк остается за стойкой. Он вслушивается в отголоски паники, которая расползается по отелю, на мгновение закрывает глаза. Топот ног, бегущих по коридорам и черной лестнице. Испуганные гости разбегаются кто куда, в подвале не хватает места, он слышит крики, брань, отрывочные приказы на немецком.

Сирены завывают все громче, издали надвигаются британские «Спидфайеры».

Вдова явно не ожидала на десерт такого фейерверка!

– Вам нужна помощь, Франк?

– О, мадам Озелло! Вы меня напугали…

Бланш стоит прямо перед ним. На ней черное платье с воланами и длинные шелковые перчатки. Лицо скрыто вуалеткой, словно она надела траур по исчезнувшему и столь дорогому ей миру. За сеткой лицо кажется еще бледнее, чем всегда.

– В холле творится такое! Как уродливы лица людей, когда спадают маски. Видели бы вы Габриэль Шанель! Лицо перекошено от страха, рядом семенит экономка и несет противогаз на шелковой подушке, с ума сойти…

– Меня это совсем не удивляет. Но вам уже давно пора в укрытие, это не…

– Вы не нальете мне выпить? – обрывает она его.

Франк замечает в глазах Бланш какую-то тревогу, он давно не видел ее такой.

– Я… должен закрыть бар, мадам.

– Или взять и не закрывать его, – лихо бросает она. – Вы боитесь, месье Мейер?

– Нет, – отвечает бармен, не сводя глаз с молодой женщины.

– Тогда как насчет того, чтобы выпить вместе со мной под бомбами по бокалу шампанского?

Франк осознает, какую власть имеет над ним Бланш Озелло. Чувство опасности только подстегивает влечение. Здесь только он и она, посреди рушащегося мира.

Бар освещает сейчас лишь слабый маячок под стойкой. Франк вглядывается в Бланш: в темноте она кажется еще прекраснее, еще желаннее и волнующее. Действительно, потрясающая женщина.

– Вы потеряли мужа?

– Клод спустился в подвал.

– Он никогда не заходит в бар. Я его вообще не вижу. Как он?

– По-разному. Но вообще – мается ожиданием.

– Я слышал, он занят снабжением?

– Полностью посвятил себя фруктам и овощам, – язвит она. – Клод все время за телефоном, обзванивает поставщиков. Старуха Ритц ему очень благодарна. Вчера даже позвала его к себе в апартаменты на чай. Можете поверить?

– Никогда не знаешь, чего от нее ожидать. Главное правило – сбивать с толку, держать в напряжении.

– Свойство прирожденного правителя! Ее единственный талант – умение держать людей в узде. Она говорит сегодня одно, завтра совершенно другое, никто не понимает, что думать, и все боятся. На этом держится власть.

– Вы правы. «Поль Роже»?

– Отлично, спасибо, Франк. За вас.

– Ваше здоровье, сударыня.

Он наблюдает, как алые губы Бланш погружаются в бокал шампанского.

Что мешает мне открыть чувства, которые я так долго храню в душе? Застенчивость или гордыня? Скорее, дикий страх поражения. Но сегодня… наедине с ней в пустом баре, под вой английских бомб, в нем рождается небывалая смелость.

– У меня к вам серьезная просьба, Франк.

Он мгновенно понимает, что опять попал впросак.

Настанет ли день, когда Бланш придет к нему просто так, а не с новой серьезной просьбой?

– Я спрятала на чердаке английского летчика.

– На чердаке? Отеля «Ритц»? Но как же, сударыня! Это безумие!

– Его самолет сбили под Аньером, бедняга ранен в ногу. Лили спешно попросила меня приютить его. Его ввели в отель ночью с улицы Камбон… А как мне, по-вашему, надо было поступить? Оставить подругу и несчастного парня на растерзание нацистам?

– И вы решили, что лучше спрятать его в логове фрицев?!

– Не сердитесь, Франк, пожалуйста! Пилот уже поправляется, теперь надо просто помочь ему выбраться из Парижа. Мне нужны поддельные документы.

– Ох, мадам…

Наступает тяжелое молчание. Услышанное никак не укладывается в голове.

– Налейте мне еще бокал шампанского, я немного нервничаю.

– Парень сейчас наверху?

– Да, в антресоли над комнатами для прислуги. Помогите мне, пожалуйста!

Бланш протягивает к Франку руку в перчатке, тот чуть заметно отстраняется.

– Кто в курсе?

– Мы с Лили, и больше никто. И теперь вы.

– Господи…

– Так вы поможете мне, да или нет?

Франк мгновение думает. Ей он не может отказать ни в чем, и сам это понимает.

– Дайте мне два дня. Но предупреждаю, это в последний раз. Если кто-то узнает, вас расстреляют! И меня заодно!

Франку хочется, чтобы она хотя бы поняла, какой безумной опасности их подвергает. Решила попробовать себя в амплуа героини? Но в этом отеле всем все известно! Как скоро одна из горничных догадается, что у них за стенкой – англичанин? И как скоро одна из них его выдаст?

– Нужно действовать очень быстро, сударыня. У вас есть его фото?

– Да, конечно. Вот оно! Он держал его при себе.

– Он говорит по-французски?

– Нет, ни слова.

– Я достану ему шведский паспорт. Там ребята очень хорошо говорят по-английски. Приходите ко мне сюда в воскресенье вечером. Ни слова больше, сюда идут.

Действительно, слышен какой-то шум. Ритц оживает, как сердце, которое вдруг забилось вновь. В полуоткрытой двери показывается лицо Лучано.

– Ложная тревога, месье Мейер. Я не нашел вас в подвале, вот и пришел предупредить. Сегодня вечером бомбежки не будет, теперь уже все гости пошли в сторону Вандомской площади, жуткая сутолока. Мадам Ритц вернулась в свои апартаменты. Вам, наверно, можно идти домой.

– Спасибо, мой мальчик. И ты тоже иди спать. Увидимся завтра.

Он закрывает за ним дверь. Бланш, нырнувшая за стойку, разгибается и смеется.

– Я поднимаю бокал за смерть, которая кружит возле нас, и за иронию судьбы, мой дорогой Франк!

Кто устоит перед ее бравадой, перед ее смеющимися глазами? Сейчас она совсем рядом с ним, за барной стойкой. Свет люстры из коридора набрасывает на ее светлое лицо узорную тень вуали. Шампанское – как жгучий поцелуй, который он никогда не посмеет сорвать.

10

14 июля 1942 г.

Прошло два месяца, и никто не погиб – по крайней мере, в «Ритце». Английского летчика вывезли, но Ферзен дал понять, что не всегда сможет урегулировать такую чрезвычайную ситуацию.

Как и предсказывал Зюсс, спрос на фальшивые документы растет: с июня всех евреев обязали носить желтую звезду.

Вермахт, воспользовавшись летним теплом, продвинулся еще дальше на русском фронте; на юге, у Бир-Хакейма, генерал Роммель разгромил французские войска и захватил Тобрук. Франку иногда даже хочется, чтобы Германия уже победила.

Лишь бы кончилась эта чертова неопределенность!

Бармен вымотан до предела. Ему некому довериться, не с кем поговорить, он чуть ли не сожалеет о том, что развелся с женой. Хотя Франк вовсе не поддерживает с ней контактов, даже не знает, где живет Мария. Какое счастье, что написал Жан-Жак! Письмо и обрадовало его, и скрасило одиночество. Сын сообщает, что к нему в Ниццу приехала двоюродная сестра – Полина. Они теперь живут в одной квартире и держатся вместе.

В отеле «Ритц» по-прежнему запрещено праздновать 14 июля. Трехцветные флажки из шелка уже три года спят в картонных коробках. Несмотря на полуподпольность бывшего национального праздника, у Франка в баре – аншлаг. Это Барбара Хаттон обмывает новое колье. Жемчуга поразительного размера. А их владелица продолжает худеть. Она даже не просто худа, это одни кости. Страшно смотреть. Сидящая рядом с ней Лора Корриган мурлычет последний хит Люсьен Делиль Mon amant de Saint-Jean, выводя слова со своим нью-йоркским акцентом. Шарль Бедо навалился на стойку и тычет зубочисткой в стакан сухого мартини – выуживает оливку, – она уворачивается, не дается, как, впрочем, и обещанный министерский портфель. Гитри нахально насвистывает себе под нос «Марсельезу», протирая очки. Его пьеса «Не для дамских ушей!» идет в театре Мадлен с феноменальным успехом. За Гитри – столик, где сидит пара молодых, недавно прибывших немецких офицеров, они играют в нарды и веселятся, как дети. Флоренс Гульд сидит за столиком в одиночестве и уже полчаса что-то пишет – письмо мужу или послание капитану Юнгеру? Серж Лифарь и Жак Бенуа-Мешен[14] рассуждают о закате республиканского строя и моральном крахе общества. Журналист поднимает бокал за здоровье Маршала, Бедо присоединяется. Кокто что-то чиркает в блокноте, а Жан Марэ и Мари Лорансен, красивые до невозможности, на спор пытаются угадать, что рисует их гуру. Кажется, их веселье раздражает старого генерала вермахта, который потягивает бокал «Вдовы Клико» в конце бара. Его гладкий лысый череп здесь уже видели три раза, он сидит и ни с кем не разговаривает. Франк уверен, что он подслушивает разговоры.

Неподалеку за столиком – Габриэль Шанель со своим лейтенантом в форме и еще одной молодой женщиной, Франк ее не знает. Ну прямо раскрашенная кукла. Брюнетка со светлой кожей и тонкими чертами лица, орлиным носом и горящими глазами. Незнакомка держит на коленях желтоглазого кота и медленно его гладит. Франк прислушивается: в ее безупречном французском звучит почти незаметный немецкий акцент. Она рассказывает, что была накануне на выставке Брекера и как здорово разыграла гостей во вторник Жозе де Шамбрен. Дочь Пьера Лаваля торжественно объявила собравшимся, что Арно Брекер подарил ей «оригинал своей знаменитой статуи». И тут в гостиную вводят юношу атлетического телосложения – и абсолютно голого! Габриэль Шанель смеется. Женщина с котом бросает Франку многозначительный взгляд.

Это уже второй. Что же она за птица?

Узнать разгадку он уже не успеет – в баре звонит телефон, Лучано машет ему рукой.

– Господин Элмигер хочет безотлагательно видеть вас в своем кабинете.

– Но у нас меньше часа до закрытия! Скажи, что я приду сразу после.

– Он требует, месье. Ему надо видеть вас немедленно, он говорит, что дело срочное.

Что там такого срочного? Элмигер давно балансирует на грани падения, нервы у него на пределе, всюду мерещится опасность.

– Войдите! – кричит директор, когда Франк стучится в дверь.

Племянник барона Пфейфера бледен, в губах зажата сигарета, в пепельнице догорает другая.

– Подойдите и сядьте, Франк, – говорит он, указывая на стул напротив.

На этот раз – точно какая-то пакость.

– Что случилось?

– Бланш Озелло только что арестована немецкой полицией.

Земля уходит у Франка из-под ног.

– Ее взяли вместе с Хармаевой, – резюмирует Эльмигер. – Они ужинали у «Максима». Заказали себе шампанского и лангустинов. Официант сказал, что лангустины закончились.

Десять минут спустя какому-то немецкому полковнику принесли блюдо с морепродуктами, где было полно лангустинов. Бланш вспылила и наорала на метрдотеля: «В этом городе еда – для одних фрицев!» и так далее. Ну, можете себе представить. А потом подняла бокал и крикнула: «Да здравствует Франция!»

– Господи…

– Их попросили покинуть ресторан. Снаружи их ждали два гестаповца. Обеих посадили в фургон. Все произошло меньше часа назад.

Удар силен, и Франк пытается собраться с мыслями.

– Клоду Озелло сообщили?

– Нет, еще нет.

– Как вы узнали?

– Нам в панике позвонил метрдотель от «Максима»…

– А мадам Ритц?

– Тоже пока не знает.

– А господин Зюсс?

– Его нигде не найти, а время уходит! Франк, вы ее хорошо знаете, есть ли у Бланш Озелло за душой что-то такое, что может подставить нас под удар? Если вдруг она заговорит?

Элмигер с тревогой смотрит на него, словно пытаясь прочесть ответ на лице. Затем директор раздраженно вскакивает с места, не дождавшись ответа бармена.

– Франк, она еврейка, да? Скажите мне!

– Нет!

Категоричность ответа, похоже, не убедила Элмигера, и тот пожимает плечами.

– Бросьте, Мейер! А эта история про англичанина, спрятанного на чердаке? Представляете, мадам Дельмас приходит ко мне и сообщает, что, по ее сведениям, у нас на чердаке – английский летчик! Мы все обыскали – ничего. Вам что-нибудь известно? Мадам Озелло вполне могла такое учудить, поддавшись большевистским идеям своей подруги Хармаевой!

– Мне абсолютно ничего не известно, – отвечает Франк, силясь не моргать.

Уметь не замечать неприятное, мыслить логически, но говорить клиенту лишь то, что он хочет услышать… Франк никогда не думал, что бармен должен быть готовым и к допросу.

– Мадам Озелло никогда не поставит мужа в затруднительное положение, – говорит он наконец.

Элмигер не спеша обдумывает аргумент.

– В любом случае мне придется ввести в курс дела мадам Ритц.

– А если немного повременить? – предлагает Франк. – Девушки напились, немцы дадут им протрезветь и отпустят.

Элмигер глубоко вздыхает.

– Хорошо, – говорит он, плеснув себе каплю «Гленфиддича». – Закрывайте бар, завтра посмотрим…

Франк выходит из кабинета и чувствует, что внутри у него все свело от страха. Ужас и ярость. Хорошо бы сейчас джин с тоником, но о возвращении в бар не может быть и речи. Он шагает по коридорам, потом плюхается на этажный диванчик.

Бланш в руках гестаповцев!

Не могла, что ли, Хармаева спрятать англичанина у себя! Все она виновата. Да еще эта мерзавка Дельмас, рада приложить руку! Хотя девицы и сами хороши! Как им взбрело в голову оскорблять немцев – в «Максиме»! Что теперь будет? Неужели ее станут пытать?

Франк никогда не думал, что конец истории наступит так быстро.

11

17 июля 1942 г.

Бланш выпустили утром. Франку сообщил об этом сам Элмигер в обеденное время, на ходу, и бармен все еще пытается осознать случившееся.

Он не спал три ночи, а вечером надо было выкладываться на работе. Держать себя в руках перед клиентами – редкими, по счастью. Перед Лучано, которого Франк не хотел пугать. Перед Жоржем, продолжавшим нахваливать правительство Лаваля. Это Жорж сказал ему, что тысячи евреев, задержанных вчера во время облавы, свезены на Зимний велодром.

Куда их отправят?

По сведениям Жоржа – в Германию.

– Лаваль договорился, Франк, – все под контролем. Он обменивает их как рабочую силу на французских военнопленных, всего-то. И большинство этих евреев не французы.

– Какую рабочую силу? Ты что, издеваешься? Восьмилетнего мальчонку, который тащит за ручку пятилетнюю сестру, помогает залезть в набитый автобус?! Вот что я видел сегодня утром. Мерзость какая. Знаешь что? Ты меня достал, Жорж.

– Погоди, с детьми я тоже считаю, они обошлись по-скотски!..

– Сам закрывай бар. А я пошел домой спать.

На пустынной улице еще очень жарко. Настоящая летняя ночь. Тишина такая, что Франк слышит, как вдалеке скрепят педали у проезжающего велопатруля. Немецкий солдат шикарным голосом поет «Лили Марлен». Мейер любит эту песню, прямо сердце щемит. Он думает о тысячах несчастных, которых согнали под голубоватую стеклянную крышу Зимнего велодрома. Он мог быть среди них, среди тех, кто жмется к матери, потерянный и напуганный…

Неужели изгнаннику никогда не убежать от прошлого?

– Добрый вечер, Франк, – раздается шепот из черного проема.

Глаза привыкают к темноте. На Бланш роскошное платье из голубой парчи, но лицо у нее потерянное. Франк видит, как она осунулась, как жалко улыбается, и слезы выступают на глазах. Он даже не может говорить, он так счастлив видеть ее, так радуется человек, обретая того, кого считал утраченным навек.

– Вы плачете, Франк? Хотите глоток джина?

– Нет, спасибо.

– Ну же, выпейте, – настаивает Бланш. – Сегодня вечером я буду за бармена.

Уличная скамейка, Бланш Озелло и фляга, наполненная «Бифитером», июльский вечер в Париже. И вдруг Франку снова тридцать – нет, семнадцать, и он смеется сквозь слезы, представляя себе эту сцену. Он сел бы рядом с девушкой, они бы смотрели на звезды, потом он коснулся бы рукой ее волос, тронул губами изгиб ее шеи, вдохнул пьянящие духи… Его пальцы скользили бы по ткани платья, а он целовал бы ее и прижимал к себе… Но ему не семнадцать, и даже не тридцать, и вдобавок джин теплый и вообще некачественный. Стоит июль 1942 г., они в Париже – два еврея без желтой звезды на одежде, измученные и парализованные страхом после облавы, которая обрушилась на город.

– Говорят, их не меньше десяти тысяч, – говорит Бланш, глядя прямо перед собой. – Десять тысяч, не считая детей. И все арестованы французской полицией. В Бельвиле[15] уже несколько дней ходил слух об облаве, но никто не верил.

Бланш продолжает рассказывать, Франк слушает. А вот он сам поверил бы слухам, будь он одним из евреев, живущих в Бельвиле или в Марэ? Голос Бланш срывается. Франк слышит эту вязкую речь и узнает симптомы.

Неужели она снова села на морфий?

– Что это на вас нашло во вторник вечером?

Фамильярный тон вопроса удивляет его самого. И не меньше – ее внезапный ответ:

– Я сорвалась. Я разозлилась и немного выпила. Но поверьте, Франк, эти три дня и три ночи сильно прочистили мне мозги. Посреди ночи, в камере, Лили задала мне один забавный вопрос.

– Какой же?

– «Если Бог существует, Бланш, что ты хочешь от него услышать, когда ты предстанешь перед ним?» Любопытно, не правда ли? Вот вы что бы хотели услышать от Бога, когда пробьет ваш час?

– Ну… Я хочу, чтобы Бог сказал: «Франк, у нас сегодня аншлаг, зайдите как-нибудь попозже». Думаю, меня бы такое устроило.

Молодая женщина смеется.

Ее смех согревает окоченевшее – несмотря на летнюю жару – сердце Франка.

– Значит, жить вам не надоело, хотите добавки?

– В каком-то смысле да. А вы?

– Мне бы хотелось, чтобы Бог сказал мне: «Входи, Бланш, ты сделала все, что могла».

– Судя по ответу, вы мудрее меня, хотя недавно побывали в гестапо за провокацию и теперь сидите на скамейке с бутылкой джина – в одиннадцать часов вечера, в разгар комендантского часа!

– Ой, не читайте мне нотации, умоляю! Я и так еле держусь…

– Ну же, вставайте, – продолжает Франк, протягивая ей руку. – Я провожу вас в «Ритц».

Она схватывает его руку, но не смотрит в глаза. Франк чувствует, что она снова идет под откос. Эта женщина – как тонкий месяц, едва различимый на небе: бледный луч Бланш Озелло сверкнул в ночи, словно привиделся ему. А вокруг все окутано мраком и неизвестно, чем грозит.

В нескольких метрах от входа в «Ритц» Бланш останавливается, глядя в асфальт.

– А вы не знаете, где можно взять дозу на этот вечер?

Ну вот, он оказался прав. Морфий победил.

– Нет, Бланш, это будет с моей стороны дурной услугой.

Она смотрит ему в глаза впервые за этот вечер.

– О, не называй меня по имени, я уже не ребенок!

Они говорят на повышенных тонах. Недавняя хрупкая близость растворилась в парижском небе. Рядом останавливается полицейский.

– Все в порядке, мадам?

– Да-да, все прекрасно, – отвечает Франк. – Добрый вечер, господин полицейский.

– Прошу предъявить пропуска.

– Пожалуйста, – говорит Франк, протягивая чудодейственный документ. – Я провожал госпожу Озелло в «Ритц».

– Ну что ж, дама как будто доставлена на место. Вам пора домой, месье Мейер, уже поздно.

– Конечно, господин полицейский. Спокойной ночи, сударыня.

Бланш смотрит на него так же сердито, как летом 1939 г. Тогда ей было невыносимо знать, что он – свидетель ее падения. В такие моменты ему кажется, что она его ненавидит. Франк не уступил ей, проявил стойкость, и все же он презирает себя. А теперь у него в душе лишь печаль и тревога. Наркотик – как демон: если Бланш снова окажется в его власти, он будет толкать ее к худшему.

Что она выкинет в следующий раз?

Этой ночью Франк Мейер стоит на тротуаре улицы Камбон, в слабом свете уличных фонарей, покрашенных в синее, чтобы обмануть британские «Спидфайеры», и смотрит, как тает на асфальте ее прозрачная тень.

Часть 5. Тотальная война. Март – июль 1943 г.

1

Ницца, 31 января 1943 г.

Папа,

Я получил сегодня письмо и денежный перевод, большое тебе спасибо. Можно сказать, что он пришел очень кстати, я без денег. После ввода войск вермахта в Ниццу меня уволили из отеля. «Негреско» реквизирован немцами под Генштаб, и весь персонал отеля отправили вон. Так что я снова на мели. Положение аховое, папа: все настойчивее слухи, что Лаваль введет обязательную трудовую повинность в Германии для молодых французов в моей ситуации. Но я ни за что не поеду. И я хочу попросить тебя об услуге, не скрою, это один из поводов для написания письма. Я хотел бы переехать к тебе в Париж, может, там легче раздобыть работу? А еще это будет для нас с тобой возможность хоть немного наверстать упущенное. Что скажешь? Я знаю, между нами никогда не было особой нежности или дружбы, но лучше поздно, чем никогда, как говорит Полина. И еще, твоя племянница хочет ехать со мной, если ты, конечно, не возражаешь. Она была секретаршей директора, и ее тоже уволили. Она девушка трудолюбивая и очень порядочная. Тебе она понравится. И она была бы рада тебя повидать, мы так давно не собирались. Ты сможешь разместить нас обоих? Мы постараемся тебя не стеснять. Обещаю. Я всем сердцем надеюсь, что ты откликнешься на мою просьбу. Я твой сын, папа, и прошу у тебя немногого. В этом странном мире я верю в лучшее. Когда все это закончится? Мы с Полиной целуем тебя и ждем вестей.

С любовью, Жан-Жак

Франк настолько ошеломлен, что чуть не прослезился. Возвращение Жан-Жака в его жизнь – вещь совершенно неожиданная. В его одиноком существовании, где тон задают немцы и все меняется по воле происходящего, внезапно осознать, что кто-то называет его «папой» – целое потрясение. Идея сблизиться с сыном доставляет ему огромную радость. Что до Полины, то он не видел «дорогую племянницу» лет двадцать, но девочкой она была очень милой… Он помнит ласковый и смелый взгляд. И невероятное упорство! Франк улыбается: жить с ними вместе – отличная перспектива!

Он откладывает письмо на стол и смотрит в окно. Улицу медленно окутывает серая вечерняя мгла.

По тротуару напротив осторожно бредет старушка. Зябко кутается в тонкое пальто и прикрывает шею шерстяной шалью. Франк отводит глаза. Его угольная печь натоплена даже слишком сильно, в комнате жарко. «А еще это будет возможность хоть немного наверстать упущенное».

В душе поднимается легкое раздражение. Сын всегда умел нащупать его чувствительную струну, если хотел чего-то добиться. Весь в мать, умет ввернуть нужное слово. Он сразу спохватывается и корит себя за эту недобрую и неумную мысль. Перечитав письмо три раза, он берет со столика в прихожей ручку «Монтеграппа» и ищет лист бумаги. Он ответит сыну сегодня же. Жан-Жак и Полина поселятся в квартире у Беренбаумов, на седьмом этаже: вот все и сложилось. Осеннее вторжение войск вермахта в свободную зону вернет ему потерянного сына. А Полина будет как буфер между, сглаживать углы. Непонятно почему, но это женское присутствие заранее успокаивает его, и он принимается быстро писать строчку за строчкой на приготовленном листе бумаги.

2

1 марта 1943 г.

Вермахт увяз в русских снегах и морозе так же, как когда-то Великая армия Наполеона. В Сталинграде тевтонской спеси нанесен такой удар, что он отдается и в «Ритце». Напряжение растет – растет и агрессивность. Штюльпнагель-младший, когда спускается в бар, – сама любезность, но и он вынужден выполнять приказы Гитлера, у него нет выбора. Все евреи, задержанные в Париже в июле, депортированы в Польшу. Вместе с детьми до двенадцати лет – по приказу Пьера Лаваля. Этот чурбан, видите ли, не хочет разделять малышей с их матерями – бесстыдное вранье! В баре отеля «Ритц» всем все известно, но никто не смеет упоминать о судьбе изгоев. Что вообще думает об этом Штюльпнагель? Франк догадывается, что тот не в восторге; но генерал ни словом не выдает своих чувств. Повсюду есть уши, особенно в «Ритце», малейшая оплошность влечет неминуемую кару.

Гитлеру нужны свежие войска на востоке. Уже месяц, как Рейх непрерывным потоком перебрасывает на советский фронт офицеров, служивших в Париже. Вчера собрал свои вещи «капитанчик» Мари Сенешаль. Он отправился в Харьков, где войска Манштейна переходят в контрнаступление. Несчастная горничная горько плакала в корпусе на улице Камбон, прижимая к носу то белый носовой платок, то кулончик с духами. Ее Карл, наверно, налил туда немного «Герлена».

Все длиннее очереди на тротуарах перед пустыми витринами магазинов. Теперь не найти ни масла, ни сыра, ни яиц. Матери семейства берут в поход за провизией табуретки – так долго приходится стоять за куском хлеба или ломтиком сала. Зато театры и кафе-варьете всегда полны. Каждый вечер в «Казино де Пари» Мистенгетт[16] исполняет свой довоенный шлягер «Ищу миллионера». А в середине, между куплетами, шепчет в микрофон, что не откажется и от бараньей ноги! И сообщает свой адрес в 9-м округе. Зал хохочет! Но вчера Франк узнал от Саши Гитри, что находятся поклонники, которые тайком привозят ей мясо.

Жан-Жак и Полина поселились в пустой квартире Биренбаумов над Франком. Девочка мила и умеет себя подать, ее взяли продавщицей в Vuitton. Сына устроить на работу оказалось сложнее, но Франк ищет.

В баре тоже меняется расстановка сил. С введением для французов обязательной трудовой повинности в Германии у Жоржа как-то убавилось любви к маршалу и к Пьеру Лавалю. Лучано, стоя за барной стойкой, научился не выдавать свои эмоции, но в душе все равно клокочет гневом.

– Сучка.

– Господи, Лучано! Ты что?

– Да все эта сучка, Мари Сенешаль…

– А ну-ка потише! – сухо приказывает Франк. – Что произошло?

– Встречаю ее сейчас у входа в гардероб. Ревет в три ручья! И приговаривает, что во всем виноваты жиды и коммунисты, надо было их раньше всех перебить. Этой бы только вернуть в койку своего фрица! Она же спала с адъютантом Штюльпнагеля, я видел их возле Трокадеро на Новый год. Оттого и хнычет с самого утра. Немецкая подстилка! Я ей так в лоб и сказал.

– Ты с ума сошел?!

– Взял и сказал!

– Да ты просто кретин! – орет Франк так яростно, что ученик подпрыгивает. – Нельзя никого против себя восстанавливать! Мы не можем себе позволить такую роскошь! Ты меня слышишь?

Лучано упрямо сопит.

– Завтра же пойдешь и извинишься! Сделаешь, как я сказал, и держи рот на замке. Контролируй себя, черт возьми, это непременное правило. Давай, за работу!

Обругать Мари Сенешаль, что за глупость! А вдруг она ему отомстит?

Франк знает, что малыш быстро одумается. Происходящее злит его, и вдобавок он общается с парнями постарше из кухонного персонала, иногда ему хочется казаться взрослым, крутым, но, по сути, он добряк.

Лучано встал у двери и дуется. Но тут же его лицо вспыхивает радостью.

– Месье Мейер! Капитан Юнгер на подходе, – объявляет он.

Прошло почти шесть месяцев с тех пор, как писатель уехал в Россию; Франк даже стал беспокоиться: а вдруг он погиб на фронте или замерз в степях.

– Guten Abend, господин Мейер!

– Добрый вечер, герр Юнгер. Добро пожаловать, располагайтесь.

Юнгер сияет, глаза горят, на губах улыбка – так выглядят те, кто вернулся, выжил, побывав на волосок от гибели.

– Большое спасибо за присланную бутылку, Франк. Очень тонкий знак внимания.

– Я рад.

– С вашей помощью я покорил всех фронтовых генералов. Иногда после ужина я выдавал им по капельке кальвадоса. Толика «Ритца» на окраине Ворошиловска – поверьте, это бесценно.

– Расскажите, как там? – спрашивает Франк, ловко откупоривая бутылку «Перье-Жуэ».

Юнгер глубоко вздыхает.

– Мы были на грани уничтожения. Выжимали из солдат последние силы, физически они вымотаны до предела. Одна царапина от пули, и это смерть.

– Хуже, чем в Вердене или в Перонне?

– Гораздо хуже, рядовой Мейер. Сегодня войну ведут военные специалисты! А для них собратья – червяки. Мы перешли в разряд насекомых. Герр Мейер, теперь человеческая жизнь не стоит ни гроша.

На миг вокруг повисает грозная тишина.

– А в «Ритце», Франк, что слышно на местном фронте?

– Последние месяцы все довольно спокойно. Вот разве что Шарля Бедо арестовали…

Глаза Юнгера вспыхивают.

– Бедо? Арестовали?..

– Да-да, – подтверждает Франк, довольный достигнутым эффектом. – Сначала его направили в Алжир. Правительство поручило ему построить там нефтепровод, но в Северной Африке высадились англичане и американцы, и Бедо оказался в ловушке. Забавно, что из-за того, что при нем был американский паспорт, его обвинили в государственной измене. По-моему, дело пахнет керосином.

– Жестокая ирония судьбы. Остается лишь пожалеть несчастного Бедо. Столько усилий, чтобы проникнуть в руководство Виши и так быстро вляпаться в такие неприятности…

Франку нравится, как писатель смотрит на мир. Он напоминает ему Фицджеральда.

Подобно ему, Эрнст Юнгер видит людей насквозь, но не судит их, ему всегда любопытно узнать скрытые пружины, которые движут теми, кто перед ним, независимо от их ранга. Подумать только, еще вчера, устав жить в бесконечном страхе, Франк мечтал о тихом месте в какой-нибудь забегаловке в Батиньоле.

Но если иногда в дверь бара заходит Эрнст Юнгер, как можно отказаться от «Ритца»?

3

1 апреля 1943 г.

Наконец-то свободный вечер! Франк пригласил Жан-Жака и Полину на ужин. Приготовил баранью ногу с грибами и фасолью флажоле. К тому же от шеф-повара ему совершенно бесплатно достался камамбер и чуть початая бутылка жевре-шамбертена. Добру – не пропадать! Каждому достанется по бокалу – вот они, плюсы работы в «Ритце». Однако у роскоши есть и обратная сторона: Франку все труднее договариваться с совестью. Сегодня днем, возвращаясь домой, он увидел на бульваре Капуцинок старика в приличном костюме, подбирающего с тротуара окурок. Они встретились взглядом. Мужчина от стыда опустил глаза. Франк хотел было угостить его сигаретой, но сразу одумался, нельзя выставлять напоказ свои привилегии. И он прошел мимо. Как трус.

Дома работает ламповый приемник: сегодня вечером журналист «Радио-Пари» сообщает, что «бывший председатель Совета, несущий ответственность за национальное за поражение» Леон Блюм накануне транспортирован в немецкую тюрьму, где будет содержаться в качестве политического заложника.

Они сдали Блюма фрицам? Вот докатились! Какой позор!

Часы бьют половину, а Жан-Жака и Полины все нет. Договаривались на четверть восьмого. Времена такие, что при каждом опоздании близкого человека начинаешь беспокоиться, особенно после того, как закон об обязательной трудовой повинности в Германии сильно ужесточили. Отныне забирать могут всех молодых людей 1920–1922 годов рождения, независимо от профессии. Полицейские и добровольная милиция выслеживают уклонистов, отлавливают их на выходах из метро. Франк раздобыл для Жан-Жака поддельное рабочее удостоверение, но этот растяпа вполне мог его забыть дома. Говорят, что в случае проверки тех, кто не может подтвердить свою занятость, сразу отправляют в Германию, даже не отпускают домой за вещами. Если так и случилось, Франк может задействовать свои связи в «Ритце», но пока лучше поберечь патроны…

Без четверти восемь они, наконец, приходят. Жан-Жак едва извиняется за задержку:

– Мы ходили в кино, сеанс оказался длинный. Смотрели «Убийца живет в доме № 21»! Потрясающая картина!

– Ты ведь знаком с этой актрисой, да? Сьюзи Делэр! – спрашивает дядю Полина.

– Знаком, но не близко. Скажем, она иногда заходит в бар. Такая фифа.

– Да и наплевать! – восклицает Полина. – В фильме она открытая и веселая девушка.

Открытая и веселая, такой когда-то была Бланш.

– Давайте-ка за стол. А то мясо переварится.

Разрезая баранью ногу, он вспоминает, что скоро у Полины день рождения – в конце месяца ей исполнится тридцать. Дети заслужили хоть какую-то радость. Например, хороший ужин из продуктов с черного рынка. И немного деньжат. Но Жан-Жак смотрит на ситуацию иначе:

– Когда мы возвращались из кино, на одном доме на улице Кардине было мелом написано «1918» и «Сталинград». Атмосфера меняется. Нужно подумать о будущем, папа.

Франк откладывает вилку.

– Что ты имеешь в виду?

– Что надо экономить. И держаться подальше от фрицев.

– Работая в «Ритце», это сложно, согласись.

Тяжелый вздох – как бы баранья нога не остыла. Франк понимает, что эти опасения стали крутиться в голове Жан-Жака задолго до сегодняшнего разговора. Догадка радует: значит, сын за него беспокоится.

– Будь осторожен, папа. Если все вдруг изменится, тебе придется туго.

– Я знаю, сынок. Я живу одним днем, стараюсь продержаться, как могу. Невозможно ради будущего жертвовать настоящим, и так продолжается уже три года. И всех нужно опасаться.

– Иногда – даже собственной жены, – встревает Полина.

Франк недоуменно поворачивается к ней.

– Сегодня я услышала у нас в Vuitton одну жуткую историю, – говорила племянница. – У секретарши одного начальника муж наконец-то должен был вернуться из немецкого плена, она с любовью собрала ему последнюю посылку с едой и отправила в Германию. Но парня отпустили чуть раньше. Он явился к себе домой, в Батиньоль, и застал жену в постели с фрицем! А продуктовая посылка тем временем дошла в Германию, и бывшие сокамерники мужа по-братски поделили ее между собой. Результат: четыре трупа… Секретарша подмешала в масло мышьяк…

Что за подлое время.

Франк на мгновение задумывается и поворачивается к сыну.

– Да, одно можно сказать точно: если немцев выметут из Парижа, тут начнется страшное сведение счетов.

– Поэтому тебе и нужно готовить отходные пути, папа.

Франк не понимает, что можно сделать в данный момент. Но обещает подумать. Да, как-нибудь непременно подумает.

Кто знает, что ждет впереди?

Как я могу уйти из «Ритца»? Бросить Бланш?

Франк почти не видел ее с той июльской ночи; они не общаются, только редкие вежливые кивки, которые надрывают ему сердце. Говорят, она пьет, скандалит или лежит в депрессии, и снова живет затворницей в своих апартаментах.

Морфий.

Озелло слеп или ловко притворяется?

Франк наблюдает, как его сын и племянница делят камамбер, и одно их присутствие греет сердце. Их общество стало для него спасением. Он теперь лучше спит. Для Бланш такая роскошь недоступна: единственное, что может ее успокоить, это алкоголь или морфий. Она нарушила девиз всех тех, кто идет из грязи в князи: самодисциплина – непременное правило социального восхождения.

4

13 апреля 1943 г.

– Слушай, малыш, дождь льет как из ведра, как ты домой доберешься?

– На велосипеде, месье.

– Ты уж осторожно, Лучано, асфальт скользкий.

– Ничего страшного! Спокойной ночи, месье Мейер.

Теперь велосипедов в городе столько же, сколько парижан. С наступлением весны на двух колесах все ездят. Велосипеды старые, скрипучие, побитые. Мужчины пригибаются к рулю, женщины крутят педали аккуратно, но из-под юбок видны икры с нарисованной черной полосой, которая имитирует шов несуществующих чулок.

А если английская бомба упадет в эту кучу велосипедистов? Это же будет кровавая бойня!

Вой, разорванные тела на асфальте, нарастающая паника… Такое уже было в минувшие выходные: на заводах Renault в Биянкуре, на Севрском мосту и на Лоншанском ипподроме. Три эскадрильи налетели средь бела дня, более трёхсот погибших. Юнгер случайно был в это время на ипподроме со своей любовницей. Он рассказывал, как у выходов из метро сталкивались два потока – тех, кто шел гулять в Булонский лес, и группы бегущих, раненых людей. А там… Кто-то бежит из последних сил, в изорванной одежде, несчастная мать прижимает к груди залитую кровью девочку…

– Добрый вечер, Франк…

– Месье Озелло! Какой сюрприз.

С начала войны он не пересекал порог бара.

А ведь было время, когда мы чуть ли не каждый вечер заканчивали вдвоем.

– Беда, Франк…

– Что случилось, месье Озелло?

– Бланш арестована гестапо.

– Опять?! За что? Опять что-то с Хармаевой?

– Ее обвиняют в том, что вчера она включила свет в подвале, чтобы дать сигнал британским самолетам навести бомбардировку по центру Парижа…

– Господи…

У Франка в голове грохот и сумятица.

– Как она? Куда ее увезли? Вы думаете, она правда…?

– Не знаю! Я перестал ее понимать, Франк. Бланш как будто бросает вызов жизни! И с таким презрением, какого я раньше за ней не знал. Но поверьте, я делаю все возможное, чтобы ей помочь. Когда эти ублюдки пришли за ней, они вели себя крайне грубо и агрессивно. Я был ошеломлен, стал возмущаться. Она же встретила их спокойно и не сопротивлялась. Она потрепала меня по щеке и сказала, что все обойдется. Она была пьяна. Вы, наверно, знаете, что она слишком много пьет.

Голос Озелло дрогнул. Франк протягивает ему тройной сухой, и его собеседник опрокидывает его залпом.

– Кто в курсе?

– Элмигер и мадам Ритц. Они сразу же позвонили в номер к Штюльпнагелю. Но СС не подчиняется никому, кроме самого Гиммлера. Штюльпнагель ничего не может сделать.

Оба молчат несколько долгих секунд.

Отсутствие Бланш, кажется, заполняет всю комнату.

Клод, наконец, нарушает молчание:

– Если она заговорит, мне конец. Ну, вам я могу рассказать все. Ведь я в курсе, что вы стряпаете евреям поддельные документы. Так что, если вы меня заложите, я тоже вас сдам.

Ледяной холода пронзает желудок Франка.

– Что вы так изумляетесь, Франк? Мы же знаем нашу контору. В этом отеле все все знают, но никто никого не выдает. Это правило, да? Элмигер старательно верит, что я изо всех сил обеспечиваю кухню фруктами и овощами, а я на самом деле информирую англичан о приходах и уходах наших клиентов.

Франк получил нокаут – второй за вечер! Как он, бармен отеля «Ритц», не догадывался, что такое неслыханное дело творится прямо у него под носом?

– Я дал генералам вермахта и некоторым нацистским сановникам название определенных фруктов или овощей. Все думают, что я заказываю по телефону провизию. А в реальности я разговариваю по телефону с другом-железнодорожником из Швейцарии. И сообщаю ему время и даты присутствия каждого из немцев.

Клод Озелло видит, как ошеломлен Франк, и на его губах появляется слабая улыбка.

– Если становится известно, что Геринг приедет на три дня в «Ритц», за день до его появления я заказываю три ящика репы. Если Юнгер резервирует столик на ужин, в то же утро я заказываю лоток спаржи. А если великий писатель планирует пригласить своего друга Штюльпнагеля, я добавляю поднос цветной капусты.

– То-то мне казалось…

– Что именно? – спрашивает Клод, вертя пустой стакан.

– Что с вашей историей про оптовиков и ранние овощи не все чисто. Да уж, вы в своем репертуаре. Но ваша жена никогда вас не выдаст. Она человек слова.

Клод воздевает руки к небу.

– Кто из нас знает, что он способен выдать под пытками?

Дрожь пробегает по спине Франка. Лучше бы Клод этого не говорил! И все же он знает, что тот прав. Бланш будут допрашивать и вполне могут подвергнуть пыткам.

Перед глазами проносятся невыносимые картины. Ее тонкое лицо в ссадинах и кровоподтеках, ее нежное тело со следами истязаний. Кто устоит против пыток гестапо?

Она сказала мужу, что я изготавливаю документы.

Она может сказать то же самое в гестапо. Что делать? Падать в ножки Лафону в надежде, что тот замолвит слово перед своими дружками из СС? А если дело не выгорит…

Что станет с Жан-Жаком и Полиной?

А Бланш? Она же не может исчезнуть… Только не Бланш!

Журнал Франка Мейера

На этот раз она влипла крепко.

Вот уже неделя, как ты исчезла. Где ты, Бланш?

Бланш!

Я не сплю шесть ночей. Ворочаюсь, не могу успокоиться.

А если случается задремать, перед глазами встает твое страдальческое лицо.

Я словно вижу наяву твои скулы в кровоподтеках, разбитые губы, ссадины на лбу.

Или как будто доносится голос. Он разрывает мне душу: ты зовешь на помощь.

Совершенно вымотанный, иногда я засыпаю.

И вдруг снова вопль, ты кричишь мое имя. Умоляешь спасти. И я рывком просыпаюсь.

Днем мне удается скрывать свои чувства, здесь главное – занять руки и загрузить голову. Но едва приходит ночь… ночь – твоя вотчина.

Я лежу в постели с открытыми глазами, хочу молиться – и не знаю, кому.

Жду рассвета и вслушиваюсь… И снова ты кричишь, как зверь.

Я ничего не могу сделать.

Мне страшно.

5

27 апреля 1943 г.

– Господин Мейер. Входите.

Франк понимает, что дело серьезно еще до того, как входит в кабинет Вдовы. У Элмигера совершенно опрокинутое лицо, у Зюсса тени вокруг глаз. Мари-Луиза Ритц, без кровинки в лице, стоит прямо, как часовой, – ее несгибаемость перед ударами судьбы, как всегда, впечатляет.

Чем хуже обстоят дела, тем она бодрее.

– Месье Мейер, – говорит она, одарив его короткой улыбкой, которую он не может истолковать, – пожалуйста, сядьте. Хотите табака?

– Все в порядке, мадам, спасибо.

Во Франке Мейере всегда уживались два человека. Один комфортно чувствует себя в условиях дисциплины и подчинения. Другого манит дерзость и свобода. Он не один такой, он сам это понимает. Токсичная повседневная жизнь, которую по воле судьбы он ведет уже три года, только усугубила старый конфликт. Сегодня он обслуживает немцев. А завтра он помогает евреям от них сбежать.

Атмосфера в офисе Сезара Ритца тяжелая, присутствующие знают, что теперь арестовать могут кого угодно.

Элмигер заговаривает первым:

– Франк, до нас дошла крайне неприятная новость, и она затрагивает всех нас: сегодня днем немецкий военный трибунал приговорил Бланш Озелло к восьми месяцам тюремного заключения.

Восемь месяцев. Вечность.

Франк старается не дать слабину.

– В чем ее обвиняют? – с трудом выговаривает он.

– Пособничество коммунистам.

– Это бред! – возражает бармен.

– Не совсем, Франк. Госпожа Хармаева тоже под замком. Позавчера московские газеты выражали озабоченность по поводу «ареста в Париже великой русской танцовщицы», а для немцев этого достаточно. Бедный Клод сильно расстроен, не выходит из апартаментов. Слава богу, он сохраняет спокойствие. Он знает, что высшие интересы «Ритца» требуют, чтобы он сидел тихо и не высовывался. И если его супруга будет вести себя, как надо, она сможет вернуться к нам на рождественские каникулы.

Рождество, неужели в этом мире еще бывает Рождество?

– Ситуация для нас незавидная, – продолжает Эльмигер. – Гестапо сильно раздосадовано историей со светом на кухне. Они считают случившееся диверсией. Так что теперь мы под подозрением и нам надо как можно скорее подтвердить свою лояльность…

– Но при чем тут я? – спрашивает Франк.

– Я как раз подхожу к этому. Анри Лафон только что стал гауптштурмфюрером СС. Сегодня утром он сообщил нам, что хочет отпраздновать свое назначение в отеле «Ритц». Я воспринимаю это как подарок судьбы. И мы подумали, что вы могли бы предоставить в его распоряжение свой бар, продемонстрировав таким образом наше радушие и гостеприимство.

Франк Мейер от неожиданности даже не находит ответа.

Отдать бар «Ритца» Лафону! Мой бар.

– Он человек влиятельный среди нацистских властей. Вы полностью возьмете на себя подготовку вечера, а взамен мы предлагаем вам десять процентов от оборота. Что составит вполне приличную сумму. Заряжайте на полную катушку. Банда его головорезов явится в полном составе, и вы…

– Ганс! – вмешивается Вдова. – Попрошу вас говорить уважительнее об окружении господина Лафона.

– Прошу простить меня, сударыня. Вы правы. Значит, подытожим: речь идет об организации роскошного приема для Анри Лафона и «его драгоценных друзей». Вам предстоит также принять у себя нескольких офицеров СС, в том числе Гельмута Кнохена, штандартенфюрера гестапо во Франции. Это очень большая шишка. Он должен чувствовать себя здесь как дома, понимаете?

«Ритц» капитулирует, полностью и целиком. Это не вечеринка, это нашествие. Но если Бланш в руках у гестапо, есть ли другой выход?

– Лафон назвал вам дату? – спрашивает он.

– Суббота, 15 мая.

Через четыре года после решающего прорыва немецких танков в 1940 г.

Франк вздыхает.

– Я согласен.

– Мы не сомневались в этом, Франк. Тем более что предложение более чем достойное. В наше время все нуждаются в деньгах…

– Совершенно верно. И кстати, я хотел бы пятнадцать процентов.

Вдова чуть не поперхнулась.

– Что?!

– Мои ребята тоже должны получить свою долю. Думаю, они будут обслуживать сотрудников гестапо охотнее, если пообещать им немного масла к шпинату.

– Вы совсем обнаглели, Мейер! – не слишком активно протестует Вдова.

– Думаю, Франк прав, сударыня, – поддерживает Элмигер. – нам лучше подстраховаться со всех сторон. Подарим Лафону незабываемый вечер.

– Ну, если вы так считаете! – огрызается Вдова.

– Договорились, Франк?

– Договорились, господин Элмигер.

Вдова Ритц бросает взгляд на настенные часы.

Знала бы ты, Старушка, что творится под крышей твоего отеля!

Франк наблюдает за Элмигером. Что тот знает о происходящем? Весь этот цирк длится уже много месяцев. Может, и ничего. А может – все. Но Франку лучше об этом не думать.

6

5 мая 1943 г.

Уже несколько дней Франк с удивлением замечает в кладовой возле парикмахерского салона кучу старых велосипедов, стоящих на стопоре. Один из посыльных объясняет: Элмигер нанял команду велосипедистов: те крутят педали и через динамо-машину дают ток на парикмахерские колпаки для завивки волос. Гениально! Перебои с электричеством в Париже все чаще, а наши клиентки все равно ходят с идеальными укладками. Снаружи – облавы на евреев, расстрелы совсем юных ребят за участие в Сопротивлении, люди умирают от голода, – а наш палас-отель стойко держит позиции… по части бигуди.

«Ритц» – страна иллюзий.

Идущий впереди Зюсс все глубже погружается в темноту. Едва не наступая ему на пятки, Франк с трудом ориентируется в подвалах «Ритца». Почему Виконт назначил встречу в подвале для хранения багажа? Во время вчерашнего телефонного разговора голос Зюсса звучал обеспокоенно, но тот не сообщил ему никаких деталей – разве что сказал вести себя с максимальной осторожностью.

– Месье Зюсс? – окликает он Виконта, прикрыв рот ладонью. – Я вас не вижу! Вы здесь?

Какое все же странное место. Зловещая тишина. Ни звука не доносится снаружи, только сухой воздух, сумрак и толстые стены. Словно погребальный склеп. Кофры и железные сундуки, поставленные друг на друга, напоминают гробы. Реликвии вчерашнего мира стоят в алфавитном порядке вдоль стен и снабжены этикетками. Кладбище воспоминаний. Эти чемоданы не открывались много лет. Что стало с их владельцами? Где они сегодня? В Нью-Йорке, Рио или Лондоне? Умерли или еще живы? Весной 1940 г. множество завсегдатаев «Ритца» спешно покидало Париж, оставляя вещи на хранение. Заберут ли их когда-нибудь? Как бы то ни было, а немцы пока что не сунули свой нос в эти сокровища прошлого.

Хотя бы здесь войны не существует. И никогда не было. Какой мир… наверху грабят, хватают, убивают; а в подвалах «Ритца» мирно спит прошлое.

Зюсс ведет его к потайной двери – входу в подземелье. В свете фонарика Франк мельком замечает, что Виконт еще бледнее, чем на прошлой неделе. Дойдя до места, он тут же вываливает правду:

– Я в полном дерьме, Франк. Из достоверного источника я знаю, что гестапо уже три недели ведет против меня расследование.

Теперь понятно.

– В связи с чем?

– СС подозревает, что я тайно шпионю в пользу британцев.

– Но… это ведь не так?

– Они думают, что моя близость к Герингу скрывает двойную игру. А ведь сколько я сделал для этой свиньи…

– Может, это окружение Геринга решило вас устранить?

– Мне приходила в голову эта мысль. На самом деле понятия не имею.

– Почему они вас не арестовали?

– Выжидают, хотят загрести пошире. В СС убеждены, что «Ритц» скрывает целую сеть.

Мысли со страшной скоростью носятся в голове у Франка. Ничего хорошего это не предвещает.

– Как вы все это узнали? – спрашивает он.

– Через Бедо.

– Шарля Бедо?!

– Он в Алжире, выторговывает у союзников свое освобождение. Пошел на сделку со следствием, коллаборационизм у него просто в крови.

– И вы доверяете такому человеку?

На лице у Зюсса появляется какой-то призрак улыбки. Это намек: Франку еще предстоит многое узнать о том, что происходит за пределами бара.

– Мы в контакте с прошлого лета. Он купил у евреев с десяток произведений искусства, причем по рыночной цене, не торговался. Мне это было очень выгодно. Платил сразу, не скупился. Его арест – настоящая катастрофа.

– Но Бедо же евреев на дух не выносит!

– Скажем так, он подстраховался на случай отступления. И, как оказалось, не зря.

– Какая мерзость…

Жалкая улыбка Зюсса становится чуть шире.

– Неужели вас еще ранит несправедливость этого мира, Франк? В общем, как бы то ни было, а Бедо предупредил меня, что за нами следит гестапо.

Конца-края нет этой войне, вот уж точно.

– Мейер?

– Что?

– Вы меня слушаете?

– Конечно.

– Подойдите ближе к колонне. Нагнитесь влево.

Франк проклинает свои суставы: сгибаться с каждым годом все труднее.

– Видите там, внизу, вмурованную в стену каменную плиту?

– Да.

– Откройте дверцу.

Франк не заметил, что в колонну из песчаника встроена дверь. Правда, свет в подвале тусклый и сама колонна почти не просматривается. Дверца выполнена из бронзы и позолоченной латуни. В центре – рельефный образ Христа Вседержителя, и, кажется, он здесь с незапамятных времен.

– Ну, что вы видите?

– Шелковый платок.

– В случае побега я этот платок заберу. Если я исчезну, Франк, придите сюда и проверьте, есть ли платок. Если его не будет, знайте, что я жив и сумел уйти через подземелье. И еще это будет знак, что вам тоже нужно быть очень осторожным.

– Куда вы пойдете?

– Для нас обоих будет лучше, если я ничего вам не скажу. И еще одно, Франк. Это точно Бланш Озелло оставила свет на кухне включенным. Я застал ее на месте.

– И вы донесли на нее? – спрашивает Франк в изумлении.

– Конечно нет! Мне-то какая выгода? Меня самого обложили со всех сторон, а теперь, когда Бланш в руках у фрицев, она – как граната с выдернутой чекой.

– Но тогда… кто же донес?

– А вы как думаете?

Франк гадает.

– Старуха?

– Я почти уверен.

Стоя перед каменной колонной, как перед алтарем, Франк мысленно умоляет Бланш держаться.

Ведь она мечтала стать героиней! И вот такая возможность доказать всем, из какого она теста. Если она выдержит это испытание, у меня есть шанс уцелеть. А если нет…

– Выложитесь по полной ради этого вечера Лафона, – говорит Виконт. – Работайте с огоньком, вы должны всех покорить. Там будет вся верхушка. Такой шанс не представится дважды. Любезничайте со всеми. Это самозащита, Франк!

Наблюдая, как Зюсс осторожно вешает на стену небольшую керосиновую лампу, Франк понимает, что Виконт уже все решил. Он не просто дает советы. Он прощается. Бармен взволнован.

– Спасибо, господин Зюсс. Вы были для меня огромной моральной поддержкой. Посреди хаоса вы указывали мне путь.

Зюсс опять чуть заметно улыбается и уходит наверх, в сторону кухонь отеля «Ритц».

– Это просто солидарность скитальцев, Франк.

7

15 мая 1943 г.

Почти десять вечера, самое сложное позади. Вечеринка Лафона в разгаре, бар «Ритц» работает только на него, и новоиспеченный французский эсэсовец расхаживает здесь как хозяин, а его орда пирует посреди черных георгинов и орхидей. Для Франка переборщить с декором – тонкий способ посмеяться над героем дня. Узнав, что бывший автослесарь страстно любит цветы, бармен расставил их повсюду. И поскольку тот не раз громко признавался в любви к Гитлеру, на стену спешно водрузили портрет фюрера.

По своей основной профессии бармен приготовил для гостей несколько коктейлей. Но хотя Бенуа-Мешен[17] и поинтересовался секретом приготовления «Зигфрида», все остальные практически без исключения заправлялись шампанским. Франк Мейер наливал, Франк Мейер улыбался.

Зюсс оказался прав, они явились в полном составе: Кнохен[18], лидер СС, окруженный своей черной сворой, префект полиции Бюссьер, Франсуа Шассень, бывший депутат-социалист, ставший милиционером, Жан Люшер, президент синдиката прессы, плюс Жак Бенуа-Мешен, интеллектуал, ставший государственным секретарем, фанатичный обожатель фюрера. Сливки коллаборационизма вперемешку с отъявленными бандитами: Жоановичи[19], торговец металлоломом, Бонни[20], продажный полицейский-садист, Поль Клавье, племянник Лафона, известный вымогатель, Александр Виллаплан[21], бывший футболист и палач, Абель Данос[22], наемный киллер, Пьер Лутрель[23], полусумасшедший убийца, Эмиль Бюиссон[24], истеричный грабитель, и Жан Сартор[25], охотник за евреями. Говорили, что он один конфисковал у них сто миллионов франков. Несколько «графинь», конечно, тоже присутствует, но титулы дамочки оставили в раздевалке, а чулки в сеточку – дома.

Франк посматривает на Жоржа: тот как будто немного стесняется общества громил, которых когда-то поспешил выбрать себе в кумиры.

Он так хотел им подражать! Но не потянул.

Удерживают остатки совести – а может, и трусость. Право сильного – это не для Жоржа. Франк угадывает стыд и разочарование своего друга. Вот и пускай, наконец, поймет, хотя бы на собственной шкуре, что нынешний мир еще поганее прежнего. Эти люди не воруют, они «конфискуют» и «арестовывают имущество». У них не грабеж, а «прием ценностей по описи». Не кража со взломом, а «составление протокола изъятия». Даже слова вывернуты наизнанку.

– Месье?

– Да, Лучано.

– На входе – женщина без приглашения! Говорит, что ее позвали. Она уже как-то приходила в наш бар, – добавляет Лучано. – Сидела за столиком мадемуазель Шанель. Ходит всюду с котом.

– А! такая раскрашенная куколка[26]…

– А кто она?

– Никто. Спроси месье Лафона, он сегодня главный.

Что может делать такая женщина среди подобного сброда?

– И два места у стойки, пожалуйста!

Радостный и гордый, Анри Лафон бросается приветствовать новенькую. Франк отмечает, что молодая женщина выглядит даже эффектнее, чем ему помнилось. Пепельно-каштановые волосы с блеском, молочный цвет лица, опаловые глаза, пышная грудь. Приталенное зеленое атласное платье с поясом обрисовывает фигуру танцовщицы кабаре. Лань посреди своры волков! Впрочем, она умеет держать их на расстоянии. Серый кот мурлычет из-под кремовой перчатки и выглядит так же царственно, как его хозяйка.

Да кто же она такая?

– Франк, друг мой, налейте фройляйн бокал «Рёдерера»!

– Сию секунду, господин Лафон.

Его рука походя касается бедра молодой женщины.

Она никак не реагирует. Неужели они любовники?

– Ваше шампанское, мадемуазель. Я опустил в бокал малину, дайте ей пропитаться алкоголем и попробуйте в самом конце. Вы увидите, вкус – божественный.

Она с поразительной грацией протягивает руку к золотистому бокалу.

– Спасибо. Мне нравится лаконизм. Это знак элегантности.

– Вы мне льстите. Как зовут вашего кота?

– Раймунд. В честь Фердинанда Раймунда. Был такой австрийский драматург прошлого века. Учился на кондитера, продавал конфеты… потом стал литератором. И в сорок шесть лет покончил с собой, решив, что его покусала бешеная собака. Забавно думать, что душа такого человека могла переселиться в кота.

Взгляд молодой женщины утягивает, как омут, ее глубокое декольте сводит с ума, но серый кот-шартрез, лежащий у нее на коленях, похоже, готов выпустить когти.

– Держи себя в руках, старина, – мысленно командует Франк, а тем временем к ним возвращается Лафон.

– Дорогая Инга, представляю вам Гельмута Кнохена, начальника гестапо в Париже.

– Счастлива познакомиться, господин штандартенфюрер. Инга Хааг. Я секретарь адмирала Канариса, и по совместительству – его племянница.

Адмирал Канарис, главарь немецкой разведки! Зачем сюда явилась его племянница?

– Ваш дядя оказывает нам ценную помощь в выслеживании террористов, которые сеют во Франции свою пропаганду, – говорит Кнохен.

– Поверьте, он занимается этим день и ночь.

– Французы иногда поддаются на британские манипуляции. И здесь, так же как и в Германии, необходимо следить за психологией гражданского населения.

Инга Хааг одаривает его озорной улыбкой.

– Выпьем за победу Третьего рейха! – тут же предлагает Лафон.

– Да услышит вас Бог, Лафон. Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер!

Что за игру ведет эта роковая красотка?

А за их спинами свора, лишенная вожака, начинает терять терпение. Головорезы требуют немедленно завалиться в One Two Two, любимый бордель Лафона.

Штандартенфюрер, наконец, дает отмашку на старт:

– Герр Мейер, спасибо за великолепный вечер.

– Рад доставить вам удовольствие, господин Кнохен.

Лафон, в свою очередь, встает.

– Франк, все было идеально.

– Спасибо, месье Лафон.

Франк почувствовал на себе взгляд Инги Хааг.

Ему вдруг так неловко от кажущейся близости к человеку, которого он в высшей степени презирает.

– Фройляйн Хааг, желаю приятно закончить вечер.

– Спасибо, Франк. А кстати, вы ведь даете прекрасные советы по ставкам! Вы не могли бы просветить и меня? Я без ума от скачек.

– С удовольствием, мадемуазель.

Она явно что-то задумала.

И все равно на Франка очень действует ее обаяние.

Спокойно, Франк.

Шабаш прошел отлично, Лафон и Кнохен в полном восторге – миссия выполнена.

– Лучано! – зовет Мейер. – Проводи господина Лафона до автомобиля!

– Хорошо, месье.

В баре отеля «Ритц» остались только два измотанных ветерана. Жорж мрачен. Его мечты о мальчишеской лихости потонули в трясине настоящей бандитской мерзости. Петен обещал возрождение Франции, порядок и дисциплину, а сам отдал страну в руки громил и сутенеров.

А ведь мы, солдаты Вердена, обманулись в Старике даже больше, чем остальные.

Франк подходит к старому другу и кладет ему руку на плечо. Они переглядываются, потом обводят глазами свой бар с парадным портретом Гитлера и кучей сиреневых георгинов и вдруг начинают хохотать.

– Подобьем бабки? – предлагает Франк, чтобы как-то поправить настроение.

Они выкладывают банкноты на барную стойку – так они проводили дележку в самом начале карьеры! – откладывают в сторону долю Лучано, возвращают в кассу то, что полагается отелю, а остальное делят поровну, как делили когда-то поровну тяготы войны.

Деньги. Все, что им осталось.

8

2 июня 1942 г.

В баре одна Инга Хааг, она сидит напротив Франка. Вот это подарок. Сегодня на ней чудесное летнее платье цвета мимозы, легкое, ситцевое, в белую клетку. Приталенный фасон подчеркивает ее сногсшибательную фигуру, а отложной воротник делает чуть похожей на английского офицера. Инга и Франк завели определенный ритуал. Как только она переступает порог бара, он наливает бокал «Рёдерера» и кидает туда малинку. Потом огибает стойку и подает даме руку, помогая усесться на высокий табурет. Красавец серый кот облюбовал себе место – он сворачивается калачиком возле кассы и прикрывает один глаз, другим сквозь дрему приглядывая за барменом. Уже минут двадцать слегка разомлевший Франк слушает рассказы немецкой посетительницы о юности, проведенной в Берлине, об учебе в Лондоне, о матери – замечательной красавице и даже об отце, которого она очень любит, – инвестиционном банкире и коллекционере инкунабул. Предаваясь воспоминаниям, Инга бессознательно водит лакированным пальцем по краю пустого бокала. Франк не может отвезти глаз, он околдован, охвачен неодолимым желанием. А как же Бланш? Бланш, которая прямо сейчас, быть может, терпит страшные муки... Пока что он подливает Инге шампанского, она бросает взгляд на висящий в рамке портрет Фицджеральда.

– Вот бы с кем я с удовольствием провела вечер, – шепотом произносит она.

– Еще не так давно он сидел на вашем месте…

Инга изумленно поднимает брови, Франк горд.

– Вы его хорошо знали? – спрашивает она.

– Думаю, нас можно было назвать друзьями.

– Потрясающе!

– Мне его не хватает…

Инга Хааг в волнении сжимает губы. И говорит ему о своей тайной страсти к американской литературе. До войны она прочла запоем все романы Фицджеральда. Франк изумлен: не так уж много осталось в Париже людей, читавших «Гэтсби». И сознание того, что эта изумительная женщина ценит творчество Фицджеральда, возбуждает его даже больше, чем ее манящая улыбка. Его смятение нарастает. Он провожает глазами бокал, который она подносит к губам.

Как мне хочется стиснуть ее в объятиях, крепко прижать к себе, ощутить упругую грудь, покрыть поцелуями стройную шею и захмелеть от запаха золотистой кожи.

Господи, да что ты себя все время сдерживаешь, Франк.

Бланш не для тебя. Она замужняя женщина. Чего ты ждешь!

Необычное состояние Франка явственно видно, Инга Хааг замечает его волнение.

Когда я последний раз спал с женщиной?

Молодая немка улыбается и гладит кота по голове.

– Знаете, как я выучил французский? – говорит ей Франк с некоторой бравадой.

– Надеюсь, вы мне расскажете.

– Несколько раз перечитал «Красное и черное» Стендаля.

– Неужели!

– Меня восхищает отвага Жюльена Сореля.

– Вы, мужчины, считаете Сореля образцом для подражания, но разве это не история падения?

– Возможно, вы правы…

Слова Инги окатывают его, как поток холодной воды, он потрясен. Падение. Он никогда об этом не думал. Неужели абсолютный крах героя Стендаля – коварная психологическая ловушка, в которой он барахтается тридцать лет подряд?

Сейчас бы мне не помешало смелости, как у Сореля в момент свидания с госпожой де Реналь! Чтобы, как он, сжать руку любимой женщины.

В баре бьют часы. Двадцать один час.

– Месье Мейер!

Франк вздрагивает.

В ослеплении от нахлынувших чувств он забыл про Лучано, который по-прежнему стоит за порогом и просматривает коридор.

– Месье Лафон на подходе.

– Один?

– Нет, с ним два немецких офицера. Из гестапо.

Посетительница тут же засовывает портсигар в кожаный чехольчик. Инга Хааг встает, подхватывает кота и, бросив заговорщицкий взгляд на Франка, откланивается.

– Я, пожалуй, пойду, Франк, час уже довольно поздний.

– Конечно, мадемуазель.

В бар входит Лафон – громкий, бесцеремонный, вечно ухмыляющийся.

– Привет, Франк! Да это же мадам Хааг, вот так сюрприз!

– Добрый вечер, Анри.

– Вы нас уже покидаете?

– Увы. Но мы непременно увидимся во вторник в доме у адмирала Канариса.

Теперь уже Франк угадывает в молодой женщине какое-то смятение.

Это бегство.

Кого она опасается? Лафона или двух его церберов?

Ни один из гестаповцев не проронил ни слова. Инга Хааг кивает Лучано, проходя мимо него, а трое мужчин тем временем устраиваются на высоких табуретах возле стойки.

– Нам три мартини, Франк.

Лафон включил начальника.

– Конечно, месье Лафон.

– Так вы общаетесь с мадам Хааг?

– Это большая честь для меня, – осторожно отвечает Франк и тут же вздрагивает от жирного хохота Лафона.

– Поосторожнее, Франк, такое может не понравиться ее мужу! Он все же офицер вермахта…

Инга – замужем? Но…

Это в голове не укладывается!

Она ведь просит называть себя «фройляйн», бросает такие откровенные взгляды…

И вдруг у Франка начинает щемить сердце.

Бланш. Где она может быть в это время?

В темном подвале, во власти таких ублюдков, как эти трое…

У Франка словно земля уходит из-под ног, он чувствует себя ужасно виноватым: стыдно вспомнить, как страстно его тянуло к Инге Хааг. Хватит ли у него смелости узнать у Лафона о судьбе, уготованной Бланш? Задать какой-нибудь вопрос, как бы невзначай?

Инга, Бланш… Бланш, Инга…

Лица этих двух женщин сливаются в уме, одно накладывается на другое.

Франк встряхивает головой, пытаясь отогнать навязчивые образы.

И ярко вспыхивает любовь к Бланш.

Инга права, «Красное и черное» – история падения.

9

12 июля 1943 г.

В баре безостановочно звонит телефон, но Франк не снимает трубку. Он знает, что это Элмигер. Он знает, почему тот звонит, и не знает, что ответить.

Исчез Зюсс.

Франк все понял еще вчера вечером. И сейчас, придя в «Ритц», он сходил в подвал проверить: красного шелкового платка возле плиты нет.

Нет и фонаря, висевшего на стене.

Виконт завязал и снова пустился в скитания.

Его побег рискует подпортить идиллические отношения «Ритца» и гестапо. Франк боится, как бы его не вызвали на допрос. Душа в смятении, сердце угнетено, возле левого плеча что-то свербит и тянет. Он мечтает выйти прогулять по берегу Сены, чтобы просто вдыхать в сумерках летний воздух Парижа и ни о чем не думать. Забыть о страхе. Но стойку оставить нельзя: бар откроется через десять минут. Снова раздается пронзительное тресканье телефона. Ему хочется шваркнуть аппарат об стенку.

– Что же вы не берете трубку, Франк?

– Господи, Саша! Как вы меня напугали…

Гитри весело кивает в сторону телефона.

– Черт побери, кто же на том конце провода и чем он вам не угодил?

– Наверно, управляющий. Со вчерашнего вечера не может найти своего заместителя – пропал неизвестно куда.

– Неуловимый господин Зюсс теперь и вовсе испарился?! У вас озабоченный вид, Франк. Вы были близки?

– Ну, за последние месяцы как-то притерлись друг к другу.

Гитри замирает, потом садится.

– А вдруг это звонит Зюсс? И хочет сказать вам, что он сейчас на полпути в Лиссабон, где его ждет каравелла до Каракаса…

От такой мысли Франк улыбается.

– Вы поразительный человек, Саша. Всегда умеете взглянуть на мир со стороны!

– Ну… Надо быть легким человеком, Франк, мудрость начинается с остроумия. Еще рановато, но все равно – налейте мне джин с тоником. И выпьем за освобождение Сицилии, пока сюда не прибыли мундиры…

Решительно, у Гитри каждая реплика – к месту.

И вдруг Франк вспоминает Зюсса. А ведь он был вольнодумец и стихийный ценитель искусства. Бармену будет не хватать Виконта с его прагматичным и ясным умом. Надо же, Франк уже думает о нем в прошедшем времени…

Телефон снова звонит. Гитри настойчиво смотрит на Франка. Бармен все понимает. На этот раз он возьмет трубку.

– Алло, Франк! Это Элмигер, где вы были, черт побери?!

– В подвале, мы с Лучано сверяли остатки.

– Вы что-нибудь слышали о Зюссе?

– Нет, ничего.

– Ну что за напасть! Гестапо рассержено его исчезновением. Зюсса подозревают в том, что он обошел Хаберштока. Вам что-либо известно на этот счет?

– Мне? Нет, ничего.

– Завтра в девять утра меня вызывают на авеню Фош[27]. Позвоните, если что-либо узнаете.

– Разумеется, господин Элмигер. Счастливо добраться.

– В каком смысле?

– Извините, это я прощаюсь с клиентом, который едет в Лиссабон.

10

26 июля 1943 г.

Но откуда узнал Лучано?

Франк даже не стал его расспрашивать, – сам обрадовался не меньше. Бенито Муссолини отстранен от власти более умеренными итальянскими элитами, напуганными продвижением на Аппенины войск союзников.

Дуче арестован по приказу короля.

Первый удар по фашистскому лагерю.

Лучано взволнован чуть ли не до слез от мысли, что еще до конца года сможет увидеть мать. Он здесь уже пять лет – для двадцатилетнего парня это целая вечность. Да и для матери, лишенной сына, – тоже. Впервые Франк обнимает Лучано, на глаза наворачиваются слезы. Франк пообещал, что, отработав, они выпьют по бокалу «Вдовы Клико». Он даже разрешил Лучано отлучиться на час перед началом работы, пусть пообщается с младшим поваром-неаполитанцем – они подружились, пусть проживут такое событие вместе!

– Только не забудь, что ты швейцарец из Лугано! – хотел напомнить ему Франк, но мальчик уже убежал. Догадывается ли его друг-неаполитанец? Это даже не важно, их объединяет ненависть к оккупантам, а родной язык на чужбине заменяет им родину.

Муссолини в тюрьме.

Просто не укладывается в голове.

Неужели такая же участь ждет и Гитлера с Петеном?

Атмосфера накалена до предела. Уже в полдень густой серый дым заволакивает небо над площадью Согласия. У ворот сада Тюильри собрались десятки зевак. От Элмигера пришло объяснение: это немцы жгут в саду возле галереи «Же-де-Пом» конфискованные картины – «произведения художников-дегенератов, от которых необходимо очистить землю Франции». Франк вспомнил о той картине Пикассо, которую Зюсс купил у испанского художника.

Неужели они жгут даже Пикассо?

Неужели перед уходом они сожгут все, устроят Франции последнее наказание, последнюю кару?

Но прежде Франку еще выпадут долгие дни сомнений и страха. И новые встречи с Ингой Хааг. Вот, кстати и она, вместе со своим серым котом.

– Дорогой Франк, здравствуйте! У вас найдется миска воды для Раймунда?

– Конечно. К сожалению, малину сегодня утром не доставили.

– Это абсолютно не важно. Сегодня я хочу сухой мартини.

– Сию минуту приготовлю.

Инга Хааг изумительно хороша в этом летнем платье-рубашке! Расширенный низ подчеркивает бедра, разрез приоткрывает ноги, но все пристойно. Какая-то новая модель, не видал ничего подобного. Бармен заставляет себя смотреть на шейкер и мысленно подыскивает тему для разговора. Можно ли затронуть при ней арест дуче? Что, кстати, она может думать о случившемся? Юнгер на этой неделе научил его одной хитрости, позволяющей исследовать душу собеседника. «Не обходите сложные темы», – сказал он. «Можно упомянуть, например, о немецкой армии, завязшей на Курской дуге. Если человек считает, что ситуация вполне поправима или говорит про “тактическую паузу”, то вы знаете, кто перед вами, и дальше вежливо обмениваетесь банальностями. А если все по-другому, то, скажем, это первый шаг к возможному взаимопониманию. Хотя не все следует принимать за чистую монету».

– Ваш сухой мартини, сударыня.

– Благодарю вас.

Франк всегда следит за тем, как Инга Хааг подносит бокал к губам. Это его возбуждает, и она прекрасно понимает, что с ним происходит. Хотелось бы знать, чего она добивается.

– В чем ваш секрет, Франк?

– О чем вы?

– Такого вкусного сухого мартини я больше нигде не пробовала. Наверняка у вас есть какая-то хитрость, не так ли?

Франк широко и облегченно улыбается.

– Ну что ж… все дело во льду. Необходимо класть кубики в стакан при совершенно определенной температуре: от шестнадцати до семнадцати градусов ниже нуля, вот как сейчас. Это «подхлестывает» джин, отсюда и весь фокус.

– Фантастика. Вы настоящий художник.

Чем больше он выдумывает, тем больше ему верят. Кто хоть на секунду вообразит, что кубики льда в хрустальном ведерке могут хранить постоянную температуру? Инга Хааг – не единственная жертва его обмана. За последние недели Франк наловчился вешать клиентам лапшу на уши: так он тренируется на случай допросов.

Теперь он подумывает обсудить с ней вчерашнюю неожиданную победу Семильяна на ипподроме в Венсенне, но тут в бар почти вбегает Жорж. С его красного лба стекают капли пота.

А ведь у Жоржа сегодня выходной.

– Спешил, как мог, Франк! – говорит он, все с трудом переводя дух.

– Успокойся, что происходит?

– Нужно поговорить! Срочное дело!

Франк просит у Инги разрешения отлучиться. Она делает какой-то неопределенный жест рукой и закуривает. Франк увлекает Жоржа в винный погреб.

Второй бармен смертельно напуган. Ей-богу, ему словно явился дьявол.

11

– Где Лучано?

– На кухне у Джанни. Да что случилось, Жорж?

– Меня сейчас предупредил один парень из банды Лафона. В отеле кто-то стукнул гестапо, что Лучано – еврей. Они уже едут проверить! С него снимут штаны!

– Что?! Кто донес?

– Какая разница, Франк! Не стой, шевелись, предупреди парнишку. Ему надо валить, иначе заберут. И тебя заодно, старик!

– Но как же…

– Говорю тебе, пошевеливайся! Я пока что встану за стойку.

Франк с трудом приходит в себя.

Дыши ровно, держи спину прямо, улыбайся, Франк!

Левый шнурок развязался, он останавливается и не спеша завязывает его. Торопиться нельзя. Надо выглядеть нормально. Думать о том, что будет дальше. Идти. Не бежать. Дыхание. Дьявол, они уже здесь. Прямо на него по Галерее чудес надвигаются трое в черных кожаных плащах с прилизанными волосами. Несомненно, это те, кто пришел арестовывать Лучано.

Улыбайся, Франк.

– Добрый вечер, господа.

– Добрый вечер.

– Могу я вам чем-то помочь?

– Мы ищем бар господина Мейера.

– Франк Мейер – это я. Счастлив вас приветствовать. Бар находится в конце коридора, сразу после витрин ювелирного магазина Cartier, справа от вас. Усаживайтесь, я сейчас вернусь.

А ведь Лучано сейчас полагалось стоять на обычном посту у входа в бар. Подумать только: падение Муссолини может спасти ему жизнь.

Если Франк не хочет, чтобы его тоже поймали, их не должны видеть сегодня вместе. Значит, на кухню идти нельзя. Он решает спрятаться в тамбуре возле прачечной и через полуоткрытую дверь смотреть, когда появится ученик. А потом он поклянется Элмигеру и трем гестаповцам, что Лучано сегодня не показывался на рабочем месте. Сколько у него в кармане наличности?

Тысяча пятьсот франков, ну хоть что-то. Только бы у него были при себе документы. Только бы…

– Лучано!

– Месье? Что вы тут делаете?

– Тс-с! Заходи сюда, живо, чтоб никто не видел. В баре гестапо. Пришли проверить, есть ли у тебя обрезание. Надо бежать, мой мальчик, прямо сейчас! Я знаю способ выпустить тебя отсюда так, чтобы никто не увидел. Документы при тебе?

– Да, месье, я всегда…

– Слава богу! Теперь слушай. Нас не должны видеть вместе. Выйди чуть раньше меня, встретимся у входа в подвальную кладовую для хранения багажа.

Лучано ошеломлен и смотрит на начальника, явно ничего не понимая.

– Пройди через кладовую у парикмахерского салона, в такой час там нет ни души. Понял?

– В… парикмахерскую. Кладовая для хранения багажа.

– Увидимся на месте через пять минут. Ну, живее!

– Хорошо, месье.

– Лучано! Не беги. Шагай нормально. До скорого.

Мальчик так напуган, что у бармена сжимается сердце. Что с тобой будет, Лучано? Приютить его у себя для Франка невозможно, вокруг соседи, большой риск.

Четверть восьмого. А вот и Мари-Луиза Ритц! Спускается по главной лестнице. Вот это засада. Улыбайся, Франк.

– Добрый вечер, сударыня.

– Вы не за барной стойкой, Мейер?

– Загляну на кухню, у меня закончилась малина.

– Сегодня утром нам доставили шесть ящичков, по-моему, еще не все израсходовали. Скорее возвращайтесь за стойку. И сделайте лицо поприличнее. Господи, вы бледны, как смерть, распугаете нам клиентов!

Не забыть сходить на кухню и забрать эту чертову малину.

Чтобы запомнить, Франк прикусывает себе кожу на запястье – давняя привычка. Больно! Кишки свело судорогой, руки потеют, и какая-то иголка шарит в сердце.

Но кто мог сдать мальчишку? Сейчас не время об этом думать, лучше прихватить из подсобки масляную лампу…

Ура, придумал! Лучано отправится в Биарриц.

Там у него друг – Шарль. Шарль выручит, Шарль поддержит, если надо.

– Ага! Уже добрался. Отлично. Иди за мной.

Лучано стоит прямо, но бел, как полотно.

– Кто вас предупредил, мсье?

– Жорж.

– Это Мари Сенешаль, точно она меня сдала. Шлюха.

– С чего ты взял?

– Она заарканила нового фрица и уже неделю косо смотрит на меня.

– Это почему?

– Кто-то нарисовал букву «К» на дверце его шкафчика.

К – коллаборационистка. Франк сразу все понимает.

– Только не говори, что…

– Откуда ей знать, меня никто не видел.

Лучано плачет.

– Малыш, горевать и правда нет времени. Мы на месте. Вон, за колонной, видишь потайную дверь?

– Да.

– Проскользни вдоль стенки и потом надави на дверь. Вперед!

– Не получается. Тут заперто…

– Как заперто? Дави сильнее!

– Никак, дверь закрыта с той стороны…

– Что? Отойди-ка.

Франк зажигает лампу и подносит ее к замку. Малыш прав: с другой стороны двери упал крючок или щеколда. Но выбраться надо во что бы то ни стало. Лучано нельзя рисковать и возвращаться наверх. А здесь прятаться тоже невозможно: если нагрянут с обыском в подвал, он попадется как крыса.

– У меня есть швейцарский армейский нож! Мама подарила. Я попробую вставить лезвие в щель в двери и поднять засов…

– Молодец, сынок. Давай, попробуй.

Не зря ведь Юнгер сказал, что ножик может спасти человеку жизнь!

Тычет наугад. Слишком высоко. Слишком низко. Лезвие уходит в пустоту – и вдруг дверь поддается.

– Молодец, малыш!

– Что мне теперь делать? – лепечет мальчик.

– Ползешь вперед, пока лаз не кончится. Выйдешь под галереей «Же-де-Пом», в саду Тюильри, понял?

– Да.

– Так. Дальше ждешь, пока стемнеет, да?

– Да.

– Если там ночной сторож, ждешь до рассвета. Если нет сторожа – не ждешь, сразу выходишь наружу. Там уже проходишь сад насквозь и перелезаешь решетку со стороны Оранжери. Смотри внимательно, не попадись патрулю. Все намотал на ус?

– Да.

– А дальше во что бы то ни стало доберись до Биаррица, хоть пешком иди, понял меня?

– Я понял.

– Доберешься, иди в отель «Дю Пале». Отыскиваешь бар и спрашиваешь Шарля, это его заведение. Он был у меня учеником. Скажи ему, что ты от меня. Если не поверит на слово, скажи ему рецепт коктейля «Счастливый мед», это его изобретение. Ты как, запоминаешь? Запомни все, что я тебе говорю.

– Ну… да.

– Помнишь рецепт «Счастливого меда»?

– Две части бренди, одна грейпфрутового сока и половина – сиропа из акациевого меда. Да! И две капли табаско.

– Отлично. И ни в коем случае не говори ему, что ты еврей. Ни ему, никому другому! Ясно?

– Ясно.

– Потом попроси Шарля переправить тебя с рыбаками в Испанию либо Португалию. Скажи, что я ему отплачу. Уходи на юг и постарайся добраться до Алжира или Марокко. Ты сделаешь все, как я сказал, да?!

– Да, месье.

– Если по дороге остановят немцы, показывай документы, они у тебя в порядке. Говори, что работал в Париже, а сам – швейцарец из Лугано и возвращаешься в Италию, чтобы помочь дуче вернуться к власти, все понял?

– Да.

Франк запускает руку в карман пиджака.

– Вот три пятисотки, это все, что у меня есть при себе. Тяни их как можно дольше, чтобы хватило до Алжира. Если немного не хватит, займи у Шарля. Как доберешься, попроси его прислать мне открытку с каким-нибудь рецептом коктейля. И никаких лишних слов, мало ли что. И ты не пиши мне, пока фрицы не свалят, ладно?

– Ладно.

– Вот, возьми заодно и мой зажим для денег. Я купил его в Нью-Йорке, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Отдайте его Шарлю, он ему дико нравился. Скажешь, что это залог за деньги.

По щекам у Лучано текут крупные слезы. Он не двигается с места.

– Не плачь, малыш. Если будешь ночью быстро бегать, мы еще увидимся, честное слово. Давай, не оглядывайся, будь сильнее их. Ну же, беги! Беги!.. Дверь за собой закрыл? Там защелка?

– Да, месье, – глухо отвечает Лучано из-за двери.

– Счастливо тебе добраться, Лучано. Я всегда с тобой, помни об этом. Всегда! Прощай, сынок.

Он слышит неясный шорох и удаляющиеся шаги, или, скорее, ему кажется, что слышит. И тишина. Лучано скрылся в туннеле.

Франк даже не обнял мальчика.

Франк потерял Бланш. Он потерял Зюсса. А теперь Лучано. Но нужно выйти из подвала, пройти коридоры, кивнуть Жоржу, снова встать перед Ингой Хааг. И ничем себя не выдать.

Франку Мейеру еще никогда так не хотелось скорее вернуться в бар.

12

27 июля 1943 г.

16-й округ Парижа. Авеню Фош, дом 31-бис. Управление по делам евреев. Пятидесятидевятилетний бармен с разбитым сердцем отправляется на свой первый допрос в гестапо. Я, Франк Мейер, шеф-бармен отеля «Ритц» с двадцатилетним опытом работы, ветеран Верденнской битвы и ашкеназский еврей. Он постарался предстать в лучшем виде: черный костюм из тонкой шерсти, белая рубашка с крахмальным пластроном, серый шелковый галстук, перламутровые запонки, лакированные туфли. Он выходит из окопа этой странной войны и сейчас окажется на линии огня. Сегодня утром Жан-Жак спросил отца, не на похороны ли тот собрался. Он засомневался, стоит ли говорить сыну правду. Но и он, и племянница должны знать. Услышав слово «гестапо», сын помертвел, Полина заплакала. Франк успокоил их, как мог, и пообещал вернуться к обеду и все рассказать.

Сейчас одиннадцать десять, он ждет, пока вызовут. С достоинством. Стоя. Он думает об Элмигере, которого допрашивали перед ним. Бедняга: его вызывают уже не в первый раз, хотя вряд ли он что-нибудь знает о тайнах своего отеля. Может, так оно и лучше. Франк ждет уже час и успел вдоволь насмотреться в огромное окно с золоченым переплетом – на птиц, сидящих на деревьях. Он заметил среди них пару турецких голубей, одного вяхиря, трех певчих дроздов, несколько вьюрков, одну большую синицу, несколько скворцов и одну лесную завирушку. Не зря он провел детство в деревне: выученное не забывается. Долгое ожидание – наверняка часть стратегии допроса и призвано ослабить самозащиту. Но эти птицы словно придали ему силы. Они свободны, им не страшны нацисты, они не замечают войны. Глядя в окно, Франк думает о том, где сейчас может быть Лучано. На сердце неспокойно.

– Герр Мейер?

– Я.

– Гутен Морген. Комм битте райн.

– Данке шен.

Жан-Жак предупредил его, что допрашивать будут на немецком: это язык Рейха. Ich bin Frank Meser, Chief Barkeeper im Ritz seit zwanzig Jahren, Veteran von Verdun und aschkenasischer Jude. Франку хотелось бы, войдя, увидеться с Элмигером, может быть, уловить какую-то подсказку в его глазах, но, когда он входит, комната пуста. Менеджера отеля «Ритц», видимо, выпустили через другую дверь.

Франк сразу оценивает обстановку: книжный шкаф в стиле Людовика из черешни, лампа-бульотка с металлическим лакированным абажуром, стол-треножник из патинированного металла, большой шерстяной ковер – маково-красные круги на зеленом фоне, низкий столик со столешницей из серого мрамора с прожилками: типичная гостиная зажиточных парижан. Вот только за красивым бюро работы знаменитого краснодеревщика Сормани сидит тощий полковник СС – волосы ершиком, и сам прямой, как палка.

– Прошу вас, господин Майер, садитесь. Я знаю, что вы прекрасно говорите по-немецки, но я предпочитаю беседовать с вами по-французски, вы не возражаете?

– Конечно, как вам угодно.

Если беседа идет на французском, значит, подслушивать его будут те гестаповцы, которые совсем не владеют немецким. Кто же, интересно?

А вдруг сам Лафон? Наверняка держит на меня зуб! На грандиозной эсэсовской пирушке – и вдруг гостей обслуживает еврей, – такое трудно переварить.

– Штандартенфюрер Кнохен относится к вам с большим уважением, господин Мейер. Он просил меня передать вам поклон.

Я Франк Мейер, шеф-бармен отеля «Ритц», ветеран Верденнской битвы и ашкеназский еврей.

– Весьма польщён. Поклонитесь ему от меня.

– И все же его беспокоит вопрос, вы в курсе, что укрываете опасного еврейчика?

– Если вы имеете в виду молодого официанта, то он не еврей. И никакой опасности не представляет.

– Как вы познакомились с этим молодым человеком?

– Я знал его мать очень давно, еще в Нью-Йорке. Ее зовут София Барези. Поверьте, она католичка и в мальчике нет ни капли еврейской крови.

– Его имя Лучано Леви.

– Нет, его зовут Лучано Барези. И он не знает своего отца.

– Он ваш сын?

Франк сидит в кресле прямо, готовый дать отпор.

– Вовсе нет. Он был моим учеником.

– Где живет его мать?

– В Лозанне, работает экономкой в солидном доме.

– Она пять лет не видела сына, это довольно странно, не правда ли?

– Война, господин полковник.

– Я вот навещал дочь на Пасху. Да, война, но ничто не мешает этой женщине приехать в Париж и провести Рождество вместе с сыном. Или слишком велик риск, что ее разоблачат на границе?

Тон, которым подполковник ведет допрос, недвусмысленно говорит о его намерениях. Франк парирует атаки.

– Мы с Софией на службе. У нас очень мало свободного времени. Вы же видите, я уже двадцать лет служу в «Ритце». Этот палас – вся моя жизнь, это моя миссия. Мне нравится служить людям.

– Служба, да… Вам дали гражданство в 1923 г., верно?

– Нет. В 1921 г.

– Вы родились в Австрии, в…

Эсэсовец делает вид, что просматривает документы, усеивающие рабочий стол.

– …В Кирхберге, 3 апреля 1884 г.

– Совершенно верно.

– В августе 1914 г. вы получили назначение в 1-й иностранный полк в Марокко. Вы пошли добровольцем воевать против Германии… На стороне Франции. У меня есть ваше досье. Полицейское расследование относительно вас открыто в августе 1941 г. Ваша должность бармена в отеле «Ритц» позволяет вам общаться с нашими высшими сановниками и штабными офицерами, и мы хотели убедиться в вашей благонадежности.

– Я понимаю.

– Честно говоря, нас немного удивил тот факт, что в 1914 г. австриец выбрал Францию. У нас возникли подозрения, что вы, возможно, еврей…

Сердце Франка бьется так гулко, что его должно быть слышно во всем кабинете.

– Как, простите?

– Вы еврей, господин Мейер?

– Я католик, крещен тирольским священником.

– Однако ваше имя не значится ни в одной приходской книге Австрии. Ни в Кирхберге, ни в Вене. Это странно, не так ли?

– Я даже не знаю, что вам ответить…

– При этом в еврейских реестрах Тироля вы тоже не фигурируете. Вы известный, уважаемый человек, и потому мы все эти два года трактовали все сомнения в вашу пользу. Как вы понимаете, история с учеником-евреем полностью меняет расклад.

Франк берет секундную паузу, потом заходит с другой стороны:

– Вы думаете, я настолько глуп, чтобы нанять иудея работать среди генералов немецкой армии?

– А почему же тогда он сбежал? – парирует офицер.

Поединок продолжается.

– Не знаю, может быть, чего-то испугался.

– И чего же, господин Мейер? Полиции боятся лишь те, кто нарушает закон, верно?

Франк смотрит на него, не отвечая.

Я Франк Мейер, шеф-бармен отеля «Ритц», ветеран Верденнской битвы и ашкеназский еврей.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Вчера, в начале дня. Мы готовились к вечерней смене.

– А потом он испарился… Я думаю, кто-то предупредил его о нашем визите. Вы знаете, кто?

– Нет.

Офицер мгновение пристально его изучает. Затем снова заглядывает в лежащие перед ним листки.

– А этот господин… Зюсс. Вы тесно общались, я полагаю?

– Нет, не совсем.

– Вы знаете, что с ним?

– Я ничего не слышал.

– Тоже еврей?

– Нет, я не думаю.

– Вокруг вас множество подозрений, господин Мейер.

И снова тишина.

– Послушайте, – спокойно говорит Франк. – Вы говорите, что я кажусь вам подозрительным? Что я могу поделать? Вы здесь три года, и я все время на своем посту. Я не делаю различия между моими прошлыми клиентами и теми, кого обслуживаю сегодня. Я обслуживал немецких офицеров так же охотно и преданно.

– Действительно, на вас никто не может пожаловаться. Вас так ценят, что штандартенфюрер Кнохен не дает подвергнуть вас медицинскому освидетельствованию…

– Передайте штандартенфюреру, что я готов пройти его в любой момент. Я не обрезан.

– Какие у вас отношения с мадемуазель Хааг?

– Взаимная вежливость, не более того.

– Она ваша любовница?

Франк вздыхает.

– Ничего подобного.

– Но она часто приходит, не так ли?

– Действительно, она регулярно приходит в бар. Как и капитан Юнгер или генерал фон Штюльпнагель.

– У вас не создалось впечатления, что она прислушивается к беседам людей у стойки?

Неужели гестапо подозревает ее в шпионаже?

– Я не заметил ничего особенного, – говорит Франк.

– Вы явно не хотите пойти нам навстречу.

– Простите, но я говорю только правду.

– Правда! – восклицает подполковник с досадой. – Не смешите меня! Сегодня никто уже не говорит правду, герр Мейер. Правды больше нет! – кричит он.

Кажется, у офицера на руках есть еще козыри. Он в последний раз сверяется с бумагами и устало задвигает их на край стола.

Хозяин кабинета несколько мгновений молчит, а потом с широкой улыбкой и неожиданно любезно произносит:

– Через месяц я женюсь. На француженке! Свадебный ужин состоится в доме у месье Лафона, в Нейи-сюр-Сен. Я буду признателен, если вы в нем поучаствуете. Порадуйте гостей искусством приготовления коктейлей…

Франк поражен. Вот уж сюрприз так сюрприз.

Кое-как ему удается взять себя в руки:

– С удовольствием, полковник. Только я должен отпроситься у руководства.

– Господин Элмигер согласен. Мы с ним уже договорились.

– Тогда все отлично, можете рассчитывать на меня.

– Вот и отлично. Вы свободны. И непременно сообщите всем вокруг, что гестапо умеет проявлять обходительность и понимание.

Полковник провожает его до двери. Они наверняка ровесники и тридцать лет назад сражались друг против друга, в Аргонне или в Арденнах.

Уважал бы хотя бы солдатское прошлое!

Я Франк Мейер, шеф-бармен отеля «Ритц», ветеран Верденнской битвы и ашкеназский еврей.

Сегодня Франк снова встал на тропу войны, во имя всех полукровок Вандомской площади.

Часть 6. Осадное положение. Февраль – июль 1944 г.

Журнал Франка Мейера

Где мои корни? Я и сам уже не очень понимаю.

Если копнуть, то в глубине души, я помню, найдется Австрия. Я впитал в себя Нью-Йорк и Париж, но и немецкая культура – тоже часть меня. И такая большая, что иногда мне близки и понятны немецкие офицеры. Я не ходил в школу, но мой характер определили Гёте и братья Гримм. Я помню, как суровыми зимними вечерами, в Фаворитене, одна старая баварка рассказывала нам, местным ребятишкам, сказки. Говорят, в прошлом она была воспитательницей двух сыновей богатой семьи Клейстов, владельцев ткацкой фабрики, которые жили в своем поместье к западу от Вены. Еще ходили слухи, что однажды во время летней прогулки в Альпах по ее недосмотру случилась трагедия: оба светловолосых мальчика утонули в горном озере.

Она страшно переживала это и изживала вину тем, что приглашала к себе домой соседскую детвору. В полдник по вторникам и четвергам она поила нас настоем чабреца с гренками, на которые намазывала тоненький слой апельсинового желе. Она смотрела на нас с такой лаской, но никогда не сюсюкала, держалась всегда строго. Ее чуть дребезжащий голос завораживал меня. На самом деле мы ее обожали. Сидя в своем жалком жилище, возле обшарпанной печки, зябко кутаясь в клетчатую шаль и нацепив на нос пенсне, она читала нам про Гензеля и Гретель, Красную Шапочку или Лесного царя. Мне тогда было лет восемь – десять, не больше, когда это стихотворение Гёте пронзило мою душу. Оно стало потрясением. Сын, уносимый Смертью, умирающий на руках у отца. Юность, украденная ненасытным и непобедимым Лесным царем. А потом я сам стал свидетелем того, как уже мое поколение сгинуло в «стальных штормах» Великой войны.

Приехав в Нью-Йорк и наверняка тоскуя по дому, я купил чуть ли не за доллар немецкую версию «Страданий юного Вертера». Я впитал до капли этот великий роман о свободе, читал его и перечитывал, поглощал день и ночь в своей каморке на Манхэттене. И стал лучше понимать строгость и чопорность Австро-Венгерской империи, в которой вырос. Мир, где моральный порядок подавлял индивидуальные желания и устремления представителей всех слоев общества. В борьбе с этой удавкой в Австрии и Германии возникали молодежные движения, опустошавшие буржуазные лицеи. Так было в 1901-м или 1902-м, уже не знаю, к тому времени я покинул Старый Континент. Молодые люди отправлялись жить на фермы и в леса, покидали города и к отчаянию родителей создавали альтернативную культуру. Я убежден, что одна из целей Верденнской мясорубки была в том, чтобы избавиться от этой немецкой молодежи, отвергавшей порядок и религию.

Этот вопрос плохо изучен, и невозможно понять немецкую культуру, если не рассматривать ее отдельно от государственного порядка подавления личности, которое он порождает. Гёте блестяще объяснил мне, почему я покинул Вену ради Америки, страны свободы и осуществления желаний.

1

2 февраля 1944 г.

Всю ночь валил снег. Ветер намел возле домов целые сугробы. Уже несколько дней стоит такой мороз! Вот и сегодня утром в Париже свирепствует настоящая метель. Ганс Эльмигер ведет курьерскую машину «Ритца» с величайшей осторожностью, почти прижавшись носом к лобовому стеклу «Ситроена-Т23». А в голове у бармена, сидящего на месте пассажира, свой круговорот невеселых мыслей и горечь от предчувствия собственной капитуляции.

Его борьба бесполезна. В одиночку ему не выстоять. Зюсса и Лучано больше нет. Бланш по-прежнему в неволе. Сидеть и ждать новостей – это пытка. Франк еще несколько дней держался молодцом, пока подозрения гестапо не улеглись, а потом сдался. Охваченный тоской, он совершенно опустил руки. Трусость взяла верх, отвага с возрастом куда-то подевалась. Какое-то время он еще цеплялся за визиты Инги, оживал при ней, но после окончания лета исчезла и племянница адмирала Канариса. Она вернулась в Германию, оставив ему на память старинное издание стихов Гете. Он и сейчас иногда открывает его, но черпает в нем скорее не утешение, а еще большую хандру. Он даже не может сказать себе в оправдание, что помогает евреям: с уходом Зюсса он не сделал для них ни единого паспорта. Ферзен дал понять, что сейчас из осторожности надо прекратить работу, риск слишком велик с тех пор, как к власти в Виши пришли французские пронацисты. Уже много месяцев Франк просто выживает, как те парни в окопах Великой войны, которые тупели настолько, что их приходилось выталкивать за бруствер чуть ли не прикладом. Жан-Жак пытался его разговорить: безуспешно. Они с Полиной беспокоятся за него. Каждое утро ему все тяжелее вставать с постели, и каждый вечер он с трудом заставляет себя открывать бар. А немцы все сражаются на востоке. Но и отсюда никуда не ушли, несмотря ни на что.

Ему все труднее притворяться. Нужно бы взять себя в руки, но это сильнее его, какая-то пружина лопнула… Он работает как автомат, делает клиентам то, что они заказывают, и мечтает только о тишине. За двадцать минут дороги они с Элмигером не обменялись ни словом – ну и отлично. Ему теперь безразлично, что о нем думают. Наверно, что он человек конченый.

– Приехали, Франк.

Он поднимает голову и видит проступающие сквозь снежную пелену склады на улице Лекурб.

– Я пойду им навстречу, месье Элмингер. Пока вы припаркуетесь.

– Спасибо. Но не входите без меня внутрь, подождите у здания.

Уже почти год Франк не бывал на левом берегу Сены. А тут немцы решили проинспектировать склады и подсобные помещения «Ритца», разбросанные по всему Парижу: вдруг пресловутые террористы прячут там оружие или взрывчатку. Отличный предлог наложить лапу на то, что еще укрылось от их алчных аппетитов. Ганс Элмигер вынужден подчиниться. Сегодня утром он взял за компанию Франка и поручил ему секретное задание: бармен должен незаметно вынести несколько бутылок селекционных вин, перевезенных на склад в мае 1940 г. Эта отличная мысль – укрыть часть знаменитого винного погреба «Ритца» в недрах 15-го округа Парижа, перед самым приходом немцев, пришла Зюссу.

Франк всегда терпеть не мог этот район города. Грязный, обшарпанный и серый, он напоминает ему о бедности венского квартала Фаворитен. Вон в нескольких метрах от него в остове разбитой машины пятерка мальчишек играет в войну.

Почему дети на улице в такой мороз?

И когда они ели в последний раз? Какие худые – кожа да кости.

Участились бомбардировки, дороги разбиты, и, соответственно, усилились проблемы с доставкой продовольствия. Вчера Полина пришла домой и сообщила им, что в Париже не осталось ни куска мяса. Да если теперь простое яйцо стоит двадцать пять франков! Некоторые матери нарочно наносят себе раны, чтобы попасть в больницу и взять там еды для детей.

Немецкий офицер кивает Элмигеру и входит на склад. Тычет направо и налево хлыстом из воловьих жил, приказывает открывать по очереди все контейнеры. Элмигер подчиняется. Немецкий лейтенант выглядит вполне нелепо в этой пещере сокровищ, на фоне того, что доверили отелю «Ритц» уехавшие клиенты: тут и яйцо Фаберже из лазурита, и панцирь аллигаторовой черепахи, и походный бритвенный прибор из слоновой кости, и эбонитовая трость работы Дома Файе, а еще скаковое седло от Hermès, поплиновые рубашки под смокинг от Charvet, старинная книга об истории придворных париков Версаля, кинжал туарегов с ножнами, украшенными рубинами, дождевой зонт из магазина Антуана, на авеню Опера…

Франк наблюдает за гороховыми мундирами – у них все меньше надежды раскопать спрятанное оружие и все явственнее желание присвоить парочку сундуков. Не будь здесь Элмигера, они бы прибрали все. Вот они застыли в восхищении перед инкрустированной перламутром табакеркой из буйволиного рога, и, пользуясь моментом, управляющий делает знак Франку. Самое время незаметно ускользнуть. У него есть пять минут, не больше. Его задача – забрать несколько бутылок лучшего вина, чтобы пополнить запасы отеля «Ритц», но так, чтобы военные ничего не заметили. В сумке уместится четыре бутылки – может, пять. Одна – шампанского, две бутылки белого, две красного, пока продержимся.

Франк заранее боялся расчувствоваться при встрече с родным винным погребом, но включив свет, чуть не лишился чувств. Это не погреб, это пещера Али-Бабы. Больше трехсот тысяч бутылок! Он забыл, какое тут изобилие. Теперь вспоминает: перевозка длилась шесть недель. У него каждое утро забирали на подмогу Лучано, и теперь понятно, почему. И главное, он понимает, что, если троица военных обнаружит такие сокровища, не поможет даже Элмигер: конфискация практически гарантирована. Но что же ему выбрать? Шевелись, Франк, доверься своему чутью. Он стартует с Krug 1911 г., почти исчерпанного миллезима, коллекционная вещь. Потом берет два «Мерсо». Аккуратно укладывает бутылки в сумку, заворачивая их в крафт-бумагу, чтобы они не тенькали друг о друга. Доходит до бордосских вин, примеривается к Haut-Brion 1921 г. Передумывает и берет в итоге Petrus 1909 г. Потрачено меньше двух минут; он успевает забежать в раздел бургундских вин, где берет «Романе-Конти» 1933 г. Уже собирается подниматься из подвала, как слышит такой знакомый гортанный говор:

– А что там внизу?

Черт. Коротышка-лейтенант решил проявить усердие. Франка охватывает паника. Что ему сказать? Сто тысяч бутылок – как можно оправдать их присутствие в этом подвале? Пот течет по спине. Дыши ровно. Старые деревянные ступени скрипят под сапогами лейтенанта. Немец таращит глаза.

– Майн Готт! Вас ист дас, герр директор?

– Винный погреб, – сухо отвечает Элмигер.

– Отеля «Ритц»?

– Совершенно верно.

– Прекрасно! Значит, вы прятали от нас это сокровище. Реквизируем!

Элмигер с поразительным самообладанием останавливает его одним взмахом руки.

– Сожалею, господин оберлейтенант, это невозможно.

– Ах, варум?

– Э-э… это личный резерв рейхсмаршала Геринга.

– Майн Готт! Прошу прощения!

– Господин Мейер выполняет здесь роль сомелье, отбирает вина, – продолжает Элмигер. – Вкусы рейхсмаршала он знает, как никто.

– Яволь, Яволь. Забудьте все, что я сказал…

Элмигер улыбается.

– Не желаете бутылочку к обеду, господин оберлейтенант? Разумеется, строго между нами.

– Нет, данке шен.

– Хорошо. Значит, мы закончили? Я, как и вы, немного спешу.

Через несколько мгновений они снова вдвоем – в курьерском грузовичке «Ритца».

– Я взял пять бутылок.

– Отлично.

– Надо сказать, вы просто поразили меня своей находчивостью. Немец так остолбенел, словно сам Геринг поймал его с поличным. Лихо вы его.

Элмигер скромно улыбается и откидывается на пассажирское сиденье. Поворачивая на бульвар Пастера, Франк украдкой смотрит на управляющего. Элмигер напоминает ему некоторых людей, которые на арденнском фронте под огнем противника раскрывались совсем с другой стороны. Сначала они казались всем слабаками, тихонями, чуть ли не трусами. Часто это были учителя или помощники нотариуса – чуть что, такие хандрят, тоскуют по дому. От страха гнутся в три погибели, едва не теряют каску. Солдаты не любили таких унтер-офицеров, думали, с ними точно пропадешь. А потом неожиданно их осторожность, предусмотрительность, человеколюбие помогали выжить. Под пулями в них закалялась сила характера. Они распрямлялись, подтягивали ремешки касок, укрощали страх. И с каждым днем, проведенным под градом снарядов, эти люди, которых окружающие не ставили ни во что, приобретали авторитет и симпатию, притягивали к себе других и под конец вели за собой в атаку.

– О чем вы думаете? – спрашивает Франк, протирая запотевшее лобовое стекло.

– Моя жена Люсьен рассказала мне, что в декабре вы добыли для нее фальшивые документы и помогли одному из наших друзей сбежать из Парижа…

Перекресток. Ситроен останавливается.

– Но ведь мадам Элмигер поклялась мне, что вы ничего об этом не узнаете…

– Не беспокойтесь. К тому времени я уже знал от Зюсса, что вы оказываете такого рода услуги. Речь шла об одном из моих самых близких друзей, он попал под облаву в Лионе и был отправлен в лагерь Дранси. Он сумел подкупить одного из охранников с помощью денег, которые передали ему с посылкой. Так он сбежал из лагеря, а потом в декабре три недели скрывался на чердаке «Ритца». Благодаря добытым вами документам он смог добраться до Испании. Теперь он в Лондоне, в безопасности.

– Рад, что принес пользу.

– Вы не только приносите пользу, Франк. Вы тоже настоящий смельчак.

Элмигер все знал.

– У меня вопрос, господин Элмигер…

– Пожалуйста.

– Почему вы уволили Мари Сенешаль?

– За распущенность. Она устроила такой цирк! Горничные просто сами лезли к немцам в постель, это надо было прекратить. Отбивали друг у дружки кавалеров.

– Значит, вы ее выгнали не за донос о том, Лучано – еврей?

– Конечно нет! Вы что, не знаете, кто донес на вашего ученика?

Франк чуть не пролетел мимо поворота на улицу Вожирар.

– А вы знаете?

– Конечно, знаю! Я думал, вы тоже в курсе. Младший повар из рыбного цеха, Бертран Бартерот.

– Бартерот? С трудом припоминаю, кто это…

– Чуть за тридцать, родом из Шербура. Он случайно оказался с Лучано в служебном туалете, у соседнего писсуара. И увидел, что мальчик обрезан. Бартерот тут же позвонил одному из подручных Лафона в надежде получить премию. Через три дня этот подонок уволился из «Ритца» и примкнул к ищейкам с улицы Лористон.

– Ну и ну…

А Франк так хотел как следует проучить эту Мари Сенешаль. Выдумывал разные каверзы, чтобы отомстить ей. Вот дурак. Мог вляпаться ни за что в большие неприятности.

– Мари Сенешаль – славная девчонка, вы же знаете, – продолжает Элмигер, словно читая его мысли. – Просто ей хочется замуж! Ну и хватает то, что есть под рукой. Молодые французы либо в Германии на трудовой повинности, либо в Сопротивлении, так что выбор невелик. А осуждать легче всего.

Франк не находит ответа.

– А что слышно о мальчике?

– Никаких вестей.

На прошлой неделе Франк решился послать телеграмму в Hôtel du Palais в Биаррице, но так и не получил ответа.

– А про господина Зюсса что-то слышно?

– Тоже ничего. Взял и испарился, – говорит, наконец, Франк. – Никого не осталось, только мы с вами – и метель вокруг.

2

20 февраля 1944 г.

Десять месяцев в руках гестапо! В каком состоянии человек выходит оттуда?

Бланш Озелло только что выпустили, и все сотрудники отеля вышли встречать ее в вестибюль на улице Камбон. Все, кроме Вдовы, которая сказалась больной – радикулит. Горничные перешептываются, официанты смотрят серьезно, а кухонная обслуга переминается, засунув руки в карманы. Жорж – рядом с метрдотелем и сомелье. Франк возле входа, но во втором ряду. Отсюда он видит почти всех, и даже пару немецких солдат в форме, затесавшихся в ряды персонала. Совсем молодые парни, не старше Лучано, с такими же невинными мальчишескими лицами. Только они без колебаний доложат куда надо о возвращении в «Ритц» Бланш Озелло. Вдруг пробегает шепот. Идут! Сначала только контуры на фоне света: фигура женщины, тонкая и легкая, как птица, держится за руку мужчины с тростью, со шляпой на голове. Худоба Бланш еще заметнее, когда пара входит под свет электрических ламп. Бледное лицо стало резче, кожа прозрачно-желтая, темные круги под лихорадочно блестящими глазами так глубоки, что почти не видно глаз. Она еле бредет, цепляясь за руку мужа, словно вот-вот упадет, рухнет, канет в небытие, если отпустит его хотя бы на мгновение.

Она удивлена, что так много людей, она понимает, что эта молчаливая встреча – знак сочувствия, ее измученное лицо морщится в застенчивой, детской улыбке. Там и сям раздается несколько хлопков и сразу смолкает. Все боятся дипломатического инцидента, но сердцем они – с ней. Взгляд Бланш наконец встречается со взглядом Франка, она находит в себе силы незаметно кивнуть ему. Франк ускользает, бежит в подвал, его сотрясают рыдания.

Через два дня они встречаются в саду Тюильри. Она вызвала его сама, сунув записку в баре. Тюильри – это, в каком-то смысле, нейтральная территория, ничейная полоса, занесенная снегом. Франк приходит раньше и садится на бортик фонтана, из которого на зиму спустили воду, в лицо ему хлещет ледяной ветер. Воздух, попадающий в легкие, как глоток водки, от него перехватывает горло. Конские каштаны и китайские вязы покрыты инеем. В саду пусто, только несколько чибисов пытаются выклевать что-то из-под снега. Франк ежится. Что они смогут сказать друг другу?

Издали слышен звон колокольни церкви Сен-Жермен-л, Осеруа, колокол гудит размеренно и низко, потом снова наступает тишина.

И вдруг он видит ее.

Он узнал бы ее фигуру из тысячи, даже когда она осторожно бредет навстречу, в шубе из русской рыси, когда-то прекрасной, но теперь совершенно немодной, скрестив руки под грудью и глядя в землю.

Она выглядит изможденной, тюрьма словно высосала из нее десять лет жизни.

Франк чувствует, как глаза влажнеют.

Что ты за тряпка. Возьми себя в руки, Франк.

Она выстояла против гестапо, он должен доказать, что достоин ее мужества.

– Здравствуйте, Франк. Простите меня за встречу в таком эту неуютном месте, но я так соскучилась по небу, по воздуху, понимаете?

Она так близко, что он чувствует идущий от шеи Бланш запах ее любимых духов Jean Patou.

– Я провела восемь месяцев в грязной, вшивой и вонючей робе, в деревянных башмаках, – добавляет она с легкой улыбкой. – Так что теперь у меня иное представление об элегантности.

– Хотите немного пройтись? Обопритесь на мою руку.

– Ничего, спасибо. Если я почувствую слабость, я скажу вам. Пойдемте по этой аллее.

Она не смотрит ему в глаза, зябнет, дышит прерывисто.

– Все же так забавно оказаться здесь утром. Знаете, как меня прозвали сокамерники?

– Скажите.

– Белоснежкой. Из-за бледного лица.

– Цвет лица быстро восстановится.

– По крайней мере, я сейчас совершенно чиста. За десять месяцев – ни капли джина или шампанского, ни грамма морфия. Подвиг! Надеюсь, вы гордитесь мной…

– Вы самая сильная женщина, которую я встречал, сударыня. Вас очень мучили?

– Особенно в начале. Эти негодяи допрашивали меня, хотели, чтобы я дала показания о так называемой подпольной деятельности отеля «Ритц». Они убеждены, что у нас гнездится целый сонм врагов Рейха.

Мне не давали спать по ночам, а днем запугивали. Угрожали вырвать ногти хирургическими щипцами, со злобным удовольствием размахивали ими у меня перед носом. Били по щекам… но это не настоящие пытки. Я слышала крики тех, кого и правда пытали, там все было иначе, поверьте…

Франк сжимает в карманах руки в кулаки.

– Они быстро поняли, что для меня зависимость гораздо мучительнее, чем побои. Ни капли алкоголя и опиатов, вот это была пытка. На каждый допрос я приходила, обливаясь потом, с мучительными мигренями, мысли путались. У меня сдавали нервы, однажды я стала корчиться, как червяк, сидя перед ними на железном стуле, начались ужасные спазмы кишечника. Я испражнялась прямо перед ними. Смотрела на себя и видела одежду, измазанную калом, и даже не испытывала стыда… А эти садисты издевались. Они даже пообещали мне бутылку коньяка, если я все скажу. Но я упорно молчала. Заработала еще несколько ударов по печени. Думала, они меня убьют. Так продолжалось чуть больше двух недель. Потом они оставили меня в покое. Должно быть, решили, что я ничего не знаю.

Она замолчала и пошла медленнее. Бланш Озелло была очень слаба.

– Вы проявили героическую стойкость, мадам.

– Вы, наверное, сделали бы то же самое. Вы настоящий человек, Франк.

У «настоящего человека» так погано на душе, ему так стыдно. Столько раз ему представлялось во сне тело Бланш. Сколько одиноких ночей ему мерещились их страстные объятия… Теперь эти образы вытесняет образ узницы, испачканной экскрементами. Как в кошмаре, он совмещается с видениями трупов Первой войны. Ему не хватает воздуха.

Бланш могла сдать его и Зюсса и тем самым прекратить свои страдания. Франк не знает, способен ли он сам на такое мужество. Он-то чем занимался все это время? Стоял за барной стойкой, копил барыши. Чаевые, выигрыш на скачках, комиссионные от ставок, торговля фальшивыми документами: он соблюдал свои интересы, думал о себе и даже не смог уберечь Лучано от ночного бегства. Он мелкий человек. Высоко метил, хотел ярко жить… но это только подрывало его изнутри. В 1944 г. яркий поступок – это уже не Хемингуэй, костящий почем зря аристократов, размахивая бутылкой шампанского, а Бланш Озелло, упорно молчащая под ударами немцев. К таким подвигам Франк не готов.

– Вы знаете, что Зюсс застал меня, когда я включала свет на кухне? – спрашивает Бланш, идя вместе с ним по алее Дианы.

– Он рассказал мне, да.

– Я поняла, что он не сдаст меня фрицам, когда увидела, что он, уходя, так и не выключил свет. Знаете что? Думаю, старина Зюсс не меньше моего хотел, чтобы этот чертов «Ритц» разбомбили.

Франку это никогда не приходило в голову. Бланш всегда быстрее обо всем догадывалась.

– Он сам устроил себе ловушку, и английский снаряд мог его освободить. Клод убежден, что нацисты казнили его, а потом утопили в Сене, привязав к телу груз. У вас были какие-нибудь вести о нем?

– Никаких, к сожалению. Бесследно исчез.

– Я думала о нем, чтобы не сломаться на допросах. Он вел себя нагло, я его терпеть не могла, и все же он меня не сдал. Я хотела проявить такое же благородство, как он, чтобы сохранить уважение к себе.

– Поистине удивительный человек…

Франк произнес эту фразу почти машинально: удивительно, но в нем шевельнулось что-то вроде ревности. Ему хотелось, чтобы Бланш, оказавшись в стае шакалов, вспоминала его самого – свою опору и помощника. А она, оказывается, думала о Виконте – герое и сильной личности.

– Франк, у меня к вам последняя просьба…

Ее голос так слаб…

– Почему «последняя»?

– Я хочу домой. Хочу покинуть Европу. Не могли бы вы помочь мне добраться до Нью-Йорка?

Этот вопрос как крючок в груди.

– Ну что ж…

Он на мгновение задумался. Все связи с Соединенными Штатами или Англией прерваны. Единственный способ добраться до Нью-Йорка – это сесть на корабль из Лиссабона или Касабланки. С какими документами? Конечно, не американскими – слишком опасно. Французские документы столь же подозрительны. Значит, фальшивый иностранный паспорт? Он не общался с Ферзеном уже несколько месяцев, но для жены Клода Озелло шведский дипломат мог бы сделать исключение… В любом случае, для Франка немыслимо отказать Бланш. Не сегодня.

– Я добуду вам документы, да, – говорит он наконец. – Вам и мистеру Озелло.

– Нет. Только для меня. Клод не знает, что я хочу уехать. Он хочет остаться здесь. Я это понимаю, это его «родина», как он говорит. Мое решение принято. Вы видели, до чего они меня довели?

– Через несколько недель вы снова будете в форме. У вас наконец-то появится возможность провести целое лето в Хэмптоне…

– Если бы вы знали, Франк, как меня трогает то, что вы говорите. Каждую ночь, чтобы избежать тревоги в своей злосчастной камере, я находила убежище в воспоминаниях о Нью-Йорке. Те времена кажутся такими давними! Моя жизнь на Манхэттене с Перл Уайт была необыкновенным приключением. Волнения, радости, мы ничего не боялись… Сегодня Перл мертва, и все исчезло.

– Не совсем. Смелость никогда не покидала вас.

Она смотрит на него, и ее глаза наполняются слезами.

– Я так люблю вас, Франк.

Он чувствует, как жар охватывает все его тело.

Господи, сделай так, чтобы эта зимняя прогулка рядом с ней длилась всю жизнь!

Она цепляется за его руку, сбивается с шага, ее качает. Она нездорова, это очевидно.

Как же тебе досталось от этих скотов фрицев.

И тогда он медленно отводит ее обратно в «Ритц».

3

5 марта 1944 г.

– Франк, вы знаете, что Шарль Бедо мертв?

– Нет! Расскажите же!

Лицо у Элмигера по-прежнему непроницаемо, но в голосе звучит чуть заметная ирония.

Франк наливает ему стакан джина.

При таком лице коктейль явно не пойдет.

– Американцы переправили его из Алжира во Флориду – хотели, чтобы до начала судебного процесса с ним как следует поработали их спецслужбы. Со слов Штюльпнагеля, Шарль Бедо покончил жизнь самоубийством в своей камере в Майами. Вроде бы принял сильную дозу фенобарбитала. Мне как-то не верится, что такой человек, как он, всегда уверенный, что выкарабкается из любых неприятностей, – и вдруг решил свести счеты с жизнью. Не исключено, что ему помогли. Не всех устраивали те пухлые досье, которые он собирал на честных американских граждан.

Их беседу резко прерывают сирены. Опять воздушная тревога! Теперь налеты начинаются все раньше, как только стемнеет. Бомбы падают пока еще далеко от «Ритца», но опасность все ближе. После того как на прошлой неделе бомбили совсем близкий 6-й округ Парижа, атмосфера в коридорах паласа стала мрачнее – и весь цирк не кажется таким смешным. Светские дамы уже не так стремятся перещеголять друг друга, их наряды небрежны.

Царство элегантности, созданное Сезаром Ритцем, трещит по всем швам.

Все посетители спустились в подвал, захватив противогазы. Габриэль Шанель, кутаясь в плед из шерсти гуанако, ругает Элмигера, который из экономии не топит в убежище. Ее любовник Шпатц, уставший от вечного нытья, тщетно пытается завести старый патефон: мешают перебои с электроэнергией. Элмигер что-то яростно чиркает в блокноте, а может, нарочно изображает деловой раж, чтобы не реагировать на выпады мадемуазель Шанель. Супруги Озелло устроились на антикварной кушетке, ни единым взглядом не одарив Мари-Луизу Ритц. Этим двум дамам не случалось бывать в одном помещении с 1936 г.… Супруги жмутся друг к другу. Клод небрит, без галстука, из-под пиджака выглядывает помятая рубашка. Бланш в махровом халате кажется совсем слабенькой и хрупкой. Когда она вошла, Франк встретился с ней взглядом: он ожидал увидеть в ее глазах немой вопрос по поводу обещанных документов, но прочел там лишь безмерную усталость. Ей не суждено узнать, что он все же связался с Ферзеном. Едва сев, Бланш засыпает. Клод Озелло бережно кладет ее голову себе на плечо.

Эта пара, сплотившаяся в невзгодах, возвращает Франка к мысли о его безмерном одиночестве. Всего несколько дней назад у Бланш не было никого ближе Франка – и вот теперь она постанывает во сне и жмется к мужу.

И только Гитри и Юнгер безупречно вежливы и элегантны, как былые посетители бара.

Вынужденные, как все, спуститься в бомбоубежище, они стоят у импровизированной барной стойки. Элмигер установил ее в подвале, пытаясь имитировать бар и как-то гостям скрасить ожидание взрывов.

– Что-то у меня опять неважно со здоровьем, Саша, – жалуется Юнгер. – Худею на глазах.

– Острая нехватка шампанского в организме, друг мой.

– Вы шутите? Нас губит сидячая жизнь! Мы либо сидим и едим, либо сидим и пьем.

А ведь о такой жизни мечтают миллионы людей, думает Франк. Капитан Юнгер решился на длительные прогулки ради поддержания спортивной формы. Гитри деланно ужасается, но с радостью выслушивает подробный отчет Юнгера о последней экспедиции – пешком из Сюрена в Нейи, где ему встречались и рыболовы, и птицы, и полузаброшенные пригородные церкви.

– Боже всемогущий, – комментирует Гитри, – я утомлен за двоих…

Умение слышать, как будто и не прислушиваясь, – важный талант одного из величайших барменов мира. Чужие разговоры для Франка – как бальзам на душу. Габриэль Шанель, оказывается, в восторге от того, как в «Комеди Франсэз» поставили «Атласный башмачок» Клоделя. Спектакль продолжительностью в одиннадцать часов! «Хорошо, что этот башмачок непарный», – комментирует Гитри с безмятежной улыбкой. А Юнгер сходил в Театр «Ателье» на «Антигону» Ануя. И недоумевает, как такую пьесу пропустила цензура.

– Атмосфера ужасная, – признается он, понизив голос. – Представляете, Саша, вчера вечером заходит ко мне в кабинет подполковник Хофакер[28].

– Это какой же Хофакер?

– Главнокомандующий вермахта в Париже. И, едва войдя, снимает с телефона трубку и кладет рядом с аппаратом. Он выглядел обеспокоенно, ему казалось, нас кто-то подслушивает…

Франку удается уловить отдельные фразы из того, о чем рассказывает Юнгер.

Слышно что-то про «отечество в опасности», «грядущую катастрофу» и «англо-американцев». Как будто бы некоторые офицеры вермахта – неужели он расслышал фамилию Штюльпнагеля? – хотят вступить в контакт с союзниками, пока те не совершили высадку во Франции.

Раздаются ноты бетховенской сонаты, но они звучат как-то сумбурно, граммофон все же удалось запустить.

– Покушение?! – шепотом говорит Гитри, широко раскрыв глаза.

– Тише! – обрывает его Юнгер.

Франк старается не смотреть в сторону этой пары, чтобы не привлекать внимание.

Вот это да, думает он, подливая шампанское в бокал Габриэль Шанель, неужели генерал и другие офицеры хотят ликвидировать Гитлера?!

Граммофон снова заело, и Франк успевает услышать последнюю фразу:

– В Париже так много шпионов, в том числе и в «Ритце»! Я не успеваю подумать, а Гиммлер уже в курсе.

К ним подходит Жорж, Юнгер бросает выразительный взгляд на Гитри, и оба начинают обсуждать прозу Октава Мирбо. Весь прошлый разговор длился буквально минуту.

Франк подает Мари-Луизе Ритц заказанный «Гиньоле», искоса поглядывая на Барбару Хаттон. Нетрезвая, с грязными волосами, но в шелковом кимоно, она явно изнывает от скуки и при свете канделябра пилит себе ногти. Ни малейшего понятия о приличии, впрочем, это никого не шокирует.

Сколько же заправил вермахта мечтает о смерти фюрера?

Все кажется абсолютным безумием, но Франку так хочется мечтать.

А вдруг заговор и правда существует?

А вдруг их безумный план сработает? А вдруг Гитлера действительно уберут?

Эх, если бы да кабы… если бы чудеса сбывались, Париж бы разливали по бутылкам – бармену это известно лучше других.

4

19 марта 1944 г.

Больше о покушении никто в присутствии Франка не заговаривал. Ни слова, ни звука; может быть, он что-то неправильно понял? Зато все чаще разговоры о высадке союзников. Все только о ней и думают.

Жорж совсем не держит себя в руках. Он чувствует, что приближается развязка, и это вызывает у него почти восторг. Он готов верить любому слуху, дающему надежду.

– Слышал, что говорят о папаше Адольфе? – спрашивает он, пока они готовят зал к приему посетителей.

– Нет.

– Говорят, совсем спятил! И нацисты заперли его в Бергхофе. Представляешь? А тот мужик, которого показывают в кинохронике, значит, двойник.

Франк вздыхает.

– Не слушай ты всякие россказни, Жорж.

– Может, и россказни, но они доказывают, что жизнь не стоит на месте. Это наш шанс, старик! Может, стоит подумать… Никто ничего не контролирует, все трещит по швам. Делай, что хочешь! Может, попробуем, Франк? Например, двойную бухгалтерию? Будем пускать заказы мимо кассы… Что скажешь?

Франк сурово поднимает бровь, но Жорж заходит снова и снова:

– Кто сейчас будет проверять наши заказы, остатки, чеки, расходы, доходы? Кто, Франк? Никто! Все летит в тартарары.

– Но это значит обкрадывать «Ритц», Жорж.

С момента своего переезда в отель «Ритц» в 1921 г. Франк всегда честен перед ним. Он брал полагающуюся долю выручки, но ничего сверх нее – и никогда не преступал эту моральную черту. Даже в поисках денег на изготовление фальшивых документов он не заводил двойную бухгалтерию.

– Это значит просто воспользоваться мутной ситуацией и немного разжиться за счет богатеев! Франк, ты же всегда любил бабки.

– Ты ошибаешься, Жорж. Сами деньги я никогда не любил. Но мне нравится свобода, которую они дают.

– В любом случае я говорю: сейчас или никогда. А то немцы свалят, и мы снова начнем прислуживать всяким буржуям. Теперь-то лафа. Ты даешь мне двадцать пять процентов, и мы набиваем карманы по полной, пока тут такая неразбериха. Да ты хоть подумай!

Бедняга Жорж. Франк знает, что его товарищ всегда хотел выбиться в люди, стать не просто барменом, а хозяином бара, ворочать деньгами, быть «крутым»! Он делал ставку на Петена, Лаваля, Лафона, и все время наступало разочарование. Кто на очереди теперь? Де Голль? Франк с опаской относится к восторженным планам Жоржа, но это ведь его старый друг и сообщник во всем, с ним нельзя ссориться, и уж точно не теперь. В этом баре Жорж – его спасение от одиночества. И потом он помог скрыться Лучано, Франк этого никогда не забудет.

– На подходе – раскрашенная куколка! – сообщает Жорж, когда Франк заканчивает ровнять бутылки. – Сейчас только полшестого, впускать ее или сказать подождать?

– Давай, пусть заходит.

– Эта девка тебя точно клеит, скажешь нет?

– Жорж!

Хотя его намеки небеспочвенны. Инга вернулась в Париж, она ведет себя так же вызывающе, по-прежнему не расстается с котом, словно отлучалась на несколько дней, съездила отдохнуть. Между ними быстро восстановился прежний ритуал: комментировать самые мрачные новости легко и нахально, но при этом мадемуазель Хааг никогда не делится сокровенными мыслями.

Флирт на фоне бомбежек и казней участников Сопротивления.

С самого момента возвращения Инги Хааг бармен пытается разгадать ее тайну. Пытается совместить график ее визитов с приходом того или иного посетителя, но четких выводов сделать невозможно. Он предположил, что она действует по приказу дяди, но какому – невозможно узнать. Единственное, что можно сказать наверняка, это то, что ее никогда нет в баре в вечер, когда случаются воздушные налеты. Но это легко может быть совпадением. Она приходит примерно раз в три дня, сидит в баре около часа и уходит. Теперь он относится к ней с опаской, хотя быть ее конфидентом льстит его самолюбию и скрашивает одиночество.

Но сегодня она впервые явилась до открытия бара.

На ней обтягивающее платье, поверх него – манто из белоснежного песца. На этот раз ее не сопровождает кот.

– Добрый вечер, Инга. «Рёдерер» и малина?

– Нет, спасибо, Франк. Лучше водку с мартини.

– Хорошо…

Сегодня она явно не настроена флиртовать. Инга Хааг чем-то взволнована, улыбка кажется чуть вымученной, взгляд блуждает.

– А где же Раймунд?

– У меня была встреча, куда его бы не пустили.

– А я уже стал беспокоиться…

Инга поспешно достает из сумочки портсигар.

– Хотите огня?

– Пожалуйста.

Она делает глубокую затяжку и спрашивает его:

– Не могли бы вы передать от меня письмо генералу фон Штюльпнагелю?

Инга делает нерешительную паузу, чуть понижает голос:

– Видите ли, Франк, я замужняя женщина, и генерал женат… На публике я стараюсь к нему не приближаться.

– О… Да-да, конечно, я понимаю.

Инга Хааг – любовница Штюльпнагеля!

Вот уж чего не ожидал.

Что я за кретин!

– Я знаю, что на вас можно во всем положиться, Франк. Вы не согласитесь стать для нас… как бы сказать? Почтовым ящиком?

– Конечно, сударыня. Я – могила. Не надо называть больше никого по имени.

– Большое спасибо, Франк.

– Ваша водка с мартини, сударыня.

Он смотрит, как губы Инги касаются стакана, но это зрелище воспринимается теперь иначе. Он пытается представить эту пару в постели, но картинка не складывается… немецкий офицер кажется таким прямым и порядочным человеком… Значит, она приходит сюда завлекать не скромного бармена, а крупного прусского генерала… Итак, Инга использовала его как прикрытие, охотясь совсем на другую добычу? А вдруг она русская или британская шпионка? А вдруг и того хуже того: работает на Гиммлера? Или хочет устроить Штюльпнагелю ловушку и сорвать его планы?

– Вот, – говорит Инга, протягивая ему лист бумаги размером не больше картонной подкладки под пивной бокал. – Прошу вас передать ему эту записку.

– Как только увижу – сразу же, не сомневайтесь, – отвечает Франк, кладя записку во внутренний карман куртки.

– Он точно будет сегодня вечером. Большое спасибо, Франк. Мне пора бежать, меня ждут в Лютеции. Сколько я вам должна?

– О, нисколько. Вы едва пригубили. Оставьте.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Доброго вам вечера, сударыня.

– До скорой встречи, Франк.

Она кивает Жоржу и исчезает.

Что же за игру она ведет?

Записка даже не вложена в конверт, это просто лист, сложенный вдвое.

Шпионка она или любовница, но почему действует так неосторожно?

Она прекрасно понимает, что Франк может прочесть записку. Он действительно умирает от любопытства. Бармен медленно разворачивает записку. Первым появляется слово: «Sehnsucht» – Желание.

Это стихотворение Гёте:

Последнею слезой не быть

Той, что глаза переполняет:

Ведь сердце, дабы не любить,

Боль на мученье заменяет[29].

Франк поневоле думает: «И это все?»

И в то же время, что он думал обнаружить?

Секретные данные или игривые намеки?

– Она вручила тебе любовную записку? – Жорж улыбается, заранее предвкушая сенсацию.

– Не совсем…

– А что тогда?

– Стихотворение для генерала фон Штюльпнагеля.

– Эта парочка, что, крутит шашни?!

– Я не уверен, – бормочет Франк.

– Да уж, странные штуки теперь творятся в твоем баре.

Жорж прав. Франка снова обвели вокруг пальца.

Дурень, нечего сказать.

Досадно, что он ничего не заметил. В душе нарастает озлобление.

– А знаешь что? – говорит он. – Я подумал. Давай и правда заведем тут двойную бухгалтерию…

– Ну да?! Ты серьезно?

– Семьдесят процентов мне, тридцать тебе.

Жорж прямо вспыхивает от радости.

– Положись на меня. Народ у нас будет пить, как подорванный. Пьянчуги будут сорить деньгами, а мы получим навар. Чего стесняться-то!

Чего стесняться-то…

А старый «Ритц» пусть идет прахом.

5

26 марта 1944 г.

Да существовал ли он вообще, этот план покушения на Адольфа Гитлера?

Франку Мейеру уже и не верится в него. Если что и планировали, то наверняка ничего не вышло – фюрер как жил, так и жив. А война продолжается, с каждым днем принимая все более уродливые формы. Повседневная жизнь невыносима. Четыре-пять авианалетов в день. Нормы газа и электроэнергии постоянно ужесточаются. Перебои в снабжении просто ужасные.

Все живут на нервах – и оккупанты, и оккупированные. Немцы на каждом углу ждут засады: солдатам запретили ходить по городу, офицеры взвинчены до предела.

Единственное, что отвлекает, – криминальная хроника. Каждый день газеты сообщают тысячу новых подробностей о том, что уже нарекли «делом Петио». Франк делает вид, что не интересуется им, но эта жуткая история втайне вызывает у него такое же страстное любопытство, как и у всех. А дело было так. Соседи жаловались, что от дома Марселя Петио доносится жуткая вонь и валит густой серый дым, они вызвали полицию и пожарных, и в результате в подвале особняка на улице Ле Сюёр обнаружились расчлененные трупы двадцати семи человек. Винный погреб действительно принадлежал доктору Петио. Судя по всему, подозреваемый заманивал к себе тех, кому грозили преследования гестапо. И устраивал им западню. Петио заверял их, что может переправить в Аргентину. Желающие уехать приходили к нему в дом, а там их травили ядом и сжигали одного за другим. Убийца описывается журналистами как ветеран войны, получивший в 1917 г. контузию в результате взрыва гранаты и затем лечившийся в психиатрической клинике Флери-ле-Обрэ. Прочтя в газетах описание останков, Франк уверен: мужик абсолютный псих. Или еще хуже. Вчера один человек в «Ритце» рассказал ему, что Петио установил в бронированной двери подвала специальный глазок, чтобы смотреть на мучения жертв. Франк убежден, что преступления Петио отражают общую атмосферу нигилизма, охватившего общество, где человеческая жизнь утратила всякую ценность. Как выбраться из этого, Господи? Франк совершенно подавлен. К тому же этот Петио словно испарился! И неизвестно, где он: значит, убийца бродит по улицам. Говорят, что у него сообщники в полиции! Франк уже не знает, что думать.

А кто-то даже говорит, что сам Лафон был в курсе, что он первым узнал про этот жуткий могильник и даже шантажировал Петио, а потом помог ему сбежать. Точно известно одно: среди жертв были евреи, которым врач-убийца обещал сделать документы для пересечения испанской границы. От одной мысли об этом у Франка леденеют руки: а вдруг среди них был Зюсс? А вдруг кто-то из евреев, которых они хотели спасти, решил вместо этого отправиться в Шайо к проклятому доктору… Вчера Франк подумал возобновить свой бизнес, но Ферзен его разубедил. Дипломат согласился сделать Франку последний паспорт для Бланш Озелло, но рекомендует впредь вести себя крайне осторожно. Надо придумать для Бланш какую-нибудь скандинавскую фамилию.

Пропасть все ближе.

6

3 апреля 1944 г.

Франку сегодня шестьдесят. А в 1914 г. было тридцать.

Две войны за одну человеческую жизнь – такого никому не пожелаешь.

Век раздробленный, вывихнутый, и все равно он – мой: придется испить до дна, – думал он утром, водя новым лезвием по исхудавшим щекам. Сегодня вечером, несмотря на сгущающийся мрак, а может, как раз вопреки гнетущей атмосфере, в баре собрались почти все – словно дали друг другу условный сигнал отпраздновать вместе день рождения Франка Мейера. Прибыл Эрнст Юнгер с Флоренс Гульд, Элмигер с супругой, Жозе де Шамбрен с мужем. И конечно, Гитри, как без него. И Арлетти, и Кокто, и Серж Лифарь, и даже Жан Марэ, который показывается все реже. Не то чтобы они решили сделать ему сюрприз: идею предложил сам Франк при активном содействии Жоржа и завсегдатаев бара. Но он не ожидал, что придет так много народу.

Пришел даже Ферзен – сразу после открытия бара. Принес красиво упакованное старинное издание пьесы Ибсена на французском «Когда мы, мертвые, пробуждаемся». Возможно, для подарка хватило бы и одного заголовка, но дипломат незаметно прошептал, что главное ждет читателя на странице 84. Франк понял не глядя: внутри – паспорт с визой в Испанию и Португалию на имя Альбы Хоффсен. Франк планирует передать его Бланш в тот же вечер. Просто сюжет для кинематографа – так грустно, что даже светло на душе.

В свой день рождения герой тайно дарит любимой женщине пропуск в свободу, и эта свобода навсегда разлучит их друг с другом.

Но когда Бланш, наконец, входит в бар под руку с Клодом, он видит на ее лице только дежурную улыбку, она будто забыла о своей просьбе. Она будто забыла и его самого. Он прячет книгу в погреб, задвигает свои чувства куда-то под прилавок и переключается на Ингу Хааг. Она еще не пришла – да и придет ли? Активная переписка со Штюльпнагелем продолжается. Каким бы ни было их содержание, эти письма как-то меняют сложившиеся между ней и Франком отношения. Их заговорщицкие беседы, легкий флирт, пусть даже очень поверхностный, – все в прошлом. Остались безупречные манеры и внимание бармена к постоянной посетительнице.

Франк утешается тем, что сегодня здесь настоящее столпотворение, как в лучшие вечера! Приятно видеть и надутую мину Мари-Луизы Ритц, которая, правда, не соблаговолила подойти к нему и поздороваться.

У барной стойки не хватает еще одного важного человека. Где ты, Лучано? Франк так и не получил условленной открытки, но продолжает надеяться. Несколько дней назад, измученный неопределенностью Франк позвонил в Биарриц и попросил Шарля. «Господин Лоне уже год как здесь не работает, – сказали ему. – Он уехал в Касабланку». Кто знает, может, Лучано удалось добраться до отеля «Дю Пале»? Он явился в бар, не застал Шарля, но все равно получил там какую-то помощь. А вдруг его взяли туда на работу? На миг у Франка мелькнула робкая мысль попросить у оператора позвать нового бармена или его молодого ученика-швейцарца. Но он не решается. Узнает ли он когда-нибудь правду? Уже год, как мальчик его покинул, Франк держится изо всех сил, но что-то в нем явно погасло. Теперь его задушевные тайны – лишь обмен любовными посланиями между возможной шпионкой и прусским генералом да малопочтенные махинации с кассовым аппаратом, куда стекаются денежки бывших королей «Ритца». Он продолжает откладывать от своей доли прибыли одну десятую для Лучано на случай, если им еще доведется увидеть друг друга. А пока в отсутствие ученика Франку приходится самому колоть лед, как в первые годы профессиональной жизни. Он берется за ледоруб, и тут сквозь гомон прорывается чей-то веселый голос.

Взгляд у него чуть изменился, стал строже, серьезнее. Полковник Шпайдель подходит, чтобы пожать Франку руку. Теперь это человек, который всегда начеку. Опыт Русского фронта?

Чего он боится?

– Какое удовольствие видеть вас, полковник! Какими судьбами?

– Назначен начальником штаба маршала Роммеля. Я снова на Западном фронте. И вот услышал о вашей вечеринке по случаю дня рождения…

– Вы остановились в «Ритце»?

– Нет, мы расположились в Ла-Рош-Гийоне, недалеко от Живерни. Расквартированы в замке Ла-Рошфуко.

И тут же с широкой улыбкой на устах к ним присоединяется генерал фон Штюльпнагель.

– Guten Abend, господин Мейер! Это я доставил к вам Шпайделя, не правда ли, ценнейший подарок?

– Безусловно! Отрадно, что полковник снова среди нас. Что я вам наливаю?

– Royal Highball для Шпайделя и Happy Honey für mich, bitte.

Отвернувшись, чтобы приготовить коктейли, Франк сдержанно улыбается.

Когда-нибудь я настолько потеряю стыд, что расскажу людям, как на шестидесятилетие ко мне явился полковник вермахта и я ему очень обрадовался! Вот тебе и ветеран, вот тебе и патриот!

– Дамы и господа, прошу внимания!

Карл-Генрих фон Штюльпнагель берет бразды правления в свои руки, «Счастливый мед» – только в помощь:

– Я хотел бы произнести тост за здоровье нашего дорогого Франка. Сегодня вечером я поднимаю бокал за шестьдесят весен, которые он прожил, и за возвращение солнечной погоды, которой мы наслаждались весь сегодняшний день. Этот день рождения отмечен цветением анемонов, ирисов и астр, а еще, как заметил мне утром капитан Юнгер, возвращением на улицы Парижа хорошеньких женщин. Мы знаем, как тонко чувствует Франк все эти проявления красоты, дарованной нам природой. Франк Мейер, да хранит вас Провидение! Мы все нуждаемся в вашей поддержке. У вашей стойки мы утоляем жажду и растворяем заботы в изысканнейших напитках! Лишь вам известен этот секрет, и вы – наш благодетель.

От имени всех собравшихся, которым вы наверняка чрезвычайно дороги, я поздравляю вас с днем рождения!

Вот это да! И все они аплодируют какому-то жалкому жиду, который торгует выпивкой мимо кассы.

Его поздравляет главнокомандующий оккупационными войсками, весь цвет парижских коллаборационистов устраивает овацию в его честь! Что тут делать – смеяться или плакать? Улыбайся, Франк. Не отводи глаза, с достоинством склоняй голову, благодари.

Вечер проходит отлично. Все пьют, смеются, болтают.

Шли бы они ужинать, сил моих больше нет!

Но вот как раз к нему приближается Штюльпнагель.

Улыбайся, Франк.

Генерал фон Штюльпнагель оглянулся перед тем, как усесться за стойку. Все вокруг оживленно беседуют, и, воспользовавшись этим, он незаметно пригибается к Франку.

– У вас есть для меня записка, Франк?

– Весьма сожалею, мой генерал, сегодня ничего нет. Госпожа Хааг не появлялась в баре уже несколько дней.

Штюльпнагель, кажется, немного обескуражен. Франк предчувствует что-то странное.

– Кто-то говорил мне, что вчера ее вместе с дядей, адмиралом Канарисом, вызвали в Берлин, – добавляет Штюльпнагель.

Франк даже бровью не ведет.

– Какие-то проблемы? – спрашивает он.

– Я склонен думать, что нет. Как бы то ни было, но вы оказали нам большую услугу, Франк. Большое спасибо.

– Ради бога.

– Возможно, я попрошу вас снова сыграть роль почтового ящика. Если вы не возражаете… Генерал растягивает фразу, как бы давая бармену время подумать. Услуга немалая: в такой момент игра в почтовые ящики может стоить ему очень дорого. Франк пытается взвесить ситуацию. Действительно ли Штюльпнагель и Инга Хааг – любовники? Маловероятно. Заговор вермахта против свастики? Не исключено. Из дальнего угла бара, где под портретом Фицджеральда сидит Гитри, звучит тост: «За Франка Мейера, лучшего из нас!» Эта перебивка очень кстати. Бармен салютует бокалом шампанского – драматургу и его группе друзей, продолжая лихорадочно соображать.

Что ответить генералу? Отказать ему в помощи как будто затруднительно, кто знает, какими могут быть последствия? Чутье, в данный момент слегка притупленное, приказывает бармену согласиться. Париж превратился в настоящее логово немецких шпионов, и все же он предпочитает быть на стороне Штюльпнагеля.

– Я согласен, – говорит он в конце концов.

Штюльпнагель улыбается и раскланивается с двумя офицерами, которые собрались покинуть бар. Вид у него самый светский, но Франк не забудет недавний мрачный огонек в его глазах. Точно такой же он видел недавно в глазах у Шпайделя.

Сколько человек сегодня вечером в курсе комбинаций этой пары?

Франк настолько напуган тем, что они затевают, что предпочитает знать как можно меньше. Сегодня вечером Франку Мейеру шестьдесят, его гнетут немцы и удручают собственные слабости.

7

27 апреля 1944 г.

«Да здравствует Петен! Да здравствует маршал!

Такого бурного ликования Париж не знал давно. Вчера в столицу вместе с Пьером Лавалем прибыл Филипп Петен – впервые после разгромного июня 1940 г. Они приехали из Виши и отправились в собор Парижской Богоматери, на траурную мессу по жертвам последних бомбардировок. За несколько дней погибло более тысячи человек. Мишенью союзников было железнодорожное депо Ля Шапель, но их бомбы превратили целые улицы города в руины. Никогда еще смерть и разруха не подбирались так близко к сердцу Парижа. Страх – постоянный спутник каждого парижанина, никто не знает, что может случиться. Вот почему вчера город кинулся к старому маршалу.

Несколько лет назад Франк и сам бы в него поверил…

Сдрейфили – и побежали к Старику: спаси, помоги!..

Случайность или следствие? Ровно через сутки бармена вызвала к себе в кабинет Вдова. «Мадам Ритц имеет к вам одно предложение», – сказал Элмигер по телефону.

Управляющий выглядит удрученным – Мари-Луиза бодра, как никогда. В комнате густо пахнет лилиями, которые она обожает, – у Франка же от них неудержимо свербит в носу. Каждое утро Вдова заполняет этими цветами всю свою коллекцию ваз.

– Дорогой месье Мейер, ваш день рождения удался на славу: столько людей! Все знаменитости Парижа, мои поздравления! И мне в голову пришла одна мысль…

Франка тянет чихнуть, но нельзя. Он ждет продолжения.

– Я подумала, что можно было бы организовать такую же вечеринку на день рождения мадемуазель Арлетти. Это 15 мая. Что скажете?

Какие вечеринки после недавней трагедии?

– И конечно, вы получите процент от выручки.

Франк чувствует, что стоящий справа от него Элмигер кипит от негодования. Взгляд управляющего молит его отфутболить предложение.

– О, – добавляет Мари-Луиза, – если вы ждете поддержки со стороны месье Элмигера, то не дождетесь. Он не одобряет. Мне нужно ваше мнение, Франк.

– Ну… ситуация очень шаткая, сударыня.

– Ничего подобного! Вы видели вчерашний триумф Маршала? Страна не хочет английской или американской Франции, их бомбы только и делают, что убивают невинных людей! Они и есть настоящие монстры!

Ее щеки заливает краска. Элмигер делает шаг вперед.

– Позвольте, сударыня. Как я уже говорил вам до того, как мы пригласили сюда Франка, следует прежде всего думать о будущем «Ритца».

– О будущем? – фыркает Мари-Луиза. – Так попробуйте описать его, мистер Элмигер!

– Мне это совершенно не по силам, сударыня.

– В том-то и проблема!

– Но перед лицом столь неопределенного будущего, мне кажется, нам следует установить в политике нашего заведения что-то вроде швейцарского нейтралитета. Если в ближайшие месяцы немецким войскам прикажут покинуть Париж, мы должны доказать их преемникам, что были жертвами нацистов, что мы тоже подверглись оккупации. В противном случае, поверьте, у вас могут конфисковать «Ритц».

– Лучше смерть!

– Так что лучше не устраивать, тем более по собственной инициативе, праздник в честь фигуры, столь явно благосклонной к оккупантам… Добавлю, сударыня, что слухи о высадке союзников все чаще циркулируют в среде немецких офицеров. Разве не говорят об этом в вашем баре, месье Мейер?

Франк подтверждает. Мари-Луиза Ритц отмахивается от них, как от дурной мысли.

– Вы оба просто выводите меня из себя, – говорит она. – Вы способны отравить любую радость. Что ж, я откажусь от идеи устроить день рождения мадемуазель Арлетти. Но вам я приказываю и дальше относиться к нашим гостям с величайшей заботой! Наше настоящее, господа, – это немцы.

Элмигер прав, думает Франк, выходя из кабинета Вдовы. С уходом немцев мы должны любой ценой отбить душок коллаборационизма, который витает на Вандомской площади. И здесь не хватит снопа лилий.

В носу продолжает свербить даже в коридоре – и тут он обнаруживает Бланш Озелло, которую не видел со дня своего рождения.

Бланш!

Уже три недели он думает о ней каждый день, пряча в карман пиджака полученные от Ферзена документы. Он так и не нашел смелости сообщить ей о том, что они готовы, и нежелание потерять ее только усиливает колебания Франка. Но, видя улыбку на ее лице – таком же исхудалом, но оживленном, он знает, что на этот раз не струсит.

– Здравствуйте, мадам, – говорит он и сразу тянется рукой к пиджаку. – Как вы…

Но Бланш обрывает его:

– О, Франк, мы с вами не возвращались к разговору о тех документах для Америки, о которых я вас просила. Я была так слаба после выхода из тюрьмы. Не знаю, отчего мне вздумалось бежать. Но что бы я там делала совсем одна? Моя жизнь – в Париже. Мое место – здесь.

Франк не двигается с места.

– Прекрасно, сударыня, – с трудом выговаривает он через несколько секунд.

– Ну и ну! Вот так лицо! Только не говорите, что вы хотели бы отправить меня в Америку? Теперь мне не страшно. Америка сама придет ко мне, Франк. Ну же, не падайте духом!

Она на миг кладет руку ему на плечо и ускользает по коридору к выходу.

А Франк Мейер после заминки продолжает свой путь в бар, стараясь не смотреть в зеркала Галереи чудес.

8

18 мая 1944 г.

Высадка, которую ждут со дня на день, все задерживается. Прошло уже три недели, а союзники пока шлют одни самолеты. Каждое утро газеты перепевают все те же новости: союзники бомбят, немцы казнят «террористов». Время в отеле «Ритц» остановилось. Все выжидают. Завсегдатаи западного крыла хандрят на фоне остатков былой роскоши и утешаются, только сравнивая себя с внешним миром или лениво потягивая коктейли у стойки Франка Мейера. В восточном крыле, на половине немцев, все активно следят друг за другом. И еще пьют в неслабых количествах – запасы шнапса подходят к концу.

А посреди этого грустного представления, в строгой тайне, у стойки продолжается обмен шифровками. В переписке участвует с полдюжины человек, иногда в форме, иногда в штатском, то в начале смены, то в самый наплыв посетителей, но всегда – крайне осторожно. И с Франком в качестве главного почтальона. Несколько стихотворных строк, но чаще – загадочные фразы или столбики цифр, похожие на конные ставки. К величайшему удивлению Франка подпольная игра на скачках возобновилась: видимо, на этот счет дано соответствующее указание, дабы умножить количество бумажек, которые циркулируют под прилавком, и сбить со следа.

Еды на кухне теперь почти не остается, отнести что-то домой все труднее. Когда Франк не на работе, он выгуливает свою хандру по улицам Парижа, засунув руки в карманы, стараясь не распускать чувства и кулаки. Жан-Жак проводит свободное время с новой подружкой – Франк не знаком с ней, знает только, что та работает продавщицей в Galeries Lafayette на Больших бульварах. Полина на несколько дней уехала в Блуа, к своей лучшей подруге Люсетте. В последнее время Франк часто вспоминает мать. Что бы она подумала о сыне, о его жизни в этой странной войне? Дезертир, окопавшийся в «Ритце»? Трус, не способный признаться женщине в любви? Без сомнения, она нашла бы ему смягчающие обстоятельства. Возможно, даже убедила бы его, что он сделал все, что мог.

После отъезда в Нью-Йорк Франк больше не возвращался к старикам в Вену: Америка – далекая страна, и он думал, что ушел навсегда. Примерно так оно и было. Мать через три года после его «побега» умерла от чахотки: ей был сорок один год. Он неделю проплакал навзрыд, как мальчишка, в своей каморке на Манхэттене. Отец спился в трущобах Фаворитена и умер в 1912 г. в пятьдесят два. Франк к тому времени уже вернулся в Европу, но у него началась своя, настоящая жизнь, он даже не поехал на отцовские похороны. Он так и не знает, где похоронены родители – скорее всего, в общей могиле. Он никогда не возвращался в Вену, хотя такая возможность представлялась много раз с тех пор, как он поступил в «Ритц». Мучимый совестью, он живет с этой тоской уже сорок пять лет. Возможно, отказ от родителей – плата за теперешний жизненный успех.

И движущая сила моего продвижения. Я никогда не оглядывался назад.

Перейдя на левый берег Сены, Франк минует Бурбонский дворец и с грустной улыбкой продолжает ворошить прошлое. В теперешнем своем квартале Батиньоль он очутился совершенно случайно, после развода. Сколько коробок он так и не распаковывал? В последнее время ему вообще кажется, что это он живет у Жан-Жака и Полины, а не наоборот. Впрочем, жаловаться нечего: отношения с сыном наладились, племянница заправляет домом, как настоящая хозяйка. Она иногда подшучивает над его коробками, но как он может признаться ей в том, что по-прежнему живет на чемоданах?

Всегда готовый скрыться в темноте. Вечный странник…

У него перед глазами – бульвар Сен-Жермен: весь запружен маневрирующими немецкими частями. Может, едут к Ла-Маншу, на последний бой? Гусеницы танков выбивают на брусчатке мрачную симфонию. Сидя в грузовиках Opel Blitz и на лафетах орудий, молодые безусые солдаты направляются навстречу проклятию.

Франк глубоко ушел в свои мысли, но тут с тротуара его окликает женский голос:

– Мсье Мейер! Какими судьбами?

Это Мари Сенешаль, бывшая горничная отеля. Франк улыбается ей.

– А ты-то куда с чемоданом?

– На Монпарнасский вокзал, – говорит она. – Возвращаюсь к себе в Кемпер.

– Решила навестить маму?

– Ну да. И заодно пересидеть в спокойном месте всю эту заварушку.

– Какую заварушку?

– Да высадку этих америкосов, мсье Мейер!

Она так задириста и жизнерадостна, что на бульваре даже легче дышать.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Франк.

– А у меня сейчас новый ухажер из немцев, они-то все знают, вы уж поверьте. Скоро такое начнется! Я уж лучше там пересижу.

– А как же твой приятель?

Она пожимает плечами.

– Я меньше привязана к нему, чем тогда – к Карлу. Даже не предупредила, что еду домой. Не растает, не сахарный! Я свое уже отплакала, с меня хватит. Карл-то мой, вот свинтус! Ни весточки не прислал. А я убивалась, прямо сердце он мне вынул! А потом решила: с глаз долой, из сердца вон, и стала жить дальше, даже когда меня выставили из «Ритца»…

Она грозно сопит, словно несчастный немецкий солдат, которого она теперь бросает, должен почему-то расплачиваться за исчезнувшего «капитанчика».

– Смешно, что я вас тут встретила! – щебечет Мари. – А утром сегодня гляжу – мадам Озелло сидит на террасе Флоры со своей подругой, этой русской. И еще я часто вспоминаю беднягу Лучано… У вас есть какие-нибудь новости?

– Никаких…

У Франка что-то дрогнуло в душе.

– Мы с ним часто цапались! Но, по сути, парень-то был хороший. Ей-богу, это не я его сдала.

– Я знаю, Мари. Я знаю.

– Ой, у меня поезд через сорок минут.

– Береги себя, девочка.

– И вы тоже, господин Мейер. Шли бы вы лучше домой.

– Наверное, да, спасибо.

Прийти домой. Но как раз это – непросто.

9

7 июня 1944 г.

Столько времени все ждали, так долго ничего не происходило – уже и надежда кончилась.

А союзники все же высадились.

Ночью, в шторм, когда их меньше всего ждали.

– Сильны эти америкосы! – говорит Жорж. – Ветер такой, что крышу сносит! Да еще нормандские пляжи – укрыться негде, их стреляют, как кроликов. И надо же!

– Эх, надо было устроить тут букмекерскую контору и принимать ставки, – добавляет Франк, указывая на безнадежно пустой бар. – Уж точно больше бы заработали.

– Ну, победа им дастся нелегко, да и вообще успех не гарантирован. Даже если союзники захватят кусок побережья, прорвать оборону фрицев – задачка не из простых. Десять тысяч человек уже вроде положили, судя по газетным статьям. Там же лобовой огонь… А пока у нас и правда ни единого клиента. Сколько денег в кассе?

– Пятьдесят тысяч франков, – бармену даже не надо заглядывать в аппарат.

Жорж алчно таращит глаза.

– А что, если в честь высадки взять по двадцать пять кусков на брата? Как тебе такое?

– Не очень…

– Ты что?! Сам понимаешь, мы теперь нормального клиента долго не увидим. Только не говори, что тебе такое в голову не приходило: нет клиентов – нет и двойной бухгалтерии. А в этот раз возьмем и прикарманим деньги вчистую. Давай, Франк! Никто же не узнает, черт возьми!

Франк качает головой. Справа налево. А потом сверху вниз.

– Ну ладно, – роняет он наконец. – Фифти-фифти.

– На войне как на войне! Ну-ка, денежки, ко мне!

Жорж хохочет прямо как ребенок на Рождество. И тут звонит телефон и Франк вздрагивает так, словно его застигли на месте преступления.

– Это Старуха! Выследила нас! У нее такое чутье… – шутит Жорж.

– Тише!

– Чуть залезли к ней в кассу, а она уже звонит.

– Тс-с! – досадует Франк. – Алло?

На проводе Элмигер.

Франк весь побелел. Управляющий сообщает, что гестапо в третий раз арестовало Бланш Озелло. Она сидела с Хармаевой в кафе «Флора», и они опять отличились.

Их ничто не учит.

Третий скандал. Третий арест. Скорее всего, последний.

Я ее больше не увижу…

Дневник Франка Мейера

Ты сделала это нарочно, Бланш. Я знаю, в глубине души ты сама этого хотела. Снова бросилась в пасть волку. Это самоубийство, Бланш. Теперь они тебя на кусочки изрежут. Тебе не выйти оттуда – но, по сути, вы с Хармаевой к этому шли.

Ты сделала это нарочно, Бланш. Потому что для тебя лучше ад, чем то, чем стала твоя – наша – жизнь. И тебе плевать на тех, кто тебя любит и кому без тебя будет нечем дышать. Тебе нет дела до наших страхов, потому что ты нас презираешь. И ты права. Сейчас они оскорбляют тебя, осыпают ударами, таскают за волосы, мучают голодом и жаждой. А я все эти дни делаю вид, что мне весело, переставляю ноги и разговариваю с клиентами. Я каждый день одеваюсь и бреюсь, каждый день ломаю комедию, когда ты воешь от боли. Бланш, так и надо, презирай меня, я жалкий человек. Я заслуживаю от тебя только презрение. Я такое ничтожество, что боюсь за свою шкуру: а вдруг эти строки попадут в чужие руки. Сейчас спрячу эту молескиновую тетрадь под половицу.

Только что размышлял, что надо бы бросить в огонь эти доказательства моей бессильной любви. Думаю так каждый раз. Я жалкий человек. Я боюсь за свою жизнь, а ведь это твоя жизнь сейчас покидает тебя с каждым ударом твоих палачей.

Я недостоин писать твое имя. Бланш.

10

10 июля 1944 г.

Клод Озелло больше не выходит из апартаментов. По словам горничных, это конченый человек, бывший директор перестал мыться, бриться, одеваться. С утра до вечера сидит в махровом халате жены и пьет, не произносит ни слова и до такой степени сломлен, что Элмигер боится, как бы он не свел счеты с жизнью. Да еще у Мари-Луизы разыгрался ишиас, а Габриэль Шанель снова во власти морфия, а Барбара Хаттон – алкоголя… Отель «Ритц» полон призраков – перепуганных, ждущих спасения. Бесшумное дьявольское копошение, от которого отель стал похож на богадельню.

Чей черед? Может, я буду следующим?

Франку хочется выплакаться, но глаза остаются сухими. Он уходит в себя, пытается огородить отчаяние в душе какой-то плотиной – ему кажется, что, если поддаться горю, оно потоком вырвется из сердца и затопит его. Зимой Бланш вернулась, и это было чудом, теперь она снова исчезла. Как Лучано. Как Зюсс.

Бланш Озелло, урожденная Рубинштейн, просто достигла своей цели: самоуничтожения.

Прошел уже месяц, как ее арестовали в третий раз, – и ни малейших новостей. Никто не знает, что с ней стало, даже Клод, безрезультатно обыскавший буквально небо и землю. Две женщины словно исчезли в тумане, и эта потеря не дает Франку покоя.

Брошены в одну из тюрем Парижа?

Депортированы в Силезию? А может, их уже нет в живых…

– Папа?!

– Да?

– Так что ты об этом думаешь?

– Я не слышал, сынок, извини…

Жан-Жак качает головой.

– Бежать надо, говорю тебе! Союзники рано или поздно возьмут Париж, и у тебя будут неприятности. Поверь мне!

– Мы уже говорили об этом, Жан-Жак. Мне не в чем себя упрекнуть.

– Не в этом дело, папа. Ты жил лучше других, за это придется отвечать.

Жан-Жак в чем-то прав.

Надо признать, что он, Франк, пересидел войну в «Ритце», как в убежище, хотя и в тесном кольце немецких мундиров. Ел сытно, от холода не страдал… И даже сколотил немалую сумму денег… Но кто узнает, скольких людей он утратил, сколько мук и опасностей претерпел? Он таился, жил в постоянном страхе, потерял Бланш, Лучано, лишился последних иллюзий… Он каждый день платит свой оброк душевными терзаниями.

– Так ты едешь с нами в Тулузу?

– Нет, – упрямо отвечает Франк. – Мое место – здесь.

«Мое место – здесь». Слова Бланш.

– Господи, до что ты им сможешь ответить? – кипятится Жан-Жак. – Что все эти годы прислуживал чертовым фрицам?

Франк чувствует, что закипает. Достала эта война! И сын тоже злит его! Сам не понимает, а отец не может ему рассказать. Франк злится и на себя. Ведь он, всегда живший на чемоданах, готовый к бегству, сейчас не в силах сняться с насиженного места, словно он уже не совсем живой, а тем временем Жан-Жак и Полина делают то, что в их возрасте сделал бы он сам.

– Дядя, – уговаривает Полина гораздо мягче, – подумай, пожалуйста. Мы уезжаем послезавтра, поедем втроем.

– Я никуда не поеду. Я не сделал ничего постыдного. Даже наоборот. Я ничего не рассказывал вам с Жан-Жаком, чтобы не ставить под удар. Я помогал, я спасал людей, это можно доказать!

Полина кивает. Но Жан-Жак полон решимости идти до конца:

– Какие у тебя доказательства, папа? Жареная индейка, которую ты приносил с работы, потому что был любимым барменом Геринга?

– Замолчи! Ты что себе позволяешь?

– Ладно, проехали! – бросает Жан-Жак с презрением. – Ты со своими дружками Юнгером и Гитри вообще не знал опасности, нищеты и страданий Парижа. Когда живешь в роскоши, становишься слепым эгоистом, как все богачи. Я пошел спать. Спокойной ночи.

Франк тоже вскакивает, рассвирепев.

– А ты-то сам? Расскажи нам, как ты спасал Францию?

В такие минуты слова опережают мысли.

– Ты просто выжидатель, вот ты кто такой! И ты еще мнишь себя героем?! Сам постыдился бы, Жан-Жак.

– Мне плевать на то, что ты думаешь. У меня чистая совесть. А тебя я предупредил.

– Давай-давай, – сплевывает Франк. Жан-Жак уже идет к двери, и та захлопывается за ним. – Попутного ветра!

И сразу бармен винит себя в том, что вспылил, поссорился с сыном. Он хуже своего отца. Вместо того, чтобы ругаться с ним, надо было объяснить, раскрыть душу, а он только огрызается. Надо хотя бы извиниться перед Полиной… Она стоит и смотрит на него с грустью и тревогой. Но он не извинится.

Завтра Франк опять займет свой пост. Уж такой он человек: упрямый, гордый, несгибаемый. Он все равно попробует объяснить, что по собственной воле выполнял, рискуя жизнью, миссию посланника в заговоре против фюрера. Отличная мысль. Взять небольшое количество истинных фактов, чуть-чуть подтасовать, сдобрить легкой дозой цинизма: пожалуйста, коктейль «Оккупация» готов.

В конце концов я все же – главный бармен «Ритца», ветеран Верденнской битвы и еврейчик-ашкенази. Еврейчик, который сумел переиграть всех и в чью историю никто не поверит, когда немцы уйдут из города.

11

19 июля 1944 г.

На белой куртке – пятна крови. Франк сидит на полу погреба, привалившись к двери холодильника. В голове звон. Кожу под волосами за правым ухом саднит: должно быть, он упал и приложился головой. Он чувствует слабость, все вокруг плывет, трудно дышать.

Она еще здесь?

Как она была напугана. Неужели я рухнул у нее на глазах?

Ничего не понятно.

– Как ты, Франк? – спрашивает Жорж обеспокоенно.

– Лучше…

– Ты отключился, старина. Как стоял, так и упал навзничь.

– Она еще здесь?

– Кто?

– Кукла! Инга! Инга Хааг!

– Нет-нет, ушла! Ну ты и напугал меня, Франк. Что она тебе такого наговорила? Ты прямо в лице переменился!

Франк пытается встать; а ведь еще надо найти силы что-то соврать.

– Уже не помню…

– Не двигайся, старик. Я принесу полотенце. Раскроил башку! Кровь так и брызнула…

Значит, все правда. Генерал фон Штюльпнагель и остальные планировали убить фюрера! И бар отеля «Ритц» действительно был местом сбора заговорщиков. Только что приходила Инга Хааг и рассказала ему все: от записок, которыми они обменивались несколько месяцев подряд, до загадочных стихотворений. Она хотела предостеречь: теперь ему ни при каких обстоятельствах нельзя принимать писем. Штюльпнагель опасается, что его разоблачили, любая корреспонденция может оказаться ловушкой, устроенной гестапо.

И Франк Мейер у себя за барной стойкой действительно был передаточным звеном между людьми Штюльпнагеля и немецкой контрразведкой…

Я в полном дерьме, вот единственная мысль, которая всплывает из окутавшего Франка тумана.

Вот он, заговор. Вот грандиозный замах: убить Гитлера!

Остается только прикинуться мертвым и молить судьбу, чтобы пронесло.

– Вот, приложи к голове. Я намочил горячей водой.

– Спасибо, Жорж.

– Кровит сильно, но рана не страшная.

И Жорж опять подступает с вопросами:

– Что она такого сказала, эта баба, что ты чуть не откинул копыта?

На этот раз Франку придется дать ответ. Какой угодно, лишь бы Жорж успокоился.

– Она сказала, что здесь страшно и она возвращается в Берлин. Она пришла попрощаться. Я только поздоровался с ней, а потом все поплыло перед глазами, закружилось и я рухнул…

– А потому что не жалеешь себя. И не жрешь ничего! Сейчас устрою тебя в кресле и принесу сельтерской с хинной настойкой.

Покушение на Гитлера… остался ли у заговорщиков хоть малейший шанс? Дыши. Думай. На самом деле, вариантов не так уж много: либо бежать сегодня вечером и спрятаться у Жан-Жака и Полины в Тулузе, либо остаться тут и сидеть тихо, главное – уничтожить все улики, которые связывают меня с этим делом.

В любом случае надо зайти домой. Там остались две записки, так и не врученные адресату, от них необходимо избавиться, но где они? И тут ему внезапно вспоминается все, каждый кусочек паззла встает на место: первый визит странной раскрашенной куклы, ее появление на вечеринке Лафона, ее показное кокетство, ее котяра, «Рёдерер» с малиной… Он вспоминает, как Штюльпнагель любезно поздравлял его с днем рождения и как сам Шпайдель тревожно шептался за стойкой с неизвестными офицерами. Все они меня использовали. Все. И кто бы из них предупредил меня, если бы Инга Хааг не смогла сегодня прийти? Он по уши завяз, он втянут в план покушения, о котором почти ничего не знает. Если план провалится, то все участники будут брошены на растерзание волкам.

Земля уходит из-под ног, и хочется снова отключиться.

Пусть наступить конец, – думает он, закрывая глаза.

12

20 июля 1944 г.

В шесть часов вечера Франк Мейер, как автомат, открыл свой бар. Его гложет страх, но как поступить иначе, он не придумал. Утром, в пустой квартире, он ощущал растерянность и опустошенность. По радио Парижа – никаких известий о нападении на Гитлера, и сегодня он отыскал обе компрометирующие записки в ящике секретера. И тут же сжег их в кухонной раковине. Что делать дальше? Сидеть дома на улице Анри-Рошфор и хандрить – но это невыносимо. Надо хоть чем-то себя занять. И тогда он чисто побрился и обработал ссадину, а потом надел белую рубашку с крахмальным воротничком, черный галстук и лакированные туфли. Курс на Вандомскую площадь, как и каждый день в последние двадцать три года.

«Ритц» – это почти все, что у меня осталось.

Видя, что к стойке приближается полковник Шпайдель, взволнованный и строгий, Франк надевает белую куртку, аккуратно положенную на соседний табурет.

– Вы не нальете мне двойную порцию водки?

– Сию секунду.

– Тут сегодня довольно тихо, – замечает полковник.

– Вы – мой первый посетитель.

– Затишье перед бурей…

Франк не осмеливается о чем-то спросить, – тем более что полковник у него на глазах забросил в себя водку со скоростью пикирующего бомбардировщика.

– Все будет сегодня вечером.

Дьявол! Но почему же Шпайдель в такой момент явился сюда?

– Возможно, мы с вами еще выпьем за нормальную власть в Германии, Франк…

Он знает, что я в курсе заговора? Видимо, да.

Шпайдель кивком просит еще водки. Франк наливает сначала полковнику – рука стала легче, потом себе – стакан холодной воды. Внезапно в баре звонит телефон. Полковник не двигается с места. Франк тоже. Шпайдель упорно рассматривает свою ладонь. Телефон звенит снова. Немецкий офицер поднимает глаза на бармена и настойчиво смотрит на него. Франк не отводит взгляд. Время остановилось. Третий звонок, Франк берет трубку.

– Алло?

По-немецки, издалека, ровным строгим тоном просят пригласить к телефону полковника Шпайделя. Франк подчиняется и медленно отдает трубку единственному посетителю. Шпайдель судорожно хватает телефон, делает глубокий вдох и негромко здоровается, после чего слушает собеседника, не произнося ни слова. В мертвой тишине текут секунды, лицо Шпайделя остается бесстрастным, взгляд устремлен в пустоту. Франк подстерегает малейший знак. Ничего. Шпайдель без единого слова возвращает трубку Франку.

– Все погибло…

Голос без всякого выражения.

– Все погибло, Франк. Гитлер остался в живых.

Франк пытается выдержать удар, но в ушах нарастает звон. Бармен сейчас упадет. Он цепляется за свой прилавок. Шпайдель встает.

– Боже мой, мы стремительно движемся к катастрофе, Франк. Штюльпнагель в рассчете на смерть Гитлера отдал приказ арестовать сегодня вечером в Париже более тысячи эсэсовцев, включая Кнохена[30] и Оберга[31]. Чистое безумие. Если я не исчезну сегодня вечером, то меня еще до рассвета удавят струной от рояля.

Франк Мейер наливает себе стопку водки и тоже выпивает. Шпайдель несколько восстановил самообладание.

– Главное, оставайтесь в баре, как ни в чем не бывало, иначе вы подпишете себе смертный приговор.

– Вы так считаете?

– Изображайте полное неведение, доверьтесь мне. Прежде чем дойдет дело о вас, им надо выследить другую добычу.

Франк быстро достает из-за спины бутылку русской водки.

– Возьмите это с собой.

Шпайдель кладет бутылку в планшет и смотрит на Франка с благодарностью. Два ветерана 1914 г. стоят лицом к лицу и горячо жмут друг другу руки.

– Настал час расставания.

– До скорой встречи, полковник.

– Вы невероятно элегантны, Франк.

Шпайдель, не оглядываясь, минует дверь и выходит из здания «Ритца» на улицу Камбон. Его долговязая фигура исчезает в ночи. Замирая от страха, Франк поневоле думает о том, что и его самого могут удавить струной от рояля – такое наказание ждет отступников.

Что же случилось?

Он включает спрятанный в винном погребе ламповый приемник. Радио Парижа как раз передает сегодняшнее послание Адольфа Гитлера немецкому народу: «Я не знаю, сколько попыток покушений на меня готовилось и осуществлялось. Сегодня я обращаюсь к вам по радио, чтобы вы услышали мой голос и знали, что я невредим. Горстка честолюбивых офицеров, проявив подлость и преступную глупость, устроила заговор с целью устранить меня и одновременно разгромить Генеральный штаб вермахта. Мы сведем с ними счеты, национал-социалисты всегда умели карать врагов! Да здравствует Германия!»

Франк не в силах дойти до дома. Он вытирает пот со лба, разворачивает матрас и укладывается под стойкой. Язык еле ворочается, в мозгу путаница, белая куртка похожа на саван.

13

25 июля 1944 г.

С рассвета отель «Ритц» кишит эсэсовцами. Они-то и разбудили Франка, устроившего себе ночлег на матрасе за барной стойкой. Их человек сорок, не меньше, они все обшаривают, их гортанные крики слышны по всем этажам, они жаждут реванша и требуют доступа ко всем номерам.

На данный момент СС, похоже, еще не знает про «почтовый ящик», но это вопрос нескольких часов. И по тому, как в полдень Элмигер бросает на него испепеляющий взгляд, Франк понимает, что директор о чем-то догадывается.

Приходит Жорж.

– Что за бардак, черт возьми? Слышал, что люди болтают? – беспокоится его верный оруженосец. – В деле что, замешаны Штюльпнагель и Шпайдель?

– Я знаю, да.

– Просто в голове не укладывается! И эта парочка организовала заговор против Гитлера. Они прямо стоят у меня перед глазами, как всегда в баре… А вдруг и размалеванная кукла была в деле!

– Конечно, была, Жорж.

Франк какое-то время колеблется, стоит ли хранить секрет, но больше сдерживаться нет сил. И еще он вдруг понимает, что неведение Жоржа не защитит его от опасности.

– И, честно говоря, я тоже участвовал.

И сразу огромный груз спадает у Франка с плеч. Жорж в ужасе отскакивает.

– Что?

– Вначале Штюльпнагель просто попросил меня передать несколько сообщений, как и Инга Хааг. Ты думал, она меня клеит, а я думал, что у них роман. Не понимая толком, что происходит с апреля, я служил почтовым ящиком для заговорщиков.

Жорж осваивает информацию, мучительно морща лоб. Он разом постарел.

– И ты еще здесь?! – кричит он в тревоге и отчаянии. – Да сваливай, ради бога, вали Франк! Тебе не выбраться из их лап!

– Слишком поздно. Мне запрещено покидать отель до дальнейшего уведомления. Я у них под контролем.

– Мы влипли, надо как можно быстрее выйти из этой ситуации!

– Ты – сможешь, – говорит Франк. – Беги, пока они не вернулись. Смойся отсюда, пока тебя не загребли вместе со мной.

– Ладно, – сдается Жорж, как-то подозрительно легко. – Я сваливаю, но я недалеко, да? Жду твоего сигнала! А ты им скажешь, что я просто был обычным коллаборационистом, да?

Жорж еще находит в себе силы улыбнуться.

– Кому скажу? О чем ты говоришь?

Жорж хватает куртку, ждет, пока голоса в коридоре стихнут, и устремляется к выходу. На пороге он оборачивается в последний раз.

– Нам песня победы сметет все преграды,

свобода направила наши шаги,

от севера к югу час битвы настанет,

и горн нам протрубит в кромешной ночи…

«Походная песня»! Ее пели солдаты, и страх отступал. В 1916 г. он услышал ее впервые именно от Жоржа.

– Отчизны враги, короли, трепещите!

Свободные люди выходят на бой!

Товарищи, смело историю вершите,

Пусть встретит нас Слава, тиранов ждет гроб!

И как тогда, у Франка бегут мурашки по коже, когда Жорж Шойер, его собрат по оружию, все же исчезает на улице Камбон. Теперь он один перед лицом врага.

Будущее внезапно представляется ему совершенно четко. Он будет арестован, обвинен, заключен в тюрьму и, несомненно, подвергнется пыткам. Судьба наконец-то соглашается дать мне роль, думает он, пытаясь сдержать страх. Давно пора. Хватит оправдываться войной и прятаться за барной стойкой, я буду наконец существовать в этом безумном мире. Я тоже смогу однажды сказать, что страдал в тюрьмах Молоха, – и если я умру там, Жорж вспомнит обо мне. Честь будет спасена.

Честь? Ты правда в это веришь?

«Придет же такое в голову», – говорит он себе, допивая напиток.

Он закуривает сигарету, огибает стойку и падает в кресло. На сердце тошно, кишки скрутило страхом.

14

22 июля 1944 г.

Уже четыре дня и три ночи, как Франк не покидал бар. Он живет здесь, как в осажденном лагере, – не меняет рубашку, не моет голову, зарос так, что щеки похожи на наждачную бумагу. Он установил себе дневную норму сигарет на случай, если придется сидеть долго, он умывается под краном в подвале и, как может, борется с неприятным запахом изо рта, полоща зубы ликером «Куантро». Бар стал его цитаделью, и здесь, в темноте, взаперти, он подстерегает каждый звук – одинокий монах, отрезанный от мира. Никто и не думал его арестовывать. Эсэсовцы о нем забыли? На вторую ночь ему уже представлялось в горячечном бреду, что он станет жертвой вроде распятого Христа, но, похоже, мученичество – не его судьба. Он еще ждет какого-нибудь Иуду с толпой немецких ратников, но как-то все идет не по плану. Пытка откладывается. Или это его теперешняя жизнь – пытка: сам заточил себя в тюрьму, которую никто не охраняет?

За два дня в отеле не раздалось ни звука. Ни следа Элмигера, Клода Озелло или Вдовы. Неужели «Ритц» опечатан? В наказание за то, что был приютом для горстки генералов, страдавших аллергией на нацистов? Если это так, то Старуха, должно быть, тысячекратно прокляла его имя. Франк живет в темноте, при свете единственной жалкой свечки, все тело затекло.

Борясь с одиночеством в этой мрачной тишине, он иногда заглядывает в сборник стихов Гёте, подаренный Ингой Хааг:

Взор мой, взор!

Иль видишь снова

Золотые сны былого?

Сердце, сбрось былого власть,

Вновь приходит жизнь и страсть[32].

Каждый вечер он старательно воскрешает в памяти взрывы смеха и лирические порывы элегантных завсегдатаев его четвергового клуба… Но постепенно и они меркнут, доносятся далеким эхом из невозвратного прошлого.

Скоро шесть часов. Цепляясь за рутину, чтобы не свихнуться окончательно, Франк окунает лицо в холодную воду и надевает белую куртку, будто собираясь открыть бар для воображаемых посетителей. Он не ел уже три дня, только оливки и что-то из фруктов, в животе урчит и немного кружится голова. Подносит свечу к портрету Фицджеральда. Он несколько раз возвращался к этому снимку, вглядывался в загадочный и ласковый взгляд Скотта. Что дает ему фото американского писателя? Воспоминание об утерянном рае, передышку, фигуру отца? Снимок сделан весной 1936 г. – тысячу лет назад. С тех пор мир рухнул. Что бы написал старина Скотт обо всей этой заварушке? Юный Ник Кэррауэй наверняка погиб бы на пляже в Нормандии… Крестник Гэтсби со свинцом в груди, лежащий лицом в песок, раскинув руки крестом… Финал американской мечты, перечеркнутой очередью немецкого пулемета…

И вдруг – голос:

– Франк? Вы здесь?

За дверью кто-то стоит. Все было сказано шепотом, Франк не узнает голоса. Он задувает свечу и прячется за прилавком. Животный рефлекс.

– Франк, – снова раздается из-за двери, – я точно знаю, что вы здесь. Это капитан Юнгер.

Юнгер! Неужели он станет тем Иудой, который сдаст меня ищейкам? Или он пришел как спаситель?

– Я к вам попрощаться. Если вы здесь, откройте.

– Одну минуту, капитан!

Сработал инстинкт. Франк в последний раз исполнит свои обязанности за стойкой. И пусть Юнгер станет его ризничим, и вместе они свершат евхаристию заблудших душ. Он снова зажигает свечу, добавляет к ней еще два огарка, вытирает стойку и направляется к двери.

– Добрый вечер, господин Юнгер…

– Герр Мейер! Я так и знал, что вы здесь, верный своему посту. Можно войти?

– Прошу вас, сейчас как раз шесть часов. Добро пожаловать.

Юнгер пришел в помятом бежевом костюме. Если не знать о его эстетическом флере, он может показаться даже невзрачным, но этот взгляд… В нем сила характера и грусть, и всепобеждающее обаяние.

– Что за мрак у вас тут, неужели поминки?

– Скажем, я хочу избежать лишних визитов…

– А, – говорит Юнгер, как будто все в порядке вещей. – Вы скрываетесь?

– И да и нет. Выжидаю.

Юнгер смотрит на него и молчит.

– Что бы вы налили такому парню, как вы?

– Гм… Пожалуй, кальвадос.

– Как я сам не догадался. Вы не дадите нам две рюмки, чтобы выпить перед расставанием?

– Охотно. Вы не поможете нарубить немного льда, капитан?

– С удовольствием.

– Обогните стойку и возьмите ледоруб в том конце.

Юнгеру ничего не нужно объяснять.

– Вот я и ваш помощник! – говорит он. – Мне это нравится!

– Тем лучше.

Как можно, обладая таким умом, такой обширной культурой, оставаться обезоруживающе простым?

Вот оно, истинное человеческое величие, думает Франк. Юнгер устроился за стойкой как раз на месте, где обычно работал Лучано. Мальчик бы так гордился, видя его старания. Великий писатель берет в руки ледоруб.

– Я уже три дня не выходил отсюда, – признается Франк, открывая последнюю бутылку Pays d’Auge. – Наш отель закрыт?

– Насколько я знаю, нет, но абсолютно безлюден. Идя сюда, я словно шагал по нефу заброшенного собора. Какие странные дни…

Юнгер крошит лед с поразительной ловкостью.

– Сидя здесь взаперти, вы, наверно, вообще не в курсе происходящего?

– Вы про неудачное покушение? Я узнал по радио. Штюльпнагель…

– А вы знаете, что он сделал позавчера?

– Нет…

– После теракта Штюльпнагеля вызвали в Берлин. Ему было приказано сесть на самолет, но он предпочел поехать на машине. Подъехав вплотную к форту Во, он попросил водителя сделать остановку, чтобы помолиться на месте, где в 1916 г. он со своими солдатами вел ожесточенные бои. Он отошел от машины, и раздались два выстрела.

– Боже мой…

– Он выпустил две пули в голову из револьвера – и остался в живых.

– Где он?

– Отвезли в больницу Вердена. Наши врачи делают все, чтобы его спасти. Они смертельно боятся, что он умрет.

– Но почему?!

– Гитлер потребовал доставить его живым в гестапо и подвергнуть пыткам.

– Это отвратительно.

Юнгер молча кивает, чуть пригубив свой кальвадос.

– Позавчера мы со Штюльпнагелем должны были вместе ужинать. Перед отъездом из Парижа генерал позаботился известить меня о том, что ужин не состоится, вы можете себе это представить? Даже по пути на плаху аристократ вроде Штюльпнагеля не утратит учтивости и воспитания.

Франк не поощряет Юнгера к откровенности. Он просто кивает. Бармену трудно сочувствовать Штюльпнагелю: он еще зол на него за то, что тот использовал его в своих целях, да и слишком много крови пролил генерал в Париже. А вот судьба Шпайделя его очень беспокоит.

Что его ждет, если он попадет в руки СС? Жуткая смерть, конечно.

Юнгер, словно читая его мысли, грустно улыбается.

– Вы знали об этом заговоре?

– Конечно нет, откуда? Штюльпнагель ценил меня, я отвечал ему тем же. Что касается Шпайделя, то всем известно, что он любил здесь бывать. Ничего больше.

Юнгер чуть приподнимает бровь.

– Ваш стакан пуст, хотите еще кальвадоса, Франк?

– Не откажусь.

– Нарублю-ка я побольше льда. Как чудесно делать что-то при свечах. Сразу вспоминается детство. Я мог при свечке читать всю ночь напролет! А утром в школе клевал носом, никак не удавалось сосредоточиться. Я так плохо учился!

– Мне трудно в это поверить, герр Юнгер…

– А это так. Я ненавидел школу. Зато любил бродить вместе с братом по лесам и полям. Мы ловили насекомых. Выискивали камни или необыкновенные травы, вот была замечательная жизнь. Все это было так давно… А потом я познал войну – раньше, чем познал женщин. Я смотрел в глаза смерти. Был ранен четырнадцать раз. Впечатление было такое же сильное, как от пения птиц.

Кальвадос разлит. Юнгер крутит напиток в своем бокале. Так проводят языком по губам, прежде чем заговорить.

– Сегодня, – продолжает он, – я охвачен смятением. Честно говоря, Франк, я разуверился во всем. В зле, в добре, в Боге и даже в человеке. Я издавна представлял себе, что за бессмысленным хаосом стоит что-то высшее, неподвластное человеку, что существует невидимый порядок. Я ошибался! Если Провидение дозволит мне жить и после этой войны, я обреку себя на внутреннюю ссылку. Не вижу иного пути.

– Ваше здоровье, герр Юнгер…

– Ваше здоровье, герр Мейер.

Оба выпивают залпом, хором грохают стаканы об стойку и смеются. Возможно, им больше не суждено увидеть друг друга, они это понимают, но теперь они связаны на всю жизнь.

– Я вынужден покинуть вас, герр Мейер. Мне надо продолжить прощальный тур. Скажите, вы когда-нибудь останавливались в «Ритце»?

– Нет, что вы, – отвечает Франк. – Номера не предназначены для работников отеля.

Эрнст Юнгер добродушно тычет пальцем ему в грудь.

– А я бы на вашем месте воспользовался ситуацией. Отель пуст. Ступайте наверх, выберите себе лучший номер и примите роскошную ванну.

– Вы смеетесь.

– Я совершенно серьезно. Вы вынесли все испытания. Оказавшись среди бури, вы доказали, что способны на многое. Это же настоящий подвиг, Франк.

– Я подумаю…

– Сделай это. Побалуйте себя. Прощайте, герр Мейер.

– Прощайте, герр Юнгер.

Значит, эта война будет чередой расставаний. Вселиться в пустой номер… и правда! В конце концов, почему бы и нет? Вот это будет лихо. Да здравствует Эрнст Юнгер! Да, можно быть сильными и не бояться проявить слабость. Этой ночью я вытянусь на огромной кровати номера люкс и буду спать до самой развязки этой бесконечной войны.

Часть 7. Странный разгром. Июль – август 1944 г.

1

27 июля 1944 г.

Отель «Ритц», номер 202. Шерстяной ковер, бюро в стиле Людовика XVI, бюст Гёте на камине и напротив – огромная кровать с необъятными подушками из пуха канадского гуся. Покрывало стеганое, постельное белье шелковое, и на нем – сонное лицо Франка Мейера. Спал бы и спал! Но внезапно у него под окном раздается пулеметная очередь. Он просыпается, хватает ртом воздух, пульс частит.

Кто мог стрелять прямо на улице в таком квартале? Может, это сведение счетов? Или начались уличные бои? Невозможно узнать. В просвете между шторами он различает яркий свет июльского солнца. Франк не знает, как долго он спал. Он совершенно не представляет, что происходит снаружи. Стрельба прекратилась. Снова тихо. Он чувствует щекой гладкий шелк простыни и постепенно возвращаются образы. Юнгер в баре, последняя рюмка кальвадоса, лестница в пустынном отеле, по которой он крадется, открытый номер, и в нем – никого. Перед тем как лечь, он долго принимал пенную ванну с ароматом ветивера. Потом побрился – еще пахнет одеколоном. Морщится, вспоминая, как увидел в большом зеркале свое исхудавшее тело. Сутулые плечи, темные круги под глазами, вялый пенис: мужское тело, измученное четырьмя годами лишений. Он постарел, обрюзг. У кого он может вызвать желание? Он четыре года не держал в объятьях женщину – может, он уже и не сможет ничего, даже если представится возможность? Он знает, что Жорж нередко посещает бордели. Он всегда воздерживался.

Слишком стыдлив, слишком горд.

Сегодня утром пенис все так же вял, зато активизировался желудок. Последний раз он по-настоящему ел дня четыре назад. А может быть, и больше. А не позвонить ли ему в обслуживание номеров. Может, ему доставят сюда завтрак?

Яичница и теплая булочка, литр кофе… Он представляет себе лицо посыльного, который откроет дверь и обнаружит, что на роскошной постели валяется он, Франк Мейер! Если, конечно, еще остались посыльные.

Именно в этот момент раздается стук в дверь.

– Франк, вы здесь?

Там не посыльный.

Это голос Элмигера. Но как он мог узнать?

– Франк, это управляющий. Вы проснулись?

Да, проснулся. Но совершенно гол.

– Один момент, месье!

Франк вскакивает и бросается в ванную. Он быстро сует голову под воду, натягивает халат. Но что же нужно от него Элмигеру? Франк отдергивает шторы, ослепительный свет бьет в глаза. И почему его начальник стучится в дверь, а не входит сюда по-хозяйски, чтобы выгнать его пинком надраенного ботинка?

– Я иду!

Двадцать три года Франк Мейер жил в окружении роскоши, казалось бы, мог привыкнуть, но теперь, застигнутый врасплох в этом номере, он чувствует себя сыном австрийского работяги, которым он и оставался всегда. Как он оправдает свое присутствие здесь? По дороге к двери у него даже мелькает мысль: а не сказать ли, что это сам Юнгер обещал оплатить номер.

Но нет, это курам на смех.

– Господин управляющий, здравствуйте.

– Здравствуйте, Франк. Можно войти?

– Ради бога! Это ваш дом…

Элмигер, кажется, не сердится. Он спокоен и безупречен: твидовый костюм-тройка, белая рубашка, аскотский галстук с латунной булавкой.

– Экономка услышала, как вы храпели прошлой ночью, – говорит он. – Мадам Бурис точно знала, что номер свободен, и сразу же предупредила нас. Мы открыли дверь и обнаружили, что в номере вы и спите, как младенец.

– Ну, я… Действительно, я ничего не слышал. Десять минут назад проснулся от пулеметной очереди, прямо на улице Камбон.

– Послушайте, Франк, мы столкнулись с дилеммой. Через несколько дней или несколько недель немцы покинут Париж. В каком состоянии они оставят «Ритц»? Понятия не имею. И сейчас мне нужно одновременно готовиться к прибытию союзников и обеспечить проживание наших гостей. Настоящая головоломка. Единственное решение: вам придется снова открыть бар. Для немцев, но при этом очень аккуратно и незаметно.

– Вы имеете в виду, что я действую в частном порядке, неофициально?

– В каком-то смысле – да. Мы скажем американцам и англичанам, что нас заставили так поступать. Это как ходить по натянутой проволоке. Что скажете?

– Действительно, стоит попробовать.

– Хорошо. Внешний мир должен считать ваш бар закрытым. На время, которое продлится наша афера, я предлагаю вам оставить этот номер за собой. Вы заправляете баром один. Вы принимаете всяких важных шишек, как вы умеете, вы их облизываете и балуете, а у меня – одной головной болью меньше. И взамен вы живете здесь.

Франк теперь совершенно проснулся. Выходит, он проспал в этом номере более суток…

– А гестапо? – спрашивает он.

– У эсэсовцев сейчас полно дел, поверьте мне. Нацистская полиция проводит чистку Генерального штаба вермахта, это настоящее кровопускание. В последние пять дней некоторые ваши немецкие клиенты просто испарились, но гестапо ни разу не поинтересовалось, где вы. Постучим по дереву! Пусть так будет и дальше.

Франк кивает в знак согласия.

– Я оправдаю ваше доверие, месье.

– Я полагаюсь на вас, Франк. Мадам Ритц тоже. И снимите, наконец, этот дамский халат, вы в нем смотритесь не так органично, как Барбара Хаттон.

2

2 августа 1944 г.

Вчера два посетителя. Позавчера – четыре. Недавно прибывшие немецкие офицеры сидят с серыми лицами и пьют уныло. Но Франк рад и им. Каждый раз, когда кто-то входит в дверь, он боится, что это эсэсовцы.

– Вы разговариваете сами с собой, Франк?

– Саша! Вот уж не ждал… Я так рад вас видеть.

– Вы открыты, друг мой?

– Официально нет.

– Но мне все же можно?..

– Конечно. Но заприте дверь на замок, пожалуйста.

– А подайте-ка мне американо. Нынче это в моде.

Гитри останется пересмешником до гробовой доски.

– Нас ждут темные времена, поверьте мне, Франк. Я пришел пешком от Одеона. Площадь Согласия по периметру оцеплена заграждениями с колючей проволокой, по ней не пройти. Мне пришлось пробираться через сад Тюильри, и вы видели? Статуи закопаны в землю, чтобы укрыть их от бомб. Улицы пустынны, наступает время сведения счетов…

– Вот, – сказал Франк, ставя перед ним бокал. – Вы простите мне отсутствие дольки апельсина? Америка еще не вполне пришла к нам.

Гитри отвечает легкой улыбкой, делает глоток, кажется, напиток пришелся ему по вкусу.

– Я даже не могу теперь выгуливать собаку, – говорит он. – И знаете, почему? Немецкие власти реквизируют парижских псов, которые в холке превышают сорок пять сантиметров.

– Но для чего?

– Ходят слухи, что их будут посылать под американские танки – с зарядом взрывчатки на спине. Несчастные твари. Теперь на алтарь ярости положат и животных. Нас швыряет от Харибды к Сцилле.

Франк помнит дикое ржание изувеченных лошадей на поле боя, вперемешку со стонами раненых солдат. Мрачный хор мучеников войны.

– В Вердене бедным животным доставалось не меньше нашего, – вспоминает он. – А уж они-то точно никому ничего не сделали. Мы тоже, заметьте. С тех пор я безмерно жалею лошадей…

– Я понимаю, – говорит Гитри. – А я прячу своего чудесного спаниеля в теплом месте.

– Остерегайтесь своего консьержа. Париж наводнен доносчиками.

Драматург смеется.

– С его стороны мне нечего бояться. Облава на собачек возмущает моего консьержа куда больше, чем когда-то облава на евреев…

Франк морщится от отвращения и тут же злится на себя. Несколько лет назад он бы выслушал и глазом не моргнул. Стены крепости дали трещину.

– Род людской меня разочаровал, – заключает Гитри.

Драматург машинально берет лежащую на стойке газету.

«Ле Матен» теперь выходит на одном двустороннем листе. После привычной вереницы взрывов, арестов, проведенных милицией, и убийств, совершенных «террористами Сопротивления», следуют многочисленные объявления о продаже магазинов. В правом нижнем углу – впервые реклама «крупного еженедельника, посвященного вопросам политики и литературы» с названием «Либерасьон» – Освобождение.

– Цензура слабеет, – скупо итожит Гитри. – Но это очевидный факт: Петен должен был присоединиться к войскам в Северной Африке, как только немцы вторглись и заняли свободную зону. Они нарушили условия перемирия, он мог покинуть Францию, встать на иной путь, объединиться с де Голлем. Но нет. Из-за непомерной жажды власти и самомнения он так и остался сидеть в Виши, вместе с Лавалем, который связывает его по рукам и ногам. Что за глупость!

Франку даже немного льстит, что он вот так запросто беседует с Гитри. К черту все преграды! – говорит он себе. На этот вечер бармен откажется от вечного нейтралитета.

– Сначала я сам верил в него, Саша, – признается он. – Я думал, Петен справится с ситуацией лучше, чем все эти бездари из банды Рейно или Даладье…

– Мы все в него верили, Франк. Мы обманулись. Не угадали направления Истории. Надеюсь, нам не придется за это слишком дорого платить.

– Вы считаете, мы под ударом? – спрашивает Франк.

Гитри коротко пожимает плечами.

– Насчет вас – понятия не имею. Для меня дела обстоят чуть иначе. Мой друг Альбер Вийметц[33] рассказал мне, что уже создаются комитеты по чистке и что меня там часто упоминают в качестве коллаборациониста и предателя страны. Они требуют моей казни…

Но что реально можно поставить в вину Гитри? – спрашивает себя Франк.

То, что он продолжал заниматься своим делом? Что верил в Маршала?

Что общался с немцами в «Ритце»? Все, как у меня…

И этого хватит, чтобы объявить нас подонками?

3

9 августа 1944 г.

В полдень вдова Ритц назначила сбор персонала. Они собрались в салоне Грамон. Сколько нас тут? Человек двадцать, не больше, прикидывает Франк. Все, что осталось от великолепия «Ритца». Пять горничных с серыми от бессонницы лицами, растерянная экономка с покосившейся прической, главный повар и его су-шеф в несвежих фартуках, старый посыльный, три официанта, проработавших у них целую вечность, пожилой метрдотель, двое рассыльных без кровинки в лице, перепуганный и почти лысый швейцар, монтер, который теперь бреет клиентов вместо парикмахера, и унылый бармен. Полный крах.

Женщины держатся вместе. Тихонько переговариваются возле французского окна, выходящего в сад, залитый полуденным солнцем. Франк легко представляет себе их разговор: сами они не покинут родной корабль, но страшатся прихода союзников. Как те поведут себя в «Ритце»? Не захотят ли они отыграться на отеле, ставшем символом оккупации? Все надеются на закрытие «Ритца». На передышку в несколько недель.

Отоспаться и ждать возвращения мира.

– Здравствуйте! Благодарю вас, что пришли, – объявляет Мари-Луиза, стоящие по обе стороны от нее Элмигер и Клод Озелло ограничиваются кивками.

Управляющий одет в костюм-тройку. Он серьезен, держится прямо, чуть позади Мари-Луизы, скрестив руки за спиной. Сотрудники особенно следят за Клодом Озелло, который не появлялся несколько недель. Его не узнать. Запавшие щеки, острые скулы, воротник рубашки болтается на тонкой шее, воротник пиджака из джерси – тоже. Он потерял килограммов десять, на него больно смотреть. Издерганный человек с печатью отчаяния на лице, Клод смотрит в сад, чтобы не встречаться ни с кем взглядом.

Как он любит Бланш… Что с ней теперь?

Надо закрыть отель. Прекратить все это. Перестать ломать голову.

Мари-Луиза Ритц одета в черное, но при неизменных белых перчатках. Одаривает слащавой улыбкой стоящих справа от нее женщин, откашливается.

– Нас ждет период неопределенности и тревог, – продолжает Вдова, – но не забывайте, что мы – одна семья. Семья Ритц. Мы должны сплотиться. Мы с Гансом Элмигером обратились за поддержкой к Клоду Озелло и втроем приступили к выработке дальнейшего курса…

Большая семья Ритц, ага, как же, кто поверит!

– Итак, мы приняли решение не закрываться, чего бы это ни стоило.

Шушуканье в зале. Гостиная ропщет. Мадам Бурис, экономка, готова расплакаться. Шеф-повар изумленно качает головой и тяжело вздыхает. Старый метрдотель с его вечным сарказмом беззвучно аплодирует. Вдовствующей императрице все это не нравится. Мари-Луиза Ритц закусывает губу. Франк Мейер хорошо знает, что это – признак нарастающего гнева.

– Погодите! Минуточку. Я попросила бы! Выслушайте меня!.. Мы справились с приходом немцев, наверняка переварим и прибытие союзников, нет?

Никто не находит возражений. Старуха спешит принять за согласие то, что является лишь безмерной усталостью.

– Вот и прекрасно, – говорит она. – А пока надо сделать три вещи…

Вернулось время указов! – думает Франк.

– Во-первых, сообщаю, что вчера вечером в наших стенах поселился генерал фон Хольтиц[34]. Это новый комендант Парижа. Представитель власти Германии во Франции. Ни малейшего пренебрежения к нему, заклинаю вас! Я требую, чтобы вы были достойны нашего Дома.

Тишина.

Неужели она думала, что кто-то из наших способен плюнуть в рожу немецкому генералу?

– Хотя, между нами говоря, я возмущена алчностью некоторых наших гостей. Я, всегда проявлявшая к ним такое радушие, вчера узнала, что некоторые из них поступают совершенно по-свински. В понедельник вечером с Вандомской площади в Германию отправлен целый грузовик с драгоценной мебелью отеля «Ритц». Это позор! Я хочу, чтобы вы немедленно сообщали нам о любом замеченном вами случае мародерства. Господин Элмигер немедленно поставит в известность генерала фон Хольтица. Мы должны сохранить историческое наследие.

Элмигер и ухом не ведет, на лице – полная бесстрастность. Но Франк знает, что управляющий имеет на этот счет собственное мнение. Что толку жаловаться Хольцу, если приказ грабить отель исходит от самого Геринга и Старуха прекрасно это знает? Добыча предназначена для его резиденции в Каринхолле.

– Наконец, ввиду грядущих перемен, я жду от вас, что незанятые номера будут безупречно чисты и готовы к размещению американских офицеров. Что у нас будет достаточно провизии, чтобы подать им изысканный ужин. Что мы сможем обеспечить им достойную стрижку и бритье. Проверьте запасы одеколона. В баре должен быть алкоголь, который они любят. Вы хорошо знаете их культуру, месье Мейер, – припрячьте их любимое спиртное и потихоньку накапливайте запасы…

Она повернула голову к Франку. Он не удостаивает ее кивка.

– Переход к силам союзников должен пройти гладко, легко и естественно. Давайте используем все возможности, заручимся успехом. Готовьте будущее. Я на вас рассчитываю!

Старуха переобулась на бегу!

Неужели это Клод Озелло сумел ее убедить?

Но вот вперед выходит Элмигер.

– Я хотел бы добавить, что госпожа Ритц обязалась выплачивать вам премию в две тысячи франков на человека в конце каждой недели вплоть до дальнейшего распоряжения, – объявляет он. – Это вознаграждение – знак признательность за проявленное вами мужество и преданность делу.

Несколько тысяч франков на всех! А для нее на кон поставлены миллионы. Франк как будто слышит в каждом товарище невысказанные слова: «Да чтоб ты сдохла». Все в гробовой тишине готовятся разойтись по рабочим местам, но тут Клод Озелло поднимает слабый палец.

– Простите, господин Элмигер, если позволите, я кое-что добавлю от себя?

Элмигер, чуть замешкавшись, отходит в сторону. Выступление Озелло явно не планировалось.

– Приветствую всех собравшихся, – начинает Клод. – Я вижу перед собой знакомые лица, они согревают мне душу. Ганс Элмигер совершенно прав. Если сердце нашего благородного дома еще бьется, если он по-прежнему сохраняет свой ранг, то это благодаря вашему упорству.

Голос бывшего директора дрожит, он борется с волнением. Он слаб, но он с ними, он на ногах, он стоит строго и торжественно. Все свято молчат. Эльмигер затаил дыхание, он тоже понимает, что происходит что-то важное.

– Я знаю каждого из вас. Большинство из вас я сам принимал на работу.

Мадам Бурис и ваша неукоснительная честность, которой я так дорожу. Месье Брен, ваш талант. Мадемуазель Фонтен, ваша улыбка. Месье Лефор, ваш смех. Мадемуазель Лей, ваша неоценимая скромность и надежность. Господа Драк и Дранкур, ваше лукавство и умение лихо решать любые проблемы. Мадемуазель Куппенс и мадемуазель Престэль с вашей неизменной преданностью делу. Месье Филд и ваша элегантность, а также артистическая внешность! Маэстро Музителли с вашим ломбардским обаянием, и вы, дорогой месье Мейер, встретивший меня здесь, на Вандомской площади, более двадцати лет назад, я восхваляю вашу верность, которая выдержала все испытания.

Головы кивают. У всех комок в горле.

– Я вижу в вас чувство долга и любовь к своему делу. Самопожертвование и мужество. На самом деле истинные наследники Сезара Ритца – вы. Твердо знайте, он бы вами гордился! В эти четыре года вы делали все, что могли. Сохраняйте терпение. Скоро мы вновь обретем свободу. Мы ведь чувствуем это, правда? Мы это чувствуем! Серые волки бегают на трех ногах. Они охромели. Будьте терпеливы, снова скажу я вам. Да здравствует свободная Франция!

Секунду все молчат.

Потом зал взрывается. Вдова тоже делает вид, что аплодирует со всеми.

– Браво, месье! – в восторге кричит Андре Брен. – Браво, и спасибо!

Сильна ты, Мари-Луиза, – думает Франк. – Тебе еще придется проглотить немало горьких пилюль, но ты сумеешь выпутаться. Барон Пфейфер был прав, когда советовал тебе из Швейцарии: сохранить Озелло – это сделать ставку на будущее.

Будущее. До него теперь как будто можно достать рукой.

4

21 августа 1944 г.

Целую неделю Франк не высовывал нос на улицу, что не мешает ему быть в курсе слухов, которые разносятся по Парижу. Он даже не ходил домой проверить почту – а вдруг Жан-Жак прислал открытку или какое-нибудь известие. От Элмигера он узнал, что совсем недалеко от Парижа, в Женневилье, женщин, замеченных в связи с немцами, бреют наголо, а затем выставляют на всеобщее обозрение голыми, с нарисованной на лбу свастикой. Начинается сведение счетов. Мужчины, четыре года терпевшие унижение, теперь отыгрываются на женщинах, и это говорит очень много о царящей в стране атмосфере. Какая низость. А с другой стороны, прошлой ночью тридцать четыре парня шли к макизарам[35] и попали в засаду. Эсэсовцы хладнокровно расстреляли их в Булонском лесу. Большинству из них не было и двадцати.

Скорей бы все кончилось, Господи.

Газета «Комба» на первой полосе сообщает, что союзные войска – в шести километрах от столицы, что де Голль, по сведениям, уже в Шербуре. Дело идет к развязке.

Сидя в холле перед кабинетом Старухи, Франк ломает голову: каким образом этот печатный орган Сопротивления мог оказаться на столике в отеле «Ритц». Все трещит по швам. Он только читает заголовки, не осмеливаясь взять газету в руки из страха, что нагрянет сама Вдова. Сейчас десять часов, и она опять вызвала его к себе. Сейчас-то ей что от меня надо?..

Франк терпелив, это его талант. Он переводит взгляд на небольшой камин из белого мрамора. А вот трюмо в стиле Людовика XVI, над ним – ампирное зеркало и картина XVIII в. – жанровая сцена, пастораль. Две аристократические пары отдыхают на природе, юные дворяне открывают радости галантной игры. Раньше Франк как-то не обращал внимания на это полотно. Теперь он понимает, что картина висела на своем месте задолго до прихода немцев и, несомненно, будет висеть после их ухода. Константа позволяет воспринимать настоящее как нечто относительное, и эта мысль успокаивает его. Ход Истории для Франка непостижим, но, двигаясь вместе с потоком долгого времени, он, как ни странно, чувствует себя менее уязвимым.

Внезапно дверь в кабинет Старухи энергично распахивается. Задумавшийся Франк резко приходит в себя и инстинктивно выпрямляет спину. Мадам Ритц пряма и несгибаема, как правосудие, – хотя и одета в чуть фривольный темно-синий костюм-тройку из джерси в полосочку, и выглядит чуть моложе. Новая одежда, несомненно, получена от Шанель, это ее летний стиль, совершенно не похожий на привычный гардероб Вдовы. В таком наряде впору отправиться куда-нибудь на побережье, в Кабур или Довиль.

Господи, что она опять придумала?

У Вдовы легкая улыбка, но глаза бегают. Франк не знает, что и думать.

– Прошу вас, Мейер, заходите!

– Здравствуйте, сударыня.

Франк проходит в залитый солнцем кабинет и сразу замечает у окна два дорожных чемодана Vuitton.

Не может быть?! Она решила свалить?

Он машинально приближается к большому лакированному бюро вишневого дерева, но Старуха указывает ему на диван в стиле Людовика XV, обычно приберегаемый для гостей. Что-то новенькое? Не моргнув, он подчиняется, ничем не выдавая удивление. Мари-Луиза Ритц закрывает за собой обитую кожей дверь и садится напротив в кресло стиля Луи-Филиппа, она любезна и нетерпелива.

Во что ты решила меня втянуть, Старуха?

Усевшись, Франк обнаруживает перед собой на низком столике развернутую карту автомобильных дорог. К югу от Парижа в нее воткнуто несколько синих атласных флажков!

Старуха играет в генштаб?

– Вы читали номер «Комба», который лежит в прихожей?

– Заглянул краем глаза…

– Союзники у ворот Парижа, Мейер!

Франк уже не понимает, радуется Мари-Луиза Ритц или обеспокоена тем, что происходит.

Она что, решила сразиться с Паттоном[36]? Или вообразила себя Петеном в Суйи[37]…

Что прячется за этой картой, Господи ты боже мой?

– По моим данным, несколько передовых отрядов 3-й армии США достигли Медона, – говорит Вдова, указывая на флаги.

– Неужели?

– Вы поможете мне, Мейер. Я хочу выехать из Парижа им навстречу.

– Простите?!

Она спятила от долгого сидения взаперти?

Взволнованно, но все так же самоуверенно Старуха излагает ему свой план. Она не желает сидеть сложа руки – если ничего не делать, после прибытия союзников ей грозит конфискация отеля. Она цитирует покойного мужа. Сезар Ритц говорил: «Стоять на месте равносильно смерти». Она хочет встретить американцев до входа в Париж и продемонстрировать им свою лояльность. Все спланировано в деталях:

– Вы поедете со мной, за рулем разъездного фургона. Я приказала загрузить в Т23 последние шесть ящиков бурбона. И двадцать пять бутылок шампанского – тоже последние, вы ведь не будете возражать?

– Но, сударыня…

– Я не договорила!

Раздраженная Мари-Луиза продолжает. Два чемодана от Louis Vuitton набиты духами Chanel, сигаретами Balto и шоколадными конфетами Debauve & Gallais. Она собирается преподнести их американским офицерам как дань благодарности за освобождение от немцев. Офицеров наверняка тронет, что они с Франком подвергли себя такой опасности, чтобы добраться до американцев. Бармен не верит своим ушам.

– Я хочу, чтобы мы выехали через час!

– Но сударыня, я…

– Нет, Мейер, послушайте! Для офицеров вы – звезда, вы знакомы с Америкой, умеете находить общий язык с американцами, вам сам бог велел меня сопровождать! Они увидят вас и придут в восторг, это будет как предвкушение Парижа! Возьмите все необходимое! Вы будете готовить им коктейли прямо на капотах джипов – а мы спасем свои головы. Я этого не забуду! Даю слово, вы будете щедро вознаграждены!

– Довольно, сударыня! Остановитесь! Вы понимаете, что вы говорите?

Мари-Луиза Ритц опешила, встретив такой пылкий отпор со стороны.

– Нам не удастся даже выехать из Парижа – на первом перекрестке нас изрешетят пулями немцы или восставшие!

– Но мы хотя бы попробуем! Вы ветеран, Мейер, где ваша смелость!

– Нет, сударыня! Весьма сожалею.

Франк резко встает на ноги, Вдова тоже. В ее взгляде мольба, она насмерть перепугана. Она смотрит на него, тараща глаза от страха.

– Неужели вы не слышите, сударыня, что повсюду стреляют? На каждом углу баррикады. Это верная гибель!

– Мне лучше умереть, чем потерять «Ритц»…

– Будьте благоразумны, сударыня, теперь слишком поздно.

Она бросает его руку, которую сжимала, и смотрит на него с непередаваемым презрением:

– Вы окончательно разочаровали меня, Мейер. Как глупо с моей стороны! Я забыла, что вы всего лишь трус и ничтожество. Покиньте мой кабинет!

Франк ошеломлен. Она плюхается в кресло и яростным жестом сметает со стола карту, и глухо, тихо стонет от ненависти. В ее сгорбленной фигуре – воплощенная старость. Мари-Луиза Ритц, готовая идти сквозь бой навстречу освободителям в единственной надежде спасти свое дело, – поистине акт героизма… Франк почти растроган. В холле он ловит себя на мысли, что сегодня Вдова, пожалуй, была совсем похожа на человека. Она боится грядущего краха. Франку так хорошо знакомо это чувство. Приход союзников – это конец мира старой реакционной буржуазии, сто лет подряд гнавшейся за наживой и развращённой деньгами.

Как будет выглядеть новый мир?

5

22 августа 1944 г.

Все закрыто, газеты перестали выходить. Три дня подряд со всех сторон вокруг Ритца слышны выстрелы. Франк уже не боится звука пулеметных очередей. А Элмигер рано утром все же отправился на склад на улице Лекурб. Что ему могло там понадобиться? Он не сказал. Однако, когда вернулся, на нем лица не было: чудом уцелел. И сразу же рассказал, что парижане подняли восстание против немецкой армии и милиции, – теперь одна Франция воюет с другой. Город испещрен баррикадами. Франтиреры укрываются за мешками с песком и стреляют во все стороны. На земле лежат тела убитых, новые гавроши швыряют в немецкие танки бутылки с зажигательной смесью, ветераны Великой войны достали старые винтовки. Бойцы Сопротивления захватили префектуру полиции. Повсюду на стенах – призывы к расправе: «Каждому – по фрицу!». Все боятся реакции Германии, которая может быть ужасной. Так что никого не удивляет приказ Элмигера, запрещающий сотрудникам покидать здание отеля. Впереди грандиозный финал – они встретят его взаперти.

Посреди этого хаоса Франк торчит за стойкой, и перед ним маятся две последние постоялицы отеля, которые заливают страх водкой, а водку – яблочным соком. Впервые за долгое время они оделись к аперитиву. Барбара Хаттон в длинной юбке, чулках в сетку и на шпильках посасывает перламутровый мундштук. Габриэль Шанель верна своей летней коллекции: кремовый костюм и белая блузка, шесть рядов жемчуга на шее, на голове – канотье, во рту – сигарета. Они уселись за стойкой, старательно игнорируя звуки «Траурного марша» Шопена, который тихо наигрывает граммофон. Сумерки светских львиц. Уже почти час они натужно улыбаются и ведут светскую беседу, зная, что в любой момент восставшие могут ворваться в отель.

Хотя Габриэль Шанель, как могла, прикрыла тылы: ее бутик на Вандомской площади приготовил вывеску «Освободителям – бесплатно» – она планирует дарить свой легендарный «Номер 5» американским солдатам.

– Вот увидите – уверенно говорит она, – перед магазином будет стоять очередь! Они не дадут меня в обиду.

– До этого еще надо дожить! Вы что, правда не боитесь? – дрожащим голосом говорит Барбара Хаттон.

– Чего мне бояться?!

– Что америкен бойз опоздают прийти на помощь! Что мы прежде попадем в руки бойцов Сопротивления. Если сюда ворвется этот сброд, тебя обреют, как проститутку, и меня тоже. А может, обойдутся и похуже…

Франк вынужден с ней согласиться. Если франтиреры вздумают штурмовать «Ритц», кто знает, какая судьба уготована его обитателям? Может, расстреляют на месте. В глубине души Франк считает, что, может, и поделом.

Где тот человек, что в 1914 пошел добровольцем на фронт? Он подает водку двум старым грымзам вместо того, чтобы сражаться с немцами на подступах к городу. Нет, он не станет освободителем Парижа и ему будет трудно найти себе оправдание. Он пленник «Ритца» и не знает, как ему выбраться. Подавленный, не знающий, чем себя занять, он пассивно ждет своей участи. Ему хочется быть отважным. Чтобы Жан-Жак гордился им, когда вернется в Париж. Франк хочет сражаться, но не может – и не только потому, что после окончания Великой войны поклялся не брать в руки оружие. Он никому не признается, но, по правде говоря, – просто трусит.

– Если нас арестуют бойцы Сопротивления, думаете, мы сумеем выстоять, как Бланш Озелло? – с вызовом бросает Шанель.

– Тоже мне доблесть, Габриель! – бросает наследница Вулворта. – Эта дура сама спровоцировала немцев и теперь скорее всего гниет в каком-нибудь подвале на улице Соссэ[38]…

– Вовсе нет, – бросает ей свысока Шанель, – она жива.

– А вы откуда знаете? – удивляется Барбара Хаттон.

Шанель мастерски выдерживает эффектную паузу, прежде чем ответить. Траурный марш ползет к концу.

– Знаю, потому что она сегодня вернулась.

– Куда вернулась?! В «Ритц»?!

– Да.

– Боже милосердный! – восклицает Барбара Хаттон.

Продолжения беседы Франк почти не слышит, он не может сохранять хладнокровие. Сегодня… Значит, Элмигер солгал? Он ездил не на улицу Лекурб, а куда-то на юг Парижа, чтобы забрать Бланш.

– Ее отпустили на рассвете, – продолжает Шанель.

– В каком она состоянии?

– Понятия не имею, Барбара. Мне никто не докладывал…

– И все равно, она сама напросилась, – настаивает Барбара Хаттон.

Дамочки продолжают разговаривать. А Франк сейчас сломается. У него сдают нервы. Тяжелые слезы текут у него по щекам. К черту стыд. Неужели ему было уготовано остаться здесь, чтобы снова увидеть ее? Внутри у него все клокочет от гнева, и хочется отвесить по пощечине обеим ненавистным мегерам. Габриэль Шанель, по крайней мере, хватило такта отвести взгляд, а наследница Вулворта уставилась на него, как на ярмарочного медведя.

Да, я плачу! И плевать я на вас хотел.

Бланш жива, все остальное не имеет значения.

Франк яростно трет замшей стойку, когда внезапно звонит телефон.

Господи, я ненавижу этот звонок.

На проводе – Озелло.

Говорит совсем сбивчиво.

Бывший директор должен передать Франку сообщение: его срочно хочет видеть Бланш и просит прийти назавтра в семь часов утра.

6

22 августа 1944 г.

Ампирная мебель, хрустальные люстры, рояль… Гостиная супругов Озелло – эталон парижского буржуазного салона. На стене – ростовой портрет Клода в форме офицера Великой войны, вид у него самый молодцеватый. Человек, который сегодня утром принимает Франка, ничем не похож на бравого военного. Клод Озелло тревожно вздыхает и еле держится на ногах. Потрясение от случившегося накануне только усугубило слабость последних месяцев.

– Только прошу вас – недолго, – говорит он. – Бланш очень слаба.

– Разумеется.

– Ее держали во Френской тюрьме. Эти подонки отпустили ее вчера утром, в спешке. Ей пришлось добираться домой пешком.

– Пешком из Френа?!

– Да… И без обуви!

– Господи, какой ужас…

– Она прошла десять километров в обмотках, а потом какой-то железнодорожный стрелочник сжалился над ней и позвонил мне. Чудо. Мы с Элмигером тут же прыгнули в Т23 и поехали за ней … Она добралась до Порт-де-Ванв[39]. Должен вас предупредить…

– Что такое?

– Она неузнаваема.

Франк набирает воздух в легкие.

– Почему она хочет меня видеть?

– Это вам лучше знать, Франк…

– Честное слово, я не знаю.

Клод бессильно воздевает ладони к небу.

– Ну что ж, – говорит он. – Следуйте за мной. Я отведу вас в ее комнату.

Франк чувствует, как кровь стучит в висках. В глазах Клода он прочел страх, вызванный состоянием жены. Он говорит о ней почти как о покойнице.

Франк подходит к двери и замирает. Он предпочел бы не видеть Бланш. Он вообще отлично умеет уклоняться от встречи с реальностью. А ведь Элмигер вчера рисковал жизнью, проехал весь город в разгар боев, чтобы помочь Клоду Озелло спасти Бланш! Он сам мог быть вместе с ними, в этом разъездном фургоне.

– Я впускаю вас. Пять минут максимум, Франк.

– Да, месье.

– Шторы задернуты, ей невыносим яркий свет. И прошу вас, не давайте ей много говорить. Она измотана и иногда путается.

Франк входит в комнату. Кромешная тьма. Едва угадывается контур кровати справа. Какое-то оцепенение вдруг сковывает все его тело, ребра пронзает острая точечная боль. Это животный страх. Он закрывает глаза, отыскивает в памяти вечную насмешливую улыбку на лице Бланш, боясь увидеть на ее лице печать смерти. Вот он слышит ее дыхание, хриплое, как у раненого животного.

– Франк? Это вы?

– Да, я пришел.

– Я не хочу, чтобы вы видели меня в этом саване. Но подойдите ближе.

Голос не изменился, и это немного успокаивает его. Глаза постепенно привыкают к темноте. По контуру под одеялом он угадывает, насколько истощена Бланш. Теперь он различает бритую голову, видит лицо с запавшими щеками. У нее стучат зубы. Она вся дрожит.

– Бегите! – лихорадочно шепчет Бланш.

– Что вы сказали?

– Я им все выдала. Все. Что я родилась в Нью-Йорке в еврейском квартале. Что моя фамилия Рубинштейн. Еще я им сказала, что вы это знали, что вы помогали мне… Франк, вам надо скрыться!

Вот почему она хотела увидеть его так срочно. Она сама едва жива, но беспокоится за него.

– Не волнуйтесь, они уже не придут.

– Но как?! Они повсюду… Бегите, говорю вам!

– Немцы разгромлены, вам больше ничто не угрожает. И мне тоже. Вам нужно подумать о лечении.

– Я думала, что не выживу… Знали бы вы, какой ужас, когда топят в ванне…

Франк протягивает руку, чтобы успокоить ее, и останавливается, не дотронувшись до кожи.

– Они разбили мне руку ударом каблука, они меня… Каждое утро на рассвете со двора слышались выстрелы… я ждала, что скоро дойдет до меня.

– Вы знаете, почему вас отпустили?

Глухой кашель, подобие смеха.

– В общем, я воспользовалась паникой. Вчера, когда я во всем призналась, в подвал вдруг вбежал охранник и крикнул моему мучителю, что тюрьму покидает последний грузовик. Они умчались на полной скорости. Дверь осталась открытой, и я отправилась пешком в Париж.

– Теперь вы в безопасности.

– Мне так стыдно.

– Вам нечего стыдиться…

– Еще я все сказала им про поддельный паспорт… и про свет на кухне, который я зажгла… и про микрофильмы, и про английского летчика… Я больше не могла терпеть. Простите меня, Франк. Простите.

– Не говорите так. Вы сделали все, что могли.

Вместо ответа – жалкий стон.

– Дайте мне руку.

У Бланш ледяная рука. Она дрожит. Поразительно, какими хрупкими могут быть пальцы. От нее остались кожа и кости. Франк очень осторожно гладит ее по руки, чтобы согреть, страшно сломать или сделать больно. Наконец он осмеливается поднять глаза, найти в этой темноте взгляд Бланш, но она, видимо, лежит с закрытыми глазами.

Тот поцелуй украдкой… весна 1939 г.…

Столько лет напряженного ожидания несбыточного романа.

Теперь я знаю. Я знаю, что Бланш никогда не будет моей. Ее жизнь принадлежит Клоду, Лили Хармаевой. Ты можешь собой гордиться, Бланш. Ты потрясающая женщина. Ты дочь Сары и Исаака, дочь немецких евреев… и человек с большим сердцем, не склонивший головы.

По ее дыханию Франк понимает, что Бланш уснула. Он наклоняется над ней, целует ее в лоб. Губы ощущают слабую нежность кожи. От второго поцелуя у него на глазах выступают слезы, но грусти больше нет, осталось только воспоминание о красоте.

В дверь стучится Клод. Время истекло.

Я ухожу, Бланш, – шепчет он. – и оставляю тебя в покое: твоя жизнь принадлежит тебе. Я никогда так не любил тебя, как сейчас, и унесу эту тайну с собой, обещаю.

7

24 августа 1944 г.

Удивительно, но в разгар августовской жары пахнет камином и трещит огонь! Уже стемнело, дверь в кабинет Элмигера открыта, но Франк замер на пороге. Управляющий стоит на коленях перед топкой, вокруг – разбросанные бумажные папки.

– Заходите, Франк! Идите ко мне! – говорит Элмигер, не оборачиваясь.

– Добрый вечер, месье.

– Быстро, помогайте!

– Что я должен делать?

– Подносите журналы.

– Но… но… Что вы делаете?

– Уничтожаю архивы последних четырех лет. Быстрее, ну же!

Франк обходит бюро и приближается к шкафу, где на полках выстроились документы в толстых кожаных переплетах.

– Союзные войска войдут в Париж сегодня ночью или завтра, – добавляет он, комкая вырванный лист бумаги. – Нужно сделать все для спасения «Ритца».

Франк подносит ему три переплетенные папки, одна падает.

– Делайте, как я, вырывайте страницы: так быстрее горит.

Невероятный человек этот Элмигер: он даже посреди урагана будет думать и действовать рационально. Франк смотрит на него, не в силах пошевелиться. Управляющий запредельно устал, он тоже держится последним усилием воли. Его кабинет – даже при открытых окнах – наполнен дымом так, что щиплет горло и ноздри. Камин забит пламенеющей бумагой, листы горят, как горел вчера разбитый немецкими снарядами Гран-Пале. Горелым пахло даже у них в отеле. Не надо выходить из отеля, чтобы понять, что в Париже – апокалипсис. Город полыхает. То в одном месте, то в другом пожары – предвестник конца. Страх охватил всех, но Франк уже по ту сторону тревоги. Он ничего не чувствует. Просто хочет, чтобы все кончилось, любой ценой.

– Ну же, Мейер! Не стойте без дела!

Жарко до удушья. Эльмигер в рубашке с засученными рукавами, в распущенном галстуке, с каплями пота на лбу рвет журналы учета постояльцев и бросает их в огонь, чтобы снять позор с отеля. Целый корпус компрометирующих клиентов навсегда исчезает в пламени. Очищение. Да будет так.

– Это не жечь! – останавливает Элмигер, когда Франк берется за новый ящик с журналами.

– А что там?

– Конверты, оставленные господином Зюссом.

Франк узнает почерк Виконта и из любопытства просматривает подборку. Фамилии сплошь еврейские.

– Это драгоценности и деньги, которые оставили нам на хранение евреи, – объясняет Элмигер.

– На хранение?

Элмигер судорожно кивает.

– Накануне прихода немцев Зюсс предложил некоторым еврейским клиентам положить ценности в наши сейфы, дабы избежать возможной конфискации. Некоторые приняли его предложение; а потом бежали и так и не вернулись в Париж…

Франк не знает, что сказать.

– Ну же, Мейер, возьмите себя в руки! Рвите учетные книги, прошу вас!

Франк приступает к работе, изумляясь тому, что имена живых клиентов исчезают в огне, а имена пропавших без вести евреев – остаются на конвертах в целости и сохранности. Первых уничтожают как улику, вторых сохраняют в надежде на искупление вины.

Кто из этих евреев выжил?

Кому достанется их имущество?

Непостижимые вопросы.

– Вы знаете, что вчера арестовали вашего друга Гитри? – спрашивает Элмигер, нагнувшись к камину и вороша угли кочергой.

– Я не знал.

– Его секретарь предупредил меня сегодня рано утром. Двое вооруженных мужчин пришли и увели его из дома.

– Куда его забрали?

– Ничего неизвестно. Его секретарь просил меня о помощи. Я ничего не смог сделать.

– Франтиреры?

– Да. По словам госпожи Шуазель, Гитри выводили из здания, приставив к затылку дуло револьвера.

– Боже мой…

Элмигер распрямляется, упирается рукой в поясницу. Он весь в поту.

От жары можно сдохнуть, Франк тоже обливается потом. Он вытирает лоб рукавом.

Куда же его отвели? В тюрьму, наверняка, по крайней мере, хочется надеяться. А вдруг Саша уже мертв?

– Ему не дали времени одеться. Гитри оказался на улице, как был – в желтой пижаме и шлепанцах из крокодиловой кожи.

– Парижане хотели устроить суд на месте? – волнуется Франк.

– Госпожа Шуазель говорит, что нет. Они как будто остались равнодушны.

Для Гитри равнодушие – хуже всего, – думает Франк. – Он, наверно, проклял их.

Драматург все угадал точно: теперь и он, и другие завсегдатаи отеля «Ритц» предстанут перед судом. Никто не уверен, что сегодня будет спать в своей постели, и Франк уверен в этом не больше других. Бармен и его клиенты – все вступили во времена доносов и мести, невиноватых больше нет. В отеле не осталось ни одного немецкого солдата: все они переселились в «Ле-Мерис»[40]. Участники парижского восстания могут войти в «Ритц» с минуты на минуту, весь отель открыт для мести. Элмигер это прекрасно понимает.

Но кто войдет первым – бойцы Сопротивления или союзники?

От ответа на этот вопрос зависит вся судьба «Ритца».

Элмигер сжигает документы, чтобы облегчить судилище. Он бросил в камин новую кипу бумаги и на минуту замер, вглядываясь в огонь, словно в поисках ответа. Он затягивается сигаретой, на лице – грусть.

Франк осмеливается задать вполне уместный вопрос:

– Вам страшно, Ганс?

– Есть разные виды страха, Франк…

Сейчас не до чинов и иерархии.

– Вы боитесь смерти?

– Не особенно. Больше боюсь того, что скажут обо мне потом…

– Что вы были на стороне немцев?

– Ну… Так все равно ведь скажут, да? Герои – это люди Сопротивления. Им достанется слава, да, кстати, они ее и заслужили. А наше дело – сидеть смирно и изображать радость. Мы плыли по течению, лавировали в мутной воде. Хотя в глубине души я надеюсь, что сделал все, что мог.

Франк тоже закуривает сигарету. Словно это последняя сигарета приговоренного к смерти, вот только палачи еще не подошли.

– Это вас чему-нибудь научило? – спрашивает он.

– Что люди важнее знамен, под которыми они выступают. По правде говоря, важны только поступки.

Управляющий устало вздыхает. У него за спиной догорает последний компромат отеля «Ритц». Франк помнит, как мало ценил Элмигера в момент его появления в отеле, как презирал его в начале войны. Сегодня в кабинете стоит другой, смертельно усталый человек. А может быть, все тот же Элмигер, просто по-новому раскрывшийся в тяжелых обстоятельствах войны? Завтра, возможно, новые хозяева страны отдадут его под суд. Франк навсегда запомнит его несгибаемость.

– А чему научились вы, Франк?

– Что нужно любить жизнь такой, какая она есть. В счастье и в несчастье.

– Это великая мудрость.

– Она пришла ко мне поздно. Жизнь никогда не состоит из одного счастья или из невзгод. Я стараюсь помнить это, чтобы не пойти ко дну…

– Пойти ко дну – это сейчас грозит нам всем.

Какое-то время они курят молча, обратив взгляды к камину.

– Как вы себя чувствуете сегодня вечером? – спрашивает Элмигер.

– Что-то не готов к сопротивлению…

Управляющий хохочет.

– Умеете вы сказать!

– Острота не моя. Я позаимствовал ее у Арлетти. Как-то вечером она при мне сказала ее Гитри.

– Бедная Арлетти, – вздыхает Элмигер. – Ей тоже есть о чем беспокоиться…

Франк хочет что-то ответить, но тут его настораживает внезапная тишина снаружи. И вдруг в воздухе разносится низкий тягучий гул и отдается повсюду. Элмигер вслушивается.

– Но это… большой колокол собора Парижской Богоматери?!

– Да, похоже на то.

– Черт! Видимо, союзники вошли в Париж.

Франк словно окаменел. Он так долго ждал этих слов.

– Хватайте последние учетные книги, быстро! – кричит Элмигер. – Нам надо закончить!

Но он не может и пальцем пошевелить.

– Ну что вы стоите! Помогайте, Мейер! Двигайтесь!

В ночи вновь звучит колокольный звон, он летит от колокольни к колокольне, сливается в симфонию. Звонят все церкви столицы, у Франка даже мурашки по коже. Колокола Парижа ликуют и возвещают немцам о том, что их господство над городом сегодня кончается. Где бы ни находились этим вечером парижане – от Монмартра до Гобеленов, от Монпарнаса до Бют-Шомон, они понимают этот звон – колокола обещают им взрыв ликования. У Франка все внутри замирает, он сам удивляется, насколько у него французская душа. Элмигер же не обращает внимания на церковный перезвон, он весь поглощен делом и думает только о своем «Ритце». Он рвет страницы большими охапками, комкает и бросает в огонь, глухой к происходящему и одержимый тем, что произойдет потом.

Франк смотрит на него, не помогая. Война научила его еще и тому, что человек одинок, он – сам по себе, но одинок и Элмигер. Они укрылись в «Ритце», они ушли в себя, надеясь выжить на ничейной полосе. Сегодня Франк завидует всем тем, кто завтра будет праздновать освобождение Парижа. Завидует, но не вольется в их ряды. Даже если бы ликующая толпа приняла его, он уже все рассудил заранее: его место не с ними. Он помнит, как в 1918 г. отсидевшиеся в тылу выползли праздновать мир как ни в чем ни бывало и как он презирал их. Завтра – его время уклоняться от объятий.

Вопрос чести.

Этим вечером Парис готовится праздновать освобождение, и единственное, что утешает Франка, – это то, что он еще жив.

8

25 августа 1944 г.

Судьба Парижа решилась ранним утром. Союзники два дня стояли в Рамбуйе – история словно замерла, не решаясь склониться в ту или иную сторону. Американцы хотели обогнуть город. Англичане тоже, чтобы скорее двинуться к Германии и приблизить окончание войны. Генерал Леклер со своей танковой дивизией кипел от нетерпения. Де Голль хотел сначала добиться политического консенсуса и обуздать коммунистов, и только потом штурмовать столицу. Шли уличные бои и закулисные переговоры. И вдруг в последнюю минуту все закончилось, и на рассвете союзники двинулись вперед. Их сопровождало несколько сотен журналистов всех стран, жаждавших запечатлеть освобождение Города Огней. Среди них были двое совсем особенных людей. Ожесточенный поединок их честолюбий продолжался с момента высадки. Старый вояка против амбициозного молодого человека, перо против картинки: чикагский писатель Эрнест Хемингуэй и фотограф из Будапешта Роберт Капа. Они шли в Париж разными путями, оторвавшись от колонны солдат. Но цель у каждого была одна: войти в «Ритц» раньше другого.

Всего этого Франк Мейер, конечно, не знает. Точно так же он не знает и о том, что Хольтиц заминировал собор Парижской Богоматери и мосты через Сену, но только что решил не выполнять приказ Гитлера, который требует уничтожить город. Немецкий генерал хочет спасти свою голову в глазах союзников.

Париж не сгорит.

Журнал Франка Мейера

25 августа 1944 г.

Союзники вошли в Париж. Это Освобождение, а я чувствую себя каким-то спаниелем, потерявшимся в лесной чаще. Я вымотан и пытаюсь найти дорогу, пробиваясь сквозь колючки и буераки. Ничего не узнаю вокруг. Найдется ли для меня место в завтрашнем мире или я навсегда застряну в этом промежуточном состоянии? И вечный страх падения. Я уже не пролетарий, но я никогда не буду респектабельным буржуа. Я никогда не стану человеком их круга, я это знаю. Обреченный бродить по ничейной полосе, я могу воспользоваться этим освобождением, чтобы расквитаться за социальные унижения и в отместку потопить старуху Ритц. Но дамбы в душе стоят прочно и не дают вырваться гневу. Я не поддамся низким страстям. По сути, я всегда понимал, что отверг своих родителей, потому что стыдился их. Я презирал их только в силу своих убеждений. Как мог отец влюбиться в эту женщину, которой ничего в жизни было не надо? Как она могла спать с этим ничтожеством? Но я не сразу понял, что считал самого себя живым доказательством их заурядности. И ненавидел себя, постоянно чувствовал незаконно устроившимся в жизни, хныкал. Бежал от них, увеличивал между нами дистанцию, забывал их, чтобы придумать себе другую жизнь и другую родословную. Фрицы помогли мне восстановить связь с родителями, и теперь я гляжу на мир по-другому. В последние четыре года я насмотрелся за барной стойкой всякого – мелких, подлых и трусливых поступков, – и, вспоминая, говорю себе, что точно был не худшим из людей. Может быть, теперь я, наконец, приму себя таким, какой я есть: их сын, Франк Мейер, главный бармен отеля «Ритц», ветеран Великой войны и сын евреев-пролетариев. Неужели, чтобы примирить душевный разлад, мне надо было пройти этой извилистой тропой в компании коллаборационистов и шишек вермахта? Достичь какой-то формы поддельной респектабельности, чтобы не так сурово судить себя и своих стариков? Наверно, роскошь удалила меня от людей. Изолировала и ослепила так же, как она ослепила Юнгера и Гитри, заслонив в их глазах мерзкие реалии войны. Они ошиблись, я тоже. И сердиться за это я должен только на себя. Проявят ли победители снисхождение к таким слепцам, как я? Я мог бы рассказать им, как между двумя войнами в «Ритце» у меня на глазах рассыпались в прах буржуазные ценности честности и достоинства. Ведь именно страх потерять свое добро и ценности толкнул значительную часть буржуазии в объятия старика Петена, да и меня вместе со всеми, – мы верили, что так избежим худшего. Сейчас мы стоим перед пропастью, и людям надо обуздать свою алчность. Воспользуются ли они этой возможностью, вернут ли достоинство человеческой жизни?

«Надо знать, что жизнь безнадежна, и все равно иметь решимость ее изменить», – сказал мне Фицджеральд, покидая Париж осенью 1938 г.

В этих словах – вся моя жизнь.

9

25 августа 1944 г.

Только что пробило полдень. Франк на своем посту. В далеком июне 1940 г. он дал себе слово дожить до возвращения свободы и нормального мироустройства – короче говоря, цивилизации. Но помнит ли он еще, как все это выглядело? Фицджеральд и другие смотрят со стен бара свидетелями вчерашнего мира; да и на самом деле воспоминания о начале оккупации как будто растаяли. Никто тогда не мог представить, что она продлится более четырех лет. Никто не мог подумать, что потеряет столько друзей, соседей и близких. Никто не мог предугадать облав, лишений, голода, отчаяния, бесчисленных невзгод, которые пришлось пережить, – и кто мог помыслить, что дело зайдет так далеко? Даже он, переживший самое страшное, в мае 1917 г. штурмовавший мельницу Лаффо[41], понятия не имел, что можно пасть так низко, и причем даже не на линии фронта, а в тылу.

Ожидая освободителей и гадая, придут ли они выпить или станут его арестовывать, Франк в последний раз прокручивает в голове кадры этой странной войны. Вот мимо стойки вереницей проходят Шпайдель, Бедо, Геринг, Гитри и компания, Ферзен, Штюльпнагель, Юнгер, Лафон, Кнохен, Инга Хааг… Как досадно, что он сжег в раковине две записки этой накрашенной куколки, но разве они бы его спасли? Все те, кто приходил в бар, чтобы готовить заговор против Гитлера, либо мертвы, либо в бегах. Никто не сможет свидетельствовать в его пользу – и даже увидев записки Инги Хааг, любой прочитал бы только два стихотворения, одно Гёте, другое Шиллера, два стихотворения, которые вообще ничего не доказывают. Для всего мира, и в частности для Сил Свободной Франции, Франк Мейер четыре года подряд работал барменом для офицеров немецкой армии и коллаборационистов. Какая злая ирония судьбы.

На улице светит солнце, но на душе у Франка все мрачнее. Он вспоминает Бланш в ее темной спальне. Конечно, думает о Лучано. Возможно, он так и не узнает, что с мальчиком. Как не узнает он, выжил ли Зюсс после своего побега. Не знает он и того, что в это самое время в город входят Хемингуэй и Капа.

Часы показывают двенадцать тридцать, когда первый отряд входит в бар отеля «Ритц». Это англичане, идут цепочкой. Ватага веселых парней с обветренными худыми лицами, с винтовками в руках, в касках, в пыльном камуфляже и заляпанных грязью ботинках. Большинству едва исполнилось двадцать, они таращат глаза, словно говорят себе: «Так вот он какой, “Ритц”?» У старшего из «томми» рыжие волосы и сержантские шевроны на рукавах – весной 1940, он, наверно, еще учился в старшей школе. Какой странный контраст с приходом сюда немцев четыре года назад. Ни одного офицера на всю Вандомскую площадь! Хотя видеть эту стайку заблудившихся парнишек – одно удовольствие. Красивые, энергичные, суматошные, шагают браво и решительно. Маленькие Лучано, с замиранием сердца думает Франк. Они кивают бармену и спешат дальше, им не терпится окунуться в радостную толпу, которую сулит им Париж. Клод Озелло и Ганс Элмигер уже подняли вместо свастики на крыше отеля французский флаг. Английские солдаты уносят в своих сумках несколько пепельниц с надписью «Ритц» – смешные трофеи! Франк улыбается: а что еще брать, после немцев ничего не осталось.

«Ритц» снова замер в одиночестве, окутанный тишиной, ожидая приговора. Франк в своем баре слышит, как толпа приветствует освободителей на площади Оперы. Какой гвалт! Крики, аплодисменты, песни – он представляет себе гигантское людское море. Волнами долетает «Марсельеза», ее горланит кто-то, потом песню подхватывают хором. А если им вздумается пойти к Сене – по нашей улице Камбон? Франк выходит в галерею размять ноги. Ему навстречу попадается экономка мадам Бурис и метрдотель Андре Брен. Тоже выглядят неважно. Они молча и обеспокоенно переглядываются, и затем Франк возвращается на место, ожидая прибытия этой новой армии. Как в 1940, думает он. Все готово. Надраенные бокалы сверкают, шампанское поставлено на холод. Утром он даже нашел немного клубники и черники.

Часы бьют два, бармен, как истукан, стоит за стойкой в одиночестве, но руки дрожат и голова немного кружится. Он не ел со вчерашнего утра, он боится вторжения враждебной толпы. Скорее бы все кончилось, думает Франк. Внезапно ему на плечи словно навалились усталость и лишения последних четырех лет. Он как мог успокаивал себя привычными жестами: пригладил усы, начистил ботинки, повязал черный шелковый галстук. «Не надо ждать смерти, сынок, надо быть к ней всегда готовым», – говорила мать. Если сегодня его пристрелят франтиреры, в гробу он будет выглядеть безупречно. Но вот, наконец, шаги. Кто-то спешит сюда по коридору.

Кто там?

Это Жорж.

– Что, старина, здорово мы надрали задницу фрицам! – выкрикивает он так весело, словно сам в одиночку обратил оккупантов в бегство.

– Вроде, да…

Жорж скрылся назавтра после неудавшегося покушения на Гитлера, а было это уже больше месяца назад. Он как будто помолодел, набрался смелости.

– А ты что торчишь за баром? Черт возьми, на улице праздник!

Как давно он не слышал у Жоржа такого веселого голоса? Раньше его жизнелюбие иногда полностью меняло настрой в баре. Но теперь Франк не в настроении.

– Я никуда не пойду.

– Эй! – кричит Жорж, словно пытаясь его разбудить. – Париж освободили, Франк!

Как ему объяснить? Если сегодня, именно сегодня покину бар, мой мир внезапно сойдет с оси.

Эпилог надо сыграть здесь, а не на улице среди тех, кто завтра обернется против меня.

– Да выйди на улицу, черт возьми! Погода шикарная. Девчонки принарядились. Улыбаются всем и каждому! Как такое можно пропустить?! Ей-богу, такого больше не увидишь. Все фонари облеплены народом. Люди смеются, поют, плачут, обнимаются прямо как братья. Идут, взявшись за руки! Такая радостная толпа! Девчонки залезают прямо на танки Леклера! Ждут де Голля, это будет просто безумие!

– А фрицы? – спрашивает Франк.

– Только те, кого взяли в плен, – и все норовят дать им по оплеухе, милое дело! Айда со мной! Говорю же, весело! А, постой-ка. Налей мне прежде бокал «Перье-Жуэ», а то в горле пересохло…

– Хорошо.

– Я сейчас вернусь, а то мочевой пузырь лопнет…

Жорж празднует свободу – но по пути забежал в «Ритц» пописать! Жизнь возвращается в норму.

Смех Жоржа едва отзвучал, а Франк уже пытается представить будущее. Может, союзники ринутся в бар, чтобы отметить победу? Кому интересно, что происходило здесь в течение четырех лет. Истинное призвание роскошного отеля – быть сказочным дворцом, где сон длится вечно, не прерываясь никогда. «Ритц» по-прежнему будет прекрасной шкатулкой, роскошной рамой для тех, кто сегодня принимает эстафету, вот и все. К черту Вдову, прав оказался Элмигер, и Франк тоже.

Сегодня я распахну двери замка и впущу освободителей, – шепчет он в по-прежнему пустом зале. – И если все пройдет гладко, смогу выйти сухим из воды – со всем, что накопил…

Лучано.

Франк прямо видит его фигуру у входа. Теперь, когда мир не за горами, он догадывается, что больше не увидит мальчика. Иначе он бы давно дал о себе знать. Держись, Франк, нельзя плакать. Он не смог его спасти и будет нести этот крест до конца. Но он переживет и это. Франк пережил две войны, и каждая унесла близких ему людей. Он уже понял, что человек сначала плачет, а потом собирается с силами и живет дальше. К лучшему это или к худшему, но у несчастья короткая память.

Он вспоминает Бланш. Бланш, побежденную собственными демонами.

Бланш, так долго страдавшая от одного из худших изобретений человечества. Бланш, так сильно и тайно любимая им. На лице у Франка возникает невольная улыбка: посреди четырехлетнего хаоса он хотя бы изведал – пусть даже мимолетно, что значит любить. Любить кого-то больше, чем себя. Неважно, что чувство не было взаимным, оно станет самым дорогим воспоминанием.

Мы рождаемся в одиночку и в одиночку умираем. Между этими двумя точками каждый борется с одиночеством, как может.

Сегодня он выпьет за здоровье избранницы своей души.

Да хранит тебя Провидение, ты заслужила отдых.

А если подступят слезы, не надо их скрывать.

И снова шаги в коридоре.

Опять возвращается Жорж?

Нет. Дверь со стороны улицы Камбон распахивается пинком – их много, в коридоре гогот и крики. Франк напрягается, и вдруг чей-то крик, громче и басовитее других, перекрывает все:

– Эгей, фрицы, на выход!

Он знает этот голос.

– Come on, boys!

Возможно ли это?

Это голос Хемингуэя.

Папа вернулся!

Франк слышит его, и сердце начинает колотиться.

Не плакать, сейчас нельзя.

Все случилось так быстро. Пятница, 25 августа, день избавления, впереди выходные. Жизнь снова стартует с того места, на котором она замерла. Франк слышит голос Клода Озелло; сам директор спустится, чтобы поприветствовать Хемингуэя и всех остальных. В коридоре люди толпятся, окликают друг друга, что-то выкрикивают, смеются. Это всего лишь людской гомон, но бармен отличит его от всех остальных: к нему идут те, кто хочет пить и веселиться.

Дверь бара открыта, но Хемингуэй толкает ее плечом. И гордо, грудью вперед, встает в дверном проеме.

– Хэй, Франки! Как жизнь? – спрашивает он так, словно расстался с барменом месяц назад.

На лице Франка расцветает улыбка. И тут же исчезают четыре года ада.

– Привет, папа! – говорит Франк.

– Чертяка, сколько лет, сколько зим!

– Да уж точно! Добро пожаловать в рай…

Приложение

Фотографии

Карл-Генрих фон Штюльпнагель в 1940 г.: © akg-images / TT News Agency.

Отто фон Штюльпнагель: © akg-images / picture-alliance / dpa. Hans Speidel en 1944: © akg-images / ullstein bild.

Эрнст Юнгер в 1947 г.: © akg-images.

Саша Гитри, около 1920 г. (Abel, Paris): collection particulière © akg-images.

Коко Шанель в 1937 г.: © Boris Lipnitzki / Roger-Viollet.

Мари-Луиза Ритц в 1952 г.: © Photopress Archiv / Keystone / Bridgeman Images.

Жор Шоер: Courtesy of Ritz Paris. Hans Elmiger: © DR.

Клод Озелло в 1948 г.: © Keystone-France / Gamma-Rapho. Blanche Auzello: © DR.

Франк Мейер: © DR.

Чудом выжившего после попытки самоубийства Карла-Генриха фон Штюльпнагеля доставляют из Верденского госпиталя в Берлин, где 20 августа 1944 г. судят и приговаривают к смерти за то, что он, находясь в Париже, участвовал в подготовке покушения на Адольфа Гитлера. В тот же день главнокомандующий оккупационными силами вермахта во Франции повешен на мясницком крюке.

После войны Отто фон Штюльпнагель арестован в Германии и в 1946 г. доставлен в Париж. Два года спустя, за несколько дней до начала судебного процесса, первый главнокомандующий оккупационными войсками Франции повесился в своей камере тюрьмы Шерш-Миди в 6-м округе Парижа.

Ганс Шпайдель арестован гестапо 7 сентября 1944 г., но стойко выдерживает допросы. Он один из немногих участников заговора против Гитлера, кому удалось избежать смерти. Освобожден французскими войсками 29 апреля 1945 г. Завершив военную карьеру в немецкой армии, он умер в Бад-Хоннефе в 1984 г.

После капитуляции Юнгер в течение нескольких лет запрещен к публикации в Федеративной Республике Германии. Он уезжает в свой дом в Вильфлинге, в Швабии, где живет уединенно пятьдесят лет. Фигура действительно противоречивая, он остается одним из писателей, оказавших глубокое влияние на XX век. Умер во сне в 1998 г. в возрасте 102 лет.

Проведя шестьдесят дней в тюрьме, Саша Гитри дважды оправдан трибуналом Освобождения за отсутствие состава преступления. После войны драматург продолжил свою блестящую творческую карьеру, хотя она и была омрачена подозрениями в коллаборационизме. Умер от рака в 1957 г.

Арестованная в сентябре 1944 г. французскими Внутренними силами, Габриэль Шанель была допрошена судом по очистке. За неимением доказательств вскоре была освобождена и эмигрировала в Швейцарию в сопровождении барона фон Динклаге, своего немецкого любовника. В 1954 г. она возвращается в Париж, чтобы при поддержке братьев Вертхаймер возобновить работу модного дома. Умерла в 1971 г. в возрасте 87 лет в своем люксе отеля «Ритц».

Не подвергшись с момента освобождения Парижа ни малейшим неприятностям, Мари-Луиза Ритц после войны занимается устройством будущего своего отеля и передает правление своему сыну Шарлю, дабы обеспечить семейную преемственность. Умерла в 1961 г. в возрасте 94 лет.

Уволенный из «Ритца» в 1946 г. по причинам, которые так и остались невыясненными, Жорж Шоер покидает Париж и становится барменом в каннском отеле «Мажестик».

После немецкой оккупации Ганс Элмигер возвращается на должность заместителя управляющего отелем под руководством Клода Озелло. Племянник барона Пфейфера покидает «Ритц» в 1954 г., чтобы возглавить гранд-отель «Националь» в Люцерне, Швейцария, где и работает до 1970 г. Он умирает в 1987 г.

Сразу после Освобождения Клод Озелло возвращается на пост управляющего «Ритцем», а Бланш, так и не оправившаяся после гестаповских застенков, продолжает сражаться со своими демонами. После смерти Мари-Луизы Ритц ее сын Шарль вступает в конфликт с Клодом Озелло по поводу стратегии развития отеля. Устав бороться с кошмарами жены, издерганный жизнью, на рассвете 29 марта 1969 г. Клод Озелло убивает Бланш Рубинштейн в их парижской квартире на улице Монтень и кончает с собой. Их тела обнаруживает пришедшая горничная.

В августе 1944 г. Франк Мейер арестован сотрудниками полиции 8-го округа Парижа и допрошен комитетом по очистке. Вместе с сыном Жан-Жаком и племянницей Полин Ноймайер он обвиняется в том, что извлекал выгоду из немецкой оккупации. Все трое отпущены, вероятно, в обмен на уплату Франком Мейером суммы в триста тысяч франков французским внутренним силам.

Дальнейшая жизнь Франка Мейера остается загадкой. Возможно, он был уволен из «Ритца» за то, что продолжил финансовые махинации после войны. Обстоятельства его смерти в 1947 г. тоже неясны. Возможно, он был болен. Долгое время никто не знал и место его погребения. Теперь установлено, что Франк Мейер похоронен на кладбище Пантена, к северо-востоку от Парижа, рядом со своей бывшей женой Марией Хаттинг и их сыном Жан-Жаком Мейером, умершим в 1979 г.

Покойся с миром, Франк Мейер, величайший бармен мира.

Благодарности

Автор хотел бы выразить свою самую искреннюю благодарность:

– Анне Павлович, директору издательства Albin Michel, впустившей меня в свой кабинет тогда, когда меня одолевали серьезные сомнения. Она подарила мне свой опытный взгляд, свою доброту, свои знания и свою дружбу. Драгоценную дружбу;

– Жилю Аэри, председателю и генеральному директору издательства Albin Michel, за теплый прием;

– Франсису Эсменарду за несравненный дух и преданность делу, царящие в его прекрасном доме;

– Сюзанне Леа, литературному агенту и замечательной советчице, за ее энергию, веру и элегантность в любых обстоятельствах. Благодаря ей «Бармен отеля “Ритц”» будет переведен и издан в нескольких странах;

– Луизе Дану – высококлассному редактору, ценящему других, за жизненную силу и острое чувство синтеза;

– Фредерику Швамберже – тонкому человеку, который так любит книги и с которым я чувствую глубокую связь. Этот роман многим ему обязан;

– Клоду Руле, заместителю председателя компании Ritz Paris Hotel Ltd с 1980 по 2004 г. и историку-любителю отеля «Ритц», за то, что согласился на встречу, которая запустила весь проект, и за то, что предоставил мне информацию и источники из первых рук;

– Тилар Дж. Маццео, канадско-американской писательнице, которая работала над темой жизни в отеле «Ритц» во время оккупации и чьи исследования были для меня очень полезны.

Особо хочу вспомнить историков – этот роман напитан множеством их академических трудов. Я упомяну здесь лишь некоторых, но их гораздо больше: Жан-Пьер Азема, Паскаль Ори, Анри Руссо, Оливье Вивьорка, Лоран Дузу, Кристиан Инграо, Джулиан Джексон, Бенедикт Верже-Шеньон, Эрик Алари, Роберт Пакстон, Лоран Жоли, Жан-Поль Куанте, Ив Пурше, Николя Русселье, Мило Леви-Брюль, Аннет Вивьорка, Рено Мельц и Клэр Андриё.

Глубокая благодарность Колину Филду, главному бармену отеля «Ритц» до 2023 г. Он радушно принял меня в своем капище, у нас было так много бесед зимними вечерами в баре «Хемингуэй», и он многому меня научил. Я хотел бы поблагодарить Энн-Софи Престель, долгие годы бывшую помощницей Колина Филда и теперь ставшую, в свою очередь, управляющей бара «Хемингуэй».

Благодарю Фернандо Кастельона и Давида Вондрича, двух выдающихся знатоков истории барменского дела, которые предоставили мне доступ ко множеству архивов и записей.

Огромная благодарность Бертрану Гийо и Виржини Плантар за мудрые советы.

Николя де Куанте, талантливому издателю, за тонкое чувство стиля и благодаря которому «Искусство приготовления коктейлей», книга Франка Майера, вышедшая в 1934 г., обретет вторую жизнь. Спасибо, что позволили нам так закольцевать историю.

И конечно же, сердечные слова благодарности в адрес Франка Мейера, которого я, конечно же, не знал, но с которым я, тем не менее, провел так много времени за последние семь лет.

Не забуду и о спутниках моей работы: Авроре Клеман, Дине Тавуларисе, Лоране Боне, Мюриэль Мейнар, Лоранс Блок, Себастьене Гнедиге, Себастьене Гетальсе, Паскаль Кларк, Кандис Маршаль, Жераре Лефоре, Бенуа де Шанжи, Анри-Марке Мютеле, Фабьене Аршамбо, Фредерике Бонно, Шарле Берлинге, Яне Шуке, Эммануэль Пуликен, Фабрисе Бутийоне, Клемане Леотаре, Софи Берлен, Каролин Псирукис, Флоранс Годферно, Анн-Жюли Бемон, Флоранс Платаретц, Жан-Давиде Зейтуне, Виолен Бале, Жюльет Медевьель, Ирен Менаэм, Раймонде Лей, Режис Коллен и моих родителей.

Особый привет Андреа и Орельену, братьям Бельгити. И наконец, Соне Девилле – без ее любви я бы пропал.

Сноски

1

Бедо – неофициальная мера измерения человеческих усилий, один бедо.

2

Один из престижнейших домов шампанских вин.

3

Уи́льям Фре́дерик Ко́ди (1846–1917) – американский военный, предприниматель, антрепренер и шоумен, создатель представлений про «Дикий Запад», индейцев и ковбоев. Прозвище Буффало Билл получил за убийство нескольких тысяч бизонов в период их массового истребления в США.

4

Арлетти́ (настоящее имя Леони́ Батия́, 1898–1992) – культовая французская актриса театра и кино, певица, модель, играла в фильмах мастера поэтического реализма Марселя Карне («Северный отель», «Дети райка»).

5

Николя де Шамфор (1740–1794) – поэт, журналист, моралист, политический деятель, активный участник Революции. Знаменит также своей неудачной попыткой самоубийства с целью избежать тюремного заключения (не сумел застрелиться, перерезать себе горло, попасть в сердце). Оставил массу афоризмов.

6

Открытки, допущенные к циркуляции между оккупированной северной частью Франции и так называемой Свободной зоной, с заранее написанным текстом по принципу «нужное подчеркнуть».

7

«Требник политиков, по заповедям Мазарини составленный» (1684) – руководство по искусству управлять людьми, вышедшее после смерти кардинала.

8

Жозеф (Йосиф) Жоановичи (1905, Кишинев, Российская империя – 7 февраля 1965, Клиши, Франция) – французский предприниматель еврейского происхождения, миллиардер, торговец металлоломом, коллаборационист, очень неоднозначная фигура – финансировал гестапо, но выкупал подпольщиков и сдавал видных коллаборационистов. До конца жизни не научился писать.

9

Создатель знаменитого отеля и казино «Ле Провенсаль».

10

Французский журналист, коллаборационист, член правительства Виши.

11

Военное и гражданское руководство страны в период левого «Народного фронта» и сразу после него (1936–1940), которое проводило антикризисные реформы с целью улучшения положения рабочих. Петен обвинял их в том, что они не подготовили Францию к войне.

12

Пьер Дриё ла Рошель (1893–1945) – известный французский писатель, ветеран Первой мировой войны, сюрреалист, затем активный сторонник фашизма, национал-социализма. Покончил с собой.

13

Карл Альбрехт Оберг (1897–1965) – высший руководитель СС и полиции во Франции, обергруппенфюрер СС и генерал полиции, генерал войск СС, инициатор карательных операций и отправки евреев в концлагеря.

14

Жак Бенуа-Мешен (1901–1983) – интеллектуал крайне правого толка, журналист, историк, музыковед, коллаборационист и видная политическая фигура режима Виши. После войны приговорен к смертной казни, которая затем была заменена тюремным заключением. Освобожден в 1953 г., продолжил карьеру историка и литератора.

15

Густонаселенный еврейский и относительно бедный мастеровой квартал на востоке Парижа, граничит с более центральным, зажиточным и тоже в значительной степени еврейским кварталом Марэ.

16

Мистенгетт (наст. имя – Жанна-Флорентина Буржуа, 1875–1956) – знаменитая французская певица, актриса кино, клоунесса-конферансье, настоящая «королева мюзик-холла».

17

Жак Бенуа-Мешен (1901–1983) – видный историк, политик, интеллектуал крайне правого толка, во время оккупации Франции – коллаборационист и сторонник создания Новой Европы под началом нацистской Германии.

18

Гельмут Кнохен (1910–2003) – немецкий англист, штандартенфюрер СС, командир полиции безопасности и в оккупированной Франции.

19

Жозеф Жоановичи (1905–1965) – безграмотный еврей из Кишинева, ставший во Франции «королем лома», оперировал громадными суммами денег и финансировал гестапо.

20

Пьер Бони (1896–1944) – французский коллаборационист, один из руководителей французских спецслужб и главных организаторов репрессий против бойцов Сопротивления.

21

Александр Виллаплан (1905–1944) – знаменитый французский футболист, капитан сборной Франции, активно сотрудничал с фашистами и стал одним из руководителей борьбы с подпольными антифашистскими организациями Франции, отличался жестокостью и лично участвовал в убийствах.

22

Абель Данос (1904–1952) по кличке Мамонт – уголовник, бандит и убийца, предложивший свои услуги гестапо в качестве палача, после войны – налетчик, создатель «Банды ситроенов».

23

Стал прототипом главного героя фильма Годара «Безумный Пьеро».

24

Эмиль Бюиссон (1902–1956) – гангстер, убийца, грабитель, «Враг общества номер 1».

25

Наемный убийца, грабитель, работавший под прикрытием гестапо, затем сети Сопротивления «Марко Поло».

26

Инга Хааг (1918–2009) – немецкая журналистка, светский персонаж, шпионка. Участвовала в подготовке покушения на Гитлера, спасала евреев. «Раскрашенная куколка» – прозвище, данное Инге Хааг адмиралом Канарисом за обильное использование макияжа.

27

Адрес гестапо.

28

Цезарь фон Хофакер (1896–1944) – подполковник люфтваффе, участник заговора 20 июля с целью устранения Гитлера.

29

Иоганн Вольфганг Гёте «Тоска», пер. с нем. © Алексей Чиванков, 2023.

30

Гельмут Кнохен (1910–2003) – штандартенфюрер СС, один из руководителей террора во Франции.

31

Карл Альбрехт Оберг (1897–1965) – высший руководитель СС и полиции во Франции.

32

Из стихотворения Гёте «На озере», пер. В. Левика.

33

Альбер Вийметц (1887–1964) – либреттист, поэт-песенник, драматург, автор театральных ревю, постоянно сотрудничал с Гитри.

34

Дитрих фон Хольтиц (1894–1966) – генерал от инфантерии, последний немецкий комендант Парижа, который откажется выполнить приказ Гитлера и сровнять город с землей.

35

Маки – от французского maquis, заросли – собирательное название партизанского движения Сопротивления.

36

Генерал Джордж Смит Паттон-младший (1885–1945) – американский военачальник, командир танкового корпуса, подходившего к Парижу.

37

Филипп Петен – во время Первой мировой войны генерал, прибыл в Суйи и принял командование обороной Вердена. Благодаря его решениям эта крупнейшая битва, во многом определившая исход войны, не была выиграна немцами.

38

На этой улице в 8-м округе Парижа в 1940–1944 гг. находилась служба безопасности – гестапо.

39

Бывшая южная застава города.

40

В отеле «Ле Мерис» во время оккупации размещалась немецкая комендатура и гарнизонное жилье офицеров.

41

Важный стратегический пункт, место тяжелых боев в мае 1917 г. и сентябре 1918 г.

Content

Филипп Коллен
Бармен отеля «Ритц»

Пролог. Ночной дозор. 13 июня 1940 г.

Часть 1. Позиционная война. Июнь – июль 1940 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть 2. Наступательная война. Август – ноябрь 1940 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть 3. Расширение конфликта. Май – август 1941 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть 4. Война на истощение. Февраль – июль 1942 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть 5. Тотальная война. Март – июль 1943 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть 6. Осадное положение. Февраль – июль 1944 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 7. Странный разгром. Июль – август 1944 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Приложение

Фотографии

Благодарности

Сноски