Алина Егорова

Карамельные дюны

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2008

~~~

В субботний вечер накануне Рождества Майя осталась одна. Желание мужа провести выходные в своей компании нисколько не нарушило ее планов: она, как и собиралась, принялась готовить пирог. Выпечка Майе удавалась не всегда, потому что пекла она редко, когда было время и настроение.

Пока подходило дрожжевое тесто, она занялась начинкой. Мелко нарезанные мандариновые дольки перемешала с творогом и добавила к ним мед. В квартире, наполненной ароматными запахами, стало особенно уютно. Если бы сейчас вернулся муж Майи, он непременно бы умилился: жена в прелестном домашнем халатике и кокетливом белом передничке, хлопочущая на кухне, была его мечтой.

Вдруг пол куда-то поехал, стены заплясали и растворились в пространстве. Майя не устояла на ногах и опустилась на ковер. Она сделала попытку подняться, но сил не хватило. Тело не слушалось, в голове шумело. Через минуту она не смогла открыть глаза. Сознание помутилось, и Майя провалилась в сон, который стал для нее последним.

Янтарный закат на балтийском побережье, тихие волны молочного цвета и бронзовая полоска дюн. Юная светловолосая девушка стоит по щиколотку в воде. Ветер треплет намокший подол платья, в руке тигровые лилии с прилипшим к стеблям песком. На лице девушки счастливая улыбка — рядом с ней любимый. Юноша обнимает подругу нежным взглядом зеленых глаз. Он тоже влюблен и счастлив.

Слышен шелест волн и крики чаек. К этим звукам постепенно добавляется музыка Бетховена — «Лунная соната».

Романтическая картина сменяется другой: то же побережье, море и дюны. Небо становится хмурым, свищет порывистый ветер, качая кроны сосен. Влюбленной пары нет, остались лишь лилии. Они лежат на песке рядом с бурым пятном крови. Соната Бетховена звучит громче, теперь лирическая композиция навевает тревогу.

«До новых встреч, и не скучайте без меня!» — доносится из радиоприемника голос Майи. Но она его не слышит, потому что уже умерла.

* * *

«Никто так не любит понедельники, как не люблю их я», — с досадой думал капитан Юрасов, просыпаясь от телефонного звонка. Он дремал, сидя за казенным столом с завалившейся набок пластиковой елкой. Вместо подушки — пухлая папка-скоросшиватель с собранными в ней протоколами и свидетельскими показаниями. С этого понедельника начинался новый год, и для большинства граждан он был выходным. Антон Юрасов к большинству не относился, поскольку работал в уголовном розыске. Его угораздило «удачно» вытянуть жребий, в результате чего новогоднюю ночь пришлось коротать на дежурстве.

— Вот людям дома не сидится! Хлебом не корми — дай спозаранку по паркам пошляться, — бурчал Антон, собираясь на выезд.

Юрасову не везло по-черному: его дежурство заканчивалось через сорок минут, и надо было какому-то собачнику в полшестого вытащиться на прогулку со своим питомцем. Он, видите ли, работает охранником, и у него рано начинается смена. Охранник без приключений выгулять животину не мог, ему зачем-то понадобилось наткнуться на труп.

Полусонный, с тенью тоски на помятом лине, Антон стоял в Польском парке и обреченно смотрел на находку. В сугробе под заснеженным кустом смородины лежала молодая женщина. Из-под вязаной белой шапки выбивались светлые локоны, щедро усыпанные блестками. Левую щеку погибшей украшала нарисованная голубым карандашом снежинка. Накладные длиннющие ресницы синего цвета, тонкие перламутровые губы — в своем нежно-бирюзовом пуховике она походила на уснувшую Снегурочку. В руке снегурочка держала подарок — маленького тряпичного зайца с надписью «I love you» на пластиковом сердце, приколотом к туловищу игрушки. Документов при погибшей не обнаружилось. В миниатюрной сумочке лежала косметика, ключи и полторы тысячи разными купюрами.

Следственная группа, состоящая из таких же «счастливчиков», как и Юрасов, неторопливо продолжала свое безрадостное дело. Эксперт встретил начало года умеренно, поэтому смог безошибочно дать предварительное заключение о причине смерти: асфиксия. Но это было понятно и набравшемуся в стельку участковому — фиолетовую полосу на шее женщины заметил даже его мутный глаз.

Последние часы своей жизни Соната провела весело и беззаботно. Незадолго до того, как ее застигла смерть в Польском парке, она отмечала Новый год в «Доминике» вместе с шумной компанией. В этот милый ресторанчик ее пригласили неожиданно. Еще за неделю до праздника Соната не знала, где и с кем будет его встречать. Семьи у нее не было, а друзья, знакомые определились раньше. Договорились, скооперировались, заказали путевки, коттеджи — словом, побеспокоились заблаговременно. А она, как всегда, отнеслась к подготовке беспечно и осталась одна. Звонок сокурсницы Майи Снегиревой с приглашением пришелся как нельзя более кстати.

* * *

Майор милиции Андрей Атаманов собрал своих сотрудников на внеплановое совещание, причиной которого послужило убийство молодой женщины.

— Начинать год с трупа — плохая примета, — проворчал усталый Юрасов, усаживаясь за длинный стал.

— Угу. К «глухарю», — согласился капитан Шубин.

— Год високосный, и он по определению должен быть паршивым. Так что все в порядке, — успокоил коллег лейтенант с озорным некрасивым лицом — Миша Костров во всем умудрялся найти позитив.

Еще один оперативник, Саша Носов, молчал. Он отметил Новый год с размахом и до сих пор не пришел в адекватное состояние. Когда все расселись по местам и угомонились, капитан Юрасов приступил к докладу.

— Погибшая — Любавина Соната Эрнестовна, двадцати шести лет, менеджер компании «Кардинал». Проживала одна на проспекте Елизарова. Из всех родственников в наличии лишь бывший муж — Любавин Ярослав, который никаких отношений с Сонатой не поддерживает. Остальная родня Любавиной — родители и двоюродные сестры — живут в Прибалтике.

— Больше ничего не удалось установить? — задал вопрос Атаманов без всякой надежды на утвердительный ответ.

— Работаем, — развел руками Антон.

— Вижу, как вы работаете, — проворчал майор. — А что ее друзья говорят, с которыми она встречала Новый год?

— Работаем, — повторил Юрасов. — Только двоих опросить успели: Кравцову и Агаркова. Вроде все чисто — мотивов для убийства у них нет, да и знали они Любавину всего несколько часов — познакомились в тот же вечер в «Доминике». Это друзья ее подруги Снегиревой. С самой Майей побеседовать не удалось: она диджей на радио, а Новый год для людей ее профессии горячая пора. Снегирева первого января уехала в Москву и пока что не вернулась.

— Какие имеются соображения по ходу расследования? — Андрей обвел своих подчиненных вопросительным взглядом.

Соображений было несколько, из которых удалось сформулировать лишь одну версию, и то сомнительную. Она была связана с найденным при погибшей брелоком в виде плюшевого зайца.

— Похоже на маньяка, — предположил Костров. — Оставлять на трупах всевозможные вещицы — типичный почерк извращенцев. Таким способом преступник совершил какое-то, только ему одному понятное ритуальное действо. Думаю, на одной жертве он не остановится, и нам следует ожидать повторений.

— Чур тебя! Только серии нам не хватало! — перебил его Шубин. — Любавина с вечеринки возвращалась, и вполне возможно, что заяц этот скорее всего чей-то подарок или приз, выигранный в новогодней викторине. Стоит хорошенько потрясти компанию, в которой Соната развлекалась в «Доминике», особенно Снегиреву как наиболее близкую приятельницу.

— И то верно, — поддержал Анатолия Атаманов. — Нужно тщательно поработать со знакомыми Любавиной и уделить внимание ее личной жизни. Когда погибает молодая женщина, в девяноста случаях из ста мотив убийства связан с амурными тайнами.

* * *

К Майе Снегиревой Анатолий Шубин отправился на работу. Ничем не выдающееся старое здание, спрятавшееся в тихом переулке Петроградской стороны, было частично жилым домом и частично бизнес-центром, последний этаж которого занимала радиостанция «Звездная пыль». Шубин уже бывал на радиостанциях и во всевозможных редакциях, поэтому хорошо себе представлял царящую внутри обстановку: студии-комнатенки с прозрачными стенками, за которыми ведут эфир диджеи, а в остальном — обычный офис с принтерами, копировальными аппаратами, суетливыми менеджерами, секретарями и прочими сотрудниками. И он не ошибся. При входе его встретила девушка-референт, скучающая за рецепционной стойкой. Она охотно покинула свое рабочее место, чтобы проводить гостя. По дороге к Снегиревой Шубин заметил в коридоре траурный плакат с чьим-то портретом. В черной раме и с шелковой лентой наискосок. Под плакатом стояла ваза с поникшими гвоздиками.

— Майя, из милиции, — объявила девушка, одновременно стучась и отворяя дверь одной из комнат. Она тут же ушла, оставив Анатолия на пороге.

— Капитан Шубин, — представился оперативник.

— Майя Снегирева, — ответила молодая женщина, отрываясь от бумаг.

Он сразу узнал этот голос: звонкий и хорошо поставленный. Сама Майя была опечалена — ее восточные глаза цвета оливок смотрели с грустью, уголки губ слегка опустились и приобрели скорбное выражение, но голос оставался бодрым, таким, какой обычно доносился из радиоприемников.

О гибели Сонаты она знала и ничуть не удивилась приходу оперативного работника. На вопросы Майя отвечала четко и с готовностью, чем расположила к себе и без того симпатизировавшего ей Анатолия.

— Любавина покинула ресторан в половине второго, что для новогодней вечеринки рановато. Ее кто-то ждал?

— Не знаю, — пожала плечами ведущая. — Об этом Соната ничего не сказала. Попрощалась со всеми и упорхнула. Мы все уже были изрядно навеселе, поэтому с расспросами никто не приставал.

— Может, перед уходом ей кто-нибудь позвонил?

— Да, звонили, и неоднократно. — Майя ненадолго задумалась. — Только не уверена, что звонок был связан со встречей. В ту ночь телефоны не умолкали: все друг друга поздравляли.

— Пожалуй, вы правы. Тем не менее придется проверять всех звонивших. Кто ее мог ждать в ту ночь? Ваша подруга рассказывала о своей личной жизни? У нее был близкий друг или жених, любовник?

— Нет, мы эту тему не обсуждали, — покачала головой Майя.

О Любавиной Майя знала многое и в то же время почти ничего. Они с Сонатой учились вместе в университете, по окончании которого их пути разошлись, и сокурсницы надолго потеряли друг дружку из вида. Встретились они недавно — полтора месяца назад, — и совершенно случайно.

— Общих знакомых у нас не было. Вернее, они были, но это студенческие связи, которые остались в прошлом. С моими друзьями — Агарковым, Кравцовой и Царенковым — Соната познакомилась в «Доминике». Она оставалась на Новый год одна, и я пригласила ее в свою компанию.

— Почему Любавиной не с кем было встречать Новый год? Родственники в Прибалтике, своей семьи нет — она в разводе, но должны же быть друзья, подруги, приятели.

— У друзей свои семьи, и они, наверное, давно запланировали, как и где встречать праздник, — предположила Майя. — А Соната заранее не побеспокоилась и ни с кем не договорилась. Если бы я ее не позвала в ресторан, она сидела бы дома перед телевизором с ананасами и бокалом шампанского и считала бы, что праздник удался.

— А почему вы сами пришли в «Доминику» без мужа? — задал Шубин нескромный вопрос и ничуть не смутился — это Носов до сих пор стесняется, когда приходится затрагивать личные темы, а он за долгие годы службы привык.

Снегирева взглянула на оперативника тяжелым взглядом и с грустью в голосе произнесла:

— Семейные неурядицы. У нас с мужем размолвка, и Новый год встретить вместе не получилось.

«Вот как бывает, — думал Анатолий, возвращаясь в отделение, — у звезд тоже, оказывается, не все гладко в семье. Даже у такой эффектной и очаровательной женщины, как Снегирева, дома нелады. Это кем надо быть, чтобы не дорожить такой женой, как Майя? Наверное, она замужем за каким-нибудь банкиром или крутым бизнесменом, который осыпает ее деньгами и считает, что может вести себя как угодно». Шубину очень нравились передачи Снегиревой, и главной причиной этой симпатии был голос ведущей. Теперь же, когда ему довелось воочию увидеть Снегиреву, Анатолий почти в нее влюбился.

Майя

Майя остановилась перед дверью собственной квартиры. Не торопясь достала из сумки ключи и медленно открыла замок. У нее было два противоположных желания: скорее оказаться дома и подольше там не появляться. Домой хотелось в силу жуткой усталости — с утра как белка в колесе. Добраться бы до постели и спать до беспамятства. Причиной, по которой ноги не несли в дом, был Сергей. Она осторожно отворила дверь и бесшумно вошла в темноту прихожей. Крохотная надежда себя не оправдала: муж был дома, и он не спал. Уже через полминуты он материализовался в дверном проеме и принял позу директора школы, встречающего на крылечке опаздывающих учеников.

Майя протянула пластиковый пакет с хлебом, который был куплен по дороге в единственном работающем допоздна ларьке и по мягкости оправдывал свое название — «кирпичик».

— Спасибо, я уже поел без хлеба, — недовольно пробурчал Сергей и вернулся в комнату. Пакет так и остался у Майи в руках. В этот раз обошлось без морализаторства.

Она устало опустилась на банкетку и принялась снимать сапоги.

— Ну и черт с тобой! — разозлилась Майя.

Обычно, возвращаясь поздно, она чувствовала себя виноватой. Замужней женщине не пристало целыми днями пропадать на работе. Хоть ее семеро по лавкам не ждали, все равно домой можно было бы приходить раньше полуночи — здесь Сергей прав. Он скандалил, обижался, молчал, хлопал дверью — перебрал все способы продемонстрировать свое недовольство. Хуже всего были его немые упреки. Иной раз не выйдет в прихожую встречать, лишь когда Майя зайдет в спальню, с великим одолжением бросит на нее недовольный взгляд, оторвав его от экрана телевизора.

У них часто случались Разговоры. Начинала их всегда Майя, когда ситуация в семье накалялась до предела. В такие периоды муж был особенно хмур и молчалив, он отворачивался и сердито сопел. Она садилась на диван рядом с уткнувшимся в стену Сергеем. Нужно было избавиться от этой тягучей тишины, прогнать тупую обиду. С каким трудом удалось нарушить его обет молчания, разговорить, по слову вытащить претензии к себе! Все усложнялось тем, что Сергей сам не знал, что хотел. Ему просто «было нерадостно и не росли за спиной крылья» — этого откровения Майе удалось добиться после часа душеспасительной беседы. Она все понимала лучше мужа. Сергей хочет нормальной семьи. Чтобы жена сидела дома, воспитывала детей и встречала его пирогами собственного приготовления. Чтобы он был главой семьи, а она — его надежным тылом. Сергею нравится быть лидером. Если не на работе, где он всего лишь добросовестный сотрудник — тихий и исполнительный, — и не в компании друзей, среди которых он незаметен, словно тень, то хотя бы дома Сергей желал выглядеть значимым. Майя старательно пыталась поддержать так необходимую мужу иллюзию лидерства, но у нее выходило плохо.

В этот раз Майя не стала заглаживать свою вину, ей это уже порядком надоело. Она решила: буль что будет. Если Сергея что-то не устраивает — это его проблемы. У нее тоже есть гордость и самолюбие. Невозможно все время подстраиваться и идти на компромиссы в угоду мужу, который все равно этого не ценит.

Майя не без удовольствия отметила про себя, что быть эгоисткой не так уж плохо. По крайней мере, на душе благодать: никаких нервов и переживаний по поводу разлада в семье. Она спокойно попила чаю с абрикосовым вареньем, с наслаждением приняла душ и в хорошем настроении отправилась спать.

Сергей лежал, по обыкновению отвернувшись к стене. Майя не сомневалась, что он не спит — ждет, когда она начнет подлизываться, — но этого не произошло — ей было все равно. Не выказывая ни малейшего внимания к его обиженной персоне, Майя улеглась на свое место и через две минуты уснула.

Покаяние перед мужем, отрицательные эмоции, волнение и, как следствие, бессонница, в результате которой весь следующий день насмарку, — раньше так случалось всегда. И все ради того, чтобы еще на одни сутки быть прощенной, чтобы Сергей получил причитающееся ему моральное удовлетворение. Проснулась Майя раньше будильника, в том же легком настроении, в каком и уснула. Правда, некудышной супругой, но это ее нисколько не опечалило.

Майя пообещала себе впредь больше не переживать по поводу семейных неприятностей, раз исправить она все равно ничего не может. Что бы ни произошло, оставаться невозмутимой. Если мужа что-то не устраивает, ему следует поискать причины в себе, прежде чем придираться. Даже если дело дойдет до развода, она не станет ломать себя и жертвовать своими интересами, которые для нее слишком важны и являются неотъемлемой частью ее жизни. Пожелает Сергей разойтись — пожалуйста, удерживать Майя не станет, как бы ей ни хотелось сохранить семью. Ведь она по-прежнему его любила.

* * *

В середине дня Атаманов собрал свой отдел, чтобы подвести итоги и обсудить ход расследования дела Любавиной.

— Соната Любавина активнее всего общалась с абонентом, номер которого зарегистрирован на имя некого Камила Яцкевича, — объявил Юрасов, глядя в справку, полученную из компании — оператора мобильной связи. Антон также успел раздобыть данные Камила, из которых значилось, что ему сорок три года, он женат и имеет взрослую дочь.

— Любовник? — предположил Костров.

— Похоже на то. Исходящие вызовы редкие и по времени непродолжительные. Зато входящих с номера Яцкевича полно, и все как минимум по четверть часа. Обычная ситуация при романе с женатым мужчиной. Она ему не звонила, чтобы не ставить в неловкое положение перед женой, звонил он сам, когда ему было удобно.

— Кто такой этот Яцкевич? Где работает, круг интересов. Выяснили? — спросил Атаманов. — Нет? Сразу надо было с него начинать. Костров, займешься, — майор сделал пометку в ежедневнике. — Если Любавина с Яцкевичем действительно состояли в любовной связи, то это уже кое-что. Надо узнать, какова обстановка в семье Яцкевича и что из себя представляет его жена. Возможно, тут ревность и все такое. Чем черт не шутит, глядишь, дело быстро закроем, — грустно улыбнулся майор, поскольку в легкую удачу не верил.

Антон достал из папки лист со списком абонентов, звонивших Любавиной в новогоднюю ночь. Номер Яцкевича в нем тоже значился.

— Отработали? — строго спросил Андрей.

— Нет, конечно. Не успели.

— Понятно. Что еще по Любавиной?

Больше по делу Любавиной не было ничего, если не считать мелочей, которые никак не проясняли картину преступления.

Накрутив подчиненным хвосты, Андрей Атаманов разогнал их работать. Сам же отправился на совещание к полковнику отчитываться за низкий уровень раскрываемости.

Когда Юрасов позвонил в квартиру Яцкевичей, ему открыла женщина лет сорока. Как правильно догадался Антон, это была жена Камила, Ирина Яцкевич. Короткие пепельные волосы, собранные в хвост детской резинкой, массивные очки на круглом лице, под глазами темные круги — было видно, что Ирина переживала не самые лучшие времена. Одета она была опрятно, но не эстетично: в футболку и мешковатые трикотажные штаны.

— Проходите на кухню, сейчас чай заварю, — предложила хозяйка, увлекая гостя в глубь коридора.

От взгляда Антона не ускользнула растерянность, которую Ирина попыталась скрыть.

— Камил уехал в командировку за неделю до Нового года, оттуда сразу в отпуск, на лыжах кататься. Он любит горнолыжный спорт, вот и отправился на склоны.

— После командировки ваш муж дома не появлялся?

— Нет. Так удобней и дешевле. Камил сразу с собой вещи для катания взял: куртку, комбинезон…

— Скажите, Ирина, какие у вас отношения с супругом? — Антон не стал ходить вокруг да около и задал вопрос в лоб. Яцкевич смутилась еще больше: на ее лице отразились тревога и испуг, но она быстро взяла себя в руки и ответила с непринужденной улыбкой:

— Нормальные отношения, как у всех.

— У всех по-разному. Есть семьи, где супруги друг друга на дух не переносят.

— Это у пьяниц или у наркоманов каких-нибудь, а у нас с Камилом все хорошо.

Оставшуюся часть беседы Ирина пыталась убедить, что они с мужем души друг в друге не чают, что дало обратный эффект: Юрасов понял, что у этой четы большие проблемы во взаимоотношениях. Антон пока не знал, в чем причина столь ярого желания изобразить идиллию. Движет ли женщиной самолюбие, хочется казаться благополучной, чтобы не хуже других, или же за неладами с мужем скрывается нечто более серьезное?

Юрасов решил повременить с вопросами о Любавиной. «Если и знает что, то все равно соврет, — подумал Антон. — Лучше этот вопрос попридержать, пока не выяснена реальная обстановка в семье Яцкевичей. Кто должен знать о Сонате, так это Камил, а он вернулся из отпуска лишь через три дня после убийства». С этими мыслями Антон решил покинуть странный дом Яцкевичей и отправился к себе в отделение составлять отчет о проделанной работе, как велел Атаманов.

— А что случилось? Зачем вам понадобился Камил? — проявила запоздалое любопытство Ирина.

— Ничего страшного, простая формальность. — Антон одарил хозяйку лучезарной улыбкой и скрылся за дверью.

Камил

Пошел девятый час, на улице давно стемнело, по стеклу дребезжали холодные капли дождя. На душе у Камила было так же мрачно и пасмурно, как за окном. Сотрудники компании «Атлантик» давно покинули рабочие места и разошлись кто куда, преимущественно по домам. Камил Яцкевич домой не торопился, хотя работа его не держала. Чем себя занять в офисе, руководителю отдела информационных сетей найти не сложно. Но всю работу не переделаешь, а Камил и не пытался. В столь поздний час Яцкевич сидел в своем кабинете и, по сути, валял дурака. Сайт системного администрирования и записи на форуме автомобилистов были прочитаны, пасьянс разложен, ответы на электронные письма написаны. Домой совершенно не тянуло. Здесь, в маленьком отдельном кабинете, обставленном на собственный вкус, он чувствовал себя куда комфортнее, чем дома. Монитор повернут к окну, и никто никогда не увидит, что появляется на экране, какие картинки всплывают. Не надо украдкой заглядывать на нескромные страницы, опасаясь усмешек или, того хуже, семейных скандалов. На столе держи чего душе угодно, в стеллаже — сувениры и подарки фривольной направленности. Где еще, как не на работе, может себе позволить что-нибудь подобное глубоко женатый мужчина? Не то чтобы Ирина устраивала сцены и разборы полетов. Бурные выяснения отношений остались в прошлом, они сменились безмолвными укорами, глубокими вздохами и тяжелыми взглядами. Какое бы прегрешение перед семьей Камил ни совершил, жена держала лицо. Она не предъявляла претензий, не пилила, по-прежнему стирала-гладила-готовила и, что самое противное, делала все это безупречно. Как бы ни маскировалось ее «неведение», атмосфера в доме накалилась до взрывоопасного состояния. Не заметить тщательно скрываемые настроения жены Камил не мог, как ни старался. Он предпочитал смотреть на все сквозь пальцы, хотя и понимал, что долго это продолжаться не сможет: либо Ирина устроит революцию, либо у него самого нервы не выдержат и он что-нибудь предпримет. Камил не сомневался: сама собой обстановка не разрешится, хотя этот вариант его устроил бы больше всего. Действовать Яцкевичу не хотелось, и он принял выжидательную позицию, надеясь на русский авось, хоть сам был поляком.

В последнее время кисло-желтая хандра накатила на него с особенной силой. Камил острее стал чувствовать безразличие ко всему. Его ничего не интересовало и не радовало, перестало огорчать то, что раньше огорчало. Дни, словно близнецы, походили друг на друга — никакого разнообразия. И в перспективе тоже ничего хорошего не ожидалось. Ежедневно перед глазами мелькала та же непривлекательная жена в той же безразмерной футболке, натянутой на располневшую фигуру. Один и тот же умело приготовленный ужин, от окружающей пресной обстановки кажущийся безвкусным.

— Тебе с сахаром? — дежурный вопрос. Каждый раз, наливая чай, Ирина его задавала и, не дожидаясь ответа, бросала два кусочка рафинада в чашку мужа. Камил запоздало кивал, уткнувшись в журнал. Он всегда, когда ел дома, что-нибудь читал. Чтение помогало отгородиться от внешнего мира, от семьи и от опостылевшей женщины.

Это началось давно и как-то незаметно. Сначала Камил успокаивал себя тем, что причина вовсе не в нем и не в Ирине, а в обстоятельствах: усталость, работа, раздражение. Все пройдет, стоит только как следует отдохнуть, и нежные чувства вернутся вместе с пылкой страстью. Но ни долгие выходные, совмещенные с праздниками, ни отпуска не помогали — совместный отдых оказался невыносимым, и отношения со временем лишь ухудшались. Камил старался подгадать распорядок дня так, чтобы как можно меньше времени проводить дома, когда там жена. На работе договорился приезжать спустя два часа. Вставал в то время, когда за Ирой закрывалась дверь. Жена не работала и, чтобы себя занять, недавно записалась на курсы макраме, в утреннюю группу. Возвращался поздно, порой почти к ночи — до того не хотелось домой. И вообще не хотелось ничего.

Раньше он был другим: веселым, жизнерадостным и почти счастливым. Яцкевич не ходил, он скользил легким спортивным шагом, едва касаясь земли. От домашнего уныния его спасал рецепт Дон Жуана. Камил всегда был не прочь сходить налево, даже в наиболее безоблачные годы брака. Романчики, романы, романища — они так приятно дополняли его беспокойную жизнь. Милые подружки как солнышки согревали своими жаркими ласками и поцелуями, от их светлых улыбок мир расцветал и переливался яркими красками. Камил слыл известным дамским угодником и любимцем женщин. Его выразительные зеленые глаза обладали невероятным магнетизмом. Сколько красоток пленил этот взгляд! Не каждая могла перед ним устоять, да и не хотела. Флирт с Камилом был приятным приключением, роман с ним — красивой сказкой. Дамы ни на что не рассчитывали, зная, что он женат, они хотели лишь романтики, хоть на какое-то короткое время окунуться в омут призрачной любви. Сам Камил старался не влюбляться, чтобы избежать ненужных страданий, и это ему с лихвой удавалось. Он купался в любви и наслаждался жизнью, руководствуясь принципом: один раз живем. «Так не стоит отказывать в удовольствии ни себе, ни ближнему», — продолжал он чье-то изречение, подразумевая под ближними хорошенькие создания, угодившие в его объятия.

Ирина

Кто бы знал, каких усилий ей стоило не вспылить, не разрыдаться и не высказать мужу все, что она думает о нем и его примитивном вранье?! Из последних сил Ирина держала лицо, хотя ей казалось, что вместо него она давно носит приросшую к коже маску. Такого и персонажа в театральных пьесах нет — это должен быть гибрид жизнерадостного Арлекина с печальным Пьеро. В присутствии Камила Ира старательно играла роль беззаботной веселушки, но выходило как-то фальшиво. Улыбка получалась вымученной, шутки грустными. Ей было отнюдь не до веселья. Накормив мужа ужином и пообщавшись с ним для поддержания иллюзии согласия в семье, Ирина укрывалась в ванной. Наедине с собой она могла быть настоящей, выплеснуть наружу истинные эмоции. Но слез не было, плакать она разучилась. Ира тупо смотрела на свое отражение в зеркальных дверцах настенного шкафчика: широкое лицо с пухлыми щеками, делавшее ее похожей на матрешку или на деревенскую тетю Клаву. «Зато почти без морщин, — успокаивали подруги. — У худых кожа быстрее старится». «И без лебединой шеи — подбородок поплыл еще в тридцать», — самокритично добавляла она. Ирина никогда не была худышкой: пышные формы, королевская осанка, грива каштановых волос. В нее такую когда-то влюбился Камил, но с тех пор прошло больше двадцати лет. Она неизбежно постарела, и у мужа пропал к ней интерес. Теперь ему нравились стройные девочки, конкурировать с которыми Ирина никак не могла. Ей было очень обидно — за все. За то, что природа так несправедлива: они с мужем ровесники, но если она безнадежная, никому не интересная «старая калоша», то Камил — мужчина в соку, который при желании легко обзаведется новой семьей. За то, что пошла на уступки мужу и пожертвовала карьерой ради воспитания дочери. Раньше ему это нравилось: дома уют, всегда вкусный ужин и улыбчивая жена в милом халатике с рюшами. Уют и ужины остались, улыбка, правда натянутая, — тоже, рюши при желании можно было бы нацепить, только смотрелись они теперь на ее располневшей фигуре нелепо. Ира не могла не видеть, как раздражает Камила своим присутствием, что он устраивает свои дела таким образом, чтобы свести к минимуму их контакты. Все их разговоры были о хозяйстве, покупках, успехах дочки. Выдавленные монологи Ирины на любые другие темы оставались не услышанными. В ответ лишь редкое «угу» невпопад. Он бы и на хозяйственные темы угукал, но Ира с полным правом настаивала на его участии.

Ирина всегда безошибочно определяла обстановку на любовном фронте мужа. Камил ходит мрачным и забывает побриться — его оставила подруга. Каждое утро усердно собирается на работу: приглаживает гелем волосы, выливает на себя по полфлакона туалетной воды, начищает до седьмого блеска обувь — новое знакомство. А если дело доходит до слишком частого мытья автомобиля — муж влюбился. Но даже в этом случае Ирина не паниковала, потому что знала: Камил не способен на глубокие чувства. Он никого долго не любил. Сама через это прошла — год пылкой страсти, и все — от былой любви не осталось и следа. Он может потерять голову на месяц, два, три, но потом восприятие притупляется, подружка, какой бы великолепной она ни была, Камилу надоедает, и он с ней расстается. Здесь у него особый талант. Он умеет разрывать отношения тихо и без эксцессов. Подруга не сразу понимает, что пришел финал. Камил больше не звонит и не назначает встреч. Она ждет, пока тот «завершит дела» или «вернется из командировки», но не дожидается. «По возвращении» Камил не объявляется у бывшей любовницы — он заливает тоску пивом в компании друзей или безмятежно проводит время в объятиях другой. Брошенная женщина его ненавидит, готова убить, но Камил недосягаем. Она даже объясниться с ним не имеет возможности — ловелас обрубил все концы.

Камил не всегда был прожженным змеем-искусителем. Изворотливость пришла к нему с годами. По молодости он набил немало шишек и побывал во многих передрягах из-за своей беспечности в любви. В самый большой капкан его поймала Ира. Она не позволила ему уйти, когда стал угасать огонь их яркого студенческого романа. При безнадежной натуре казановы Камил обладал редкой порядочностью, воспользоваться которой Ирине сам бог велел. Он не бросил ее с еще не родившейся дочкой, женился и надолго привязал себя к семье. Ира не питала иллюзий насчет верности Камила, когда решилась создать семью со столь ветреным мужчиной. Ей очень хотелось замуж. Тогда, в двадцать два года, она себя чувствовала старой. Ей казалось, что еще год-два — и она никому не будет нужна. Так что, если выпал шанс обзавестись мужем, упускать его нельзя. Пока Лиза не выросла, Ирина чувствовала себя спокойной: муж от нее не уйдет, опять же в силу порядочности. И она не ошиблась: все эти годы Камил гулял на стороне, но семью не покидал. Лизе уже девятнадцать, она живет у своего друга, редко бывает дома, и отношения между родителями ее волнуют постольку поскольку. «Надо было заводить второго ребенка, — запоздало вздыхала Ирина. — Еще бы на несколько лет удержала Камила. А там, глядишь, остепенился бы. Годы возьмут свое, чай, не юноша».

По мере взросления дочки поведение Камила становилось более свободным. К моменту ухода Лизы из семьи оно достигло пика наглости. Он не афишировал своих любовных интрижек, но и не предпринимал ничего, чтобы их скрыть. Словно они с Ирой заключили безмолвный пакт о ненападении: оба обо всем знают — Ирина об изменах мужа, он о ее осведомленности, — но не поднимают опасную тему, поскольку не видят выхода из ситуации, который устроил бы обоих. Ирину такое положение злило, но повлиять на мужа она не могла. «Скоро разрыв», — предчувствовала она. А этого она боялась больше всего. Камила она давно разлюбила, еще до рождения Лизы. Ее любовь умерла много лет назад с появлением мужа под утро, пьяного, со следами разнузданного веселья на шее и одежде, с платком, испачканным губной помадой, и туманом в глазах. Камил не стал придумывать, что был у друга. Соврал бы, Ира поверила — она хотела верить лжи. Но он ничего не отрицал, когда молодая жена в запальчивости бросила: «Ты шлялся по девкам?! Ты меня не любишь!» Надо было придержать при себе эти опасные заявления. Она же знала, Камил не врет, он предпочитает не попадать в ситуации, когда нужно выкручиваться. Что бы ни произошло, Камил врать не станет. Неосторожно сказанное слово — и все, путь к изменам проложен. Раз жене и так все известно, то нет надобности что-либо скрывать.

Соната. Литва

Соната очень любила осень. Сентябрь за то, что с него начинался новый учебный год, в котором все может быть иначе, чем в предыдущем. Октябрь за его свежесть, темные вечера, освещенные уличными фонарями, мягкий дождь и тихий шелест разноцветных листьев под ногами. Пожалуй, октябрь был ее самым любимым осенним месяцем. Вечером, часов в шесть, она покидала дом, доезжала на рейсовом автобусе почти до конечной и выходила в старом городе. Но это осталось в той жизни — десять лет назад. Тогда Сонате было шестнадцать и она жила в уютном, тихом городе, в городе детства.

Она в него вернулась накануне. Уже второй час бродила по центральным улицам — узким, с невысокими домами в готическом стиле, построенными еще немцами. Укрывшись под зонтом, больше от посторонних глаз, чем от дождя, Соната гуляла одна, как когда-то в юности. Она любила одиночество. Вечер, осень и город — других спутников не надо. Музыканты в кафе играли на скрипках и клавесинах, навевая умиротворенное настроение. Народ неторопливо фланировал по мокрым тротуарам. Все было по-прежнему, как в минувшие школьные годы, разве что стало больше рекламных растяжек. Соната увидела знакомую вывеску: «Еда — балта», что означало: «Черное — белое». В этом кафе отмечали ее пятнадцатилетие. Она поднялась по лесенке и уселась за столик, примыкавший к окну. С улицы кафе напоминало аквариум, а посетители в нем — его обитателей из-за того, что помещение хорошо просматривалось снаружи. Этому же способствовали подсветка и морской, мутно-малахитовый цвет интерьера. Изнутри наблюдался похожий эффект: сидящим в кафе казалось, что не за ними смотрят с улицы, а наоборот, они разглядывают прохожих.

Соната пролистала меню и улыбнулась: как и раньше, здесь подавали мороженное «Жвайгждяле». Не заказать его она просто не могла. Вскоре ей принесли кофе и креманку ванильного мороженого с играющими в ней языками пламени. Она смотрела на горящий спирт, которым был полит кружочек лимона, и вспоминала юность.

Узкая асфальтированная дорожка, щедро усыпанная сосновыми иголками, тянулась через островок леса, примыкающий к дюнам. Над макушками деревьев сияло вечернее солнце на фоне ярко-голубого, без единого облачка неба. Соната сняла туфли-балетки и пошла босиком по нагретому за день асфальту. Леся следовал на полшага позади и любовался изящным станом своей спутницы. Ему нравилась непосредственность Сонаты и ее легкий, жизнерадостный характер. Сона была в него влюблена, и юноша это знал. Он сам еще не определился в своих чувствах. Лесе иногда казалось что он влюблен в нескольких девушек сразу: ему одинаково нравились три соседки по двору, а также четверо девчонок из школы. Соната была красивая и нежная, как орхидея, тонкая, хрупкая и светлая. Своей искрящейся улыбкой она создавала безмятежное настроение, и Леся рядом с ней чувствовал себя счастливым.

Они добрались до дюн — высоких песчаных насыпей, отделяющих побережье от лесного массива. Соната подошла к краю насыпи, откуда открывалась панорама пляжа и волнующегося моря. Внизу, на гладком золотистом песке, в лучах оранжевого солнца нежились отдыхающие. В холодном море никто не купался, и крикливые чайки важно прохаживались вдоль воды. Соната хотела спуститься вниз, чтобы побродить по кромке воды, но Леся ее остановил. Он увлек ее в глубь дюн на песчаную лужайку, окруженную живым ограждением из ветвей колючего кустарника. Это место было словно создано для свиданий: низкорослые раскидистые сосны со всех сторон укрывали влюбленных шатром своих веток от посторонних глаз, а романтика моря навевала лирическое настроение.

Соната имела неосторожность посмотреть в его пронзительно зеленые глаза. На мгновенье земля поплыла и голова закружилась, словно хмельная. Околдованная взглядом, она пошло следом за Лесей, не в силах думать ни о чем.

Шестой час вечера. На улице темнота и морось. Соната не без ностальгии шагала по хорошо знакомой дороге. Она могла проехать эти две остановки на маршрутном такси, но не стала — ей хотелось снова пройти этот путь, как когда-то проходила его ежедневно в течение нескольких лет. Сона прошла перекресток, две улочки, за которыми начинался школьный двор. Трехэтажное здание школы стояло особняком в окружении деревьев.

Встреча обещала быть волнительной: своих одноклассников она не видела почти десять лет, с той поры, как покинула родной город. Ей, как любой представительнице женского пола, было не безразлично мнение школьных друзей, насколько она изменилась и в лучшую ли сторону. Кроме того, проведут негласный конкурс успехов — кто чего достиг за эти годы и как устроился в жизни. На этот счет Соната была спокойна: университетский диплом, работа в хорошей фирме, маленькая, но своя квартира. Только семьей не обзавелась, но какие ее годы. Помимо ярмарки достижений и игры в узнавание ожидалось еще кое-что. Только это кое-что было очень индивидуальным и не у всех — всплеск прежних чувств и сердечных привязанностей. Сонате было перед кем волноваться.

Она вошла в широкий холл и направилась к центральной лестнице. Их класс собирался в кабинете русского языка — на второй этаж и направо до конца. Соната остановилась между этажами перед большим зеркалом. В него она часто гляделась в старших классах. Тогда зеркало отражало тонкую до подозрения на анорексию девицу, остроносую и большеглазую. С яркими, накрашенными фломастером ногтями, одетую в дешевые наряды. Девчонки в те времена уже носили золотые украшения и красивую заграничную одежду. Портовый город, во многих семьях были моряки, снабжавшие своих близких импортными вещами. Поэтому, несмотря на пустые прилавки по всей стране, здесь понятие «дефицит» было не в ходу.

Сейчас из зеркала ясным, слегка печальным взглядом смотрела элегантно одетая молодая женщина, стройная, с чуть заметным макияжем на бледном лице.

В коридоре послышались смех и голоса. Она сбавила шаг, борясь с налетевшей застенчивостью. «Может, не пойти?» — мелькнула пугливая мысль. Но непонятно откуда взявшийся взъерошенный парень прогнал ее прочь.

— Сонка! — радостно заорал он во все горло. — Ты ли это?! Какая ты стала!

— Какая?

— Красивая и деловая.

— Да ну тебя, Димка, — смутилась Соната, узнав в нем первого хулигана класса. Озорные раскосые глаза на скуластом лице — Диму она узнала бы всегда.

— Пойдем, там уже все собрались! — он схватил ее за руку и повел в класс.

Растерянность и робость куда-то ушли, как только она попала в окружение одноклассников: повзрослевших, но своих и оттого таких близких.

Ближе к концу вечеринки, когда были выпиты крепкие напитки и девочки хлопотали вокруг чая с пирожными, в класс вошел высокий, со вкусом одетый молодой человек. Соната так и замерла с чашкой в руках: это был Леся, ее первая любовь.

Они договорились прийти сюда, в дюны, на их место, как когда-то давно. Алекс предпочел бы для свидания какое-нибудь уютное кафе, но Сонате очень хотелось встретиться на побережье, и он уступил.

— У меня есть для тебя подарок, — сказала Соната, лукаво глядя в его зеленые, как у кота, глаза. Все изменилось в Лесе, начиная с имени, а вот глаза остались прежними: теплыми, цвета моря, притягательными и необычайно красивыми.

— Для меня? — удивился он. — По какому случаю?

— По случаю нашей встречи. Разве этого не достаточно?

— Давай! Люблю подарки.

Соната протянула ему яркий бумажный пакет, перевязанный алой лентой. На лице Алекса заиграло детское любопытство — он был заинтригован и радовался подарку, вне зависимости от того, что им окажется. Он нетерпеливо развязал ленту и заглянул в пакет.

Знала бы Соната, какие чувства всколыхнет в душе давнего друга сюрприз, она бы еще хорошенько подумала, прежде чем его устраивать. Тем более что эта вещь ей самой была очень дорога и расставаться с ней она не хотела. Когда Алекс извлек подарок, он не произнес ни слова, но на его лице отразилось смятение.

— Что-то не так? — встревоженно спросила Сона.

— Нет. Все замечательно, — вымученно улыбнулся он. — Спасибо.

Камил

Соната явилась феей — тонкой, изящной и невообразимо хрупкой. В ее больших прозрачных глазах отражалась грусть, на губах таилась озорная улыбка. Это противоречивое сочетание придавало ее милому личику нежную притягательность. В тот период Камилу было особенно тяжело: дома — тоска, подруги вроде бы и были, но отношения с ними не радовали, ко всему прочему надвигались проблемы на работе. Одним словом — кризис.

По паспорту пятый десяток, он же и на лице, но душа оставалась молодой. Что с ней прикажете делать? Яцкевич ужасно мучился от этого несоответствия: психологически он ощущал себя двадцатитрехлетним, но седина в зеркале накидывала двадцатник сверху. Камил остро чувствовал необходимость самоутвердиться, понять, что он еще не старый и ему рано списывать себя со счетов. Хотелось резвиться, вести себя безалаберно и куролесить, как в студенческие годы, но такое легкомысленное поведение выглядело «не солидным» и вроде бы пришла пора взрослеть. Ирина надежная, добрая, родная, но, увы, слишком старая для него. Он не виноват, что его не прельщают зрелые округлости жены, а тянет к нимфеткам. Камил считал, что любит Ирину по-прежнему, только чувство это спокойное, лишенное страсти, больше похожее на любовь к сестре. Этим обстоятельством он каждый раз оправдывал перед собой собственные измены. Нимф он не любил, но Камил не представлял своей жизни без них, Ира ему жена, она единственная и близкая поскольку с ней прожиты долгие годы, которые выбросить и забыть невозможно. Подруг много, и в памяти они не остаются — согреют лаской, озарят любовью и растворятся в потоке суеты. Они привлекательные, как бабочки, веселые, милые и пустые. Внутренний мир подруг Камила не интересовал, он предпочитал девушек, не обремененных духовностью, — с такими легче и проще.

Впервые встретившись с Сонатой, Камил не остановил на ней взгляда — посмотрел вскользь и небрежно, словно та являлась ничем не выдающимся предметом интерьера. И если бы не случайность, ничего между ними не произошло бы и не случилось бы в жизни Камила Яцкевича незабываемых переживаний.

Никто не хотел работать. По мнению Яцкевича, конечно. На самом деле, как часто бывает, все навалилось сразу: конец квартала, сдача проекта по важнейшему для компании направлению, на котором была занята добрая часть сотрудников, болезнь зама Камила и свадьба племянницы ведущего инженера. В общем, получалось, что «ввиду производственной необходимости» Яцкевичу самому пришлось выполнять работу, за которую в другой раз он не взялся бы — по должности не положено. Список неотложных дел включал конференцию по копировальному оборудованию. Специализация напрямую к Камилу не относилась — принтеры считались вотчиной ведущего инженера, но из всего того, чем Яцкевичу заниматься не хотелось, конференция выглядела наименее нежелательной.

«Что же, — подумал Камил, — прошвырнусь до бизнес-центра. Давно не появлялся на подобных мероприятиях». В свое время Яцкевич исколесил всю страну в командировках и присутствовал на всевозможных слетах, форумах и семинарах. Теперь все эти специализированные сборища казались ему до зевоты скучными. Основная цель конференции — презентация новых марок — лишь для непосвященных. Народ съезжался ради общения, встреч с коллегами и новых полезных знакомств. Камил приятелей в этой среде не имел и не испытывал ни малейшего желания обзаводиться новыми знакомыми.

К бизнес-центру с помпезным названием «Империя» Яцкевич приехал, умышленно опоздав на час. Он отметился у административной стойки, где ему вручили увесистый пакет с проспектами и рекламными буклетами. Сожалея о невозможности немедленно избавиться от презента, Камил побрел к актовому залу. Там его ждала очередная неприятность — конференция еще и не думала начинаться. «Нужно было явиться ближе к вечеру, чтобы наверняка», — рассердился он и устроился в тихом уголке на галерке.

Официальная часть началась как обычно. По очереди выходили менеджеры — представители фирм-поставщиков и говорили ни о чем. Общие слова, спичи, реклама и вода, вода, вода. Дали слово иностранному партнеру. Широко улыбаясь, он вышел на сцену и затараторил на шведском. Он делал паузы, и курносая девушка с видом студентки-отличницы переводила его слова.

В перерыве, уплетая за чаем свежеиспеченные круассаны с вишневым джемом, Яцкевич лениво посматривал по сторонам. По его представлению, к нему должны были подойти партнеры и завести разговор. Это и было целью его появления на мероприятии. Все контакты налаживаются в кулуарах за непринужденной беседой. Лично ему эти контакты даром были не нужны, но шеф пожелал, чтобы на конференции их фирма непременно «засветилась». Камил даже не думал проявлять инициативу, способствующую «засвечиванию». «Кому надо, сами обнаружатся, — рассуждал он. — Не хватало еще совершать телодвижения. Пусть спасибо скажут, что вообще сюда пришел». Бейдж Яцкевича с призывной надписью «ОАО „Атлантик“» интереса ни у кого не вызывал. Это обстоятельство Камила ничуть не расстраивало: он свою миссию выполнил, а остальное — не его забота.

Следующая часть конференции ничем не отличалась от предыдущей: монотонно тянулись выступления с безразличным Яцкевичу содержанием. Он нахально закрыл глаза и погрузился в свои мысли. Ему пригрезился зимний вечер на даче, треск дров в камине и запах новогодней елки. Он блаженно развалился в кресле, а стройная Снегурочка массировала ему шею. Она нежно касалась его своими изящными пальцами и что-то шептала ангельским голосом.

— Камил Станиславович! Господин Яцкевич! — от легких прикосновений Снегурочка перешла к тряске, отчего Камил проснулся. Перед ним стояла бесцветная блондинка и внимательно заглядывала ему в лицо.

— Камил Станиславович, следующим выступаете вы, — поставила его перед фактом барышня.

Такого подвоха Яцкевич не ожидал. «Надо же так попасть. Вот шеф, мать его!» Первой мыслью было спастись бегством, но исчезнуть незамеченным не представлялось возможным — его выход уже объявили. Тем более, сзади конвоировала белобрысая.

Предвкушая полное фиаско, Камил обреченно выполз на сцену. Он что-то говорил на тему, абсолютно далекую от копировальной техники. Выступление получилось, мягко говоря, не блестящим, но оно, к удовольствию докладчика, спустя некоторое время закончилось. Яцкевич был человеком уверенным в себе, и общественное мнение его мало тревожило. Также его абсолютно не волновало, что он выглядел клоуном провинциального цирка — не впервые, как-нибудь переживет. Камил бодрым шагом направлялся в холл, где располагались накрытые к фуршету столы. Он взял с подноса рюмку с коньяком, подцепил миниатюрной вилочкой ломтик лимона, положил на хрупкую фарфоровую тарелку сыр, семгу и ветчинный рулет. С источающей соблазнительные ароматы снедью в руках Яцкевич оглянулся в поисках подходящего столика, но его взгляд наткнулся на ту самую бледную поганку, что вытащила его на сцену. Он даже непроизвольно отвернулся: девушка вызывала у него негативные ассоциации. Когда Камил вернул голову в исходное положение, блондинка стояла перед носом. «Соната. Администратор», — прочел он на бейдже, приколотом к светло-зеленому шелку блузки. «Что за контора эта „Соната“? Организаторы вроде иначе называются», — с раздражением подумал он.

— У меня к вам предложение, касающееся вашего доклада. Мне кажется, ваше выступление было не очень удачным, и поскольку выдержки из сегодняшней встречи пойдут в радиоэфир, то, думаю, будет лучше, если вы его повторите в несколько ином варианте.

Камил чуть не выронил тарелку. Она что, издевается?! Это же надо — выдержки пойдут в эфир! Еще и что-то думает, пигалица. При ее цвете волос думать вредно — можно надорваться.

— Прошу прощения, сударыня. Как вас звать?

— Соната, — подсказала девушка, ничуть не смутившись.

— Ну да, Соната, — Камил посмотрел на нее как на круглую дуру: у нее имя спрашивают, а она отвечает, где работает. Впрочем, он не ожидал от девицы высокого интеллекта. — А нельзя ли обойтись без широкой огласки, если, конечно, насчет эфира всерьез?

— Я не шучу. Выступления участников, и ваше в том числе, записывалось операторами «Звездной пыли». Я договорилась с ведущей, чтобы вы могли повторить свою речь. Сегодня вечером планируется монтаж, а завтра передача пойдет в эфир. Вас могут принять с семнадцати до восемнадцати часов. Решайте, будете переписывать доклад? Что мне ответить ведущей?

— А без моего выступления никак? Может, его вырезать, и дело с концом, — предложил Камил.

— Не получится. Есть договор с вашей компанией, что доклад представителя «Атлантика» будет включен в передачу.

— Ну, шеф, ну, каналья! — пробормотал Яцкевич. «Не мог сказать по-человечески. Что за привычка вечно темнить». — Оно, конечно, неплохо бы отредактировать выступление, но только я совершенно к нему не готовился и не уверен, что во второй раз выйдет лучше.

— Не беспокойтесь, я вам помогу составить речь, которую для надежности вы прочтете с листа.

Снегурка — так потом про себя окрестил повеселевший Камил новую знакомую — оказалась расторопной барышней, при ее содействии удалось состряпать вполне приличное выступление. «А она интересная», — оценил стройную фигурку Яцкевич. Он подумывал пригласить ее куда-нибудь отметить успех, но его мысли переключились на более эффектный объект: ведущая, с которой ему довелось беседовать, была яркой и умопомрачительно притягательной.

* * *

— С вами Майя Снегирева и самое звездное радио, и это значит, нет повода для грусти! — объявила бодрым голосом ведущая и поставила модный хит.

Имя Майи Снегиревой являлось своего рода визитной карточкой «Звездной пыли». От диджея Майи исходила сильная энергетика, которая настраивала на позитив. Яркий снегирь, напоминающий далекие школьные каникулы и учебники природоведения. Он словно весточка из задорного детства. Майя — теплый май: радостный, светлый, юный.

Звонкий голос Снегиревой разливался по волнам «Звездной пыли» и будил по утрам заспанный город. Легкая и красивая речь ведущей своим задором у старшего поколения вызывала ассоциацию с «Пионерской зорькой», молодежи нравился ее непринужденный юмор.

Никто и предположить не мог, что нынешняя популярная ведущая была когда-то молчаливой косноязычной девочкой.

Она читала вслух с запинками. О, этот ужас — проверка техники чтения в начальных классах! Когда на пороге появлялась завуч с секундомером в руках, учащиеся замирали в предвкушении экзекуции. Больше всех боялась Майя и от волнения читала хуже обычного. Голос дрожал, переходя на сип, сердце бешено колотилось, строчки перед глазами расползались.

— Отвратительно! Просто отвратительно! Мой внук в детском саду читает лучше! — с пафосом комментировала завуч, доводя девочку до слез. Сгорая от стыда, под смешки одноклассников, со вжатой в плечи головой Майя топала на свое место.

Такая проверка тяжелым грузом ложилась на детскую психику. Майя потом еще долго не могла без волнения читать вслух и отвечать у доски. И не только она — нашлась еще пара-тройка товарищей по несчастью, не умеющих бойко тараторить, читая тексты. Кошмар прекратился лишь к десятому классу, когда подростковый характер Майи взбунтовался против общественного мнения. Взгляд на мир стал собственным, противоположным тому, который долгое время преподносился мудрыми учителями. Теперь она сама знала о жизни все и лучше всех. Поступки и мысли стали смелыми и дерзкими, граничащими с глупостью. Она больше не боялась осуждений со стороны и перестала стесняться собственной «ущербной» речи, названной так завучем начальных классов.

Неумение выступать на людях было самой большой проблемой в ее юной жизни. Майя предприняла решительный шаг, сделала то, о чем раньше не смела и мечтать, — она пошла на занятия в театральную студию. Идя туда, она очень беспокоилась: а примут ли ее? Там надо будет много говорить, и не где-нибудь, а на сцене, перед большим залом. С ее срывающимся от волнения визгливым голоском только в декламаторы идти. Руководитель группы, милая улыбчивая дама, внимательно слушала застенчивую девочку-подростка.

— У тебя прекрасный голос, — похвалила она Майю. — И не надо его скрывать. Стоит поработать над дикцией — и все будет в порядке.

Позже Майя не раз вспомнила добрым словом свою наставницу: во многом благодаря ей она стала популярной радиоведущей. Занимаясь в театральной студии, она впервые услышала свой голос в записи. Из колонок старого кассетного магнитофона доносился монолог Лисы Алисы. Это говорила не она — вечно теряющаяся школьница. Речь разливалась плавно и невероятно красиво. Майя сразу влюбилась в свой голос и решила непременно стать диктором.

Камил

Камила очень злили неудачи, в особенности когда они касались сердечных дел. Он никак не мог понять: отчего эта красотка с ним так себя ведет? Ну, не понравился он ей, бывает. Так бы и сказала, а то ни «да», ни «нет» — понимай как хочешь. Сначала Камил думал, что Снегирева кокетничает: красивые женщины избалованы вниманием, и чтобы добиться их расположения, нужно быть настойчивым, они привыкли, чтобы их уговаривали. Он принял правила игры: названивал ей в студию и, невзирая на отказы, повторял предложение продолжить знакомство, приглашал в самые лучшие рестораны. Неприступность капризной дамы раззадоривала, цель Яцкевича поменялась: сам того не осознавая, теперь он упрямо продолжал добиваться понравившуюся женщину только ради того, чтобы ее добиться. Майя вела себя строго, терпеливо выслушивая его телефонные признания. Она ни разу не позволила себе грубого высказывания в адрес назойливого поклонника, когда бы тот ее ни потревожил. Ее радовали роскошные букеты, что присылал Камил, но принять его чувств Майя не могла. «Сам все поймет и успокоится», — решила она, продолжая быть непреклонной. Камил показался ей приятным, и в другой бы раз она, быть может, согласилась на встречу, но только не сейчас. Неприятности на радиостанции и дома так ее вымотали, что не осталось никаких душевных сил — в ближайшее время только работать, чтобы забыться: самоотверженно, с фанатизмом закостенелого трудоголика.

Яцкевича швыряло из стороны в сторону: он то хотел махнуть рукой на свое бесперспективное занятие и напиться с друзьями, то принимал решение идти до конца. Он стал нервным и раздражительным, а противный внутренний голос вновь заговорил о приближающейся старости.

Сдаваться без боя было не в его правилах, и Камил отчаянно бросился в атаку. Запала хватило лишь на то, чтобы примчаться ко входу радиостанции. Потом тело внезапно словно одеревенело: он так и сидел, приросший к креслу автомобиля с корзиной роз на коленях. После того как он достал цветы с заднего сиденья, следовало так же решительно выйти из машины и, миновав все ограничители доступа, прорваться в студию, где трудилась дама сердца.

Камил смотрел на двери «Звездной пыли», откуда торопливо выходили люди. Он поймал себя на мысли, что ведет себя как шестнадцатилетний пацан, и от этого на душе стало тоскливо. Не было никакого желания заходить внутрь, видеть Майю совершенно расхотелось, но трогаться с места Яцкевич не торопился. Уехать ни с чем было бы глупо — хоть бы получил отказ: грубый, насмешливый, истеричный — любой. Лишь бы освободиться от этой непонятно зачем затеянной авантюры, знать, что от него больше ничего не зависит, а не бросить дело незавершенным.

Неожиданно взгляд остановился на знакомом силуэте. Бежевая спортивная куртка, тонкие ноги в классических брюках и гладко зачесанные в хвост светлые, как песок Юрмалы, волосы. Сам не зная почему, Камил выскочил из машины и поспешил навстречу девушке.

— Соната! — позвал он. — Вы меня помните?

— Конечно, — улыбнулась она губами цвета карамели.

Они сидели в уютном кафе на Петроградской. Камил бы ей рассказал, как оказался около радиостанции, но Соната не спрашивала. Они говорили о чем угодно, только не о Майе Снегиревой, о которой еще совсем недавно Камил думал постоянно.

Ирина

Наглость мужа превзошла всякие пределы. Камил почти открыто названивал своей кикиморе. «Майя, Маечка, Маюша», — только и было слышно в последнее время. «А эта Майка типичная стерва», — сделала вывод Ира, наблюдая, как муж вернулся с лоджии, нервно сжимая мобильный телефон. На его лице отражалась напряженная работа мозга. «Озадачила, королевна. Смотрите, какая капризная особа попалась — бортанула бедолагу, хвостом вертит», — ухмыльнулась Ирина. Ей вдруг очень захотелось поддеть опечаленного мужа, но она благоразумно промолчала.

Камил ходил мрачный и злой, огрызался по любому поводу. Ира даже не знала — радоваться или огорчаться его неудаче в любви. Когда у мужа все ладилось, он порхал от счастья и дома был милым и покладистым.

Камил обладал на удивление необидчивым характером, о таких говорят: его в дверь, а он в окно. Отказы его не останавливали, он и не думал отступаться от своей Маечки. «Маинька, заинька, солнышко», — не прекращались дифирамбы. «Ничего себе замашки!» — поразилась Ира, когда догадалась, что за личность эта своенравная Майя. Однажды по радио она услышала голос своего мужа. Он дозвонился в одну из поздравительных передач на «Звездной пыли» с тем, чтобы выразить свое восхищение ведущей, Майей Снегиревой. Ведущая реагировала на не в меру пылкие признания сдержанно, с деликатной любезностью, но в то же время не пыталась прервать словесный поток ретивого поклонника. Последнее Ирину задело. «Значит, все же уломал», — с досадой подумала она. На то, что предметом страсти Камила являлась именно радиоведущая, указывал ряд обстоятельств: с некоторых пор магнитолы в доме и в машине мужа были настроены на волну «Звездной пыли», и он старался не пропустить ни одной передачи Снегиревой. Фамилию Майи она видела в записях Камила и слышала из его уст не однажды. «Снегирева», и номер телефона в его ежедневнике. Или он звонил и спрашивал Снегиреву. «Такая мадам, пожалуй, может себе позволить выкидывать коленца, но уж если выкажет благосклонность, то все, пиши пропало — Камила затянет в любовный омут надолго, если не навсегда. Эта не какая-нибудь там третьесортная девица, засидевшаяся в невестах. Снегирева личность: яркая и содержательная. Остается надеяться на то, что мой благоверный наскучит звезде и та его бросит».

Майя

Майя шла по коридору студии с высоко поднятой головой. В ее восточных глазах цвета оливок читалась ничем не прикрытая грусть. Грусть — не то слово. Майя чувствовала себя крайне скверно, и это было очевидно, как бы старательно она ни скрывала свое состояние. Полчаса назад закончился эфир с ее участием, он стал последним не только в этом году. Радиостанцию решили перевести в новый формат. Слухи об этом лихорадили весь коллектив уже давно, но все чего-то ждали и надеялись, сами не зная на что. Пессимисты перебежали на другие станции в первых рядах, реалисты чуть позже. У кого-то нашлись нужные знакомства, кому-то повезло, и им предложили работу в новом формате. Майя витала в розовых мечтах и была уверена, что кому-кому, а ей, популярному диджею, место найдется. Но руководство почему-то молчало, и Майе пришлось задуматься о переходе на другую волну. Сначала она перебирала варианты, чтобы не прогадать. Отказалась вести новости на маленькой радиостанции — двадцать минут эфира в день, слишком мало после былых шестичасовых марафонов. Спустя неделю спохватилась и позвонила, чтобы согласиться, но вакансия уже закрылась. Над предложениями Майя раздумывала долго, так как ей очень не хотелось покидать свою любимую «Звездную пыль», какие передряги она ни переживала бы. Ведь именно на ее волнах она начала свою карьеру ведущей и проработала несколько лет.

Очень тяжело и неуютно стало находиться в стенах пока еще не расформированной радиостанции. В студии, которая раньше была роднее и ближе собственного дома, Майя теперь чувствовала себя чужой и ненужной. Эфиры сократились до смешных тридцати минут, разбитых на несколько выходов, в промежутках между которыми приходилось мучиться от безделья и неопределенности. С друзьями болтать, на что раньше не хватало времени, совершенно не хотелось. Да и где они, друзья эти? Все поувольнялись давным-давно. Недруги смотрели со злорадством: получи. Снегирева, по заслугам, а то совсем зазналась от своих успехов. Но зато и мнимые приятели отсеялись: круг лиц, жаждущих ее общества, резко сузился.

Борис Михайлович Греков, генеральный директор и собственник «Звездной пыли», приучил своих сотрудников ничему не удивляться. Он был великим экспериментатором и генератором идей. Когда-то он начинал простым репортером в местной газете. Приобретя обширный крут полезных знакомств, на пару с приятелем основал радиостанцию. Сначала это была ничем не приметная, заурядная станция, вещавшая невесть что в FM-диапазоне. Немногочисленный штат сотрудников, состоявший из разношерстной братии — бывшего электрика, медбрата, пожилой библиотекарши и повара, — сказывался на качестве эфира. Новости читались с запинками и с жутким выговором, репертуар поражал разбросом: от частушек до современной попсы и зарубежной эстрады шестидесятых годов, нравившейся библиотекарше. Иногда звучали гимны — их под настроение ставил повар, вспоминая блюда национальных кухонь. Как ни странно, своеобразная радиостанция нашла свою аудиторию и через некоторое время стала приносить доход. Дела шли в гору, отражаясь на внешнем облике как владельцев, так и их детища. Они переехали в новое здание, была приобретена качественная аппаратура, приглашены профессионалы. Радиостанция преобразилась, стала конкурентоспособной. Греков заматерел, обзавелся третьим автомобилем и просторной квартирой в центре. Даже выход из бизнеса напарника незначительно пошатнул его материальное положение — лишь слегка отодвинул покупку загородного дома. Передел стоил Борису Михайловичу нескольких нервных клеток, утрата которых с лихвой компенсировалась статусом единоличного владельца популярной радиостанции и возможностью воплощать все свои смелые замыслы без согласования с партнером. Последнее являлось особенно важным.

Теперь сложно было узнать в этом вальяжном респектабельном господине прежнего нищего репортера с простенькой видеокамерой и огоньком в глазах. Во всем его нынешнем облике читалось благополучие, а не сходящая с его довольного лица улыбка символизировала удавшуюся жизнь. С сотрудниками «Пыли» он разговаривал снисходительно, ласково щурясь. Внешностью и барскими замашками Греков напоминал избалованного кота, и с чьей-то легкой руки все стали за глаза называть генерального директора Барсиком.

В последнее время Барсик все реже стал появляться в Петербурге и на радиостанции соответственно. Он облюбовал домик на теплом побережье Майорки, куда перебрался со всем своим семейством. Появления Грекова на «Звездной пыли» носили стихийный характер. К всеобщей радости, в городе Барсик надолго не задерживался: нагрянет, обозрит свои владения и уезжает, оставив ценные указания, пищу для размышлений и мыло на шеях нерадивых сотрудников. На время отсутствия генеральный оставлял приглядывать за радиостанцией одного из своих фаворитов. Он с царской щедростью жаловал высокий титул, назначая наместника на должность какого-нибудь директора: исполнительного, финансового, технического — все зависело от настроения Бориса Михайловича и профессиональной ориентации назначенца. Греков постоянством не страдал, что влекло за собой частые кадровые перестановки в административных рядах. Каждый новоиспеченный директор, чтобы оправдать доверие покровителя, начинал разворачивать деятельность, направленную на улучшение положения радиостанции. Масштабы потрясений были прямо пропорциональны активности, готовности угодить и умственному развитию фаворита. Самым удачным для радиостанции выбором Барсика был недавно ушедший на телевидение технический директор. Он умудрился пробыть у власти сравнительно долго, благодаря чему «Звездная пыль» упрочила свои позиции на медиарынке и стала приносить ощутимую прибыль. При нем же «Пыль» получила свое нынешнее название. Оно стало третьим по счету, сменив предыдущие: несуразные и невнятные. Сам ли ушел технический директор или его ушли, никто не знал и знать особо не желал — всех волновало, кто придет на его место и какой беды ждать в связи с этим.

На этот раз по оригинальности и непредсказуемости Борис Михайлович превзошел сам себя: он назначил фактической главой «Звездной пыли» Олега Смолина.

— Очень хорошо, что назначили Алика, — заискивая, говорили одни.

— Этого хоть знаем, а то еще не известно, кто бы со стороны пришел, — на всякий случай не возражали другие.

— Откуда взялся этот прыщ? — возмущались третьи.

Сотрудники радиостанции поначалу не придали этому событию должного внимания — уж слишком неожиданным и нелепым оно выглядело. Несмотря на всю абсурдность ситуации, назначение Алика не приснилось, оно было явью, ощутить которую пришлось очень скоро.

Смолин

Олег Смолин был незаметным: маленький, субтильный, говорил тихим голосом, передвигался бесшумными шажками, и лишь шуршала его болоньевая куртка, когда он задевал стеллажи в тесных студийных помещениях. Появился он на радиостанции тоже незаметно. Его взяли на должность с расплывчатым названием «менеджер». В обязанности Смолина входило ведение переговоров с рекламодателями, заключение договоров и улаживание споров, если таковые возникали. Как-то сразу повелось, что нового менеджера все стали называть Аликом. При взгляде на его смешливое лицо обратиться иначе не поворачивался язык. Какой из него Олег Петрович? Даже на Олега Смолин не тянул. Олег — это нечто мощное, солидное, внушительное, вроде Вещего Олега. Впрочем, Алик и не претендовал. Смолин сам так и представлялся: для всех он — Алик, и обращаться к нему следует на «ты».

Жизнь Алика напоминала проселочную дорогу, по которой проехал лесовоз: ухабы, горки, ямки и канавы. Ям было больше, но горок тоже хватало. Пребывания на вершине продолжались недолго, падения были не сильными ввиду того, что высоко Алик никогда не поднимался. Он выкарабкивался из неприятностей и с упрямством туркменского мула полз наверх. Встряски, полученной от удара, хватало, чтобы не только выбраться из ямы, но и подняться в гору.

Он окончил средний вуз, в котором средне учился и получил среднюю профессию инженера — наладчика печатного оборудования. По специальности Смолин не работал ни дня — не выгодно. В торговле платили больше, и Алик подался в коммерсанты. Никакими выдающимися способностями он не обладал, кроме, пожалуй, умения устраиваться и ладить с нужными людьми. Кому надо улыбнется прокуренными зубами, щурясь, словно дворовый кот на солнце, в нужный момент поддакнет. Алик давно усвоил: все держится на личных отношениях. Не гневи сильного мира сего — и будешь в шоколаде. Не спорь с тем, кто при власти, не перечь, во всем соглашайся — и тебе воздастся сторицей. Принцип себя оправдывал. Никто не успел опомниться, как Алик оказался в рядах руководства. Смолина назначили — ни больше ни меньше — исполняющим обязанности программного директора. Чем он охмурил Грекова, оставалось непостижимой загадкой. Либо в тот день звезды на небе расположились причудливым образом, либо произошли еще какие-то незримые природные явления, которые повлияли на сознание Барсика, и он подписал тот странный приказ. Похоже, Борис Михайлович сам удивился своему поступку, но отменять решение не стал: это означало бы, что он совершил ошибку, чего в принципе быть не могло.

Новый формат вешания, который предложил Алик, подразумевал под собой полный отказ от прошлого: «Мы наш, мы новый мир построим». Все передачи, по замыслу Смолина, должны были быть заменены другими, штат сотрудников обновлен. Алик довольно быстро позакрывал большую часть программ. Он избавился бы от всех, как от наследия прошлого, но возникла незадача: образовавшиеся пробелы следовало чем-то заполнить. Программному директору преображение «Звездной пыли» представлялось делом простым и бесхитростным: разрушить до основания и затем возродить из пепла. Он даже подумывал сменить название радиостанции на свое. Подошло бы «Феникс», но Смолин до него не додумался. Первая часть плана — сломать — воплотилась легко, вторая — построить — не заладилась. Алик оставался оптимистом: он продолжал верить, что с новой сеткой вещания вопрос разрешится довольно скоро и нынешняя ситуация — всего лишь временные трудности, без которых не обходится ни одно предприятие.

Коллектив был взбудоражен и возмущен. Пугала неопределенность, особенно экономическая, поскольку затеи программного директора явственно пророчили катастрофический спад рейтинга с неминуемым снижением прибыли от рекламы.

Возмущенные реплики раздавались лишь первое время, и то как-то робко и неконкретно, Смолин словно принес с собой вирус боязливости: сотрудники стали друг другу не доверять, Тот, кто еще имел смелость критиковать руководство, делал это очень осторожно, даже с опаской. Большинство предпочитало не лезть на рожон и притвориться сторонниками новой власти. И только уборщица баба Таня с завидным откровением ругала программного директора на чем свет стоит.

— Все проблемы от низкорослых мужиков. А этот еще и лысый, как пень. Маленький мужичонка богом обижен, из кожи вон лезет, чтобы самоутвердиться.

— Не стоит так категорично, Татьяна Николаевна, — осторожно пытались свернуть опасную тему сотрудники.

— У него комплексы от сознания собственной ущербности, вот и бесится, — продолжала баба Таня, намывая пол. — Сам сморчок, а пыжится, словно что-то из себя представляет. Цепь золотую на дохлую шейку нацепил, боты до блеска начистил, часы сменил, галстук… Только внешняя мишура самого не преобразит, ущербность-то внутри осталась, ее оттуда не вытравишь.

Уборщица говорила громко, ничуть не стесняясь своих оппозиционных взглядов. Если бы Алик в это время находился на месте, он обязательно бы услышал глас народа. На радость коллективу, Смолин находился в отъезде, но тем не менее присутствующие спешили удалиться, чтобы не быть причастными к провокационному разговору. Про себя сотрудники соглашались с бойкой бабой Таней, уважали ее, но поддержать хотя бы кивком головы — боже упаси, уволят еще. Ей-то что? Она уборщица, и терять ей нечего. Без работы с такой профессией остаться невозможно. Поэтому говори что хочешь, разве что не в глаза шефу.

Передачи закрывались пачками. Освободившееся эфирное время заполнялось сырым и скучным материалом. Смолин как нарочно губил самые лучшие программы, оставляя без работы профессионалов. Алик лично где-то находил новых сотрудников, которые старательно ваяли продукцию для эфира.

Первой не выдержала Снегирева. Ей в какой-то степени бунтовать было легче, чем остальным: от эфира отстранили, и в «Пыли» она держалась практически на волоске. Накануне программный директор распорядился закрыть утренний блок, который являлся визитной карточкой радиостанции, — рекламное время в нем оценивалось наиболее высоко. Не то чтобы Алик был безнадежным дебилом, который не понимал экономической выгоды от этого блока. Передача имела успех, но была создана его предшественником, а это раздражало.

— Вы вообще кто? — вытаращил Смолин глазенки из-под очков в стильной оправе.

Майя равнодушно молчала. Иной реакции на свой демарш не стоило и ожидать.

— Кто, я спрашиваю? — допытывался разъяренный Алик.

— Я полагаю, вы знаете.

— Не пререкайтесь, отвечайте на вопрос, когда вас спрашивает директор.

— Майя Снегирева, радиоведущая.

— Именно что. Рядовая ведущая. Ваше дело — исполнять приказы, а не обсуждать их и тем более делать замечания. Что вы смыслите в организации вещания и в управлении предприятием в целом? Может, у вас большой опыт руководства? Или есть специальное образование? Кстати, что вы заканчивали, хотел бы я знать?

— Санкт-Петербургский университет, факультет журналистики.

— Вот именно, — после некоторой паузы выронил Алик. Слова Снегиревой оказались для него неожиданностью, и, чтобы взять реванш, Смолин попытался поддеть: — Журналистики… — протянул он насмешливо. — Было бы у вас образование менеджера, я бы еще понял. А то какая-то журналюшка лезете указаниями, касающимися администрирования!

— Факультет менеджмента и экономики. Второе высшее при том же университете, — произнесла Майя, на что у Алика не нашлось слов, лаже язвительных.

— Идите, — сказал он севшим голосом. — Идите, работайте.

Майя

Работа не приносила никакой радости, и не только из-за самодурства Смолина. Майя бы его вытерпела, если бы погрузилась в работу, но делать на радиостанции ей было нечего. От вынужденного безделья и неприкаянности Майя сильно выматывалась, приходила домой в дурном настроении и выжатая, слоимо лимон. Как назло, Сергей становился с каждым днем все более придирчивым и невыносимым. Если раньше муж обижался ни на что в силу собственного плохого настроения и его недовольство было неопределенным, то теперь он стал предъявлять ей конкретные претензии: «У тебя слишком много своих интересов, ты не обращаешь на меня внимания, мы встречаемся только с твоими друзьями, ты полностью поглощена работой, у других жены дома сидят, пироги пекут и салфетки вяжут, а ты…» И это бесконечное «ты, ты, ты…».

«Я не против, если у тебя тоже появятся увлечения или ты разделишь мои. Внимание тебе я уделяю, но ты — не центр Вселенной, и вращаться вокруг тебя я не могу — самому же станет скучно. Где они, твои друзья? Я буду только рада, если они появятся. Не работать я не могу, и деньги нам не помешают жить в полном достатке, как ты хочешь. В кулинарии продаются чудные пышки, а крючком вязать я не умею, уж извини».

Такие диалоги у них повторялись по нескольку раз. Беспредметные и ни к чему не приводящие. Майю они только угнетали, она пыталась перевести разговор в конструктивное русло, но с Сергеем это не представлялось возможным: он, как нарочно, пытался говорить ни о чем, вываливая на жену сплошные обвинения без всяких предложений, как исправить ситуацию. У Майи появилась догадка, что Сергей вовсе не желает что-либо менять. Он язвит и старается ужалить для того, чтобы выместить на ней обиды из-за собственных неудач. Но она постаралась прогнать эту мысль: все-таки ее муж не такой, он не станет этого делать. Она не случайно его полюбила, и было за что. «Это у него возраст такой, пройдет время, и все образуется», — успокаивала себя Майя.

В карьере кризис. Искать поддержку в семье? Благо семья есть. Кинуться на шею мужу и осесть дома, зализывать раны. Какой-никакой, а достаток у них есть — на жизнь хватит. Сергей не будет считать ее неудачницей, звездой-однодневкой. Он ни слова не скажет. Напротив, муж только обрадуется, если его Майя перестанет «звездить» и возьмется за ум.

«Ну уж нет! — разозлилась Майя. — Лучше податься в секретари и считать дни до зарплаты, чем повиснуть на шее мужа и превратиться в домашнюю курицу».

Большинство женщин, теряя работу, стараются всеми силами удержаться в семье как в источнике материального достатка. Майя, напротив, решила ни в коем случае не сдаваться и держаться на плаву, что бы ни произошло.

Сережка появился в то время, когда Майя собирала букеты поклонников. Избалованная вниманием красавица с восточными глазами, обрамленными длинными густыми ресницами, так и не заметила бы его в шумной студенческой компании, отмечавшей окончание летней сессии. Тихий, молчаливый, ничем не приметный Сергей Снегирев обладал редкостной настырностью и упрямством в достижении цели. Терпения ему было не занимать, и он всегда доводил дела до конца, за что бы ни взялся. Майя ему крепко запала в сердце, и он методично стал ее добиваться: цветы, стихи, комплименты. Снегирев ухаживал красиво, говорил искренне потому, что влюбился по-настоящему.

Он был почти идеальным мужем: нежным и заботливым, его не нужно было ни о чем просить, потому что Сергей чувствовал настроение и старался исполнить желания дражайшей супруги. К концу четвертого года счастливой совместной жизни что-то надломилось в их отношениях, и от прежней идиллии не осталось и следа. Все чаще Сергей придирался по пустякам, цеплялся к словам, корил за все, за что только можно было укорить. Почему он стал таким, Майя не понимала.

* * *

Альмира сидела в абонентском отделе компании «Никс» и одаривала проходящих лиц мужского пола кокетливым взглядом узких глаз. Ей очень шла ее серая со стразами трикотажная кофточка, «резиновые» джинсы цвета индиго, подчеркивающие аппетитные ножки, туфли с длинными носами на хрупком каблучке. И вся она была такая кругленькая, до умиления похожая на пупса.

Альмира все делала с легкостью: легко выписывала квитанции и заносила данные в таблицу, легко заводила непринужденные разговоры с появляющимися рядом с ее рабочим местом мужчинами, легко напрашивалась на комплименты. Впрочем, последнее было лишним: не сказать комплимент такой чудной девушке мог только закостенелый женоненавистник.

По долгу службы Сергей часто бывал в их отделе и пройти мимо приветливой операционистки никак не мог.

— Какой ты сегодня элегантный, Сережа, — расплывалась в улыбке Альмира. — Тебе очень идет черный цвет.

Накануне жена вытащила его в магазин, и они купили ему черный пиджак. Сам бы Сергей ни за что бы туда не отправился и ходил бы в старом свитере вечно, пока тот не превратился бы в лохмотья. Сергей, как и большинство мужчин, очень любил внимание к своей персоне. Маленькая лесть Альмиры пришлась бальзамом на его сердце. Он засиял от самодовольства и выдал в ответ многоэтажный пассаж, такой длинный и витиеватый, что девушка не сразу поняла его смысл. Она растерянно захлопала ресницами и улыбнулась еще шире.

Окружающие находили Сергея довольно симпатичным, вежливым и приятным. Не начальник, но квалифицированный специалист, высокооплачиваемый и перспективный. Альмире он очень нравился, несмотря на существенный недостаток в виде обручального кольца на безымянном пальце. «Что ж поделать, если все стоящие мужики давно разобраны, — наставляла мать, которая растила Альмиру одна. — Важно, что у него нет детей — деньги не будут уходить из семейного бюджета». Нина Яковлевна уже мысленно выдала засидевшуюся в невестах дочку замуж за Сергея. Она родила Альмиру вне брака и довольно поздно, поэтому прекрасно понимала, что с каждым годом шансы дочери стремятся к нулю. А если учесть средненькие внешние данные Альмиры вкупе с неблестящими умственными способностями, то ей разбрасываться поклонниками никак нельзя — нужно вцепиться мертвой хваткой в любого более-менее приличного мужчинку и довести его до загса. Все это было растолковано дочери в тот же вечер, когда она явилась домой позже обычного, застенчиво пряча букет хризантем.

— Ты считаешь, он разведется ради меня? — усомнилась Альмира, глотая обжигающий чай медового цвета. Нина Яковлевна не признавала суррогаты из пакетиков и каждый раз заваривала настоящий чай из крупных черных листьев.

— Если не будешь дурой, то разведется.

Как выглядеть умной, Нина Яковлевна тоже научила.

— Что ты знаешь о его жене?

— Она стерва, — охарактеризовала Альмира.

— Это он так сказал?

— Нет, я сама сделала вывод, а Сережа не стал возражать. Он говорил, что она целыми днями пропадает на работе, ему внимания не уделяет и не желает заводить детей.

— А вот это ты, девонька, зря. Тебе не следует плохо отзываться о его жене. Он — пусть чернит жену, а ты соглашайся с ним и молчи, как бы тебе ни хотелось полить соперницу грязью. Ты должна быть лучше нее: ласковой, внимательной, заботливой. Он мечтает о домашнем уюте — внуши, что ты хочешь того же. Пообещай родить ему кучу детей, он оценит.

— Но я пока не решила. И потом, зачем мне куча?

— Не важно. Никто не заставляет тебя следовать своим обещаниям — ты просто мечтаешь вслух. Мужчине всегда приятно, что от него хотят иметь детей, ничего не требуя взамен. Это очень льстит его самолюбию. Не скупись на похвалу. Похоже, твой Сергей истосковался по доброму слову, при жене-карьеристке это часто бывает.

Камил

Случайная встреча с Сонатой около «Звездной пыли» оставила у Яцкевича какое-то непонятное впечатление. Это была смесь теплоты и спокойствия, а также уюта и нежности. Голос Сонаты тихий, речь неторопливая, как вода лесного ручейка. Камилу вдруг захотелось снова окунуться в атмосферу безмятежности, которую создавала эта женщина.

Он порылся в ящиках стола и выудил визитку. Привычка копить всякий хлам на этот раз сыграла положительную роль: иначе маленький прямоугольник картона с координатами Сонаты давно был бы выброшен за ненадобностью. Немного подумав над поводом звонка, Яцкевич набрал номер ее рабочего телефона:

— Соната, добрый день! Хотел узнать, какие планы насчет дальнейших семинаров.

В графике компании «Кардинал», в которой трудилась Сона, плотно стояли различные лекции, форумы и конференции, близкие и не совсем к сфере деятельности Камила. Но Яцкевичу они были безразличны. Обсудив тонкости организации мероприятий, он ненавязчиво предложил продолжить беседу в кафе.

Соната пришла без опоздания, но позже Яцкевича. Камил уже расположился за дальним столиком, откуда хорошо просматривался вход. Он сразу ее заметил: в зале появилась высокая блондинка и остановилась в центре, она рассеянно смотрела по сторонам, пока не увидела его.

Камил Яцкевич — авторитетный специалист своего дела, уважаемый руководитель, давно и уверенно стоящий на верхних ступенях предприятия, и Соната Любавина — менеджер непонятно чего, занимающаяся неизвестно чем. Совершенно разные по социальному статусу и материальному положению люди, волею обстоятельств оказавшиеся вместе. Они были чужими и почти ничего друг о друге не знали, но обоим показалось, что между ними существует незримая связь, сближающая их.

Вроде бы полно сил, и здоровье в порядке, но жизнь катится к финалу. Все, что должно произойти хорошего, случилось: институт, свадьба, карьера, дочь выросла. Впереди ничего, никаких перспектив. А хочется, чтобы было к чему стремиться, чтобы продолжались события. У ровесников жены молодые, дети рождаются, а с ними стареть некогда. Жизнь словно второй круг набирает, все повторяется, что было в двадцать лет, только уже при достатке, который делает хлопоты приятными: быт обустроен — стиральные, посудомоечные и прочие машины, никаких пеленок и тесноты коммунальных квартир. За рубеж бы уехать… Не ради благоустроенной жизни — хочется мир посмотреть не с террасы пятизвездочного отеля, а изнутри — пожить там, попробовать себя в чем-то новом. Или реализовать давнишнюю мечту — писать пейзажи акварелью. Всегда хотелось, только все некогда, вечно на потом откладывалось. Но «потом» почему-то не наставало. Сейчас время есть — желание пропало. На работе тоска, дом опостылел, идти не хочется ни туда, ни сюда. И никак не вырваться из этого кольца.

Соната все понимала. Она внимательно слушала Камила, соглашалась с ним, одобряла. И от этого ее участия становилось тепло и комфортно. Проблемы, конечно, не решались, но появилась возможность их обсудить, выплеснуть наружу то, что всегда хранилось в себе.

— А если работу сменить? Все какая-то новизна, — предложила она.

— Не поможет. Везде одно и то же. Да и возраст уже не тот, чтобы в омут бросаться.

— С поездкой за границу, надо полагать, то же самое — годы мешают, — констатировала она.

— Да, к сожалению.

— Это настроение у тебя сейчас такое: затяжное уныние. Поэтому и руки опускаются. Нужно, чтобы произошло какое-нибудь радостное событие, которое станет трамплином к позитивному настрою и желанию жить.

— Не происходит, — пожал плечами Камил.

— Поспособствуй. Начни действовать. Найди увлечение, к примеру, возьмись за пейзажи. Ты же об этом мечтал. Хотя бы жалеть не будешь, что так и не попробовал себя в живописи. Или вот что. Давай вместе займемся акварелью. В детстве я обожала рисовать.

— Давай, — наконец-то на печальном лице Камила появилась улыбка. Идея Сонаты ему понравилась.

— Значит, решено. В следующий раз идем в художественную лавку выбирать снаряжение.

К концу трудовой недели азарт Яцкевича утих, а в субботу и вовсе исчез. Ирина ушла по магазинам, а он до полудня валялся на диване перед телевизором с традиционно кислым настроением. От любимого занятия его оторвала трель телефонного звонка. Звонила Соната. Казалось, она ничуть не удивилась отсутствию у компаньона энтузиазма, будто именно такой реакции и ожидала. Камил все же превозмог апатию и заставил себя сходить за бумагой и кистями, иначе получалось совсем некрасиво, и так даме пришлось ему напоминать об уговоре.

Художественная лавка представляла собой полуподвал в центре города, где кроме инструментов для создания картин продавались готовые шедевры местных художников. Перебрав кучу баночек и тюбиков с краской и доведя до белого каления продавца поиском кистей подходящей пушистости, довольная парочка вышла на Невский проспект. У обоих возникло чувство участия в каком-то приключении, и эта была их тайна — одна на двоих. Потом они разглядывали полотна художников, которые продавались на улице поблизости от магазина. Работы в основном были выполнены маслом: натюрморты, портреты. Преобладала городская тематика — туристы охотнее приобретали картины с видами Петербурга. Присутствовали как вполне достойные произведения, так и откровенная мазня, глядя на которую Камил говорил, что у него получится не хуже. Воодушевленные, Камил и Соната гуляли по городу и обсуждали творческие планы. Им было хорошо вместе в этот на редкость солнечный день последней декады ноября. Камил впервые за долгое время почувствовал себя довольным. Ему показалось, что жизнь снова приобретает смысл.

* * *

Альмира написала первой. Короткое невинное сообщение по электронной почте, от которого сделалось очень радостно и тепло на душе. «У тебя сегодня особенный день? Выглядишь импозантно, так бы и влюбилась». Сергей взглянул на свой новый свитер, надетый по настоянию Майи, и смущенно улыбнулся: он не ожидал, что какая-то тряпочка способна произвести подобный эффект. Тронутый похвалой, он прислал в ответ кучу комплиментов. Получились почти стихи, которые ему самому понравились, Альмире тоже, о чем та незамедлительно сообщила: «В тебе погибает поэт. О, какой мужчина!»

Сергей ничего не ответил — был не в состоянии. До конца рабочего дня он ходил, словно под гипнозом: растерянный и совершенно счастливый.

— Альмира. Какое имя! Как песня! — рассыпался Сергей комплиментами.

— Называй меня Альма, а то Альмира слишком официально, — попросила девушка, томно глядя на своего кавалера из-под густой челки. Они сидели в кафе, куда через неделю пригласил ее пообедать Сергей.

— Мою собаку звали Альмой, она умерла.

— Ой, извини.

— Давно уже. Хорошая была псинка, ласковая. Лучше я тебя буду звать как-нибудь по-другому, не по имени. Рыбка, например, или Радость.

— Мне нравится, — просияла Альмира.

Их встреча вне работы повторилась. В следующий раз Сергей предложил Альмире посетить выставку художников-авангардистов в Русском музее. Сам он был равнодушен к искусству, Альмира, как выяснилось, тоже, но поход принес удовольствие обоим. Девушке было все равно куда идти, лишь бы окунуться в романтическую атмосферу свидания, Сергей же получил возможность выглядеть востребованным и блистать остроумием.

Альмира дала ему то, чего ему так не хватало. Она нахваливала его, смеялась над шутками и внимала каждому слову. Сергей чувствовал себя мачо: сильным, уверенным в себе мужчиной, способным вызывать восхищение женщин. Альма так и говорила: «Ты сильный мужчина. За тобой — как за стеной», отчего ее кавалер рос в собственных глазах. Положа руку на сердце, он признавал, что восторженные комплименты Альмиры не больше чем лесть и искренности в них мало, возможно даже, ее вовсе нет, но это та ложь, которую он готов был слушать вечно.

Сергей водил свою пассию в кино, боулинг, кафе, дарил букеты и ювелирные украшения. Ничего не было жаль, лишь бы не заканчивалось это головокружительное ощущение счастья, когда он — лидер и покровитель, а рядом восторженная женщина.

Как-то незаметно для себя Сергей увяз в Альмире. Он проводил с ней уйму времени, слишком много ей наобещал и, как к наркотику, привык к ее бесконечной лести. Ему вообще казалось, что живет он с Альмирой, а не с женой, так как видит ее значительно чаше. О Майе он вспоминал с досадой и с грустью. Сергею было жаль самого себя, собственную надломленную судьбу и потраченные годы, прожитые с Майей. Брак с ней — нелепая ошибка, это не его женщина, с ней невозможно счастье. А вот Альмира — совершенно другое дело. Она создана для него, чтобы заботиться о нем, ухаживать, ждать дома вечерами и встречать ароматной выпечкой, которую он так любит. Если не кривить душой, то стоит признать, что Майя не самая плохая жена. Она любит его, заботится, но ее любовь спокойная, похвалы молчаливые. Он знает, что жена ценит его, но она не понимает, как ему необходимо одобрение. На дифирамбы он не претендует — на них Майя просто не способна, но хоть немного похвалить его можно, он это вполне заслужил. Сначала Сергей разрывался между женой и любовницей. Ему очень хотелось собрать лучшие качества обеих и соединить их в одной женщине, которая стала бы для него идеальной. Позаимствовать кокетство Альмиры, ее умение слушать и восторгаться; пригодится хозяйственность и нацеленность на семью. У Майи взять утонченность, рассудительность, выдержку, ее житейскую мудрость, обаяние, интересность, а также целеустремленность, красоту, ум… Сколько же достоинств у его жены! Не была бы она такой фанаткой работы и больше внимания уделяла бы ему, то ни на какую Альмиру он даже и не взглянул бы. Ситуация осложнялась тем, что Майя слишком успешная — рядом с ней ему, заурядному инженеру, было очень неуютно. С одной стороны, Сергей гордился своей знаменитой женой, а с другой — проклинал ее успехи и молился, чтобы ее выгнали с работы.

И все же он выбрал Альмиру. Не важно, что потом наскучат ее восторги и станет раздражать элементарная глупость, главное, что сейчас он наслаждается клубничным сиропом ее лести. Как долго продлится это блаженство — неделю, месяц, год, а может, уже завтра все надоест, — Сергей думать не хотел. В настоящее время ему хорошо, и этого было достаточно. Жизнь одна, и надо прожить ее счастливо, не оглядываясь, что будет завтра, потому что до него можно и не дожить.

Альмире Гадушкиной долго не везло в любви. И не только в ней. Полоса неудач началась еще до ее рождения: отец не повелся на уловку матери — вместо того чтобы предложить руку и сердце беременной подруге, навсегда скрылся с горизонта. Завидным женихом он отнюдь не был — незамужняя Нина, перешагнувшая тридцатилетний рубеж, видела в своем поклоннике последний шанс. Родившуюся дочку она назвала бурятским именем, надеясь, что отец все же объявится и, растрогавшись вниманием к собственной национальности, захочет создать с ними семью. Но бурят так и не объявился. Альмира уродилась в отца, походила на него как внешне — низкорослая, коренастая, с круглым, словно блин, лицом, — так и характером — практичная, самовлюбленная, ленивая, но ради собственной выгоды готовая на все.

В букете «подарков судьбы» роскошной розой цвела ее фамилия — Гадушкина. Альмира ее всегда стеснялась и, когда требовалось назвать вслух, говорила очень тихо. Часто ее переспрашивали, горланя на всю округу: «Как вы сказали? Гадушкина?!» Обычно произносили с обидным ударением на первую гласную. Альмира густо краснела и поправляла надломленным от досады голосом. Нина Яковлевна любила рассказывать ею самой придуманную, успокоительную легенду о том, что изначально их род носил фамилию «Кадушкиных», а вследствие невнимательности какой-то паспортистки появилась буква «г» и сделала фамилию неблагозвучной.

Нина Яковлевна, памятуя, как самой было сложно выйти замуж, уже с юности наставляла дочь, чтобы та носом не вертела и женихами не разбрасывалась. «Отсутствие красоты следует компенсировать тщательным уходом за собой. К сожалению, одеть тебя в модные вещи у меня возможности нет. Но можно одеваться просто и выглядеть привлекательно». Альмира внимательно слушала и следовала материнским советам. Она носила короткие юбки и обтягивающие кофты. Получалось не скромно и не эстетично, но завлекательно: частично обнаженное тело, пусть даже с лишними килограммами, пробуждало природные инстинкты у лиц противоположного пола. Поклонники не заставили себя ждать: уже с шестнадцати лет к Альмире исправно ходили молодые люди, но ни один из них надолго не задерживался. К двадцати годам девушке захотелось большой любви, которой до сих пор так и не случилось. Она с завистью смотрела на романы подруг, которым нежные влюбленные дарили букеты роз и писали волнительные стихи. Ей доставались цветы лишь дважды: в первый раз, когда Нина Яковлевна об этом напомнила появившемуся в их доме незадачливому ухажеру, второй — по просьбе самой Альмиры. В двадцать два года девушка в придачу к любви стала претендовать на материальный достаток. Можно и без любви, но чтобы жених был богат. Такого не нашлось, отчего Альмира очень страдала, и к двадцати пяти годам она утвердилась в мысли, что жизнь не удалась и все мужчины — сволочи. Мать подливала масла в огонь. Ей очень не нравилось, что дочь до сих пор не вышла замуж и продолжает жить в их тесной квартирке.

Альмира больше не надеялась ни на любовь, ни на деньги. Она взяла на вооружение принцип «С паршивой овцы хоть клок шерсти» и пыталась охмурить любого мужчину, с которого можно было что-либо стрясти. Девушка наряжалась, старательно делала прическу и макияж. На работе улыбалась всем лицам мужского пола и не упускала случая для кокетства, В родной корпорации среди тех, кто ее плохо знал, Альмира прослыла милым, очаровательным созданием, кто имел несчастье узнать ее лучше — небезосновательно считали хитрозадой щучкой.

В Сергее она сразу увидела выгодную партию. Каким-то седьмым чувством вкупе с богатым опытом ветерана любовных передряг Альмира определила: здесь можно урвать нечто значительно большее, чем пару походов в кафе. Сергей не был похож ни на одного из тех мужчин, которые составляли длинный список ее любовных неудач. Он отличался романтичностью и своеобразным отношением к любви. Говорил искренне и чувственно, обволакивал трепетным взглядом внимательных светлых глаз. Казалось, перед ней не взрослый мужчина, а шестнадцатилетний юноша, воспринимающий любовь с большой буквы и готовый не задумываясь ради избранницы отдать жизнь. Последнее, впрочем, было только видимостью — Сергей слишком дорожил своей драгоценной жизнью, чтобы ею разбрасываться.

Майя

Майя по обыкновению трудилась, как пчелка, правда, без вдохновения. После закрытия ее основной программы Алик поручил ей более выгодный и полезный, по его мнению, проект. Идея заключалась в следующем. В городе постоянно проходят различные семинары, выставки, симпозиумы и прочие мероприятия, устраиваемые фирмами-производителями или их дилерами. Конечная цель этих сборищ — представить свою продукцию в самом выгодном свете. Пресса, то есть «Звездная пыль», обеспечит городскую трансляцию с места событий. В итоге фирмы-участники смогут заявить о себе, что послужит для них хорошей рекламой, а радиостанция, в свою очередь, на этом заработает. То, что такие передачи абсолютно не интересны широкой аудитории и стоит несколько раз выйти с ними в эфир, как рейтинг радиостанции резко пойдет на снижение, Алика не волновало, — идея принадлежала ему, и он не желал от нее отступаться.

На днях ожидалась конференция, посвященная новинкам на рынке оргтехники. Майя оттягивала момент подготовки к репортажу — принималась за другие дела, лишь бы подольше не браться за скучное и губительное для радиостанции предприятие. Плохое владение материалом лишь усиливало нежелание заниматься подготовкой к конференции.

Майя взглянула на часы: полчетвертого — вскоре должен прийти представитель фирмы — организатора конференции. О чем с ним говорить — ведущая не задумывалась. Она решила действовать по обстановке — все равно тема не ее, так что готовься не готовься, а беседа содержательнее не станет. Она с чистой совестью продолжала редактировать тексты воскресной развлекательной передачи, пока не зазвонил телефон и секретарь не оповестила о прибытии посетителя, вернее, посетительницы.

С первого взгляда Майя ее не узнала: Сонка не слишком сильно изменилась, просто Снегирева меньше всего ожидала увидеть сейчас свою сокурсницу. В качестве гостя ей представлялся занудный молодой человек в очках, страшно гордящийся своим местом работы и должностью какого-нибудь менеджера.

Сонка. Именно так звали ее в университете. На «Соню» первокурсница с пшеничными локонами обижалась, так как считала это не ласковым сокращением своего имени, а обидной характеристикой человека, любящего дрыхнуть до обеда. Повзрослев, Соната смирилась с желанием окружающих называть ее Соней и даже полюбила это имя, но друзья и знакомые уже привыкли к «твердому» варианту и продолжали называть ее Соной или Сонкой.

— Сколько же мы не виделись? Года четыре, наверное, уже прошло, — рассеянно произнесла Майя. — Надо бы всю группу собрать, а то совсем потеряем связь друг с дружкой.

— Да, было бы замечательно устроить вечеринку. Я недавно в Прибалтику ездила, с одноклассниками встречалась. Все так изменились! Но до чего приятно находиться среди тех, кто помнит тебя с косичками! Осталось ощущение, будто в детстве побывала.

Майя слушала сокурсницу, и ей самой вдруг захотелось увидеть друзей юности и любимых учителей, пройтись по школьным коридорам и посидеть за партой.

— Я его едва узнала: Леся стал солидным и каким-то скованным, но вот глаза остались такими же умопомрачительными, как и прежде, — делилась сокровенным Соната. Все эти годы она трепетно хранила в сердце свою первую любовь, и сейчас ей хотелось о ней говорить, чтобы вновь пережить нежное чувство. — Был восхитительный майский вечер. Мы стояли в дюнах одни, а внизу тянулся уходящий вдаль пляж и шептало волнами бесконечное море. Оно было таким спокойным, и мне захотелось коснуться воды. Я бежала по кромке, и летели брызги, ложась на платье, Леся немного отставал. Как он потом признался, ему нравилось смотреть на меня сзади. И спереди тоже. Потом мы любовались утопающим в волнах оранжевым солнцем и целовались. До сих пор помню соленый вкус его губ. Леся был очень нежным, он обволакивал меня теплым взглядом своих необыкновенных зеленых глаз. На следующий день мы снова пришли на побережье. Леся протянул мне цветы. Это были тигровые лилии. А я подарила ему брелок — плюшевого зайца с пластиковым сердцем, приколотым к клетчатой рубашке. Леся его повесил на свой рюкзак и носил все лето, а потом потерял. И мне тогда казалось, что вместе с ним он потерял любовь.

— Красивая, лирическая история, — сказала Майя, заслушавшись рассказом подруги. — Замечательный сюжет для передачи. Только подходящей программы нет — этот новатор все позакрывал.

— Майка, ты неисправима! — рассмеялась Соната. — Сгребаешь все, что подворачивается под руку, чтобы пристроить потом в свой эфир.

— Зато истории получаются реалистичными. Народ любит слушать про жизнь.

— Сама люблю, — согласилась Сона. И женщины замолчали, думая каждая о своем.

Майя залюбовалась своей гостьей, ее балетной осанкой, тонким правильным профилем и пшеничными волосами, лежащими на острых плечах. В студенческие годы они не дружили — были слишком разными, и каждая вращалась в своей компании. Но тем не менее Соната ей всегда нравилась: она казалась обаятельной и разносторонней, хоть и слишком прямолинейной. Майя не сомневалась, что у кого-кого, а у этой девушки судьба сложится удачно и невероятно интересно.

— Ты замужем? — неожиданно спросила Майя.

— Была. Но не сложилось.

— Понимаю.

Ситуация институтской подруги Майе была близка — у самой «не сложилось», и она как на духу рассказала Сонате о своей безрадостной обстановке в семье.

— Ума не приложу, почему он стал таким, — сокрушалась Майя. — Сережа всегда ко мне так трепетно относился, пылинки сдувал, а теперь ненавидит. Я для него как кость в горле. Столько грязи на меня вылил за последнее время. И что с ним случилось?

— Думаю, у него другая женщина.

— Этого не может быть, Сергей не такой. Я бы заметила, если бы у него кто-нибудь появился.

— Ты просто верить не хочешь очевидному. Твой муж стал тщательнее следить за собой, обновил гардероб, его внезапно загрузили работой так, что он торчит в офисе до полуночи, а когда ты ему звонишь, не берет трубку. С телефоном твой ненаглядный не расстается, даже когда отправляется в ванную, он оккупировал компьютер и зависает в чатах, аськах и прочих сетевых порталах, предназначенных для общения.

— Все верно. Только откуда тебе это известно? — удивилась Майя.

— Классические признаки измены.

— Возможно, ты права. Скорее всего нам с Сергеем придется расстаться, — с болью в голосе подвела итог Снегирева. — Но я боюсь совершить ошибку. Разрушить семью легко, только потом осколки всю жизнь будут сердце саднить.

— А ты послушай себя, как тебе будет лучше: с Сергеем или без.

— Похоже, что без него. Как это ни печально. Ты сама не жалеешь, что развелась?

— Нет. Я вообще никогда ни о чем не жалею. О замужестве тоже, несмотря на то что оно было неудачным.

Соната покинула студню довольно поздно — около десяти вечера. Майя задержалась еще на час. Когда Соната исчезла за дверями радиостанции, ведущая вдруг опомнилась, что о конференции не было сказано ни слова. Она об этом подумала так беспечно, словно дело касалось не работы, а чего-то малозначащего. Это Соната ее заразила своим легким настроением. Собираясь домой, Майя уже знала, как она поступит с мужем.

Сонка оказалась права на все сто. Майя сняла розовые очки и заметила то, что давно следовало заметить: все названные подругой признаки измены были в наличии, и даже больше. Сергей к ней совершенно охладел, смотрел свысока и относился чуть ли не с брезгливостью. А она все списывала на его дурное настроение, усталость, выдумывала неприятности по работе и находила уйму причин, чтобы оправдать недостойное поведение мужа. Хорошенько проанализировав ситуацию, Майя пришла к выводу, что Сергей ее не любит уже давно. Придирки, упреки, равнодушие — все это тянулось как минимум на протяжении полугода, а может, и больше.

Она сделала то, чего никогда раньше себе не позволяла: порылась в вещах мужа, в результате чего окончательно убедилась, что у него есть любовница. Чек из ювелирного магазина на серьги с фианитами был омерзителен. Майя сунула его обратно во внутренний карман пиджака и поспешила тщательно вымыть руки. Прикасаться к одежде Сергея стало противно, и к нему самому у нее возникло отвращение.

Майю еще долго колотило мелкой дрожью, которая не прошла со слезами — после истерики стало еще тяжелее и горше. Лишь выпитая третья рюмка крепкого вина немного успокоила и привела в чувства.

Поздно вечером, когда явился муж, Майя без обиняков задала ему вопрос: «Ты был с другой женщиной?» Сергей опустил голову и начал что-то мямлить про день рождения коллеги по работе, но осекся на полуслове — Майя смотрела на него прямым, пронзающим насквозь взглядом, от которого становилось не по себе. «Да, я был с другой! — с вызовом заявил он. — Ты сама во всем виновата! Если бы ты была нормальной женой, не пропадала бы целыми днями на своей радиостанции, если бы ты меня любила, все было бы иначе!» — Сергей почти кричал. Он швырнул в сторону ботинки, бросил куртку под вешалку и скрылся в комнате, громко хлопнув дверью.

Майя долго не могла уснуть — услышанное откровение перевернуло сознание и разбило душу. Пока Сергей ни в чем не сознался, можно было продолжать придумывать оправдания его странным поступкам, успокаивать себя всевозможными отговорками. Но жестокие и циничные слова все-таки прозвучали и поставили точку в их отношениях.

Было ужасно обидно и больно признать, что их семья рухнула, хотелось, чтобы все это происходило во сне, который исчез бы с пробуждением и никогда не повторялся. Как бы ни было тяжело, Майя собрала все силы и заставила себя здраво оценить ситуацию. Она положила перед собой лист бумаги и стала писать, чтобы упорядочить разбросанные мысли.

1. Никто не будет пилить и попрекать, а также ныть и жаловаться на жизнь.

2. Исчезнет необходимость подстраиваться под чужие капризы и настроения.

3. Не будет больше слез.

4. Не придется слушать ложь.

5. Никто не предаст.

6. Никто не будет не любить.

Составив этот список, Майя задумалась: в разводе оказалось достаточно преимуществ. Недостатков тоже насчитывалось немало, но о них она старалась не думать, чтобы не ухудшать и без того горестное настроение. Затяжные ссоры в семье сильно выбили ее из колеи. Майя пыталась выбросить из головы домашние проблемы хотя бы на работе, но удавалось плохо. К концу дня нервное напряжение доходило до предела и грозилось обернуться серьезным срывом. Ситуация требовала скорейшего разрешения, но самый простой и доступный вариант Майе очень не нравился. Даже после такой боли, что причинил ей Сергей, расставаться с ним было трудно — все-таки за плечами пять прожитых вместе лет. Сохранить семью против воли Сергея не представлялось возможным. Майя никогда не думала, что ее жизнь будет зависеть от одного человека. И от какого! Больше всего Майя не терпела слабых мужчин, неудачников и нытиков. Она и раньше знала, что Сергей не идеал, но в противовес находила у него массу достоинств. Теперь же, когда иллюзии ушли, он предстал перед ней «во всей красе»: нерешительный, безответственный и малодушный.

«О таком не стоит сожалеть. Он уходит, чтобы освободить место лучшему, которого я достойна!» — со злостью подумала Майя и решительно сунула список в помойку. Сделав это, она мысленно рассталась с Сергеем.

Чтобы развестись, одного решения бывает недостаточно. Невозможно в одно мгновенье разбежаться в разные стороны и забыть друг о друге. Снегиревым предстояли долгие баталии, раздел имущества и вызванные этим препирательства. Майя понимала, что избежать конфликта не удастся — Сергей будет выматывать нервы, поскольку иначе он не может. Она старалась абстрагироваться от его нападок и не позволять втягивать себя в скандал, что бы тот ни говорил.

— Ты предаешь меня, — с пафосом произнес Сергей, когда они с Майей сидели на кухне за ужином.

— Я не хотела разрыва, но ты сам создал эту ситуацию, — ответила она ровным голосом, пресекая зарождающуюся демагогию. Муж сделал обиженное лицо и шумно засопел — слушать его не собирались.

Сергей и сам не знал, что ему сейчас было нужно. Сначала он попросту не думал. Ему до икоты надоела семейная жизнь, и он заскучал по беззаботным студенческим временам и своей юности, когда ни ответственности, ни проблем — одни развлечения. Свобода пьянит, на сердце — влюбленность, не то что сейчас: прочные, но наскучившие чувства.

Позже пришло понимание: в прошлое возврата нет, все попытки окунуться в холостяцкую вольницу — всего лишь иллюзия, от которой остается разочарование и неприятное послевкусие. Надо жить настоящим и ценить, что есть. Но настоящее он разрушил до основания так, что от него не осталось и камушка.

Впечатления от встреч с Альмирой потеряли свежесть, и свидания с ней перестали радовать. Любовница ему наскучила, и сейчас он не понимал: что его так влекло к ней? Развязная девица со средней внешностью и с таким же интеллектом. Она хорошая слушательница, но не собеседница: когда он выговорился и захотел послушать подругу, сказать ей оказалось нечего.

Сергей теперь старался выбраться из сложившейся ситуации с наименьшими потерями: как душевными, так и материальными. Из материальных болезненнее всего было расстаться с квартирой. При разводе она полностью переходила Майе, поскольку принадлежала ей до брака. В связи с надвигающейся угрозой потери жилплощади моральные терзания отодвинулись на второй план и там находились до тех пор, пока в доме не появились цветы.

Скромный букетик белых тюльпанов вызвал у Сергея гамму чувств. «Как она смеет на глазах у мужа крутить романы?!» — негодовал он. В том, что цветы подарил поклонник, Сергей ничуть не сомневался. «Приходит домой поздно — на свиданиях пропадает!» — со злостью думал обманутый супруг, забыв о том, что у самого было рыльце в пушку. Но собственные загулы в расчет не брались. Ревность накрыла черной тучей, окончательно омрачив жизнь. Он залез в бар и достал припасенную на случай бутылку коньяка. После возлияния стало легче, но не надолго. Его душу бередили ненависть на весь мир и в первую очередь на жену.

Алекс. Литва. 80—90-е годы

Несчастье случилось нежданно и на всю жизнь омрачило самый радостный день Леси — день его рождения. Была суббота седьмого июня. Теплое, солнечное утро обещало уйму радостных событий. Во-первых, родители дома, и они всей семьей обязательно куда-нибудь поедут. Может, к морю, может, по магазинам, выбирать ему подарок, или — а это было бы лучше всего — в парк на аттракционы. Леся обожал подарки, прогулки с родителями и катание на каруселях. Уж в эти выходные ему точно ни в чем не откажут. Он был единственным и любимым ребенком, день рождения которою считался в семье особым праздником. Леся уже на неделе обнаружил в шкафу спрятанный мамой конструктор. Он был так себе — не мечта, — но в качестве дополнения к основному подарку сойдет. Рядом лежала коробка, содержимое которой вызвало у Леси гораздо больший интерес, чем конструктор. Это был вертолет с радиоуправлением. Он блистал серебряным корпусом, поражая его детское воображение. С виду игрушка была точной копией настоящего военного вертолета, уменьшенного в несколько раз. Особенно восхитительно выглядела кабина пилота. Хотелось самому забраться за панель управления и поднять машину в воздух. Леся просунул в дверцу мизинец и провел им по крохотным приборам. Находка делала приближавшийся день рождения еще более долгожданным. Мальчик всякий раз улучал время, когда можно было незамеченным заглянуть в шкаф, и любовался подарком, предвкушая обладание им.

Позавтракав, Леся выскочил из-за стола, чтобы направиться в детскую. Но мама предупредила ласковым и серьезным тоном:

— Алексей, останься, пожалуйста. У нас с отцом есть к тебе разговор.

Она всегда говорила официально, когда речь шла о чем-то важном, и всегда называла его полным именем, не принимая в расчет малолетний возраст.

— Сынок, тебе завтра исполнится шесть лет, и ты уже достаточно большой, чтобы обсуждать с тобой серьезные вещи, — начал отец. — У нас для тебя подарок. Очень важный и бесценный подарок. Хотя называть его так было бы неправильно. И все же тебе несказанно повезло, судьба сказочно одарила тебя на всю жизнь. Мы с мамой специально раньше ничего не говорили, хотели, чтобы это событие случилось в день твоего рождения. Лешенька, у тебя будет братик.

— Старший братик, — добавила мама.

«И это подарок?!» — хотел сказать Леся, но от волнения язык стал непослушным. Так заинтриговать — он уже представил себе невесть что, — и на тебе: какой-то братик.

— Его зовут Девид. Он войдет в нашу семью завтра, а сегодня мы будем готовиться к встрече с ним.

Детская, в которой Леся допускал лишь присутствие кота Тушкана, отныне была разделена на две части, большую и лучшую из которых пришлось уступить «подарку». Лесина кровать из уютного уголка около окна переехала ближе к двери. Он был вынужден выделить полки в шкафу и место в тумбочке для игрушек, которые теперь стали общими. На одежду Леси новый братец не претендовал лишь потому, что она ему не подходила по размеру.

Долговязый, вихрастый, с круглыми, как у кошки, глазами на сердитом лице с веснушками — если еще накануне Девид ему просто не нравился, то при первом же взгляде на новоявленного родственника Леся его возненавидел.

— Проходи, не стесняйся. Теперь это твой дом, — пригласила мама застрявшего в прихожей мальчишку.

— Алексей, проводи брата в вашу комнату, — скомандовал отец.

Леся печально вздохнул, силясь выдавить из себя гостеприимство. Он шагнул навстречу Девиду, чтобы протянуть ему руку для рукопожатия, но тот резко отстранился и по-хозяйски направился в глубь квартиры.

В свой день рождения Леся был лишен похода в парк культуры, поздравлений, внимания. Даже чаепитие с тортом было приурочено к вхождению в семью Девида. И, конечно же, чудо-вертолет достался ему. Имениннику сунули в суматохе конструктор и решили, что он и так должен быть счастлив.

Леся был готов отказаться от всех игрушек, подарков и даже вертолета, которым он грезил неделю, он не хотел ничего, лишь бы только исчез этот противный Девид, вокруг которого теперь вращалась вся семья. Тогда Леся еще не представлял масштабов постигшей его трагедии.

Девид оказался грубым, невоспитанным, вредным и драчливым. Он был старше Леси на год и выше на голову, задиристее и сильнее. Поэтому Лесе часто доставалось от братца — больно и ни за что. Обращение к родителям не помогало: отцу жаловаться не представлялось возможным — он считал ябедничество недостойной мужчины чертой, мать всегда становилась на сторону Девида.

— И не стыдно тебе?! — сокрушалась она. — Бедный мальчик рос без семьи, и он не виноват, что не получил должного воспитания.

Мама всячески пыталась задобрить Девида, она уделяла ему слишком много заботы и внимания и всегда делала поблажки. «Бедный мальчик» сразу почувствовал к себе лояльное отношение хозяйки дома и не преминул этим воспользоваться. Он грубил, не слушался и творил что хотел. Лишь присутствие отца кардинально меняло его поведение. Павел Анатольевич был капитаном второго ранга, и у себя на судне он пользовался непререкаемым авторитетом. В море без дисциплины нельзя, иначе можно не вернуться из рейса. Павел Анатольевич оставался капитаном и в семье. Дома никто не смел его ослушаться: ни любимая жена, ни сын. С раннего детства к Лесе капитан относился как к матросу и приучал его к жесткой дисциплине. Девид тоже попал под морской кодекс — Павел Анатольевич обоих мальчиков держал в строгости, не делая скидку «бедному ребенку». Послабление наступало с уходом отца в рейс. Раньше Лесю это событие одновременно радовало и огорчало. Можно было на полгода забыть о ранних подъемах по выходным и прочих отцовских требованиях, призванных воспитать в нем сильный характер. Зато можно было с предвкушением ждать его возвращения потому, что отец всегда привозил с моря подарки. С другой стороны, на целых полгода Леся лишался веселых игр и увлекательных прогулок. С появлением же Девида еще и не стало покоя в семье.

Из услышанного однажды разговора взрослых Леся узнал, откуда взялся его старший брат. Тогда, в шесть лет, ему сказали, что у Девида была трудная жизнь, лишенная родительской любви. Вдаваться в подробности не сочли нужным.

Раньше Павел Анатольевич имел другую семью. Официально не зарегистрированную, что не помешало появиться на свет Девиду. Мать Девида Илона увезла малыша в деревню к дальней родне, где тот жил до семи лет. Бабушка, на которой лежала основная забота о ребенке, стала слаба здоровьем, о чем и сообщила Илоне. Мать не была готова поменять привычный образ жизни и принять сына. Недолго думая, она решила отдать Девида в детский дом, но то ли это дело оказалось слишком волокитным, то ли была еще какая-то причина, Илона вспомнила об отце ребенка. О том, чтобы отдавать сына в приют, и речи не шло. Павел Анатольевич сказал как отрезал: Девида они возьмут себе, и он будет расти в полноценной семье.

Леся честно пытался подружиться со старшим братом. В ход шли все средства: от банального заискивания и лести до старания заслужить уважение в его глазах. Подношения в виде сладостей, которые Леся отрывал от сердца, гордо отвергались, выгораживания перед родителями воспринимались как должное. Уважать младшего брата было решительно не за что — его третье место в городском чемпионате по плаванию заслугой быть никак не могло. Напротив, Девид счел выступление братца провалом. Кто домой приносит такие награды? Либо медаль должна быть за первое место, либо вообще никакой: спрячь и не афишируй своего позора.

Они так и жили: в ругани и драках, с затаенной ненавистью друг к другу. Как-то незаметно оба повзрослели. У Девида появились свои подростковые интересы: песни под гитару, дворовая компания, девушки. Леся с головой ушел в спорт. Он окреп физически и догнал по росту брата. Теперь это были два бойца-соперника одной весовой категории, но к этому времени смысл в драках пропал. Братья перешли к дипломатическому равнодушию. Они демонстративно не замечали друг дружку, хотя по-прежнему продолжали жить в одной комнате. Между ними по умолчанию был заключен пакт о ненападении, предписывающий их параллельное существование. Лишь присутствие Павла Анатольевича кардинально меняло линию поведения обоих: юноши вдруг прозревали, обретали речь и даже обменивались рукопожатиями.

* * *

Баба Таня как в воду глядела: без того невысокий рейтинг «Звездной пыли» устремился вниз со скоростью гранд-экспресса. Рекламодатели перестали обращаться на радиостанцию, чья аудитория таяла на глазах. Вследствие этого прибыль предприятия заметно упала и на пороге замаячило банкротство. Напрасно экономисты пугали Смолина мрачными прогнозами и убеждали его незамедлительно принять меры по устранению кризиса: программный директор оставался несгибаемым оптимистом и верил только во все светлое. Алик, как Наполеон, запретил докладывать о поражениях и сам продолжал отправлять на Майорку радужные отчеты.

Он не переставал искренне верить в свое могущество и не задумывался о восстановлении рейтинга «Звездной пыли» — успех от назначения вскружил голову до беспамятства.

Отрезветь заставило известие о приезде шефа. Барсик намеревался вернуться в Питер через месяц. Но не как раньше, на день-два, в этот раз Борис Михайлович планировал задержаться надолго и подвергнуть ревизии деятельность радиостанции.

С огромным нежеланием Смолин переключился с отчетов на реальное положение дел на радиостанции, которое с его приходом значительно пошатнулось. Алик бесился, много курил, запирался в своем кабинете и никого не принимал. Программный директор уже который день решал головоломку: как исправить ситуацию? Какой бы путь он ни избрал, ничто не обещало быстрого поднятия рейтинга. Дело сильно усложнялось рвением Грекова устроить глобальную проверку. Оставался один выход — неоригинальный и рискованный: в очередной раз пустить пыль в глаза. Но и в этом случае требовалось сделать что-либо, способное отвлечь на себя внимание собственника радиостанции. Нужен был мощный и успешный проект, который привел бы в восторг Грекова и увел его от «мелких» недочетов в управлении. Был у Смолина один вариант, но он имел одну неприятную сторону: как ни круги, а без помощи талантливого и профессионального специалиста не обойтись. Паршивость ситуации заключалась в том, что все профи давно уволились и осталась одна Снегирева — склочная и заносчивая выскочка. Преодолевая неприязнь и наступая на собственную гордыню, Алик решил ее потерпеть, ибо цель оправдывала средства.

— Снегирева, зайдите! — приказал Алик по телефону.

Через две минуты перед ним сидела Майя.

Смолин смерил ее покровительственным взглядом сверху вниз и снисходительно изрек:

— Несмотря на неблагоприятные отзывы о вашей работе в последнее время, я решил дать вам возможность проявить себя. Вот, возьмите, — глядя в сторону, он протянул тонкую папку.

Майя открыла первый и единственный лист, на котором было написано что-то среднее между планом и приказом — всего несколько строк. Как она догадалась, сей документ являлся результатом напряженной работы мозга программного директора. Идею она поняла правильно: Смолин решил взяться за ум, и ему нужна новая передача, которая удержит на плаву уходящую ко дну радиостанцию.

Алекс. Питер

От неожиданности Алекс чуть не въехал в бампер поворачивающего впереди «Лексуса». Он припарковался у обочины и прибавил звук магнитолы.

«Плюшевая фигурка зайца одиноко лежала на песке. Пластиковое сердце, приколотое к туловищу игрушки, плакало кровавыми слезами, сочувствуя героине. Девушка стояла одна посреди пустынного пляжа. Она смотрела на заходящее солнце. Совсем скоро оранжевый диск нырнул в море, оставив после себя яркие полоски на темнеющем небе. Они, словно следы уходящей любви, растворились, и побережье погрузилось во тьму. Она подняла брошенную игрушку и направилась в сторону дюн. На душе было темно и пустынно».

Затем зазвучала музыка Бетховена, и мелодичный женский голосок сообщил:

— Продолжение следует. С вами была Майя Снегирева.

Алекс оторопел: услышанное не могло быть простым совпадением. Такие подробности и их большое количество указывали на события, касающиеся лично его. Отрывок не давал покоя. Дюны, вечер, заяц с пластиковым сердцем, кровь — все совпадало. Как эта история просочилась в радиоэфир, Алекс не понимал. Она известна только одному человеку — Сонате, и нужно будет осторожно ее расспросить. Тем более что своим недавним подарком Соната воскресила в его памяти то, что он старательно пытался забыть.

Настроение было испорчено, карточным домиком рухнули планы и беспорядочно перемешались. Алекс с полминуты просидел неподвижно, тупо уставившись на снежинки, ложащиеся на ветровое стекло. Затем решительно повернул ключ зажигания и резко тронулся с места. Его «Шкода» полетела по проспекту в сторону, противоположную той, куда он собирался ехать. Нужно было срочно разобраться в ситуации и принять соответствующие меры.

Камил

Рабочий день начинал тяготить своей бесконечностью еще до обеда. Первые два часа, занятые решением срочных вопросов, пролетели незаметно. Расправившись с делами, Яцкевич отвлекся на чаепитие и чтение новостей в Интернете. Помешивая в чашке кусок рафинада, он безразлично смотрел в монитор. Сайты, блоги, обзоры — ничего не интересовало. Сона в командировке, сеть ей недоступна, а это значит, что в уголке экрана не появится от нее сообщение — жди не жди. Электронные послания от Сонаты радовали и скрашивали рабочий день. Без ее, пусть даже виртуального, присутствия было одиноко и тоскливо. Еще целых две недели продолжится этот вакуум. Камил с трудом представлял, как он проживет так долго без нее. Ему даже показалось, что за окном темнее, чем обычно бывает в это время. На самом деле погода часто стояла пасмурная, и оттого улицы быстро погружались в темноту, только раньше Камил этого не замечал — Соната превращала любое ненастье в ясный день. Он хотел, чтобы скорее прошло это невыносимое время, когда нет Сонаты. Впервые стены офиса стали чужими и неуютными, и захотелось скорее их покинуть. Казалось, если уйти с работы раньше, день закончится быстрее. Только домой не тянуло совершенно. Он мысленно перебрал варианты, куда можно податься, и с грустью понял, что некуда. У друга Севы дела, а идти в бар в одиночку пить пиво не было никакого настроения. Помучившись, Камил решил отправиться домой и, во избежание общения с женой, сразу лечь спать.

Войдя в квартиру, он бросил печальный взгляд на тубус с бумагой, заготовленной для пейзажей. Шершавые листы так и остались девственно-чистыми. Их не коснулся карандашный грифель, не появились причудливые разводы акварельной краски, отображая красоту пейзажа. Они с Сонатой собирались приступить к живописи в воскресенье. Камил договорился с другом, и тот дал ключи от своей дачи в Отрадном. Лес, овраги, рядом Нева огибает поселок широким рукавом — красотища! Места, словно созданные служить искусству. Но эта внезапная командировка нарушила все планы. Камил мечтал свернуть шею начальнику Сонаты — это же надо с бухты-барахты сослать ее к черту на рога, в какую-то Вологду! Хотя бы предупредил за неделю, а не за два дня — можно было бы перенести выезд на пикник.

Из кухни вышла Ирина. Она посмотрела на мужа как на привидение — так рано он не приходил давно.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовалась она, вытирая руки о вафельное полотенце.

— Нет, с чего ты взяла? Я что, не могу закончить работу вовремя?

Ира ничего не ответила на его раздраженный тон. Устало вздохнув, она отправилась жарить котлеты.

Ирина

Камил неожиданно явился с работы раньше обычного — полседьмого, а он уже дома. Ира озадаченно вглядывалась в лицо мужа: что бы это значило? С пассией поссорился, что ли?

На неделе она обнаружила в кармане его пиджака ключи от Севиной дачи. Как хорошо ей была знакома эта связка с металлическим брелоком в виде Эйфелевой башни. Камил привез брелок из Парижа и вручил своему другу.

«Открывалка для бутылок», — окрестила Ира про себя сувенир. Потом эта открывалка стала вестницей беды: она часто появлялась в разгар очередной любовной интрижки мужа. Обычно в такой период Камил приходил домой очень поздно, довольный, с озорным блеском в хмельных глазах. А это его раннее появление в совокупности со скорбью на физиономии выпадало из привычной схемы. «Точно, поссорились», — удовлетворенно отметила Ирина. Еще одна деталь не поддавалась логическому объяснению: зачем Камил притащил в дом акварельные краски и прочие принадлежности для рисования? Он решил переключиться на студенток Мухинского училища, прикинувшись начинающим художником-любителем? Вполне в его стиле. «Когда же ты угомонишься, ловелас престарелый?» — рассердилась Ирина. Она знала наверняка: горбатого могила исправит. Или паралич. Ира живо представила себе мужа, прикованного к постели. «Он такой никому не будет нужен, кроме меня. Слабо верится, что кто-нибудь из его подружек станет ухаживать за ним во время болезни. Эти вертихвостки зарятся только на нечто здоровое, материально обеспеченное и перспективное. Мой кобелина мнит себя мачо и думает, что девки от него без ума исключительно из-за его личных качеств. Если разобраться, то кто к нему липнет? Иногородние студенточки, которым нужен спонсор на первое время. Старые девы либо кандидатки в них — такие цепляются за любого более-менее приличного мужчину. Ни с одной стоящей женщиной романа у него не было и не будет. Камилу никогда не заинтересовать умную, красивую и самостоятельную — такие слишком горды и знают себе цену, чтобы опускаться до связи с женатыми. Ничего не вышло у него со Снегиревой. Отшила его звезда радиоэфира и правильно сделала!» Успокоив себя таким образом и порадовавшись фиаско на любовном фронте мужа. Ирина уселась пить ароматный чай с морошковым вареньем.

Алекс

Ему показалось, что Соната не рада звонку. Она согласилась встретиться, но в ее голосе Алекс уловил нотки сожаления. «А ведь была в меня безумно влюблена», — разочарованно подумал он. К подруге своей юности он давно не испытывал никаких романтических чувств, но сделанное открытие его огорчило: ему, как любому самонадеянному мужчине, было лестно являться предметом чьей-то страсти.

Соната осталась верна себе: она не смогла обойтись без ностальгии и устроила вечер памяти, притащив его в какую-то убогую забегаловку с пластиковыми столами, где продавалось мороженое «такое же, как и тогда». Алекс давился безвкусным пломбиром и старался смотреть на свою даму нежным взглядом. Ему было необходимо расположить к себе Сонату, чтобы она по своей дурацкой привычке не напустила тумана и сказала ему то, что он хотел знать: действительно ли по радио транслируют их историю и как она туда попала?

Алекс знал, как действуют на Сонату его зеленые глаза, и поэтому смотрел на нее, не отрываясь. Мороженое, одноразовая посуда, воспоминания… Соната совсем растаяла и сама заговорила о радиопередаче.

— Со Снегиревой мы учились на одном курсе университета. Майка на радио работает, и недавно ей поручили интересный проект — программу «Закрома души». По замыслу, в ней должны рассказываться подлинные истории обычных людей. Народ устал от подробностей из жизни знаменитостей, приятнее слушать про то, что с самим может произойти. Майе понравилась наша лав-стори, и теперь о ней узнает весь регион. Правда, здорово?

— Да, неплохо, — поперхнулся мороженым Алекс. — Ты ей рассказала все? Про зайца, про наше место, про то, что там произошло… — задал он вопрос, откашлявшись.

— Ну да. А что такого? Когда это было! Не переживай, с тебя никто ничего не спросит, — улыбнулась Соната.

«Эта идиотка решила растрезвонить на всю округу о моем скелете в шкафу. Неспроста она мне вручила „подарочек“ при нашей последней встрече. Не иначе как намекала. Теперь кроме нее появилась еще одна посвященная — радиоведущая, которой Сонка все растрепала, как на духу».

— Леся, — назвала она Алекса прежним ласковым именем, касаясь его ладони своими длинными прохладными пальцами, — давно хотела узнать, почему ты тогда меня оставил?

Алекс пожал плечами — он не знал, что ответить.

— Любовь вообще штука непонятная.

Алекс. Литва. 90-е годы

Она танцевала фламенко. Чувственно, неистово, страстно. Плавные движения изящных пальцев, гордо поднятая голова, царственная осанка и волна ярко-красного шелка. У нее было красивое испанское имя — Иоланта, и она сама походила на испанку: магнетический взгляд шоколадных глаз из-под прямых, как стрелы, бровей, темно-каштановые локоны и губы цвета вишни. Леся завороженно смотрел на танцующую девушку, не в силах отвести взгляда. Он влюбился сразу и навсегда, как это бывает в шестнадцать лет.

В зале давно закончилась репетиция и на смену танцорам фламенко пришла другая группа, но Леся продолжал стоять в коридоре студии, бездумно глядя сквозь широкие стеклянные вставки в стене танцевального зала. Он пришел сюда встретить Сонату после репетиции. Она в этой студии занималась ирландскими танцами. Заранее они с Соной не договаривались — он знал ее расписание и решил прийти без предупреждения. Группу «ирландцев» перенесли на другое время, но Леся ничуть не расстроился, что не увидит Сонату, напротив, он поймал себя на мысли, что этому рад.

Премьера состоялась через неделю. Леся сидел во втором ряду торжественный, с двумя букетами: белых и красных роз. Он не был любителем танцев, но сюда примчался со всех ног: в программе после ирландского соло значилось исполнение фламенко.

Соната нежная, светлая, легкая, как тростинка. Когда она вышла на сцену, Леся не мог налюбоваться ею. Она очень органично смотрелась в танце. Рил, исполняемый в мягких балетках, как нельзя подходил ее характеру: строгий, холодный и в то же время экспрессивный и яркий. Иоланта — полная противоположность Соны. Соната приняла белые цветы со сдержанной улыбкой и легким наклоном, Иола обожгла волнующим взором цыганских глаз. Вместе с пурпурным букетом она забрала его сердце.

Леся очень удивился, когда Иоланта приняла его приглашение. Он и не надеялся, что девушка всерьез воспримет записку, вложенную в букет. Звезда сошла с небес и оказалась так близко, что ее позволено коснуться рукой. От ее прохладных кистей и легкого дыхания поплыла земля.

— Так мы пойдем куда-нибудь или будем стоять в этом холле? — улыбнулась она уголками губ. Леся пришел в себя и растерянно протянул три бархатные розы, в суете уронив две из них на пол. Девушка звонко рассмеялась и одарила его теплым взглядом.

Идя под руку, они покинули студию танцев, где Лесе хватило смелости напроситься на встречу со своей мечтой.

Леся терзался выбором недолго. Сначала он метался между двумя девушками, позже стал подумывать о том, чтобы остаться с обеими. Иола затянула в омут, закружила, заманежила, и все решилось само собой, избавив его от мучительного выбора. О Сонате Леся и не вспомнил.

Майя

Алик не мог не съязвить. Такова уж была его натура — даже когда все идет отлично, он все равно отыщет плохое. Новая передача Снегиревой пользовалась успехом, и это сразу же отразилось на количестве заключаемых договоров с рекламодателями. Смолин как бы между прочим заметил:

— Голосу надо придавать больше трагизма, раз повествуете о драматических событиях. А вы птичкой щебечете — никак из образа пионервожатой не выйдете.

Майя не сочла нужным что-либо ответить, она давно привыкла к хамской манере программного директора все огульно хаять. Тем более что возражать себе дороже — Алик считал, что его слово должно быть последним.

— Тему надо углублять. Эта история про… Как там ее? Прибалтийскую любовь-морковь имеет конец. У вас есть наготове нечто подобное? Нет? О чем вы думаете? Ваша передача стоит в квартальном плане, и меня не волнует, есть ли у вас материал или нет. Он должен быть. Я так сказал! Чтобы к концу недели представили проспект следующего цикла программ.

— Откуда берутся такие идиоты?! — этот риторический вопрос Майя задала в очередной раз, когда вернулась за свой стол. В последнее время такой вопрос возникал особенно часто — Смолин стремительно съезжал с катушек. Сейчас Снегиревой совершенно не хотелось думать о том, где взять материал для будущих программ. Она устала и поэтому позволила себе на сегодня забыть о делах. А следующая история как-нибудь состоится — всегда что-нибудь подвернется или, на худой конец, она сама ее выдумает и выдаст за подлинную.

— Все, на сегодня достаточно, — сказала Майя сама себе и собралась уходить домой. Она уже надела шубу и погасила свет, как раздался телефонный звонок.

Майя посмотрела на табло — вызов был городским. Если бы звонил Смолин, ни за что бы не сняла трубку: пусть катится к черту — рабочий день давно закончился.

— Добрый вечер! Я могу поговорить с Майей Снегиревой?

Она словно напророчила: материал пришел в руки сам.

Звонивший представился Дмитрием, он заверил, что его история — как раз то, что ей надо: динамичная, интригующая, увлекательная. Сжатый пересказ сюжета Майю заинтересовал. Возможно, что из этого что-то получится. Они договорились встретиться в конце недели. Дмитрий хотел немедленно, но идти куда-либо сегодня у Майи не хватало сил, а завтрашний день был заполнен под завязку.

Алекс залез в Интернет и очень скоро нашел интересующую его информацию. Снегирева Майя Леонидовна, диджей радиостанции «Звездная пыль». Там же фото.

«Если у вас есть что рассказать нашим слушателям, свяжитесь с нами», — обращалась Снегирева. Телефон, адрес электронной почты.

— Отлично, — удовлетворенно хмыкнул Алекс.

Радовало, что передача «Закрома души» выходила только по воскресеньям, а в субботу повторялись предыдущие записи. Он прикинул, что время у него еще есть.

Перед тем как звонить на радио, Алекс изучил репертуар «Звездной пыли». Он выдумал сентиментальную историю и предложил ее для эфира.

Камил

Чем меньше оставалось времени до возвращения Сонаты из Вологды, тем воодушевленнее себя чувствовал Камил. Он с нетерпением ждал встречи, чтобы окунуться в теплое море ее обаяния, смотреть в ее светлые глаза и слышать волшебный голос. Сона была лекарем его души, его отрадой. С ней он мог быть бесконечно откровенным. Камил никогда не думал, что ему, сильному мужчине, занимающему не последнее место в этой жизни, станет необходимо общение с простой и бесцветной, ничем не примечательной женщиной. Без Сонаты он задыхался, был разбит и потерян. И стоило только приблизиться заветной дате — дню окончания командировки Соны, — как Камил снова ощутил прилив бодрости. Уже накануне он тихо напевал задорные частушки и улыбался споим мыслям.

Еле дождавшись утра, Камил набрал Сонин номер. К его разочарованию, абонент был недоступен. «Ну, правильно. Выключила телефон, чтобы отоспаться с дороги», — укорил он себя за бестактность раннего звонка. Ему повезло ближе к обеду. На этот раз он услышал долгожданный голос Сонаты, отчего почувствовал себя счастливым.

— Когда мы сможем увидеться? — нетерпеливо поинтересовался Камил.

Ответ его огорчил. У Соны на весь день были запланированы дела, и лишь завтра она могла выкроить для него время. Но Камила устроил и такой вариант.

Ирина

Рано Ирина обрадовалась: Камил снова расцвел и светился от счастья — налицо все признаки любовной эйфории. «Я за тобой заеду. Лучше заберу тебя у „Звездной пыли“», — ворковал он по телефону, излучая безграничное блаженство.

Снова «Звездная пыль». У Иры опустились руки. Не успела она успокоиться, как беда снова постучалась в их дом. Развлекался бы со своими пустышками, менял бы безликих девок пачками — кто ему мешал? С загулами мужа она смирилась, знала, что все эти дешевые девицы не опасны. Они не способны всерьез увлечь Камила, чтобы тот ушел из семьи. А Майя Снегирева — совсем другое дело: красивая, интересная, умная и просто потрясающая. К тому же популярная, что, несомненно, прибавляло ей баллы.

Майя нравилась и самой Ирине: речь ведущей плавная, спокойная, передачи ее интересные, с индивидуальными авторскими чертами. Недавно в эфире стартовал новый проект Снегиревой, посвященный историям из жизни обычных людей. Истории выбирались с интригами и неожиданными поворотами, рассказывались они легко и увлекательно. «Закрома души» выходили в девять вечера по воскресеньям, и их так приятно было слушать за чашкой ароматного чая. В доме Яцкевичей имелся только один приемник, стоявший на кухне, и Камилу ради «Закромов души» приходилось присоединяться к обществу жены. Супруги вместе чаевничали под мерное мурлыканье Снегиревой, и в такие минуты Ирине казалось, что в их семью вернулось согласие.

* * *

Соната не могла сказать, что Яцкевич ей понравился сразу: он производил впечатление самовлюбленного типа и прожженного ловеласа. Таких она не любила и старалась обходить стороной. Но было в Яцкевиче нечто, что притягивало магнитом и западало в душу. Манера ли держаться, лукавый взгляд, или тембр голоса, а может, все вместе и еще что-то неуловимое приковывали внимание к этому мужчине. Относительно себя она знала точно: Камил околдовал ее зелеными глазами, поразительно похожими на глаза Леси.

Их внезапная встреча около радиостанции с последующей беседой в кафе позволила увидеть Камила в другом свете. Там, на Петроградской, за чашкой кофе, Яцкевич выглядел беззащитным и настоящим, без напускной важности и неприступности, и разительно отличался от того высокомерного сноба, который предстал перед ней на конференции. Его искренность располагала, юношеский идеализм умилял. С ним было интересно, и Соната вдруг почувствовала родство их душ.

Несомненно, Камил занимал в уголке ее сердца особое место. Странное чувство испытывала к нему Соната. Что это было, она объяснить не могла. Не любовь и не страсть, что-то иное. Он для нее много значил, Камил стал частью ее жизни и ее самой, напрочь поселившись в ее мыслях. Она не желала думать, во что разовьются их отношения и разовьются ли вообще, но ей очень хотелось не терять с ним связь как можно дольше. Она знала наверняка: у Камила к ней непростое отношение, он ее воспринимает иначе, чем других своих подружек. Это радовало, даже немного льстило и одновременно тревожило. Сейчас она служит ему лекарством от скуки, новой, необычной забавой, но настанет время, когда Камил наиграется в игру с названием «Соната» и их общению придет конец. Чтобы отсрочить этот момент, надо оставаться интересной и быть ненавязчивой, чтобы не создавать хлопот, которые Камил не любит. Иногда наедине с собой Сона бунтовала против такого несправедливого положения вещей: почему это она должна подстраиваться под него и быть ему удобной? Если быть интересной получалось само собой, то с ненавязчивостью дела обстояли хуже. Хотелось вести себя безрассудно, словно с приятелем: звонить ему без повода, просто так, чтобы поболтать, приглашать на встречи и получать приглашения в ответ. Только не подруга она ему, чтобы быть с ним на равных. Камил вообще очень ревностно относился к этому вопросу и не приемлел панибратства. Она заметила, что Яцкевич вел себя так же в отношении к ней: не решался приблизиться, спросить лишнего или ответить невпопад. Между Камилом и Сонатой лежала ими же созданная дистанция, сократить которую никто из них не решался: Камил не хотел делать первый шаг, равнозначный шагу в неизвестность. Сонату останавливало его бездействие, которое, кроме как равнодушием, она объяснить не могла.

«Лучше быть как все, — иногда сердилась Сона. — Не возникало бы столько сложностей. Наверное, приятно кокетничать и глупо хлопать ресницами, ласково называть его Камишей и нести всякую чушь. Только и в этом есть свой недостаток: так можно надоесть Камилу еще быстрее. Подружек у него полно, и меняет он их бесконечно».

Как же так сделать, чтобы оставаться собой, то есть вести себя с Камилом естественно, как сейчас, но только немного свободнее? Для этого надо всего ничего — чтобы Камил этого захотел. «Приставать бы начал, что ли», — мечтала Соната. Только Камилу и в голову не приходила подобная мысль. «Ради духовной близости можно пойти на близость физическую. Это даже интересно», — думала она, разглядывая его фото. Но это оставалось всего лишь фантазией, смелой, отчаянной, молчаливой, которой никогда не суждено воплотиться все по той же причине: Камил сам до такого не додумается. А если вдруг это произойдет, то он не отважится на непристойное предложение; Соната ни за что не предпримет ничего первой: не станет посылать ему сигналы, не явится в соблазнительных нарядах и не будет смотреть на него томным взглядом.

Камил

Камил Яцкевич всегда считал себя независимым от эмоций и настроения. Он думал, что может владеть собой и управлять своими чувствами, хладнокровно отдавая приказы собственному сердцу. Так было всегда: ничто не могло всерьез его разозлить или вывести из равновесия, если он сам не позволял выплеснуться гневу наружу. То же касалось и страсти. Ни одна женщина, даже самая восхитительная, не имела никаких шансов вскружить Камилу голову без его желания. Будучи эстетом, он ценил все красивое, его цепкий взгляд никогда не пропускал ни одного хорошенького личика и прелестной фигурки. Но предпринимал какие-либо действия он редко. Чтобы это произошло, требовалось совпадение ряда условий: его собственное желание развеяться с новой знакомой, кроме привлекательной внешности наличие у дамы изюминки и проявление с ее стороны интереса, чтобы не тратить силы впустую. Так было всегда: подруг он выбирал сам и только сам. Камил не допускал, чтобы выбирали его. Он считал своим достижением, что однажды сумел устоять перед сногсшибательной женщиной. Он не позволил себя пленить, хоть это ему едва удалось: заставлял себя не смотреть в ее сторону, когда голова сама поворачивалась, контролировал себя, сдерживал порывы ответить на кокетство и явные намеки. Соблазнить красотку не так сложно, гораздо труднее справиться с собой, не пойти на поводу у собственной страсти. Яцкевич гордился тем, что ему подвластен самый сильный человеческий инстинкт. До последнего времени было именно так.

Любовь подкралась неожиданно, без разрешения вторглась в его жизнь и не собиралась подчиняться разуму. Она вела себя возмутительно, как нахальная, незваная гостья. Камил злился на себя, не хотел мириться со своим чувством, пытался сбросить его с души, как слабость, вылечить, словно болезнь. Все было тщетно — он угодил в капкан, выбраться из которого не хватало сил. Любить Сонату оказалось неудобно — не взаимно и поэтому безнадежно. Ухаживать за ней глупо — давно не мальчик, чтобы носить цветы-конфеты и приглашать в театры. Больше всего Камил боялся выглядеть смешным. Он для нее слишком стар. Был бы богат, а то ведь и предложить ей нечего. Вдруг она воспримет все с улыбкой и будет эта улыбка жалостливая, как к убогому? Нет, к такому унижению он не готов.

Камил старался себя убедить, что все это наваждение и оно скоро пройдет. Пытался забыться в объятиях случайных спутниц, вытеснить мысли о ней работой и безудержным пьянством. Подруги раздражали, работа не шла, а с похмельем возвращалась тоска. Соната не выходила из головы, она дразнила, злила, околдовывала.

Яцкевич думал о ней всегда и чувствовал себя безнадежно пропащим. Он пребывал в сумрачном настроении, стал злым, как черт, и несчастным. Наконец-то ему, прожженному сердцееду, досталось по заслугам.

* * *

Андрей Атаманов пребывал в отвратительнейшем настроении. Сегодня стало известно о гибели Майи Снегиревой. Не успели они ее как следует допросить по делу Любавиной, как на тебе — сама Майя померла. Из всей новогодней компании Снегирева была наиболее важным свидетелем, поскольку знала Сонату больше остальных. А теперь выходило, что и дело Снегиревой отдадут в их отдел.

Майю обнаружил ее муж Сергей. Он пришел домой воскресным утром, заглянул в комнату и увидел лежащую на полу жену.

К приходу милиционеров Снегирев был уже сильно пьян. Он выпил около половины литра коньяка без всякой закуски ввиду ее отсутствия. В последнее время Сергей появлялся дома редко, и Майя совершенно перестала заботиться о пополнении холодильника, сам же глава семьи не считал нужным запастись продуктами. Оценив мутное лицо вдовца и пустую бутылку рядом, Юрасов сделал вывод, что толку от беседы с ним сегодня не будет.

На теле Майи не нашли никаких следов насильственной смерти, то же самое явствовало из предварительного заключения судебного медика. По всему выходило, что женщина умерла от сердечного приступа. То, что при жизни у Майи сердце было абсолютно здоровым, никого не смущало: правоохранительные органы предполагаемая причина смерти устраивала, а ближайший родственник погибшей — Сергей — не возражал.

Никто и не пошевелился бы, чтобы возбудить уголовное дело, — труп явно был не криминальным, но поступило указание сверху, и пришлось работать как положено. На беду следователя, личность Снегиревой оказалась известной: Майя была популярной ведущей городской радиостанции.

— Вот счастье привалило! Не хватало еще расследовать убийство «свободы слова», — сокрушался Атаманов.

После повторной экспертизы выяснилось, что Снегиреву все-таки убили или имело место самоубийство, но причиной смерти никак не являлся предполагаемый ранее сердечный приступ. На это указывал обнаруженный в ее организме яд. Отрава была специфической: она вызывала летальный исход на шестой день проникновения в организм. До этого жертва могла чувствовать лишь легкое головокружение и слабость.

— Миша! Зайди, пожалуйста, — сказал Андрей в трубку телефона, после чего спустя минуту на пороге его кабинета материализовался лейтенант Костров.

— Вот, — сунул ему Атаманов дохлую картонную папку. — Займешься делом Снегиревой, будь оно неладно.

* * *

Сергей Снегирев имел помятый вид: пиджак, рубашка, джинсы — вся одежда на нем была в складках, сам он оброс щетиной и выглядел очень усталым. В другой раз Шубин подумал бы, что перед ним человек, раздавленный горем, которого выбила из колеи потеря горячо любимой супруги. Но Анатолий хорошо помнил встречу с Майей и знал о разладе в семье Снегиревых. Шубин специально пришел на допрос послушать, как вдовец ответит на вопросы Кострова. Анатолию также стало любопытно взглянуть на человека, за которым была замужем очаровавшая его радиоведущая. К Снегиреву он испытывал что-то вроде ревности, и он ему не нравился уже только тем, что осмеливался огорчать такую удивительную женщину, как Майя.

— Как вы думаете, кто мог свести счеты с вашей женой? У нее были враги?

Сергей пожал плечами, затем глубоко вздохнул и помотал головой.

— Нет. Не было у нее врагов. На самом деле, я не знаю.

— Как это не знаете?

— Ну… Мы с ней ее работу не обсуждали. А насчет врагов… Может, и было что. В нашей стране журналистов не жалуют, скажет кто лишнее, ему сразу пулю в лоб.

«Ишь как заговорил, шельмец! Хочет навязать свою версию: убийство из-за профессиональной деятельности. Видать, неспроста ты, парень, стараешься. Рыльце-то небось в пушку», — сделал вывод Шубин. Сергей ему не нравился все больше.

— Вашу жену отравили, — заметил Костров. — Судя по всему, яд она выпила в новогоднюю ночь. Вы сами где встречали Новый год?

— Дома.

— Жена в ресторане, а вы дома, — усмехнулся Миша. — Вы поссорились?

— Нет, что вы. Просто я не люблю шумных компаний, а Майя — человек публичный, ей нужно выходить в свет, веселиться, общаться с людьми. Я не возражал против ее образа жизни — хочет в ресторан, пусть идет. А мне уютнее дома перед телевизором. Поднял стопочку под куранты, часок телевизор посмотрел, и спать.

— То есть ночь с тридцать первого декабря на первое января вы провели дома?

— Да, дома.

— А Майя? Когда она вернулась из ресторана?

— Где-то около семи утра. Она приняла душ и пошла спать.

— О чем вы с ней говорили? Что она рассказывала? Может быть, что-нибудь произошло на вечеринке?

— Я даже не знаю… Майя потом уехала, и я ее больше не видел.

— Вы имеете в виду ее поездку в Москву?

— Да. — закивал головой Сергей.

— Что она говорила по возвращении?

— Ничего. — Сергей пожал плечами. — Ничего особенного.

— А все же?

— Ну… Не помню я. Так, обычные разговоры.

— Понятно. Майя умерла в субботу шестого числа, вы же обнаружили ее лишь на следующий день. Где вы провели ночь с субботы на воскресенье?

— У друга. Давно не виделись, выпили. Я на машине был, и пришлось остаться у него, чтобы пьяным не садиться за руль.

— И это правильно, — согласился с ним Костров, записывая координаты друга.

— Врет ведь, гад, — прокомментировал Шубин, когда Снегирев исчез за дверью.

— Возможно, — не стал возражать Миша. — Думаешь, это он жену того?

— Не исключено. У Снегиревых в отношениях образовалась трещина, и все зависит от ее глубины. Просто так супруги Новый год по отдельности не встречают. Значит, конфликт между ними был серьезный. Надо бы разобраться, в чем его причина, хотя я почти уверен, что всему виной другая женщина. У Снегирева должна быть любовница.

* * *

Альмира не верила своей удаче и боялась ее сглазить. Снегирев, похоже, крепко попался в ее сети. Они почти каждый вечер проводили вместе. С Сергеем она побывала во множестве увеселительных заведений, получила ворох подарков и услышала прорву комплиментов. Такого яркого романа у нее не случалось никогда, и если бы ей кто-нибудь раньше сказал, что такое вообще бывает, не поверила бы, потому что считала, что это возможно только в кино или во сне. Ее Сережик (Альмира считала Снегирева своим) не совсем тот, который ей грезился в розовых мечтах. То есть совсем не тот, но он был лучше всех своих предшественников и уж гораздо лучше, чем пустота. Мама порядком надоела своими жизненными установками, но во многом она оказывалась права, особенно в том, что время принцев прошло и ждать их бессмысленно, надо не упустить то, что идет в руки. Сама Альмира не надеялась, что ей подвернется хоть кто-нибудь, поэтому Сергея сочла за подарок судьбы и вцепилась в него хваткой бультерьера. Будучи неплохим игроком на струнках мужских душ, она быстро определила типаж Сергея и знала, как с ним следует обращаться. Он не терпел грубости, сам был нежен и жаждал ответной любви: слепой и бескомпромиссной, чтобы любили его одного, и не за что-нибудь, а просто так, невзирая ни на что. Альмира сразу ухватила быка за рога: она литрами выливала на него самые сладкие слова, когда обращалась, обязательно добавляла к его имени какое-нибудь милое прозвище типа «зайчик, котик, лапочка» и не забывала демонстрировать свои достоинства, которые, как она поняла из рассказа Сергея, отсутствуют у его жены. К приходу Сергея ее комнатенка была прибрана, кухня вычищена до блеска, холодильник ломился от разносолов — в готовке подсобляла Нина Яковлевна, страстно желающая пристроить дочку замуж. Альмира наносила макияж, делала маникюр и наряжалась в элегантный красный халатик (Сергей обмолвился, что любит этот цвет, а Майка, вопреки его желанию, облачается в желто-зеленую гамму). Она старательно воплощала его мечту: он — остроумный, сильный, надежный, восхитительный мужчина, она — тихая домашняя женщина, для которой он — свет в окошке, и все ее интересы сосредоточены исключительно на нем.

Камил

Как он раньше не замечал этой простой красоты? Очарование Сонаты тихое, неброское, естественное. Косметика неяркая, словно макияжа и вовсе нет: чуть тронуты веки пастельными тонами, немного румян на скулах и помада приглушенных теплых тонов. Одежда из натуральных тканей, светлые полутона: персиковый джемпер, салатовая юбка прямого покроя. Аромат цветочных духов тонкий, ненавязчивый, присущий только ей одной.

Они болтали обо всем и ни о чем конкретно. Вернее, говорил один он, а Соната больше слушала, слегка склонив голову набок. Она улыбалась уголками тонких губ в ответ на его шутки и в знак согласия с его рассуждениями.

За чашкой кофе в маленьком уютном ресторанчике он рассказывал ей про свои печали и тревоги, планы и мечты. Камил выложил перед ней всю свою жизнь и сам себе удивился — в сущности, закрытый и недоверчивый, таким откровенным он не был ни с кем.

Камил Яцкевич сидел за рулем своего автомобиля, неопределенно глядя сквозь ветровое стекло. Только что они попрощались с Сонатой на крыльце ее подъезда. Она скрылась за дверью, оставив едва заметный след карамельной помады на его щеке и шлейф французских духов. Одиннадцатый час, город утопал во тьме, разбавленной белыми снежинками, искрящимися в свете фонарей. Пора было ехать домой, но этого не хотелось: там тяжелая атмосфера ссор и недовольства, неуютно и тоскливо. «Как в этом холодном сумраке». — подумалось Камилу. Он невольно сравнил домашнюю обстановку с холодом зимней ночи, и от этой мысли его передернуло. Соната была в этой зиме светлой, легкой снежинкой. «Единственная отрада, она вдохновляет и призывает жить».

Он разглядывал Сонин подарок: игрушечный заяц с сердцем на брюхе. Камил никогда не понимал женской склонности к подобным ритуальным жестам и принимал их как данность. Подружки часто одаривали его всякой всячиной, вроде этого зайца. Камил брал подношения с искренней радостью, а потом совал их в картонную коробку, которую хранил на подоконнике своего рабочего кабинета. Он с удивлением поймал себя на мысли, что этот глупый заяц ему не безразличен. Кусок плюша хранил тепло рук Сонаты и был частицей ее самой. «Я начинаю становиться сентиментальным. Старею, что ли?» — отметил Камил и бережно положил игрушку в карман.

Ирина

Мягкий плюшевый заяц невинно смотрел своими выпуклыми пластмассовыми глазами. К его клетчатой распашонке было приколото алое пластиковое сердце с недвусмысленной надписью: «I love you». У Ирины задрожали руки противной мелкой дрожью. Она с ненавистью сунула находку обратно во внутренний карман пиджака Камила и захлопнула дверцу шкафа. Ира хорошо знала своего мужа: если дело дошло до сентиментальностей вроде этой проклятой игрушки, то все — Камил влюбился всерьез. Если бы не заяц, а любой другой зверь, или хотя бы заяц, но не в клетчатом, то можно было бы еще на что-то надеяться, а именно такой заяц с сердцем и в распашонке не оставлял никаких шансов.

Ирина вспомнила последнюю передачу «Закрома души», в которой Снегирева таинственным голосом рассказывала историю несчастной любви. В ней фигурировал в точности такой же заяц — с сердцем, надписью, в клетчатой одежонке и торчащими в стороны ушами разной длины. В передаче зайчик умилял, как и юная героиня, подарившая его своему другу в знак любви. Слушая Снегиреву, Ира так и представила трогательную сцену свидания и чуть не прослезилась. Вместе с игрушкой девушка вручала свое сердце, и это было очень символично. Ире тоже захотелось иметь такой милый сувенир, как талисман первой любви. И вот желание осуществилось — вожделенная безделушка лежит перед ней. Все исполнилось, только совсем не так, как хотелось. Шатаясь как в тумане, она добралась до кровати и рухнула на подушки. Сколько она так пролежала, Ирина не помнила. Очнуться ее заставила сильная мигрень, пульсирующая в висках. Обезболивающие таблетки, крепкий чай, снотворное. Два дня Ирина прожила, словно во сне: страшном и бесконечном. Все же она смогла найти в себе силы собраться, чтобы бороться за себя.

Мужа она окончательно потеряла, не сегодня-завтра он заговорит о разводе. Камил так просто не уйдет, он не из тех мифических мужчин, которые забирают с собой лишь зубную щетку. Он будет настаивать на размене квартиры и дележе имущества. Черт с ним, с имуществом, — одно старье в доме, а вот квартира — совсем другое дело. Как можно разделить двушку? В их случае получится только две комнаты в коммуналках. Им с Лизой площадь выйдет чуть больше, и то если дочка не потребует своей доли. Тогда совсем никакого жилья. Камилу-то что? Он вырученные деньги внесет в новостройку, возьмет кредит и, пока идет строительство, будет жить, ни о чем не печалясь, у своей пассии. Лизка тоже пристроена. И лишь она, постаревшая жена, остается не у дел. К тому же с разводом исчезнет ее источник существования. Она, домохозяйка, привыкшая брать деньги из тумбочки, с уходом Камила их там больше не обнаружит. Ирина давно поняла свою величайшую ошибку: она позволила поставить себя в жуткое положение — в свое время перестала работать по специальности, осела дома и теперь вынуждена цепляться за лживого и ненавистного мужа.

* * *

Камил Яцкевич производил впечатление видного мужчины, знающего себе цену. В отделение, куда его пригласил для беседы Юрасов, он вошел важно, словно там работал и носил милицейский чин не ниже полковничьего. О смерти Сонаты Яцкевичу стало известно не сразу: он отдыхал на горнолыжном курорте и вернулся домой лишь накануне. Камил пару раз попытался позвонить Соне из-за границы, но ее телефон все время был отключен. «Наверное, потеряла или сменила номер», — решил он и успокоился. Было заметно, что гибель подруги его сильно потрясла, но он старался держаться. Яцкевич отвечал на вопросы четко и лаконично, не увиливал, если затрагивались неудобные темы. Он понимал: это не тот случай, когда нужно скрывать альковные тайны, беспокоясь о собственной репутации. Без наводящих вопросов Яцкевич рассказал все об их отношениях с Сонатой, чем вызвал к себе уважение. Камил отнюдь не выглядел святым, но он на это и не претендовал. Он честно признался, что постоянно изменял жене и часто менял любовниц. Даже будучи влюбленным в Сонату, Камил не отказывал себе в законном мужском удовольствии развлечься в обществе юных проказниц. Отношения с Любавиной у него были особенными, и эта женщина для него много значила. Как ни странно, у них с Сонатой никогда не случалось физической близости — их связывало нечто большее. Сона была ему необходима как воздух, без нее он чувствовал себя в пустоте.

— Платонические отношения с молодой красивой женщиной? Что-то слабо верится, — усомнился Антон. — Так не бывает.

— Секс у нас был в перспективе. Сона в моей жизни занимала особое место. Я не хотел торопить события и соблазнял ее медленно и нежно.

После того как Яцкевич просмотрел фотографии, на которых было запечатлено тело Любавиной, он произнес:

— Плюшевый заяц у Соны в руке… Как он у нее оказался? Эту игрушку она подарила мне. Точно помню, что положил Сонин подарок в карман пиджака.

— Вы уверены, что это тот самый заяц?

— Ну да. Рубашка в клетку и пластиковое сердце.

После того как Камил опознал вещдок — найденную при Сонате мягкую игрушку, — сыщики слегка озадачились: дело приобретало неожиданный поворот. В кармане пиджака, который висел у Яцкевича дома, зайца не обнаружилось. Обыскали весь шкаф — подарок как в воду канул.

Юрасов бросил взгляд на наблюдавшую за поисками жену Камила, и ему вдруг стало ее жаль. Он подумал, что Ирина наверняка догадывается об изменах мужа, но вынуждена их терпеть. «Что ей еще остается? — рассуждал про себя Антон. — Сорокалетняя домохозяйка, посвятившая жизнь семье. Шансов у нее никаких, потому что для мужчин она — старуха. Камил еще полон сил, и жена ему не интересна. Не бросает, продолжает ее содержать, и Ирина должна за это на него молиться. Какое несправедливое и унизительное положение!»

К удивлению сыщиков, день, когда погибла Майя, Сергей провел у своего друга, Игоря Савина. Там же он остался и ночевать. Слова Савина звучали неубедительно — он мог соврать, выгораживая товарища, — но их подтвердили еще двое свидетелей: мать Игоря и соседка. Тем не менее в показаниях Снегирева была ложь, причем существенная, вызывающая подозрение в его причастности к убийству жены.

Дом Снегиревых был оборудован системой видеонаблюдения: пара камер при входе в подъезд и на лестничной площадке перед лифтом. Судя по записям в компьютере, Сергей провел новогоднюю ночь вне дома. Он вышел из подъезда тридцать первого в половине одиннадцатого вечера и вернулся только в пятом часу первого января. Под давлением фактов Снегиреву пришлось «вспомнить», что в ту ночь он дома отсутствовал, но где находился, внятно объяснить не смог.

— За сигаретами, кажется, выходил.

— Вы за ними отправились в другой конец города? — съязвил Анатолий. В этот раз допрашивал Снегирева Шубин, а Костров сидел за соседним столом и слушал.

— В ближайшем ларьке купил на перекрестке.

— Почему тогда вы вернулись только через пять часов? Где вы были все это время?

— Как-то тоскливо стало. Не хотелось возвращаться в пустую квартиру, и я пошел гулять по городу. Фейерверки, музыка, после двенадцати народ на улицы высыпал, и уже было не одиноко.

— Где вы бродили, помните?

— Не совсем, — покачал головой Сергей. — Пьяным был. Вроде дошел до центра, по Невскому погулял, по набережным прошвырнулся, а там уже и утро. Я машину поймал и на ней домой поехал.

— Как вы оказались около «Доминики»?

— Я?! — переспросил Сергей. Он не сразу нашел что ответить на этот неожиданный вопрос. — Не помню, — наконец выдавил он из себя.

— То есть в новогоднюю ночь вы пришли к ресторану, где развлекалась ваша жена, и напрочь об этом забыли? Не кажется ли вам, уважаемый Сергей Александрович, что ваше вранье слишком явное? Рекомендую пересмотреть свое отношение к даче показаний, иначе у вас возникнут серьезные проблемы. Так зачем вы приходили к «Доминике»?

Оперативникам повезло: охранник ресторана опознал Снегирева. Он видел Сергея, околачивающегося вокруг «Доминики». В три часа ночи к нему выходила Майя. Женщина была уже под хмельком и все время смеялась. Они о чем-то говорили, затем послышался хлопок вылетевшей пробки от шампанского. Майя вскоре вернулась к своей компании в таком же веселом настроении, в каком и выходила.

— Вы правы, в ту ночь я был возле ресторана. Накануне у нас с женой произошла размолвка. Не ссора вовсе — легкое разногласие из-за ерунды. Но Майка обиделась и уехала встречать Новый год со своими друзьями. Я решил, что нужно непременно помириться, чтобы год начался с любви и согласия.

— Помирились?

— Да. Я поговорил с Майей, она совершенно на меня не сердилась. То, что случилось накануне. — пустяковое недоразумение, какие часто бывают во всех семьях.

— Не нравится мне этот Снегирев! — категорично заявил Юрасов, когда прочитал протокол допроса. Он сам, как и Шубин, симпатизировал Майе. Сергей уже при первой встрече произвел на Антона неприятное впечатление. — Скользкий тип, юлит и все время пытается соврать. Чую, его это рук дело. Он жену убил.

— Возможно. Только предъявить Снегиреву нечего — против него ни одной серьезной улики, — заметил Атаманов.

— Был бы человек хороший, а улики найдутся.

— Вот и ищи, — огрызнулся на Мишу Юрасов. — А то этот фраер так и останется ни при чем.

— Версия с Сергеем Снегиревым перспективная, но не стоит увлекаться ей одной, — сказал Андрей. — Мало ли что между супругами произошло. Семейные ссоры, слава богу, не всегда заканчиваются убийствами. Я вот что думаю. Безусловно, нужно отрабатывать Снегирева. Этим займетесь вы с Костровым, — майор обратился к Шубину. — А Юрасову достается замечательный участок — место работы Майи. Незадолго до Нового года на радиостанции умер один сотрудник, менеджер Олег Смолин. Когда наш Анатолий приходил к Снегиревой, он заметил в коридоре траурный плакат, но тогда не придал ему значения. Личность покойного на первый взгляд ничем не примечательная, должность менеджера низкая и безвредная. Но совсем недавно Смолин занимал пост программного директора «Звездной пыли», а это уже кое-что. Нужно выяснить, отчего умер Смолин. Может, имеет место криминал и смерть бывшего программного директора связана со смертью Снегиревой?

* * *

Борис Михайлович по-прежнему довольно улыбался, но сотрудники знали: генеральный не в духе. О причинах догадывались. Одной успешной передачи для поднятия упавшего рейтинга оказалось мало. Отсев рекламодателей и нулевая рентабельность для Барсика были не столь болезненны, как утрата конкурентоспособности среди прочих радиостанций. Осознание этого факта резало ножом его самолюбивое сердце.

Черная туча гнева Грекова нависла над «Звездной пылью». Все ждали раскатов грома и проливного дождя в виде выговоров и увольнений. Ненастье не заставило себя долго ждать, оно ураганом пронеслось по радиостанции, кося без разбора всякого, кто попадался на пути. После бури стало ясно, что не все так плохо. Ливнем смыло главную проблему: коллектив недосчитался Алика.

— Казаков Лев Данилович, исполняющий обязанности программного директора, — представил Барсик высоченного мужчину, покровительственно хлопая его по плечу, дотягиваться до которого ему было неудобно из-за разницы в росте.

Казаков производил нейтральное впечатление: немногословная рубленая речь, взгляд прямой, улыбка сдержанная. Что он за птица и где его нашел Греков, оставалось загадкой. Приближенные к его величеству поговаривали, что он из своих и Барсику чуть ли не родня. Но это было не столь важно: после Смолина хоть черта назначь — хуже не станет.

Как ни странно, Греков Алика не придушил и даже не выгнал из «Пыли». Смолин был возвращен на прежнее место — его перевели в тихие безобидные менеджеры.

Алик скорбно корпел над пухлыми папками с договорами и никак не мог свыкнуться с мыслью, что он больше не директор. Он уже испил вина власти и, как ему казалось, уважения.

Как-то сразу по безмолвной договоренности все снова стали называть его Аликом и обращаться на «ты». Взгляды в большинстве своем были жалостливые, как к художнику-маляру, непризнанному и оттого спившемуся.

Несмотря на все это, Алика не оставляла надежда, что его отстранение — явление временное. Он просто попал под горячую руку Грекова, который вскоре остынет и назначит его вновь. А иначе и быть не может: ведь он, Смолин, гениальный руководитель, и без него дело станет и покроется плесенью. «Вот увидите, каково без Смолина, — молча обещал он всем, сердито поглядывая по сторонам. — Станция загнется окончательно и вылетит в трубу». На Казакова Алик смотрел волком. Пришел неизвестно кто и посмел его отодвинуть. Он же, убогий, дальше своего стола ничего не видит. Невдомек ему, бедняге, что завтра все изменится: благосклонность генерального непостоянна, он легко меняет гнев на милость и наоборот. А этот новоиспеченный директоришка точно не справится. Раз у него, Смолина, не все гладко шло (в силу внешних обстоятельств, разумеется), то у кого же тогда получится лучше?

Его мозг не прекращал прокручивать сложившуюся ситуацию. Почему случилось то, что случилось, — он потерял высокий пост и был выброшен на обочину? Отчего Барсик так внезапно решил приехать и устроить детальную проверку? В результате ударной работы мысли Алик пришел к следующему: его подставили. Попросту на него донесли, оклеветали перед Грековым, убедили приехать и наверняка ведь подсунули какой-нибудь сфальсифицированный компромат, порочащий его как руководителя.

Кто это мог сделать, Алик не представлял. Он знал, что, мягко говоря, не всем нравился его стиль управления и многие жаждали его отстранения. Из всех «доброхотов» Смолин не мог выделить ни одного, кто обладал достаточным качеством ума, чтобы провернуть столь сложное и гнусное дело. «Все тупы, как штаны пожарного. На станции ни одного сотрудника с ясными мозгами. Куда им со мной тягаться?!»

Сначала он ждал, что Казаков быстро завалит дело, но этого не происходило. «Надо ему помочь», — пришел к выводу Алик, но как устроить диверсию, не знал. «И обратиться не к кому, кругом одни предатели. Никому верить нельзя!» — зло думал он о своих недавних подчиненных, которые теперь в грош его не ставили.

Казаков продолжал нагло занимать его место и еще смел отдавать распоряжения. Терпеть это было невозможно. Изменить что-либо Смолин не мог, смириться с нынешним положением — тоже. Алику пришла до банальности простая мысль, как решить проблему.

«Остальное — детали», — воодушевленно думал он, предвкушая свое неизбежное возвращение к власти.

Воплощение деталей, о которых так пренебрежительно поначалу думал Алик, на деле оказалось достаточно головоломным занятием. Казалось бы, что проще — отправить человека на тот свет? Не президента или банкира, которого охраняет взвод бойцов, а обычного служащего. Казаков находился под боком — сидел в кабинете через коридор и был доступен практически всегда. Алик ежедневно наблюдал своего врага, стоял от него совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, но этой рукой он сделать ничего не мог. Беспомощность раздражала и выводила из себя, нахальная улыбка Казакова подливала масла в огонь. Ненависть подпитывала мыслительный процесс и вдохновляла. Глядя, как соперник каждый раз по-хозяйски открывает дверь его кабинета (иначе как своим директорский кабинет Алик назвать не мог), Смолин представлял себе различные способы сведения счетов с конкурентом. Эти видения грели его истерзанную душу и радовали подверженное инфарктам сердце. Можно было бы пригласить Казакова на охоту и там подстрелить вместо куропатки. Но, во-первых, для того чтобы нажать курок, надо иметь смелость, которой он не обладал. Во-вторых, огнестрел потребуется умело обставить, чтобы отвести от себя подозрения. И в-третьих, Казаков вряд ли примет его предложение. Неплохо было бы встретить его вечером в парадной и тюкнуть ломиком по макушке. От этой приятной мысли пришлось отказаться сразу — не хватит ни решительности, ни силы — они с соперником в разных весовых категориях, и велика разница в росте: два метра Казакова против его ста шестидесяти пяти сантиметров. Существовали еще легкие, не требующие ни душевных, ни физических сил способы. Можно действовать по-женски: подсыпать отраву в чай. Но и тут образовалась незадача: они никогда вместе не обедали, у Казакова своя компания. Тем не менее Смолин не унывал и верил, что обязательно найдет приемлемый способ устранить врага.

Беда была в том, что между идеей и ее реализацией лежала пропасть. Всеми силами сопротивляясь логике, Алик все же был вынужден признаться самому себе: он пустослов. Рассуждать, строить воздушные замки и генерировать масштабные планы способен каждый. Без воплощения самая гениальная идея — не больше чем пыль. И он, Олег Смолин, как выяснилось, не способен справиться с пустяковой задачей. Он вообще ни на что не способен, кроме болтологии. Последнее утверждение особенно сильно било по самолюбию, и Алик решил для себя во что бы то ни стало расправиться с Казаковым. Это уже становилось делом принципа, и не важно, какое решение примет Барсик после смерти своего ставленника: искать нового руководителя радиостанции или просить его, Смолина, вернуться.

* * *

— Что я говорил! — злорадно объявил Шубин. — Замазан, голубчик, по самое не могу!

Анатолий весь день провел в «Никсе», переговорил с толпой сотрудников и покинул корпорацию, снабженный любопытной информацией.

Роман инженера Снегирева с операционисткой Гадушкиной начался довольно давно. Он развивался неторопливо с невинного, едва уловимого флирта, понятного только двоим. Красивые нежные ухаживания, случайные невольные прикосновения, заигрывания по электронной почте, открыточки, маленькие цветочки и ни к чему не обязывающие недорогие подарочки. На этой стадии любовное воркование голубков оставалось незамеченным: они работали в разных отделах большой компании, где сотрудники едва знакомы друг с другом, что сказывается на отсутствии взаимного интереса к личной жизни коллег. Даже самая последняя сплетница, заглянув через плечо Альмиры и обнаружив на экране монитора сообщение фривольного характера, не спешила бы делать выводы о наличии любовной связи: редкий офис обходится без виртуальных романов, которые лишь иногда развиваются в романы реальные, но так приятно скрашивают унылые рабочие дни.

Позже, когда их отношения стали набирать обороты и перешли в более определенную стадию, не заметить интрижку мог разве что только слепой, хотя любовники старались ее не афишировать. Они уходили с работы по отдельности и никогда не обедали вместе в корпоративной столовой — встречались в кафе неподалеку от «Никса».

Чтобы там ни говорил Сергей, оперативникам удалось выявить реальную атмосферу в семье Снегиревых: отношения между супругами зашли в тупик, и они стояли на гране разрыва.

— Сергею развод был очень не выгоден, несмотря на то что он сам старательно разваливал семью. В случае расторжения брака Снегирев остался бы без жилья — квартира принадлежала Майе, и Сергею она не досталась бы. Получается, что смерть Майи ему на руку: и от жены избавился, и жилплощадью обзавелся.

— Как ни крути, в списке подозреваемых вдовец на первом месте, — заметил Атаманов. У него Сергей вызывал антипатию своей неуверенностью, слабостью характера и склонностью ко лжи. Последнее особенно раздражало потому, что сильно мешало следствию.

— Отравить жену Снегиреву было легче, чем кому-либо: подсыпал яда в суп, и дело с концом.

— Он еще около «Доминики» засветился: притащился туда с шампанским. Не удивлюсь, если тогда Сергей ее и напоил отравой. Как он говорил? Новый год надо начинать без проблем. Вот и избавился от своей основной проблемы.

— Логично. Осталось только предоставить следователю доказуху, иначе все эти наши выводы абсолютно бесполезны.

— Где же ее найти? И так все перерыли, — развел руками Костров. — Снегирев хоть и подлец, но не идиот: все концы попрятал — ищи не ищи, не сыщешь.

— А ты постарайся, — порекомендовал Атаманов. — Не верю я, что Снегирева не за что зацепить. Он парень неуравновешенный, а такие часто допускают оплошности. Работать надо лучше, а не на удачу полагаться. Антон, что у тебя? — обратился майор к Юрасову, который отрабатывал радиостанцию.

— Да ничего! Ощущение, словно в террариуме побывал. В этой «Звездной пыли» сплошные подковерные игры.

* * *

Букетный период романа Альмиры с Сергеем давно миновал свой апогей и катился под горку. Девушка это ощущала по мельчающим с каждым разом подаркам и утихшей страсти в серых глазах кавалера. Они не прекращали встречаться, Снегирев был по-прежнему в нее влюблен, но уже без трепета и дрожи в мокрых от волнения ладонях.

По большому счету, одна любовь, без прилагающегося к ней штампа в паспорте или материальных благ, Альмиру не устраивала. Последнего ей хотелось больше, но замуж выходить тоже было нужно, хотя бы для того, чтобы мама перестала пилить. Она чувствовала, что у них с Сергеем ничего не выйдет и в их романе скоро настанет финал. Сергей не мог так сразу все оборвать — он еще окончательно ничего не решил, но чувствовал, что снова ошибся: Альмира не его мечта. Но главное, ему очень не хотелось выглядеть подлецом, дескать, охмурил девушку, поиграл с ней и бросил. Он не подонок какой-нибудь, чтобы как последняя скотина объявить однажды: все, милая, любовь прошла, давай останемся друзьями. Поэтому Снегирев оттягивал неприятный момент, когда нужно будет объясняться и отвечать за свои слова. Он, как обычно, положился на судьбу — само как-нибудь уладится.

Альмире было очень неуютно находиться в подвешенном состоянии, и ее бы уже устроило любое решение приятеля, лишь бы он скорей определился. Она не верила, что Сергей захочет остаться с ней, но, как ни странно, продолжала на что-то надеяться. По обыкновению со всеми своими тревогами и сомнениями Альма пришла к матери.

— Так ты говоришь, он не собирается на тебе жениться? — встревожилась Нина Яковлевна. Подобный поворот событий она ожидала, но ей хотелось думать, что все обойдется. Должно же ее нескладной дочке наконец повезти?!

— Серега сказал, что подумает. И еще просил не давить на него.

— А ты что, давила?

— Ну, мам! Неужели я похожа на круглую дуру?! Я делала все, как ты учила: была ласковой, покладистой, во всем с ним соглашалась. Видно, зря я тебя послушалась.

— Сволочь он. Вот что я тебе скажу! И ты тут ни при чем. Просто мужики нынче измельчали — как дело касается серьезного решения, сразу в кусты, только хорохориться умеют. Но ничего. Женится. Есть одно верное средство.

В глазах дочери отразилась смесь испуга с брезгливостью: зная свою маман, Альмира предположила, что та ей предложит использовать приворотное зелье из змеиного яда и крови жаб. Но ничего подобного Нина Яковлевна не имела в виду, ее метод был стар как мир и до скуки примитивен.

— Объяви ему, что беременна.

— Но я ведь не…

— Не важно. Побольше искренности и счастья в голосе, будто бы этот ребенок для тебя свет в окошке, мечта всей твоей жизни. Он не посмеет от него отказаться.

— А как же я его потом ему предъявлю?

— Никак. У тебя случится выкидыш. После регистрации вашего брака, разумеется.

Новость об интересном положении подруги Сергея Снегирева озадачила: он уже собирался порвать с Альмирой и даже заготовил прощальную речь. Теперь получалось, что придется на ней жениться. Но они с Майей еще не развелись, да и желание отпало, но главное, он осознал, сколько потеряет в случае развода. Не хотелось ничего: ни жениться, ни разводиться. Оставить бы все как есть и ни о чем не думать, пока мысли в порядок не придут. Альмире он сказал что-то неопределенное, сам не понял что. Попытался изобразить радость, но вышло не очень убедительно.

— Теперь ты с ней разведешься? — Альмира посмотрела на возлюбленного умоляющим взглядом. Майю она по имени никогда не называла и всегда говорила о жене Сергея исключительно в третьем лице.

— Да. Все уже решено. Главное любовь, а трудности преодолеются.

Но с разводом он не спешил, и Альмира это заметила. Она оказалась в скользкой ситуации: давить на любовника нельзя, а ждать, пока он сам дозреет до развода, не хватало никаких нервов. От неопределенности Альмира готова была лезть на стенку. Когда совсем стало невмоготу, она издалека начинала заводить разговор об их совместном будущем.

Сергей очень быстро понял, к чему клонит подруга, и уходил от ответов. После он стал уходить от Альмиры. Их свидания случались все реже, Сергей предпочитал отсиживаться дома за банкой пива — так он отгораживался от всего мира с его нерешенными проблемами. Альмира и не думала отставать. Она вилась вокруг него лисой: осыпала лестью и нежностью, между которыми снова напоминала про когда-то сказанные в порыве страсти обещания. Сергей уже почти сдался, потому что деваться ему было некуда: сопротивляться столь мощному напору он не мог. «А и черт с ним! — махнул он рукой. — Один раз женился, так и второй можно. Все едино: что так, что этак. Лишь бы отстала. Майкина квартира… Ну что же, придется уступить, пусть она подавится. А он на жилье заработает. Не мужик, что ли?!»

Но тут погибла Майя, и Сергей на полном основании погрузился в траур, во время которого обзаводиться новой женой — попросту грех.

— Майи больше нет, — тихо произнес Сергей с горечью в голосе.

— Шутишь? — кокетливо приподняла дугообразные брови Альмира.

— Нет, с этим не шутят. Ты меня извини, но какое-то время я не смогу с тобой встречаться: похороны и все такое. И вообще, тяжело мне сейчас, Альмочка. Надеюсь, ты все поймешь.

* * *

Утро среды на «Звездной пыли» началось самым заурядным образом и ничего выдающегося не обещало. Разве что на десять часов было запланировано совещание, но оно неординарным событием не являлось: совещание стало традиционным и проводилось ежемесячно, создавая множество неудобств секретарше Леночке. На ее хрупкие плечики взваливалась ответственность за подготовку мероприятия: оповестить участников, обеспечить надлежащее количество мест, организовать напитки и канцелярию. С напитками мороки было больше всего — следовало знать предпочтения всех и ничего не перепугать: кому воду с газом, кому без, кому чай подать, кому кофе приготовить.

Приглашались на совещание не все, честь присутствовать выпадала только руководителям. Рядовые сотрудники допускались в зал лишь в отдельных случаях: для благодарности, когда Барсику хотелось выказать царскую милость, или, что чаше, для получения нагоняя.

С некоторых пор Смолину вход в зал заседаний был заказан: умом не вышел, а точнее, должностью. Нечего заштатным менеджерам по совещаниям шататься, и без них справятся. Это обстоятельство стало очередным ударом по его гордыне. За недолгое время своего руководства Алик уже привык проводить совещания и сроднился с высоким кожаным креслом председателя. Теперь в него (противно представить!) усаживался этот недоумок Казаков. При мысли о сопернике Алика передернуло. Он живо вообразил отрадную картину: на доске почета огромный, сделанный с превосходным качеством плакат. Проникновенная, хвалебная речь, список наград и заслуг. В центре — портрет Казакова. Он улыбается своей слащавой улыбкой и смотрит лучистыми глазами. Наискосок бант из блестящего черного атласа, под плакатом ваза с пурпурными гвоздиками.

«Скоро все случится, — удовлетворенно думал Алик. — Комар носа не подточит, не зря же так тщательно готовился и обдумывал каждую мелочь». Сейчас он впервые радовался, что освобожден от обязанности посещать совещания. Смолин аккуратно сложил договоры в папку-скоросшиватель, положил ее перед собой и навалился сверху корпусом, мечтательно зажмурив глаза. Работа решительно не шла. Да и какая тут работа! Не до нее, когда грядут такие события.

— Алик. Алик! Ты спишь? — внезапно прозвучал голос секретарши, появившейся в его закутке.

— Отдохнуть прилег, глаза что-то устали… — зачем-то стал оправдываться Алик.

— Тебя в зал заседаний приглашают. Иди скорее! — не дослушала Лена.

— Для чего?! — встревожился Смолин и с готовностью новобранца подскочил с места.

— Откуда мне знать? Зовут — значит, надо.

До широких ореховых дверей в конце коридора Алик добрался в считанные секунды. Прежде чем переступить порог, он прислушался, собираясь с духом, словно нашкодивший пятиклассник перед кабинетом завуча. Разволновавшись, Алик постучался, хотя на их радиостанции это было не принято. Он шагнул в просторное помещение с длинным столом посреди, за которым скучали сотрудники. Присутствующие лениво обернулись в его сторону и, не обнаружив в облике вошедшего ничего примечательного, равнодушно вернули взоры к своим бумагам.

— Присаживайтесь, — любезно предложил Казаков, указывая на свободный стул в углу комнаты. — Лена опять ошиблась с количеством мест за столом.

Из уст врага приглашение звучало насмешкой. Алик чуть не взорвался от ненависти. Не так он представлял сегодняшний день, совсем не так. Зачем его сюда позвали? Неужели эта трамвайная рельса собирается его отчитывать?! Смолин принес стул и примостился за краем стола. Он смотрел исподлобья тяжелым, недобрым взглядом.

— Олег Петрович, — выдержав паузу, начал Казаков, — вы работаете у нас в новом качестве недавно. И я хочу отметить ваши на первый взгляд скромные, но важные для «Звездной пыли» успехи.

Председательствующий говорил еще какие-то слова благодарности, но Алик его не слышал. Все покрылось густым туманом, стены поплыли, потолок опрокинулся на пол, и стало трудно дышать. Похвала соперника была хуже нареканий, и перенести ее Алик не смог. Он повалился на стол, хватая воздух ртом, как рыба, вытащенная из пруда.

Вокруг него захлопотали, расстегнули ворот рубахи, кто-то бросился за аптечкой.

Холодная свежая струя, ворвавшаяся из распахнутого окна, немного привела Смолина в чувство.

— Воды, скорее воды! — услышал он. — Без газа бери. Вот там с синей крышкой.

Это последние слова, которые Алику суждено было услышать. Он хотел сопротивляться, но слабое тело не подчинялось. Чьи-то проворные руки напоили его из бутылки Казакова — единственной, в которой была вода без газа.

Ирина

Ирина никогда не была снобом и к людям любой профессии относилась одинаково: будь то директор крупной компании или дворник из местного жэка. Когда-то она сама подрабатывала уборщицей на заводе. Огромный цех, кругом пыль и шум громадных станков, и она, шестнадцатилетняя девушка в старой болоньевой куртке и спортивных штанах с пузырями на коленках. Ира тогда очень стеснялась перед знакомыми за свою работу и за неприглядный внешний вид. Так сложилось, что все ее одноклассницы были «упакованы»: носили модную одежду, пользовались хорошей косметикой и имели возможность посещать дискотеки и кафе. Ира росла в неполной семье, бюджета которой едва хватало на самое необходимое. Она не побоялась грязной работы, лишь бы одеться не хуже других.

Теперь, на пятом десятке, когда дом — полная чаша, Ирина решила вспомнить юность и податься в труженицы тряпки и метлы. «Обслуживающий персонал нужен всегда, и проблем с трудоустройством возникнуть не должно», — рассуждала она.

Ирина вытащила из кладовки шубу — из рыжего искусственного меха, подаренную свекровью на день рождения, которую можно было носить лишь на даче во время хозяйственных работ. К шубке подошли потертые джинсы и сапоги со сбитыми каблуками, уцелевшие в силу домовитости хозяйки. Ира собрала волосы в хвост и перевязала бельевой резинкой. Сняла с себя украшения, смыла с лица косметику. Она взглянула на руки: тщательно ухоженные, но с неизбежными морщинками и с выпуклыми венами. Ирина взяла ножницы и коротко остригла ногти. Это далось очень нелегко. Безупречный маникюр всегда был ее гордостью; гладкие миндалевидные ногти зрительно удлиняли пальцы, делая пухлые кисти более изящными. Ирина и перстни подбирала с крупными овальными камнями, делающими пальцы длиннее и тоньше. После нехитрой процедуры руки стали представлять из себя нечто ужасное, впрочем, именно этого Ира и добивалась — она стала обладательницей трудовых ладоней прачки.

Через сорок минут к начищенному крылечку ресторана «Доминика» подошла потрепанная жизнью дама. Подергав ручку и вглядываясь сквозь блестящее стекло, она робко постучалась. Открывать ей не торопились, но дама была настойчива. Подошедший охранник, наряженный в костюм офицера французской армии, посмотрел на нее как на недоразумение.

— Закрыто! — сердито пробасил он, не отворяя дверь.

— Мне к администратору. По поводу работы.

Смерив посетительницу презрительным взглядом, вышибала пустил ее внутрь, но не дальше вестибюля.

— Подождите здесь, — указал он на обитый бархатом диванчик и исчез в позолоченной арке.

Элегантная статная женщина не взглянула на Ирину вовсе. Казалось, в своих модных очках она смотрит сквозь нее.

— Я по поводу работы, — повторила Ирина. — Уборщицей.

— Эта вакансия у нас закрылась, — одарила ее фразой администратор. — Могу взять вас на место посудомойки.

На минуту задумавшись, соискательница закивала головой.

Ирина заполняла анкеты, старательно отвечая на вопросы, и размышляла о том, что все пока складывается удачно. «Посудомойкой быть, пожалуй, даже лучше», — решила она, оценив свое рабочее место. Ее провели сквозь роскошный банкетный зал с крахмальными белоснежными скатертями на вычурных столах, с тропическими растениями, рассредоточенными по периметру зала, и большим аквариумом в центре. Служебные помещения «Доминики» выглядели скромнее, но так же ухоженно. Даже в подсобке царил идеальный порядок: все лежало на своих местах и сверкало чистотой, как у идеальной хозяйки. Чувствовалось, что управляла рестораном женская рука.

Как объяснить мужу свой внезапный трудовой порыв, выраженный в столь экзотической форме, Ирина не беспокоилась. Камила давно перестала интересовать ее жизнь, он лишь иногда создавал видимость участия. Бросит мимоходом дежурное «как дела?» и никогда не выслушает ответ. Его равнодушие всегда обижало Ирину, а теперь оно пришлось кстати. «Не нужно будет врать», — удовлетворенно подумала она, собираясь на работу. Ее смена начиналась с пяти вечера и заканчивалась в десять, и когда она выходила из дома, Камила еще не было. В первый день, возвращаясь домой около одиннадцати, Ирина заготовила историю про то, что засиделась в гостях у подруги, но вранье осталось невостребованным: Камил ничего не стал спрашивать. Он оторвался от экрана, на котором шумел стадион, чтобы перекинуться с женой парой ничего не значащих фраз. Легенда про заболевшую маму тоже не пригодилась: в следующий раз Ира вернулась раньше Камила, а потом муж и вовсе уехал в командировку.

Ирина на совесть драила тарелки и кастрюли, бережно расставляя их по полкам. Из ее рук не выскользнула ни одна чашка, не разбился ни единый бокал. Покладистая посудомойка нашла общий язык со всеми, с кем приходилось сталкиваться по работе. В час пик, когда особенно много клиентов, обслуживающему персоналу трудно избежать склок между собой. Своим спокойствием и доброжелательностью Ирина снимала напряжение в коллективе, и люди это оценили. Как ни странно, но в штат ее не утверждали — в «Доминике» по традиции испытательный срок составлял три месяца. Но Иру это обстоятельство ничуть не расстраивало: долго засиживаться в посудомойках она не собиралась.

* * *

Частые допросы, на которые без конца вызывали Снегирева, превратили его в неврастеника. Необходимость общаться с правоохранительными органами давила на психику, а тут еще с любовницей начались трения. Он не понимал, почему так случилось: раньше Альмира для него была отрадой, с ней он отдыхал душой и чувствовал себя счастливым, а теперь она начала его раздражать. Вроде бы ничего не изменилось: девушка оставалась ласковой и приветливой, нахваливала его и говорила нежные слова, но прежней радости при взгляде на нее он больше не испытывал.

Сергей впервые всерьез на нее разозлился, когда пожаловался на жуткую мигрень, которая возникла после долгого разговора со следователем. Он покинул кабинет Мостового совершенно раздавленным и готов был лезть в петлю — до того измочалили ему душу каверзными вопросами и циничными подозрениями. Но вешаться Сергей не стал, он выбрал более щадящий способ снятия стресса, который выражался в распитии пива в ближайшем баре.

— Кто бы знал, как мне это все надоело?! Они во всем подозревают меня, представляешь?!

Альмира не представляла, но с готовностью закивала головой, а Сергей продолжал стенания:

— Совершенно работать не хотят. Если бы моя Майка не была настолько знаменита, никто бы ничего и не расследовал. Но не тот случай. Майя у меня звезда, и хотят менты или нет, а шевелиться им придется. Убийство журналистки — это не хухры-мухры, просто так дело не закроешь, тут мозгами двигать надо. А следователь что придумал — неслыханная наглость! Смерть Майи пытается повесить на меня! Ничего более нелепого невозможно придумать. Хоть ты не веришь, что это я убил свою жену?

— Я все понимаю. Но, Сереженька, лапушка, я не буду тебя винить. Ты поступил правильно. Она стерва, всю кровь из тебя выпила. Ты же ради нас старался, ты это сделал, чтобы никто не мешал нашему счастью.

— Не смей так говорить! Я не убивал и никогда бы не убил Майю, чтобы между нами ни произошло! — Сергей почти кричал. Голос его нервно вибрировал, взгляд сделался бешеным. Она ему не верила, и это было больнее всего. Его любовь, его все, ось, вокруг которой совсем недавно вращался его мир, считала его виновным. Он на нее надеялся, доверял ей, считал частью самого себя, а выходит, что все это было не больше чем иллюзия.

Альмира поняла, что переиграла, но идти на попятную было поздно. Кто убил жену Сергея, ее не интересовало, важно, что на пути к заветному венцу больше никто не стоял. Возможно, именно Сергей сподобился — так и что же? С такой гиеной жить — не каждый выдержит, вот и закончилось терпение у мужика.

— Я не то хотела сказать, котик… — попыталась она загладить неудачные слова, но Сергей ее не слушал. Тогда Альмира решила перевести беседу на другую тему и заговорила о свадьбе, чем окончательно вывела Сергея из себя.

— Как ты можешь сейчас об этом думать?! Я жену потерял, и мне очень тяжело. Или ты считаешь, что я бездушная чурка, которой чужды страдания?!

Альмира впала в отчаяние: она сразу поняла, что для Сергея смерть супруги — не более чем повод откреститься от собственных обещаний. Самое главное, он не желал строить планы на будущее. Его траур может длиться неопределенно долго, столько, сколько ему самому будет удобно.

Сначала Альмира дипломатично молчала и о браке даже не заикалась, но чем дальше, тем больше такое положение начинало злить. Однажды она не выдержала и закатила грандиозный скандал. Сгоряча наговорила много лишнего, ей было так обидно, что она не контролировала себя, сыпала оскорблениями, многие из которых были вполне справедливыми.

— Ты из себя ничего не представляешь: низкорослый, эгоистичный неудачник! У тебя все мелкое: и рост, и характер, и душонка, и, и, и… Только комплексы огромные! Я тебя никогда не любила, тебя вообще не за что любить! Только такая дура, как твоя Майка, могла в тебе что-то найти. А ты — последняя скотина! Ты ее предал и предашь всех остальных, которые у тебя будут, если будут, конечно. Счастья тебе не видать никогда — козлы вроде тебя счастливыми не бывают, потому что идут к нему, круша все вокруг, не задумываясь о том, что причиняют боль другим.

Альмира обвиняла его во всех грехах и чувствовала, как самой становится легче: после долгого вынужденного притворства и игры в по уши влюбленную дуру было невероятно приятно снова стать собой. Сейчас она говорила все, что думала; пусть грубо, некрасиво, язвительно, но это звучали ее слова, самые правдивые, те, которые давно накипели в душе.

Они разругались в дым. Несмотря на ушат грязи, который выплеснула на него бывшая пассия, Сергей остался доволен: он давно ждал развязки, а теперь можно было с чистой совестью поставить на их отношениях крест. Главное, получалось, что он не виноват: это дама его прогнала, а он достойно вынес все нападки и удалился с честью и гордо поднятой головой.

Вскоре Альмира очень пожалела о своем выпаде. Нужно было потерпеть и дожать Сергея до брака — никуда бы не делся, он слабовольный, таких измором берут, но поезд ушел. Не зря мама называла ее дурындой. Альмира все-таки попыталась приблизиться к Сергею, нежно попросила прощения, но толку не вышло: тот посмотрел на нее с видом оскорбленного самолюбия и отвернулся.

— А ты щучка, притворная, хищная щучка. И ты меня никогда не любила — я хорошо запомнил твои слова! — бросил он на прощание.

Альмира ходила угрюмая, часто раздражалась по мелочам и плакала. Дома наседала мама с нравоучениями и упреками: «Это же надо быть такой клушей — жениха упустить! Ты хоть понимаешь, что это был твой шанс, возможно, единственный!» Нина Яковлевна расстроилась не меньше дочери: она уже мысленно выдала ее замуж и отправила жить в дом Снегирева. Туда же наведывалась по воскресеньям с пирогами и контрольными проверками. А тут такой подвох — все планы полетели в тартарары.

Однажды Альмира проснулась и поняла: какая же все-таки Сергей сволочь! Она сердилась на него безмерно. Обида, ненависть, злость — все это переполняло ее и грозилось выплеснуться наружу, чтобы накрыть испепеляющей лавиной предмет неприязни.

Видеть Сергея она не могла. Всякий раз, когда они случайно встречались в широком вестибюле «Никса» или в общем коридоре, Альмиру трясло. Сергей смотрел на недавнюю возлюбленную, словно той и вовсе не было, демонстративно отворачивался и спешил исчезнуть.

Альмире казалось, что все вокруг обсуждают их неудачный роман и смеются над ней. От этого становилось еще противней, и ненависть к Сергею возрастала, минуя всякие пределы. Она очень хотела сделать недавнему пылкому поклоннику что-нибудь такое, от чего тому небо показалось бы с овчинку. Но, к ее огромному разочарованию, ничем навредить Сергею она не могла, разве что устроить мелкую пакость, но мелкая Альмиру в качестве возмездия никак не устраивала. Осознание собственного бессилия угнетало, и черная злоба бурлила все сильнее, возбуждая мыслительный процесс. Результатом напряженного обдумывания стал план мести — жестокий и коварный.

* * *

Когда была произведена эксгумация тела Смолина и проведена экспертиза, выяснилось, что причиной смерти послужил вовсе не сердечный приступ, а проникший в организм яд. Алик умер мгновенно, испив минеральной воды, которую ему поднесла Снегирева. Эти выводы оперативников озадачили: вместо того чтобы внести ясность, дело обрастало еще большей паутиной загадок.

— Бутылка, из которой отхлебнул Смолин, предназначалась Казакову — он один из всех присутствующих предпочитал минералку без газа. Остальные либо пили газированную воду, либо им было все равно, — сообщил Юрасов, которому «посчастливилось» копаться в интригах «Звездной пыли». — Я вижу следующие варианты. Первый. Кто-то намеревался свести счеты с Казаковым. Он человек при должности, и недоброжелатели ему «положены по штату». Зная его вкусы, шефу радиостанции подсунули отравленный напиток. Внезапный сердечный приступ Смолина, во время которого его напоили из бутылки Казакова, спас того от смерти. Второй. Убить хотели того, кого убили, — Олега Смолина. За время своего недолгого руководства он проявил себя порядочной сволочью и наломал кучу дров, в результате чего многим сотрудникам пришлось покинуть «Звездную пыль». У Снегиревой со Смолиным был серьезный конфликт, и, вполне возможно, она расправилась со своим врагом. Майя могла носить с собой яд в ожидании подходящего момента, и он настал, когда бывшему программному директору сделалось дурно. В суматохе она подсыпала в минералку отравы и протянула ее Смолину.

— Первая версия мне нравится больше, — отозвался Атаманов. — В ней мотив налицо — Смолин мог ненавидеть Казакова за то, что он его подсидел на руководящем посту. Смена должности с высокой на низкую для некоторых личностей бывает очень болезненной, и они винят в случившемся кого угодно, только не себя. Как раз случай Смолина. А Майя? У нее, конечно, имелись причины для неприязни к своему бывшему начальнику, но, думаю, мстить она бы не стала. Он и так получил сполна — был переведен в менеджеры и в одночасье стал на радиостанции никем.

— Я тоже сомневаюсь, что Смолина убила Снегирева. Майя вообще не стала бы кого-либо травить, она нашла бы другой способ поставить на место врага. Снегирева была сильной личностью, какие не опускаются до низких поступков.

— Получается, что кому-то помешал Казаков. — подытожил Андрей.

— Тогда почему он до сих пор жив? — невинно поинтересовался Миша Костров.

— Сплюнь, накаркаешь еще! Скорее всего злоумышленник затаился и решил повременить с воплощением своего черного замысла.

— А что говорит сам Казаков?

— Он-то? Молчит как ни в чем не бывало. Нет у него врагов и никогда не было, он вообще считает себя безгрешным.

— Нужно приглядеться к этому святоше, — предложил Атаманов. — Такие как раз чаше всего оказываются при делах.

— Угу, только времени на этого деятеля уйдет вагон, — пожаловался Антон, которому уже надоело копаться в дрязгах «Звездной пыли».

— Сочувствую, но ничем помочь не могу.

Юрасову повезло: трясти Казакова с целью отыскать связь с убийством Майи ему не пришлось по причине того, что наметились сдвиги в более перспективной версии.

* * *

— Это в корне меняет дело, — широко улыбнулся Мостовой, кладя трубку телефона. Начало дня ему определенно нравилось. Валентину доложили, что вещество, обнаруженное в ящике рабочего стола Снегирева, оказалось тем же самым ядом, которым была отравлена Майя.

— Пусть он теперь нам голову не морочит. Замазан дружочек по самую маковку.

На предъявленное заключение экспертов Сергею возразить было нечего: он лишь смотрел изумленным взглядом и не понимал, откуда в его тумбочке мог взяться какой-то порошок? Снегирев не верил в происходящее — это абсурд, нелепое недоразумение, которое непременно должно быть развенчано в ближайшее время, а его отпустят с глубочайшими извинениями.

Но никто не торопился перед ним извиняться и, тем более, отпускать, напротив, Снегирева отправили в следственный изолятор. Как ему потом объяснили, улика против него была очень весомой и являлась достаточной, чтобы подозревать его в убийстве. Известность жены не оставляла ему шансов до суда пребывать на свободе: следствию было необходимо предъявить общественности преступника, и милиционеры чувствовали себя спокойнее, когда он находился под присмотром.

Снегиреву казалось, что все это происходит не с ним: грубые сокамерники, бесконечные допросы и непрекращающаяся от духоты головная боль. Почему он, нормальный человек, не сделавший ничего противозаконного, должен терпеть этот ад? И все это вместо заслуженного счастья! Он не просил ничего у судьбы, всегда всего добивался сам: прилежно учился в институте, защитил кандидатскую, потом нарабатывал опыт и достиг вершины в своей профессии. Сергей небезосновательно считал себя хорошим специалистом и уверился, что достаточно много работает для достойной жизни. Золотыми горами Снегирев не грезил, мечты у него были куда скромнее: чтобы на работе ценили и уважали, и была бы крепкая семья, в которой царят любовь и согласие. И перед женой он вовсе не виноват: что поделать, если он потерял к ней интерес? Появилась Альмира, и она сделала его счастливым. А с Майей нужно было расстаться — он не обязан жить с нелюбимой женщиной только потому, что когда-то на ней женился. Жизнь ведь одна, и она дается для радости, а не для мучений. В том, что и к любовнице чувства угасли, его вины тоже нет — просто она не его судьба. Альмира подарила ему несколько месяцев счастья, за которые он ей благодарен. Любовь закончилась, а жизнь продолжается, и нужно искать новую возлюбленную, чтобы опять ощутить за спиной крылья.

Иногда Снегирев начинал думать, что сходит с ума. В апогее их романа с Альмирой, когда он упивался любовью, его сердце точила злоба на жену. Майя ему очень мешала: если бы не она, Сергей привел бы в квартиру любовницу, и тогда счастье стало бы полным, сбылось все, о чем мечталось: уютный дом, в котором его ждет любимая женщина. Жену Сергей возненавидел лютой ненавистью за то, что она не убиралась из квартиры. О том, что квартира принадлежит Майе, он думать не хотел — от сильных чувств Снегирев обезумел и был одержим собственным эгоизмом. «Я хочу, я заслужил, у меня одна жизнь!» — клокотало в его мозгу.

Сергей так часто и подробно представлял себе гибель супруги, что уже почти поверил в свою причастность к ее убийству. Но умом он все-таки не тронулся и знал, что Майю не убивал, разве что во сне. Но сны, слава богу, под статьи уголовного кодекса не попадают.

Внезапно в его замученную голову пришла идея. Высокий, атлетического телосложения, светловолосый зеленоглазый мужчина. В последнее время он несколько раз попадал в его поле зрения. Теперь он вспомнил, где видел этого человека, — он появлялся всегда там, где бывала Майя.

Блондин ждал его жену у дверей радиостанции. Потом они вместе уехали, правда, на разных машинах: он на своей, Майя на своей. «Любовник», — подумал Сергей и брезгливо поморщился, наблюдая за сладкой парочкой. Движимый желанием уличить жену в неверности, он стал за ней следить. Сергей хотел реабилитироваться на ее порочном фоне: вот, мол, с какой шалавой жить приходится, хочешь не хочешь изменять начнешь. «И тогда, в новогоднюю ночь, он ошивался около „Доминики“. Майя решила не знакомить ухажера с компанией, постеснялась. Старательно изображала из себя порядочную женщину. Голубки договорились встретиться за пределами ресторана, чтобы не попасться на глаза знакомым. А что, если свалить все на него, и врать ничего не придется?» — Сергей улыбнулся своим мыслям. Его обрадовали перспектива мести любовнику жены и шанс выпутаться самому.

На следующем допросе Сергей детально описал Алекса, рассказал все, что о нем знал и где видел. Возникло ощущение, что следователь ему не поверил. Но это было не столь важно: наверняка его показания проверят, а там — как повезет. Может, зацепят того типа. Во всяком случае доставят ему массу беспокойства.

— Снегирев заявил, что в новогоднюю ночь его жену поджидал около «Доминики» любовник. Вот, — Атаманов протянул фоторобот, составленный со слов Сергея.

Сыщики взглянули на ничем не примечательную физиономию молодого мужчины: высокий лоб, коротко стриженные светло-русые жесткие волосы, самые обычные губы средней величины… Особенными у незнакомца были глаза: зеленого цвета, глубоко посаженные, что делало их выразительными.

— Наш друг видел этого молодца около Майи не однажды. По его словам, любовник приезжал к ней на работу и поджидал в машине, белой «Шкоде». Номер Снегирев не запомнил. Носов, — обратился майор к Александру, — подключайся. — Атаманов вручил ему материалы и счел совещание законченным.

* * *

В запутанном деле Любавиной, в котором сыщики не знали, какие версии строить, стало кое-что проясняться. Преступник находился рядом и не собирался скрываться, так как деваться ему было некуда, и мотив имел до скуки банальный. Такой вывод напрашивался сам собой, когда оперативники получили детализацию вызовов с мобильного телефона Ирины Яцкевич.

Ничего особенного на первый взгляд в списке абонентов не было: звонки подругам, родственникам, в парикмахерскую, поликлинику, химчистку… Но один из номеров показался подозрительным. Это был звонок в службу заказа такси. Внимание сыщиков привлекла дата и время вызова — без четверти два ночи первого января.

В результате несложных следственных мероприятий было установлено, что в начале третьего такси остановилось около Польского парка, где в него села Ирина Яцкевич и доехала до дома.

— Вот и объяснение, откуда в руке Любавиной взялся плюшевый заяц, — объявил Атаманов. — Ирина убила соперницу и сунула ей ее же подарок, преподнесенный Камилу. Поступок глупый, но вполне понятный: Ирина действовала под влиянием эмоций и не думала о последствиях. Эта мягкая игрушка была символом нежных чувств между Камилом и Сонатой, и Ирина хотела от нее не просто избавиться, а вернуть дарительнице, чтобы та убралась из их с мужем жизни вместе со своими подношениями.

— Жаль ее, настрадалась при муже-бабнике, — посочувствовал Юрасов.

— Жизнь вообще штука несправедливая, — заметил Андрей.

Когда приехали за Ириной, она ни о чем не спрашивала, молча собралась и спустилась во двор, чтобы сесть в служебную машину.

На вопросы следователя женщина отвечала односложно и все время о чем-то думала. Красноречие к Яцкевич вернулось лишь на второй день, когда следователь вызвал ее для повторной беседы.

— Как вы объясните свое присутствие в Польском парке в новогоднюю ночь? — Валентин Мостовой начал разговор с тех же вопросов, которые задавал в прошлый раз и на которые не услышал внятных ответов.

— Я пришла, чтобы поговорить с Сонатой. Хотела попросить ее оставить моего мужа в покое. Она молодая, привлекательная и легко найдет себе другого мужчину. А мне в моем возрасте уже ничего не светит.

— И что же, разговор состоялся?

— Нет, я не успела. Ее убили.

— Действительно, такой факт имеет место. Может, вы знаете, кто это сделал? — в голосе следователя Ирина услышала сарказм, но ее это не смутило.

— Знаю. Я его видела.

Народ праздновал начало года. Взрывались петарды и мерцали огни фейерверков, раздавались хмельные голоса, визги и смех. Ирина стояла в Польском парке, недалеко от «Доминики», и поджидала Сонату. Из услышанного телефонного разговора Камила Ире стало известно, где будет в эту ночь Любавина. Как выглядит Соната, она знала — видела ее фото в домашнем компьютере мужа. В том же разговоре по телефону разлучница обмолвилась, что надолго в ресторане не задержится.

Но «надолго» — понятие растяжимое. Ира замерзла и, махнув рукой на свою затею, собралась ехать домой, как вдруг в дверях «Доминики» появилась ее соперница. Дама вышла на аллею и направилась в глубь парка. Она остановилась рядом с беседкой и оглянулась, кого-то высматривая. Из беседки вынырнул молодой мужчина спортивного вида. Было видно, что они знакомы и у них была назначена встреча. Молодые люди прошли немного вперед, к заснеженным кустарникам. Ирина услышала сдавленный женский крик и видела, как Соната повалилась в сугроб. Мужчина наклонился к ней и, озираясь по сторонам, спешно удалился.

— Наверное, нужно было подойти к ней, но я ужасно испугалась. Сама не помню, как я выбралась из парка и вызвала такси. Потом, придя домой, чтобы успокоиться, я выпила много вина, после чего провалилась в глубокий сон и проспала до вечера. Мне казалось, что весь этот кошмар приснился — до того он был чудовищным. Но когда к нам в дом явились ваши сотрудники, пришлось признать, что все произошло наяву.

— Почему вы об этом не рассказали сразу?

— Не знаю, — Ирина потупила глаза и добавила: — Боялась очень.

— Хорошо, допустим, все было так, как вы рассказали. Тогда как вы объясните исчезновение подарка Любавиной — плюшевого зайца — из пиджака вашего мужа и появление его рядом с телом убитой?

— Зайца, найденного в кармане Камила, я выбросила. Мне так стало противно, что я не смогла его терпеть в нашем доме. А как он оказался у Сонаты, не знаю.

Мостовой смотрел на Ирину с недоверием. С ее слов все выглядело логично, но как-то слишком складно, и было в действиях этой женщины много неправильного. Например, зачем она пыталась объясниться с любовницей мужа, на что рассчитывала? На женскую солидарность, что Соната войдет в ее положение и уступит Камила? Если Любавиной был нужен этот мужчина, то она бы ни за что от него не отказалась — в любви каждый за себя.

— Почему именно в новогоднюю ночь вы решили встретиться с разлучницей? — спросил Валентин.

— Во-первых, я точно знала, где ее искать, и была уверена, что рядом не появится Камил. А во-вторых, традиция такая, новый год начинать без старых проблем.

Алекс. Литва. 90-е годы

С Иолантой они стали видеться редко. Каждый раз она была занята, на встречи соглашалась неохотно и часто отменяла их в последний момент.

Вскоре все встало на свои места: и холодность Елки, и ее внезапное согласие пойти с ним в кино. Вот какие планы наметились у Девида на субботний вечер, что он с такой неохотой от них отказался, повинуясь просьбе отца! У него с Иолой было назначено свидание. Для Иоланты он, Леся, был запасным вариантом — скоротать время в отсутствие Девида. От этой мысли сделалось противно. Леся возненавидел обоих: Елку и брата. Но ненавидеть Иоланту получалось едва — за одну улыбку ее роскошных губ Леся готов был простить ей все. Зато обида на Девида возрастала с утроенной силой.

Леся залез на приземистую сосенку с мощным стволом и раскидистыми ветвями. С нее хорошо просматривался островок дюн, где с букетом кремовых роз томился в ожидании брат. То, что встреча была назначена на его с Иолой месте, взбесило Лесю еще больше. О том, что в этом уголке еще в мае он обнимался с Сонатой, Леся и думать забыл. Девид нервничает, злится, проклинает про себя девичью необязательность и готов высказать подруге все, что думает о ее постоянных опозданиях. Сейчас придет Елка, как всегда невообразимо красивая, в воздушном платье, и, виновато улыбаясь, скажет тихо: «Привет!» Один взгляд ее томных глаз, и от обиды не останется следа. Девид тут же растает, едва коснувшись ее руки. Представив, как брат дотрагивается до его девушки. Леся поморщился.

Ему казалось, что ничего этого не было, что случившееся — сон, дурной и навязчивый. После Лесе часто снилась одна и та же сцена. Жаркое начало сентября, выходной день, дюны. На лужайке, окруженной кривыми низкими соснами, Девид в белой футболке с букетом белых астр. Он ждет Иоланту. «Ромео хренов», — ругается про себя Леся, наблюдая за своим соперником. Он подходит к Девиду, который старается скрыть удивление, но это ему не удается. «Чего явился?» — произносит он сквозь зубы. Леся просит, потом требует, снова просит, падает на колени и умоляет оставить Иоланту. Девид смеется над ним, бросает ехидное «нет» и еще прибавляет много обидных слов в его адрес. «Вали отсюда и не мешайся нам!» — «Она не придет — я вытащил из ее почтового ящика твою записку».

Он неудачник, ни на что не способный и ничего не значащий. Такая девушка, как Иоланта, не для него. «Это она сама сказала», — говорит старший брат и уходит. «Врешь! Она не могла такое сказать! Слышишь, не могла!» — кричит Леся, продолжая протирать коленями песок, но Девид даже не обернулся, он продолжал удаляться и вскоре скрылся за ветвями приземистых сосен. Что было дальше, Леся не помнил. Он, кажется, подскочил с места, вернее, какая-та сила оторвала его от земли и понесла вслед за братом.

Девид лежит на спине с запрокинутой головой, серые глаза распахнуты и смотрят в небо. На его белой футболке огромное бурое пятно. Леся в ужасе пятится назад, у него в руке окровавленный нож. Тот самый нож, который Девид где-то выменял год назад и с тех пор носил с собой.

В их доме поселилось горе. Траур чувствовался еще во дворе: при взгляде на унылые окна второго этажа с даже днем задернутыми бордовыми занавесками становилось не по себе. А в квартиру так лучше и не заходить вовсе — скверно, хоть вешайся. Леся и не заходил. Он искал любой повод, чтобы как можно дольше не появляться дома. Отец такое поведение не одобрял, но мать заступалась: у ребенка брат погиб, переживает мальчик.

К ним несколько раз приходили из милиции. Как понял Леся, убийцу не нашли, но «есть все основания полагать, что вскоре выйдут на его след». Давать такие обещания лейтенанту позволяло наличие обнаруженных на месте трагедии улик. Услышанное заставило Лесю всерьез взволноваться. Он лихорадочно вспоминал мельчайшие подробности той роковой встречи в дюнах. Сколько ни обдумывал, по всему выходило, что следов он не оставил и свидетелей не было, вокруг ни души — сосны надежно укрывали шатром своих раскидистых ветвей.

Брелок в виде легкомысленного зайца, подаренный романтичной Сонатой, бесследно исчез. Леся совершенно не дорожил подарком, и в другой раз он не придал бы этому событию значения. В любой другой, но не в этот. Сейчас он очень обеспокоился, и не напрасно. Он почти не сомневался: заяц выпал на лужайке в дюнах при их последней встрече с Девидом. Леся хорошо помнил, как он решительно направился к брату выяснять отношения. Бросил рюкзак на траву и полез на рожон. Брелок мог отвалиться, когда он схватил рюкзак и пустился вдогонку удаляющемуся сопернику. Леся от злости взмахнул им, и тот больно хлопнул его по спине. Когда он смывал морской водой следы крови с кроссовок, брелока уже не оказалось. Но тогда было не до него — унести бы ноги, пока никто не наткнулся на покойника. «Если игрушку найдут, то меня легко вычислят», — от этой мысли Леся похолодел. Заяц на рюкзаке примелькался всему его окружению: домашним, соседям, школьным друзьям. Предъяви брелок любому, тут же укажут на него. Логика ему подсказывала, что пока милиционеры зайца не нашли, иначе у него давно начались бы серьезные проблемы. Не теряя ни минуты, Леся рванул в дюны. Благо не нужно было таиться и пробираться туда украдкой. У него имелась причина: если что, он горюет по брату и пришел на место его гибели.

По дороге Леся старался ни о чем не думать. Он чувствовал себя так плохо, что ему казалось, хуже не бывает. Но он ошибся: по мере приближения к заветной лужайке на душе становилось все гаже, а когда Леся оказался среди приземистых сосен и кустарников, около которых тогда лежало тело брата, его заколотило мелкой дрожью и возникло желание утопиться в море. Юноша нашел в себе силы побороть приступ отчаяния. Он методично обыскал каждый кустик и обшарил траву в радиусе пяти метров, но потерю так и не обнаружил.

После полудня погода разыгралась, редкие тучи сгинули, и солнце засияло в полную силу. Песчаные насыпи надежно защищали от ветра, создавая парниковый эффект, но Леся не ощущал жары — его знобило. Совершенно подавленный, он поплелся в сторону города. Покинув дюны, он выбрался на асфальтовую дорожку, которая вела к автобусной остановке. Пройдя половину пути. Леся издалека заметил знакомый силуэт. Тонкий стан, облаченный в легкое светлое платье прямого покроя, светлые волосы, собранные в хвост, — Соната сидела на скамейке в ожидании автобуса и читала журнал.

Девушка оторвала взгляд от страницы и вздрогнула от неожиданности — перед ней стоял Леся.

— Что ты здесь делаешь? — задал он вопрос первым. Сентябрьская погода не располагала к пляжному отдыху.

— Мне стало грустно, и я пришла на наше место, — она посмотрела светлыми, полными печали глазами. Сонате было известно о горе в семье Леси, но подробностей она не знала.

Юноша почувствовал укор совести. Ему стало не по себе за предательство, за то, что он обнадежил эту девушку, а затем легко ее бросил, увлекшись яркой красотой Иоланты.

Сона скучала вечерами и ждала его звонка, в то время как он и думать о ней забыл.

— Ты потерял мой подарок, — произнесла она разочарованно.

— Нет, что ты, — соврал Леся.

— Потерял.

У Леси екнуло сердце: вот оно что! Брелок нашла Соната, она опередила его.

То, что плюшевый заяц попал к подруге, а не оказался в милиции, значительно улучшало дело. Но, с другой стороны, Соната знает, что Леся там был, а это совсем некстати. Стоит следователю основательно с ней побеседовать, и он выспросит у нее все и сделает соответствующие выводы. А если и микрочастицы какие обнаружатся на ворсе игрушки, то все — он пропал, при такой весомой улике не выпутаться.

Леся попал в сложную ситуацию. Он не знал, как бы поделикатнее попросить подругу, чтобы та его не выдавала. На ум пришло простое, но неприятное решение, поскольку приходилось чувствовать себя немного мерзавцем.

— Сона, ты очень торопишься? — спросил он, старательно изображая чувственность. — Давай погуляем вместе.

Соната нежно улыбнулась: Леся ее не забыл, он по-прежнему ее любит.

Алекс

Соната подобрала зайца в дюнах и насмешливо вручила ему спустя десять лет. В дюны она позвала его не случайно — ей надо было вернуть подарок на месте гибели Девида. Это в ее стиле — все должно быть символично. Соната обо всем знала и долго молчала. Теперь решила прекратить хранить тайну и обратилась к Снегиревой. Алекс понимал, что сподвигло Сонату на такой поступок — она ему не простила того, что он променял ее тогда на Иоланту.

По всему выходило, что Сонка рассказала Снегиревой все, и вскоре радиослушателям станет известен кровавый финал той давнишней истории. Своим откровением Соната создала для него серьезную угрозу. Территория вещания «Звездной пыли» широка, передача Снегиревой популярна. Если он услышал и узнал себя, то вполне вероятно, что услышит еще кто-нибудь, кто в курсе той трагедии. Возможно, ему удастся избежать уголовной ответственности, а вот имя и репутация будут уничтожены. Но главное — отец. Убийство брата он не простит и пересмотрит свои планы относительно него. Родительский гнев он бы пережил, но с бизнесом, который собирался передать ему отец, Алекс расстаться не мог. Фрахтовая компания, созданная и возглавляемая Павлом Анатольевичем, была для Алекса всем. Он и мысли допустить не мог, что она ему не достанется.

«Их надо убрать. Обеих. Снегиреву, пока она не растрезвонила мою тайну, и Сонату — как источник информации».

* * *

Место нахождения гражданина Литвы Алексея Потапова сыщики установили довольно быстро. Желто-зелено-красный триколор на номерах его «Шкоды» запомнился вахтеру «Звездной пыли», который от скуки постоянно таращился в окно.

На границе Ленинградской области его машину остановила дежурная смена ГИБДД. Алексей направлялся на родину, но доехать до нее ему не дали, Лесю доставили в отделение, где начались его крупные неприятности, конец которых был очень далек.

Потапов сперва замкнулся и категорически отказался отвечать на вопросы следователя. Говорить он начал лишь спустя двое суток.

Хорошо обдумав свое положение, Алекс с горечью понял, что отпираться бесполезно: против него у следствия слишком много фактов. Если бы в деле фигурировали только незначительные улики вроде его звонка Снегиревой, то можно было бы надеяться, что его толковый адвокат развалит обвинение. Но наличие свидетельницы, видевшей его встречу с Сонатой в Польском парке, не оставляло никаких шансов. И еще этот заяц, на котором обнаружились микрочастицы меха его дубленки. Он носил игрушку с собой. Когда Соната уже лежала на снегу, он зачем-то вытащил из кармана зайца и вставил ей в руку ее же подарок. Почему он так поступил, Алекс не знал. Этот плюшевый заяц с приколотым к туловищу алым сердцем был весточкой из прошлого, от которого Алекс стремился избавиться. Выбросить прошлое невозможно, и он попытался вернуть его той, с которой оно было связано и которая стала свидетельницей его тайны. Он хотел, чтобы Соната забрала с собой память.

Алекс не стал говорить следователю о том, что произошло в дюнах много лет назад. Он также умолчал про подготовку к убийству Снегиревой, осуществить которое он не успел — кто-то его опередил. Алекс подробно рассказал, как выманил из «Доминики» подругу юности и затем задушил ее в Польском парке. На вопрос Мостового, почему он это сделал, Алекс ответил, что им двигала ревность.

— Соната была моей первой любовью. Недавно она приезжала в Литву, мы встретились, и я понял, что чувства к ней не остыли, и, как оказалось, они были взаимны. Наш школьный роман получил продолжение. Мы встречались, пока она гостила у родителей. Сонате нужно было возвращаться домой, и, прощаясь, она клялась в любви. Мы строили планы, договорились, что через полгода я приеду к ней и мы поженимся. Ждать так долго я не смог, взял отпуск и отправился в Питер. Но пришлось разочароваться: у Сонаты оказался другой мужчина, а со мной она лишь развлекалась, наверное, просто решила вспомнить юность. Я, как дурак, поверил ей и на что-то надеялся… В Польский парк я пришел, чтобы попросить ее бросить того другого и стать моей. Умолял, предлагал уехать со мной, обещал, что она не будет ни в чем нуждаться, но Соната рассмеялась мне в лицо: она никогда меня не любила.

Не знаю, что тогда на меня нашло и почему я затянул на ее шее шарф. Я оставил ей плюшевого зайца — это был трогательный подарок, символ нашей первой любви.

Выдавая эту сентиментальную чушь, Алекс не рассчитывал, что следователь ему поверит. Но его это ничуть не волновало. Нужно было как-то объяснить свой поступок, он и объяснил. Вышло гладко, так, что и не подкопаешься. С Сонатой он действительно встречался: в Литве, а потом еще в Питере, куда приехал с намерением ее убить. То, что встречи их носили дружеский характер, проверить сложно — на романтические свидания ходят без свидетелей. Про наличие у нее любовника Алекс догадался: это всегда видно, когда у женщины кто-то есть, да и такая привлекательная особа, как Соната, вряд ли осталась бы одна.

Мостовой слушал рассказ Потапова с кривой усмешкой — на несчастного влюбленного его визави совершенно не походил, — но в протокол показания занес.

* * *

У Сонаты к подаркам было трепетное отношение. Она любила их не только принимать, но и дарить. Второе доставляло ей даже больше удовольствия. Соната не относилась к тем, кто за два часа до похода в гости бегает по городу в поисках хоть чего-нибудь, что можно всучить. Она считала, что подарком должна быть особенная вещица, специально выбранная для каждого, и обязательно эстетичная. Она могла приобрести ее за полгода до заветной даты. Как и многие, по возвращении из поездок Соната раздавала дорогим ей людям сувениры, но обычно они приобретались не в путешествиях, а в ближайшем от дома магазине. Казалось бы, такая практичность совершенно не вязалась с ее сентиментальностью. Сона здраво рассуждала, что ни к чему в незнакомой местности бегать в поисках чего-либо памятного, когда то же самое можно найти в своем городе. Так гораздо удобнее — точно знаешь, где искать. Подругам дарились вологодские кружева, купленные в «Гостином дворе», венецианские маски из того же универмага на Невском, «тульские» пряники, испеченные в родной булочной. Ну а тащить из Киева торт с одноименным названием было бы совсем глупо — Соната ходила за ним в «Метрополь». Кто-то из друзей знал, кто-то нет, а иные попросту не задумывались о том, где Соната добывает подарки, — было приятно ее внимание.

Зайцы для Камила и Алекса приобретались по тому же принципу. Увидев Лесю на встрече одноклассников, Сонате захотелось напомнить ему, а вернее, себе об их первой любви, символом которой для нее стал плюшевый заяц. Когда Леся его потерял, ей было обидно до слез. Тогда, в шестнадцать лет, она расценила это не иначе как охлаждение к ней. Соната вовсе не находила зайца ни в дюнах, на месте гибели Девида, ни где-либо еще. Для Алекса ее подарок не имел большого значения, и он попросту забыл, как он выглядел. Соната нашла похожую игрушку и вручила ее своему другу, выдав за ту самую. Этот жест, повторенный через годы, на том же самом месте, ей представлялся очень романтичным. Дюны, море, вечер — все было прежним, разве что вместо мая на улице моросил дождем октябрь, и Сонате казалось, что она вернулась в юность.

Приобретая знаковый подарок для Алекса, Соната взяла такого же для Камила, и в этом она тоже видела смысл: Алекс был для нее любовью прошедшей. Камил — настоящей, и теперь она ему дарила свое сердце.

* * *

Надежда на то, что милиционеры найдут Майиного ухажера и выявят его причастность к убийству, себя не оправдала. «То ли его не нашли, то ли он оказался ни при чем, а скорее всего вовсе никто ничего предпринимать не стал. А зачем? Козел отпущения есть, дело можно считать раскрытым, и совершать дополнительные телодвижения ради того, чтобы установить истину, никому не надо» — такие печальные мысли посещали Снегирева в следственном изоляторе. Он совершенно сник и перестал верить в то, что справедливость восторжествует сама по себе. Для спасения требовалась помощь близкого друга, неравнодушного к его судьбе. Единственным человеком, который вытащил бы его отсюда, была Майя, но она погибла. На Альмиру Снегирев не надеялся: произошедшая между ними крутая ссора прогоняла мысль о том, что у бывшей любовницы возникнет желание его навестить. Но Альма все-таки пришла. Сергей был очень тронут ее поступком и не раз упрекнул себя за то, что посмел думать о ней плохо.

В тоскливой, строго обставленной комнате для свиданий было тихо, как на кладбище. Сергей смотрел на Альмиру тяжелым взглядом и молчал, Гадушкина тоже не проронила ни слова.

— Ты можешь нанять мне адвоката? — наконец спросил он деревянным голосом.

— Да, конечно. Только… — Альмира потупила взгляд. — У меня нет денег.

— С моей карточки сними, там должно хватить, я на ипотеку копил. Она лежит во внутреннем кармане полосатого пиджака. Моей сестре позвони, она с тобой в квартиру съездит. Пин-код запиши: семьсот пятьдесят четыре…

Альмира старательно записала заветные цифры. В ее глазах заиграли огоньки и отобразилась готовность действовать.

— Хорошо, я побежала, — пропела экс-возлюбленная и поспешила покинуть помещение. — Держись, Сергунюшка! — бросила она на прощание.

Сергей не стал просить ее задержаться. Самоотверженный поступок подруги приподнял ее в его глазах, но одного благородного шага оказалось недостаточно для возрождения трепетных чувств. Когда он узнал о готовности Альмиры прийти, он очень обрадовался, и ему казалось, что отведенного на свидание времени ничтожно мало. А получилось, что оно оказалось лишним.

* * *

Замученный внешний вид Снегирева Альмиру полностью удовлетворил. Хоть мрачные стены изолятора у нее восторга не вызывали и идти туда было жутковато, отказать себе в удовольствии заглянуть в глаза поверженному врагу Гадушкина не смогла. Не зря она все-таки туда сходила! Душевная радость, полученная от увиденного, дополнялась материальным вознаграждением. Альмира с чистой совестью сняла всю сумму, которая лежала на карточке Сергея, и даже не думала нанимать адвоката. Деньги она считала своей компенсацией за моральный ущерб, которые покрывали его лишь отчасти. «С паршивой овцы хоть шерсти клок», — деловито сказала она, примеряя новую шубку.

Когда Снегирев ясно дал понять, что между ними все кончено, Альмира пришла в ярость. Ее и раньше бросали, но так больно ей не было ни разу. Сергей оказался в тысячу раз хуже всех тех, кто разбивал Гадушкиной ее многострадальное сердце, потому что ни с кем, кроме него, у нее не случалось такого сказочного романа. Никто еще за ней так красиво не ухаживал, не шептал проникновенным голосом нежные слова, не обволакивал влюбленным взглядом. Со Снегиревым она поднялась до небес и летала в облаках, опьяненная собственным счастьем. С этой невероятной высоты ей пришлось упасть вниз и больно хлопнуться о серую холодную землю. Альма намечтала себе долгую счастливую жизнь, в которой была прекрасная семья и дом — полная чаша. А Сергей посмел все это разрушить, равнодушно сломать мечту только потому, что ему в очередной раз стало безрадостно и он решил отправиться на поиски лучшей доли.

Альмире казалось, что хуже, чем ей, еще не было никому. Гадушкина даже позавидовала Майе — она мертва, ничего не чувствует, и ей не больно. Ей очень хотелось отомстить обидчику, и судьба предоставила такую возможность.

Весьма удачно в их квартире завелись тараканы. Этих тварей Альма на дух не переносила и в другой бы раз думала о непрошеных гостях с отвращением, а теперь… Если бы не эти рыжие усатые существа, мама бы не додумалась принести с работы небольшой аптечный пузырек с приклеенным к нему тряпичным пластырем, на котором синей шариковой ручкой было выведено странное слово «Nesamonnis». Альмиру словно молнией прошибло: это название она уже слышала, и упоминал о нем Сергей! Именно так назывался яд, которым была отравлена его жена. Она осторожно откупорила пластмассовую крышку и проверила содержимое склянки: внутри оказался белый порошок, не имеющий запаха и с виду ничем не отличающийся от сахарной пудры. Альма даже усомнилась, а яд ли это вообще? На этот счет она осторожно поинтересовалась у матери. Нина Яковлевна встревоженно замахала руками:

— Ничего оставить нельзя, всюду ты нос сунешь! Надеюсь, на язык не попробовала?! Не вздумай, а то враз коньки отбросишь.

Нина Яковлевна была хозяйственной женщиной и все, что имело хоть какое-то полезное качество, тащила в дом. Из ресторана, где она работала уборщицей, она регулярно приносила тряпки, бумажные салфетки и всевозможные чистящие средства. При хорошей смене, когда дежурила посудомойка Ира, Нине Яковлевне нередко перепадали разные вкусности: рыба, птица, котлеты, биточки, зразы, фаршированные овощи — все, что только подавали в их «Доминике» и от чего отказывались избалованные клиенты. Только не стоит думать, что Гадушкина подбирала объедки! Вовсе нет. От надкушенных блюд она брезгливо отворачивалась не бомжиха какая-нибудь, чтобы питаться помоями. Ира ей оставляла только нетронутое, бывает, закажет разгулявшийся клиент прорву всего, а потом не съедает — слишком много оказывается. Так и не прикасается к блюду, а назад уже не вернуть — это в ресторане не принято, не заводская столовка. Нина Яковлевна жалела, что Ира у них работала только недавно. Больше никто ей продукты не оставлял — себе брали, а Ире почему-то не надо было. Она убеждала Ирину не стесняться и самой взять еду со столов — Нине Яковлевне очень нравилась покладистая посудомойка, и она искренне желала ей добра. Но Ира не поддавалась на уговоры, лишь улыбалась уголками тонких губ: «Ты, Ниночка, на меня не смотри, сама бери, тебе нужнее — у тебя дочка дома». Ниночка не настаивала: не хочет подруга брать, не надо. В конце концов, это ее дело. Она считала Иру подругой, несмотря на то, что дружбы между ними не было. Нина Яковлевна с удовольствием рассказывала товарке о себе, о своей семье, доме, даче, ценах в магазинах — она вообще любила поболтать. Ирина же ничего не рассказывала, она внимательно слушала, время от времени вставляя замечания, чем окончательно обаяла собеседницу.

— Что это за хрень такая? — Нина Яковлевна держала в руке пузырек из-под лекарств, который нашла в одной из урн. Она высыпала из него на ладонь порошок и хотела лизнуть палец, чтобы подцепить им несколько крупинок.

— Стой! — в ужасе закричала Ира. — Не трогай это.

Она сразу его узнала по пластырю на стенке: обычный пузырек, в котором раньше находилась перекись водорода. Когда Ира выбросила его в помойку, она не предполагала, что уборщица вытащит его оттуда.

— Это очень ядовитое вещество, — пояснила она, заметив недоуменный взгляд уборщицы. — Дай лучше, — протянула она руку к баночке, но Нина Яковлевна уступать не собиралась.

— Откуда знаешь, твое, что ли?

— Нет, — поспешила отбояриться Ира. — Просто надпись там сбоку: «Nesamonnis», видишь?

— И что? — Нина Яковлевна равнодушно посмотрела на латиницу.

— Так называется один из сильнейших ядов, — Ирина сказала это с таким серьезным лицом, что Нине Яковлевне стало не по себе — только что она стояла на краю смерти.

— Сильнейший яд, говоришь? — задумчиво произнесла Гадушкина, оправившись от шока. — Отлично! Как раз то, что мне нужно. Тараканы дома завелись. Чем только ни травила — ни одна зараза не берет. Может, эта ерундовина избавит от напасти.

Альмира воспряла духом: воображение рисовало ей ласкающую душу картину мести. Снегирев часто жаловался на милиционеров, которые не дают ему покоя допросами и обысками. Гадушкина точно знала, что на рабочем месте Сергея обыск не учиняли, иначе бы об этом знали в его отделе. Она правильно рассудила, что рано или поздно это должно случиться, раз уж за него так крепко взялись. Улучив момент, когда в комнате Снегирева отмечали чей-то день рождения и по этому поводу все уже основательно набрались, Альмира пробралась к столу Сергея и незаметно сунула в захламленный ящик пузырек, предварительно завернув его в бумагу, чтобы он не бросался в глаза.

* * *

Уныло и безрадостно стало в доме Яцкевичей. Камил больше не задерживался после работы и не уезжал в частые «командировки», выходные он проводил дома, лежа на диване, безразлично уставившись в телевизор. Он вообще стал равнодушен ко всему: ничего его больше не интересовало. С гибелью Сонаты мир опустел и стал тоскливо-серым. Все идеи и мечты, на которые она его вдохновила, без нее потеряли всякий смысл и казались ненужными.

Ирине тоже было не по себе. Казалось бы, сбылось то, к чему она так стремилась: муж остепенился и сменил разгульный образ жизни на домашний. Но он стал другим: поникшим и вялым, без прежней искорки в лукавых зеленых глазах. Камил все время молчал, и дни его походили одни на другой. Ирина пыталась расшевелить мужа, она думала затеять ремонт, чтобы отвлечь его от печали, но ничего не вышло: Камил проигнорировал ее идею. Поехать в отпуск он тоже отказался: как с женой, так и без нее. У нее самой на душе было пасмурно, и не только из-за тяжелой домашней обстановки.

Когда Камил объявил ей, что под Новый год ему выпала командировка. Ирина не поверила: на этот раз муж решил не напрягать мозги и выдал ей совсем уж примитивное вранье. Но, как потом оказалось, он сказал правду. К такому выводу Ира пришла, услышав его телефонный разговор. Камил окончательно обнаглел и ворковал со своей пассией почти открыто. Его мадам не очень огорчилась, узнав, что новогодний праздник они проведут порознь. У нее были свои планы, о чем она и сообщила Камилу. «„Доминика“ — замечательный ресторанчик для новогодней вечеринки. Надеюсь, тебе будет там хорошо», — промурлыкал он в телефонную трубку.

Решение убить соперницу пришло не сразу. Каждый раз, при виде довольного лица мужа, вернувшегося со свидания, в Ирине закипала злоба на него и на всех его лахудр, которые крадут ее семейное счастье. Майя — а Ирина не сомневалась в том, что именно с ней, а не с Сонатой встречался Камил, — оказалась последней каплей, переполнившей чашу терпения.

Способ убийства долго выбирать не пришлось: Ирине показалось, что проще всего ее отравить. У нее была подруга-фармацевт, которая любила экспериментировать с различными препаратами. Однажды она получила сильнодействующий яд, о котором прочла в одном иностранном журнале.

— Крупицы этого вещества достаточно, чтобы отправить человека на тот свет. Только смерть наступает не сразу, а на шестые сутки, — сообщила Мария. Хвастаясь перед подругой своим достижением, она поставила на стол колбу с белым порошком. Ира равнодушно взглянула на содержимое склянки и ничего не сказала. — Оно называется «Nesamonnis». Почему — не знаю. Так решил бельгийский химик, который его изобрел.

— А тебе зачем эта отрава? — спросила Ирина.

— Для диссертации. У меня тема про яды.

Ира посмотрела на подругу с уважением: они с Марией ровесницы, но если она всю жизнь просидела дома на шее мужа, то Маша, напротив, работала и ни от кого не зависела. Еще и диссертацию защищать собралась.

Вспомнив недавний разговор за чаем, она отправилась в гости к Марии. Они дружили довольно давно, и Ирине позволялось вести себя в доме подруги по-хозяйски. Пока Маша хлопотала на кухне, Ирина открыла ящик с химикатами и отсыпала порошка из банки, на которой была наклеена бирка с причудливой надписью «Nesamonnis».

Ирина устроилась на работу в «Доминику» с тем, чтобы иметь возможность «угостить» соперницу отравой. Она легко напросилась на дежурство в новогоднюю ночь. Сотрудники ресторана тоже люди и имеют право отметить праздник по-человечески. В ту ночь все были слегка подшофе и как никогда легко удавалось проникнуть на кухню, заговорить с поварами и официантами и незаметно сдобрить ядом нужное блюдо.

Снегирева заказала жареного лосося, им же и отравилась — Ирина улучила момент и подсыпала порошка «Nesamonnis» в рыбу разлучницы.

Про Алекса она не солгала. Отработав смену, Ирина пошла через парк к проспекту, где должно было остановиться такси. Ира не хотела, чтобы машина подъезжала к «Доминике», — она уборщица и живет небогато, и ни к чему вызывать в этом сомнения. Ирина видела, как молодая женщина из компании Снегиревой покинула ресторан, как встретилась в парке с высоким мужчиной и как затем упала в сугроб. Ирине действительно стало очень страшно, и она поспешила прочь на непослушных от страха ногах.

О том, что убила не ту женщину, Ира поняла после нескольких встреч с оперативниками. Как такое могло случиться, она не представляла. Камил бесконечно твердил имя Майя, слушал ее передачи, звонил к ней в эфир с пылкими признаниями. Когда их роман расцвел буйным цветом, Камил перестал называть любовницу по имени, разговаривал по телефону с «Солнышком», но было ясно, что он звонил Снегиревой.

Ирина еще при первой встрече с Юрасовым определила, что возглавит список подозреваемых в убийстве любовницы мужа. Ей было на руку, что милиционеры не догадывались о ее заблуждении относительно Майи. Ирина ни единым словом себя не выдала, хотя очень часто была на волосок от провала. Она интуитивно догадывалась, где стоит промолчать, если не знала, как ответить, и молчание воздалось ей сторицей. Когда ей предъявили обвинение в смерти Любавиной, Ирина не испугалась. Она не стала отрицать и клясться в своей непричастности, как это сделали бы девять из десяти невиновных людей. На первом допросе у Мостового Ирина не произнесла по делу ни слова и взяла тайм-аут на раздумье. И только хорошо все взвесив. Ира выдала беспроигрышную версию, благодаря чему избежала наказания за совершенное преступление.

Ирина считала, что убийство Майи забудется, уйдет, как дурной сон, вытеснится радостными событиями и счастливой семейной жизнью, которые непременно должны настать с исчезновением разлучницы.

Но что-то не срослось, и вышло иначе, чем представлялось. Муж рядом, а счастья нет, и терзает совесть за совершенное преступление. Ирина глубоко сожалела о гибели Снегиревой, в то время как Любавину ей не было жаль нисколько, и ей совершенно не хотелось знать, кто тот долговязый парень и за что он с ней расправился. Уж слишком много страданий принесли Ирине любовницы Камила за всю ее нелегкую семейную жизнь.

* * *

Снегирев много думал, поскольку в его положении больше ничего не оставалось. В результате своих умозаключений он пришел к выводу, что его подставила Альмира. Он сам ей рассказал, отчего погибла Майя. Ему, как близкому родственнику, объяснили причину смерти жены. Все сходилось: Альмира могла запросто проникнуть к его рабочему столу и напихать в ящики всего, чего угодно.

После двух лет мытарств и продолжительной писанины во все существующие инстанции Снегиреву удалось добиться справедливости: его освободили из колонии и сняли судимость.

Сергей смотрел на офицера милиции, который бесстрастным голосом бубнил извинения от лица правоохранительной системы, допустившей ошибку, в результате которой был отправлен за решетку невинный человек. Снегирев хотел задушить этого бессовестного, довольного жизнью мента за всю его циничную систему, так беспощадно сломавшую ему жизнь, но его сдерживала перспектива вновь быть осужденным, только уже за дело.

Выйдя на улицу, он побрел прямо, туда, куда вела дорога. Ему было все равно, в какую сторону двигаться: ни друзей, ни работы, ни любви, — за два года, проведенных под стражей, Снегирев лишился всего. Он очень сокрушался о потерянном времени, которое было безвозвратно украдено из его жизни. Жизни, которой он так дорожил и которую всегда стремился прожить счастливо.

* * *

Все прошло, улеглось, потеряло остроту. Камил успокоился, приобрел бодрый вид и иногда стал улыбаться, думая о чем-то своем. В другой раз Ирина заподозрила бы зарождающийся роман, но здесь было что-то иное, что именно — она понять не могла, но безошибочно определила: ее муж на пороге какого-то события.

Так и вышло. В тихий апрельский день, когда за воскресным обедом собралась вся семья Яцкевичей — приехала даже дочка повидать родителей, — Камил объявил о своем решении.

Он уезжает в Канаду. Нашел работу по своему профилю и какое-то время собирается жить в пригороде Оттавы, а дальше будет видно: может, вернется, а может, останется навсегда. Он семью не бросает, станет помогать материально.

— Я долго думал, прежде чем решиться на этот шаг. К чему кривить душой: вместе нам жить трудно, и я не хочу мучиться сам и мучить тебя, Ириша. Лиза уже невеста, скоро замуж выйдет и совсем от нас отдалится. У нее своя жизнь, и мой отъезд на дочке никак не скажется.

У Камила Яцкевича хватило воли следовать намеченному, и в один из майских вечеров он спустился с трапа самолета в аэропорту Оттавы. Он поселился в небольшом частном отеле на окраине города. За окном был типичный деревенский пейзаж: картофельное поле, лес и блестящее тихое озеро. «Будто к тетке на дачу приехал», — усмехнулся про себя Камил. Спать совершенно не хотелось, и он вышел на веранду. Откуда-то со двора, споря со сверчками, доносились звуки флейты. Он сразу узнал эту мелодию: в теплой канадской ночи невидимый музыкант играл «Лунную сонату» Бетховена.

Content

Алина Егорова
Карамельные дюны

~~~

Майя

Камил

Ирина

Соната. Литва

Камил

Камил

Ирина

Майя

Смолин

Майя

Камил

Майя

Алекс. Литва. 80—90-е годы

Алекс. Питер

Камил

Ирина

Алекс

Алекс. Литва. 90-е годы

Майя

Камил

Ирина

Камил

Камил

Ирина

Ирина

Алекс. Литва. 90-е годы

Алекс