Оракул с Уолл-стрит 5

Глава 1

Конференция

Следующий день начался со звука волн, разбивающихся о пирсы под окнами отеля. Майское солнце заливало номер золотистым светом, а в воздухе висел аромат соли, смешанный с запахами кофе и свежей выпечки из ресторана внизу.

О’Мэлли уже был на ногах, изучая утренние газеты.

— «Нью-Йорк Таймс» пишет о какой-то «конференции бизнесменов» в Атлантик-Сити, — сообщил он, отпивая кофе. — Очень расплывчато. Видимо, кто-то договорился с прессой.

— Мэдден умеет работать с журналистами, — заметил я, надевая жилет. — А что с безопасностью?

— Мартинс провел разведку. У отеля дежурят минимум пять федеральных агентов. Еще несколько в соседних зданиях с фотоаппаратами. Но они наблюдают, не вмешиваются.

В восемь утра в дверь постучали. Вошел тот же «официант», что и вчера, на этот раз с завтраком для «мистера Харвея».

— Мистер Мэдден просит передать, — произнес он, расставляя блюда, — что встреча переносится в отель «Трейморе», в частный бальный зал. Начало в два часа дня.

— Причина переноса?

— Слишком много внимания к отелю «Президент». Мистер Нитти решил сменить локацию.

После его ухода я позавтракал, читая газеты. На первых полосах очередные рекорды Уолл-стрит, речи президента Гувера об экономическом процветании, фотографии новых небоскребов Нью-Йорка. Никто не подозревал, что в нескольких милях от них решается судьба подпольной Америки.

В половине второго мы покинули отель. Мартинс вел Buick неспешно, как подобало шоферу пожилого филадельфийского торговца. Я сидел сзади в образе Роберта Харвея, с седыми висками и характерными морщинами, изучая финансовые документы.

Отель «Трейморе» располагался в нескольких кварталах от «Президента», ближе к западной части Бордуок. Величественное здание из красного кирпича с готическими элементами казалось более консервативным, менее показным, чем его соседи.

У входа нас встретил знакомый лакей Мэддена, который проводил к служебному лифту. Мы поднялись на четвертый этаж, где располагался бальный зал «Золотой комнаты».

Зал поражал роскошью даже по стандартам Атлантик-Сити. Потолок высотой в тридцать футов украшали фрески в стиле барокко, стены обтягивал золотистый шелк. Хрустальные люстры размером с небольшие комнаты отбрасывали радужные блики на паркетный пол из красного дерева.

Но сегодня зал выглядел иначе. Танцевальный паркет заняли массивные кожаные кресла, расставленные подковой вокруг импровизированной трибуны. В углах стояли мужчины в темных костюмах, телохранители, чьи взгляды постоянно сканировали помещение.

Участники конференции уже собирались. Я узнал многих по описаниям Мэддена и газетным фотографиям, хотя большинство старались избегать публичности.

В центре группы у окна стоял массивный мужчина с характерными итальянскими чертами лица — Джузеппе «Джо Босс» Массерия. Окруженный почтительными помощниками, он жестикулировал, что-то объясняя толстому человеку в очках, которого я узнал как Фрэнка Костелло.

— Вон там Массерия, — тихо сказал О’Мэлли. — А рядом с ним…

Я увидел Лучиано, который беседовал с высоким элегантным мужчиной в безупречном костюме. Мейер Лански, финансовый гений преступного мира, еврей, сумевший завоевать уважение итальянских и ирландских боссов.

У противоположной стены собралась другая группа. Высокий худощавый мужчина с аристократическими чертами лица и седыми усами — дон Сальваторе Марранцано. Рядом с ним стояли несколько молодых сицилийцев в черных костюмах, чьи глаза следили за каждым движением в зале.

— А вот и наши чикагские друзья, — О’Мэлли кивнул в сторону.

Фрэнк Нитти беседовал с группой крепких мужчин, среди которых я узнал Джейка «Жадного Глаза» Гузика, бухгалтера Капоне, и Мюррея «Горбуна» Хамфриса. Сам Аль Капоне отсутствовал, но его влияние ощущалось в каждом жесте его представителей.

Мэдден появился сбоку, словно материализовавшийся из воздуха.

— Стерлинг, идеально вовремя. Сейчас начинается формальная часть, а ты появишься во второй половине дня. Пока что наблюдай.

Фрэнк Нитти поднялся на импровизированную трибуну. Зал постепенно стих.

— Джентльмены, — начал он своим характерным хриплым голосом, — добро пожаловать на встречу представителей американского делового сообщества.

Несколько сдержанных смешков пробежало по залу.

— Мы собрались здесь не для чтения проповедей или пустых речей. У нас есть дела, которые требуют координации. Территории, которые нужно разграничить. Деньги, которые можно зарабатывать вместо того, чтобы тратить их на войны друг с другом.

Марранцано поднял руку.

— Мистер Нитти, с чего вы взяли, что мы должны кого-то слушать? Почетное общество существовало тысячу лет без ваших «координаций».

— Дон Марранцано, — вмешался Костелло, — мы в Америке. Здесь работают американские правила.

— Правила делают сильные, — отрезал сицилиец. — А сила приходит от единства крови и традиций.

Я наблюдал за происходящим, мысленно каталогизируя участников. Два лагеря четко обозначились: «модернисты» как Лучиано, Костелло, Лански и Мэдден против «традиционалистов» во главе с Марранцано.

Следующие два часа прошли в обсуждении территориальных вопросов. Кто контролирует доки Нью-Йорка. Как разделить рынки наркотиков в Детройте. Кому принадлежат права на поставки алкоголя в новые казино Невады.

Массерия в основном молчал, лишь изредка кивая или покачивая головой. Но его молчание было красноречивее любых слов, старый босс явно не одобрял происходящего.

В четыре часа Нитти объявил перерыв. Участники разошлись по своим группам, обсуждая услышанное. Когда перерыв закончился, Мэдден подошел ко мне.

— Пора, Стерлинг. Сейчас самое важное, финансовые вопросы. Лански уже сделал предварительную презентацию. Теперь твоя очередь показать, что возможно при правильной организации.

Я поднялся на трибуну, чувствуя на себе десятки внимательных взглядов. В зале царила напряженная тишина.

— Джентльмены, — начал я, стараясь говорить спокойно и уверенно, — меня зовут Роберт Харвей. Я консультант по инвестициям из Филадельфии. Мистер Мэдден попросил меня рассказать о возможностях, которые открывает координация финансовых операций.

Я развернул на трибуне заранее подготовленные схемы и диаграммы.

— Позвольте начать с простого вопроса, сколько денег ваши организации зарабатывают в год?

Марранцано нахмурился.

— Это наши внутренние дела.

— Конечно, дон Марранцано. Но позвольте поделиться некоторыми наблюдениями.

Я указал на первую диаграмму, показывающую оборот алкоголя в крупнейших городах.

— По нашим оценкам, суммарная прибыль организаций, представленных в этом зале, составляет около пятидесяти миллионов долларов в год. Впечатляющая цифра. Но она могла бы быть гораздо больше.

Лански подался вперед, явно заинтересованный.

— Продолжайте, мистер Харвей.

— Проблема в том, что каждая организация действует изолированно. Деньги хранятся в наличных, закапываются в землю, прячутся в банковских ячейках. Это неэффективно и рискованно.

Я перевернул лист, показав схему инвестиционного фонда.

— Представьте, что мы создаем объединенный фонд. Каждая организация вносит определенный процент доходов. Эти деньги инвестируются в легальный бизнес под управлением профессиональных финансистов.

Костелло закурил сигару.

— И что мы получаем взамен?

— Во-первых, легализацию капитала. Ваши деньги становятся чистыми, их можно тратить открыто. Во-вторых, приумножение. Грамотные инвестиции дают двадцать-тридцать процентов годовых.

Я показал следующую схему с расчетами.

— За пять лет пятьдесят миллионов могут превратиться в сто пятьдесят. За десять — в пятьсот миллионов.

По залу пронесся одобрительный гул. Нитти выразительно свистнул.

— Мистер Харвей, а во что конкретно вы предлагаете инвестировать?

— В то, что мы знаем лучше всего. Отели и казино, рестораны, ночные клубы. В строительство — дороги, мосты, здания требуют огромных капиталовложений, а прибыль гарантирована правительственными контрактами. В профсоюзы, кто контролирует рабочих, тот контролирует отрасль.

Марранцано поднялся со своего места.

— И кто будет управлять этими инвестициями? На кого мы должны положиться?

— На профессионалов, дон Марранцано. На людей, чья единственная заинтересованность — прибыль клиентов.

— А если эти профессионалы решат исчезнуть с нашими деньгами?

Я улыбнулся.

— Для этого существует система гарантий. Каждая операция контролируется представителями вкладчиков. Никакие крупные решения не принимаются без одобрения совета.

Лучиано встал.

— Мистер Харвей, расскажите об отмывании денег через фондовый рынок. Слышал, это очень эффективно.

— Действительно, — я развернул схему биржевых операций. — Представьте: у вас есть миллион долларов наличных. Вы создаете подставную компанию, которая «покупает» акции другой вашей компании. Затем акции продаются на бирже, деньги поступают на банковский счет. Уплачивается подоходный налог, и капитал становится абсолютно чистым.

— А риски?

— Минимальны, если операции проводятся через разные биржи и в небольших объемах. Секрет в распределении по времени и компаниям.

Массерия заговорил впервые за весь день:

— Молодой человек, что вы знаете о наших делах? Вы торговец галантереей из Филадельфии. Зачем нам доверять чужаку?

В зале напряглись. Я почувствовал, как за спиной шевельнулся О’Мэлли.

— Дон Массерия, — ответил я спокойно, — я знаю деньги. Я знаю, как заставить их работать. Ваши дела — это прибыль. Моя специальность — приумножение прибыли. Мы можем быть полезны друг другу.

Мэдден встал, поддерживая меня.

— Джо, мистер Харвей уже доказал профессионализм. За шесть месяцев он удвоил мои инвестиции на Уолл-стрит.

— И мои тоже, — добавил Лучиано. — Его советы принесли нам больше денег, чем три удачных склада с виски.

Лански кивнул.

— У меня есть конкретные цифры. Мистер Харвей, покажите им систему маржинальной торговли.

Я перевернул страницу к последней схеме.

— Джентльмены, сейчас на бирже можно покупать акции, внося только десять процентов собственных средств. Остальное дает брокер в кредит. Это означает, что на сто тысяч долларов вы можете контролировать акций на миллион.

— А если акции упадут? — спросил Костелло.

— Если правильно выбирать компании и момент выхода, риск минимален. За последний год даже самые консервативные акции выросли на тридцать-пятьдесят процентов.

Нитти поднялся.

— Мистер Харвей, а что насчет международных операций? Слышал, есть способы перевозить деньги в другие страны.

— Совершенно верно. Швейцарские банки, например, гарантируют полную конфиденциальность. Можно создавать счета на подставных лиц, переводить капиталы в золото, хранить в разных валютах.

Я показал последнюю схему, изображающую сеть международных трансферов.

— Представьте, что ваши деньги работают не только в Америке, но и в Европе, Азии, Южной Америке. Диверсификация — основа финансовой безопасности.

Марранцано снова поднялся, и его лицо было мрачным как туча.

— Все это очень красиво звучит, сеньор Харвей. Но я вижу здесь одну проблему. Вы предлагаете нам положиться на систему, которую мы не контролируем. На людей, которых мы не знаем. На деньги, которые будут где-то далеко от нас.

Он обвел взглядом зал.

— Почетное общество строилось на крови и клятвах. На семейных узах и личном доверии. А вы предлагаете нам… что? Бумажки? Счета в банках?

— Дон Марранцано, — вмешался Лучиано, — времена меняются. Мы можем измениться с ними или остаться в прошлом.

— Прошлое дало нам силу! — резко ответил старый сицилиец. — Что даст нам ваше будущее?

Воцарилась напряженная тишина. Я понял, что наступил переломный момент.

— Дон Марранцано, — сказал я осторожно, — никто не предлагает отказываться от традиций. Мы говорим о дополнительных возможностях. Семья остается семьей. Но семья может стать богаче.

Старый босс смерил меня долгим взглядом.

— Возможно. Но семья может и исчезнуть, если забудет о том, что ее объединяет.

Он развернулся и направился к выходу. За ним потянулись его люди.

После их ухода атмосфера в зале заметно разрядилась. Лански подошел к трибуне.

— Мистер Харвей или, вернее, Стерлинг… Отличная презентация. У меня есть несколько конкретных вопросов о швейцарских банках…

Следующий час прошел в обсуждении технических деталей. Массерия молчал, но не ушел. Костелло и Нитти задавали вопросы о конкретных инвестиционных возможностях.

К шести вечера основная часть была завершена. Мэдден объявил перерыв до завтра, когда примут конкретные решения.

— Неплохо, Стерлинг, — сказал он мне, когда участники начали расходиться. — Марранцано отреагировал предсказуемо, но остальные заинтересованы.

— А Массерия?

— Джо Босс пока присматривается. Но если он увидит конкретную выгоду, присоединится.

Лучиано подошел к нам.

— Завтра будет решающий день. Голосование по всем предложениям. Твоя презентация дала нам хорошую основу.

— А что с Марранцано?

— Дон Сальваторе не сдастся так просто. Но у нас есть аргументы, которые он поймет.

Мы покинули отель «Трейморе», когда солнце уже клонилось к закату. Атлантик-Сити готовился к вечерним развлечениям, огни казино зажигались один за другим, музыка наполняла вечерний воздух.

— Завтра узнаем, изменили ли мы историю, — сказал О’Мэлли, когда мы ехали обратно к отелю.

— История уже изменена, Патрик, — ответил я, глядя на огни города. — Вопрос только в том, в какую сторону.

* * *

Полночь наступила тихо, как крадущаяся кошка. Атлантик-Сити погрузился в ночную дремоту, лишь где-то в казино продолжали перебирать фишки и звенеть стаканы.

Я лежал в постели, анализируя прошедший день. Марранцано демонстративно покинул конференцию, но завтра предстояло решающее голосование.

Мартинс спал в кресле у двери, привычка старого солдата. О’Мэлли разместился в соседнем номере, но я знал, что у ирландца тонкий слух, даже если он спит.

В два часа раздался едва слышный скрип. Это не дверной замок, я бы услышал. Что-то более тонкое. Металл по металлу, осторожное высверливание.

Еще через минуту мои подозрения подтвердились. Кто-то работал над дверным замком со стороны коридора. Осторожно взламывал. Профессиональная работа.

Я мягко перекатился к краю кровати и достал из-под подушки кольт.38. Мартинс открыл глаза, услышав посторонние звуки. Вопросительно поднял бровь. Я указал на дверь и приложил палец к губам.

Мартинс бесшумно поднялся с кресла. Десять лет военной службы не прошли даром. Он извлек автоматический пистолет и занял позицию у стены рядом с дверью.

Звуки прекратились. Теперь последовала пауза, наш незваный гость проверял, все ли спокойно в номере. Затем медленно, очень медленно, щелкнул замок.

Я переместился к окну.

Дверь открылась на дюйм, на два. Тонкая полоска света из коридора прорезала темноту номера. Силуэт, затем второй. Двое мужчин в темной одежде. Один высокий, второй приземистый.

Высокий сделал знак партнеру остаться у двери. Сам начал красться к кровати.

Приземистый остался в дверном проеме, прикрывая отступление. Профессионалы.

Высокий подошел к кровати, поднял руку. В этот момент я включил настольную лампу.

— Добрый вечер, джентльмены. Не очень вежливо врываться без стука.

Он обернулся. Лицо скрывала черная маска, но глаза выражали удивление. Не панику, а удивление. Твердый орешек.

— Мистер Харвей из Филадельфии, — произнес он с легким итальянским акцентом. — Простите вторжение. У нас к вам неотложное дело.

— В половине третьего ночи? Настолько неотложное дело?

Мартинс бесшумно переместился за спину второго визитера. Приземистый почувствовал движение, начал поворачиваться. Поздно.

— Опустите оружие, — негромко сказал Мартинс, уперев дуло автоматического пистолета ему в затылок. — Медленно и аккуратно.

Высокий посмотрел на напарника, оценил ситуацию. Нож упал на ковер. Руки поднялись вверх.

— Очень неглупо, — кивнул я. — О’Мэлли!

Почти сразу же дверь между номерами открылась. О’Мэлли вошел с кольтом наготове, быстро оценил обстановку.

— Всех осмотреть. Проверить коридор.

О’Мэлли обыскал высокого, изъял нож и маленький пистолет. Мартинс забрал у приземистого револьвер и кастет.

— Коридор чист, — доложил О’Мэлли, заглянув наружу. — Но лучше поторопиться.

Я подошел к высокому поближе.

— Теперь объяснения. Кто вас послал? Зачем?

Молчание.

— Марранцано? Или все-таки Массерия?

Едва заметное движение глаз выдало высокого. Значит, Марранцано. Решил устранить надоедливого финансиста еще до завтрашнего голосования.

— Понятно. — Я обратился к О’Мэлли: — Что с ними делать? Полиция исключена.

— Можем заткнуть рты и связать, — предложил Мартинс. — Пусть полежат до утра.

— Неплохая идея, но у меня другая, — я посмотрел на высокого убийцу. — Передайте дону Марранцано, что Роберт Харвей оказался не таким беспомощным, как ожидалось. И добавьте, если он хочет поговорить, пусть назначит встречу в цивилизованном месте и в цивилизованное время.

Высокий наконец заговорил:

— Он не ожидал помех.

— Жизнь полна сюрпризов. Впредь дон не должен недооценивать филадельфийских бизнесменов. Идите.

— Просто так? — удивился приземистый.

— Дон поймет послание, — кивнул я. — Этого достаточно.

Они направились к двери. В дверном проеме высокий обернулся:

— Завтра будет интересный день, мистер Харвей.

— Несомненно.

После их ухода О’Мэлли запер дверь и поставил кресло под ручку.

— Босс, почему вы их отпустили? Могли выяснить больше.

— Патрик, иногда послание важнее информации. Марранцано узнал, что я не обычный торговец. Теперь он знает, что у меня есть охрана. Это заставит его пересмотреть отношение.

— А если он решит попробовать снова?

— Во второй раз это будет война, а не тайное убийство. Марранцано не дурак, открытая война на территории Атлантик-Сити невыгодна никому.

Мартинс проверил замок и осмотрел дверь.

— Профессиональная работа. Вскрыли, не повредив механизм.

— Завтра переедем в другой номер, — решил я. — А пока дежурим до рассвета.

Оставшуюся часть ночи мы провели без сна. О’Мэлли устроился у окна, следил за подходами к отелю. Мартинс дежурил в кресле у двери. Я занялся планированием завтрашнего дня.

В шесть утра я заказал кофе в номер. Молодой официант зашел с подносом, не выказав никакого удивления по поводу бодрствующих постояльцев.

Пока мы пили кофе, О’Мэлли заметил:

— Странно, что выбрали именно ночь перед решающим днем.

— Не странно, а логично, — возразил я. — Если сегодня голосование пройдет без меня, финансовые новации не получат поддержки. Лично Марранцано против модернизации, но понимает, что большинство боссов заинтересованы в легализации денег.

— Значит, решил упростить себе задачу, убрав главного пропагандиста нового порядка.

— Именно. Но он просчитался. Теперь знает, что я не просто теоретик с Уолл-стрит, а человек, готовый к практическим действиям.

— Это изменит расстановку сил на конференции? — спросил Мартинс.

— Надеюсь, Марранцано поймет, что я никуда не исчезну после конференции. Мне предстоит воплощать планы в жизнь. А значит, лучше иметь меня союзником, чем врагом.

В семь утра я принял душ, стараясь не трогать маскировку и оделся. Седина на висках и морщины вокруг глаз остались. В зеркале на меня смотрел солидный филадельфийский бизнесмен средних лет, переживший бессонную ночь.

— Пора завтракать, джентльмены, — сказал я, поправляя галстук. — Великие решения принимаются на сытый желудок.

К половине восьмого мы спустились в ресторан отеля. У стойки дежурным администратором был тот самый молодой человек, который накануне доставил приглашение от Нитти.

— Доброе утро, мистер Харвей, — поприветствовал он. — Хорошо спали?

— Превосходно. Тишина и покой, именно то, что нужно после трудного дня.

Его глаза слегка сузились, но выражение лица не изменилось. Значит, о ночном инциденте уже знают. Информация в криминальном мире распространяется быстрее телеграфных сводок.

За завтраком я обдумывал события предстоящего дня. Конференция в Атлантик-Сити продлится еще пару дней, и сегодня должны принять решения о создании Национального преступного синдиката. Марранцано по-прежнему против объединения с неитальянскими группировками, но его позиция ослабла после демонстративного ухода вчера.

Самым важным будет голосование о разделении территорий между семейными кланами и создании национального совета И, конечно, выборы «капо ди капи», босса всех боссов. Три кандидата: Массерия, Марранцано и Капоне.

— Босс, — тихо сказал О’Мэлли, — человек Массерии направляется к нашему столику.

Я поднял взгляд. Молодой итальянец в безупречном костюме приближался к нам. Джентльмен из ближнего окружения Массерии, я его видел накануне.

— Мистер Харвей, — произнес он, слегка поклонившись, — дон Массерия просил передать, что очень сожалеет о… беспокойстве прошлой ночью. И просит вас не делать поспешных выводов о мотивах некоторых участников конференции.

— Передайте дону Массерия, что филадельфийские бизнесмены привыкли к различным формам деловой конкуренции. Ночные визиты мы воспринимаем как одну из них.

Посланец кивнул и удалился. Значит, Массерия дистанцируется от действий Марранцано. Умно. Открытая поддержка попытки убийства могла бы повредить его репутации среди боссов.

— А теперь, — сказал я, допивая кофе, — идем творить историю. Сегодня решается будущее американского преступного мира.

Глава 2

Последствия

Солнце едва проглядывало сквозь плотные шторы бального зала, когда последние участники конференции собрались для финального голосования.

Воздух все еще был густым от дыма сигар и напряжения минувшей ночи. Хрустальные люстры «Золотой комнаты» тускло мерцали в предрассветном сумраке, бросая причудливые тени на суровые лица людей, которые только что изменили историю американской организованной преступности.

Я сидел в третьем ряду, все еще в образе Роберта Харвея из Филадельфии, наблюдая за тем, как Фрэнк Нитти поднимается на импровизированную трибуну. Его обычно безупречный костюм был слегка помят после ночных переговоров, но голос звучал бодро и уверенно.

— Джентльмены, — провозгласил он, постукивая костяшками по деревянной поверхности, — мы сделали то, что казалось невозможным еще вчера утром. Национальный преступный синдикат больше не просто идея. Это реальность.

Аплодисменты прокатились по залу, хотя и не такие бурные, как можно было ожидать. Настороженность брала верх над эйфорией. Марранцано отсутствовал, он покинул отель еще в три утра, когда стало ясно, что голосование пройдет не в его пользу.

Массерия встал с первого ряда, опираясь на трость с набалдашником в виде орлиной головы. Старый босс Нью-Йорка выглядел одновременно торжествующим и измотанным. Золотые зубы блеснули в улыбке, когда он принял поздравления от Костелло и Лански.

— Дон Джузеппе Массерия единогласно избран председателем Национального совета, — объявил Нитти. — Босс всех боссов, как решили называть эту должность наши сицилийские друзья.

Мейер Лански поднялся со своего места, поправляя очки в золотой оправе. На его обычно невозмутимом лице читалось удовлетворение, финансовый гений преступного мира добился создания структуры, о которой мечтал годами.

— От имени всех присутствующих, — сказал он тонким голосом с едва заметным акцентом, — хочу заверить дона Массерия в нашей полной поддержке. Совет будет работать как швейцарские часы.

Лучиано кивнул с одобрением. Элегантный сицилиец в безупречном костюме от лучшего портного Нью-Йорка понимал, Массерия как председатель был компромиссной фигурой, которая устраивала всех. Достаточно авторитетный для старой гвардии, достаточно прагматичный для модернистов.

Когда формальная часть церемонии завершилась, Мэдден поднялся и знаком подозвал меня к себе. Его светло-голубые глаза искрились довольством, наконец-то он получил то, чего добивался: признание и место в новой структуре.

— Стерлинг, время твоего триумфа, — прошептал он, когда я подошел. — Совет принял твое предложение о создании объединенного инвестиционного фонда. Единогласно.

Нитти тем временем развернул еще один документ, исписанный мелким почерком.

— Господа, позвольте также объявить о назначении мистера Роберта Харвея на новую должность. Совет учреждает пост избранного консультанта по финансовым вопросам.

Все взгляды обратились на меня. Я встал, придавая лицу выражение скромной благодарности, хотя внутри ликовал. Статус избранного консультанта означал доступ к информации, о которой финансисты с Уолл-стрит могли только мечтать.

— Мистер Харвей будет координировать создание инвестиционного фонда и управление легализованными активами синдиката, — продолжил Нитти. — Ему предоставляется доступ ко всей необходимой информации о наших деловых операциях.

Костелло, который всю ночь скептически относился к идее впускать чужака во внутренние дела семей, теперь кивал с одобрением. Впечатляющие цифры потенциальной прибыли, которые я представил накануне, сделали свое дело.

— У консультанта будет офис в Нью-Йорке, — добавил Лучиано, — и прямая связь с представителями каждой семьи. Никакие крупные финансовые решения не принимаются без его экспертного заключения.

Массерия поднял руку, призывая к тишине. Когда зал стих, старый босс заговорил хриплым голосом, пропитанным десятилетиями власти и сигарного дыма:

— Мистер Харвей показал нам путь к богатству, которое превосходит наши самые смелые мечты. Пятьсот миллионов долларов — это цифра, которая заставит нервничать даже банкиров с Уолл-стрит.

Он сделал паузу, изучающе глядя на меня.

— Но деньги — это только начало. Настоящая власть приходит с информацией. Поэтому избранный консультант получает доступ к нашей сети в профсоюзах докеров, строителей, железнодорожников. К сведениям о государственных контрактах, которые еще не объявлены публично.

Мое сердце забилось быстрее. Это было больше, чем я надеялся получить.

Информация о профсоюзах означала знание о забастовках, крупных строительных проектах, изменениях в трудовом законодательстве. Сведения о госконтрактах — это инсайд о развитии инфраструктуры, военных заказах, общественных работах.

Лански поднялся, держа в руках папку с документами.

— Мистер Харвей, вот список контактов, которые будут полезны в работе. Джимми Хоффа из профсоюза водителей грузовиков. Тони Анастасия, который контролирует доки Бруклина. Фрэнк Фицсиммонс из строительных рабочих.

Он передал мне папку. Даже беглый взгляд на первые страницы показал, что передо мной карта влияния, охватывающая ключевые отрасли американской экономики.

— И еще одна деталь, — добавил Нитти с хитрой улыбкой. — Совет решил предоставить консультанту гарантию безопасности. Любая попытка причинить вред мистеру Харвею будет рассматриваться как нападение на весь синдикат.

Намек ясен. После ночной попытки Марранцано устранить меня, совет недвусмысленно давал понять, такие действия больше недопустимы.

— Теперь о практических вопросах, — Лучиано раскрыл блокнот, исписанный цифрами. — Начальный капитал объединенного фонда составит десять миллионов долларов. Каждая семья вносит пропорционально своим доходам.

— А как будет распределяться прибыль? — поинтересовался мужчина с шрамом через левую щеку, которого я узнал как Джонни Торрио.

— Семьдесят процентов пропорционально вкладу, — ответил я. — Двадцать процентов идет на развитие фонда и покрытие операционных расходов. Десять процентов — вознаграждение управляющих.

— А контроль? — уточнил представитель бостонской семьи, невысокий коренастый человек с проницательными карими глазами.

— Совет попечителей из семи человек, — объяснил Лучиано. — По одному от каждой крупной семьи. Любое решение о сумме более ста тысяч долларов принимается большинством голосов.

Мэдден наклонился ко мне и тихо сказал:

— А теперь самое интересное. Покажи им схему отмывания через профсоюзы.

Я поднялся и подошел к трибуне. На ней лежала схема, которую я подготовил заранее, предвидя этот момент.

— Джентльмены, профсоюзы дают нам уникальную возможность. Представьте, ваша семья контролирует союз строителей. Объявляется забастовка на стройке небоскреба. Стройка останавливается, акции строительной компании падают.

Я указал на диаграмму, показывающую движение капитала.

— В этот момент фонд скупает дешевые акции. Через неделю забастовка заканчивается, стройка возобновляется, акции взлетают вверх. Прибыль может составить двести-триста процентов за месяц.

— А если что-то пойдет не так? — спросил Торрио. — Если власти заподозрят связь между забастовками и торговлей акциями?

— Связь должна быть невидимой, — ответил Лански. — Операции ведутся через подставных лиц, разные брокерские фирмы, иногда с задержкой в несколько месяцев.

Константин поднял руку.

— А информация о госконтрактах? Как это работает?

— Еще проще, — я улыбнулся. — Допустим, мы знаем, что правительство планирует построить новую военно-морскую базу в Сан-Диего. Информация пока секретная, объявят через полгода. Мы заранее покупаем землю в округе, акции сталелитейных компаний, которые получат заказы, акции строительных фирм.

— Все это звучит прекрасно, — вмешался Массерия, — но не забывайте, контракты часто получают не самые эффективные, а самые сговорчивые компании. Мы можем влиять не только на информацию, но и на решения.

— Именно, дон Массерия, — кивнул я. — Это симбиоз. Мы обеспечиваем политикам поддержку через профсоюзы, они обеспечивают нам выгодные контракты. Затем деньги идут через фонд обратно в экономику, все чисто и законно.

Оставшийся час обсуждали технические детали. Я получил список банков, через которые будут проходить первоначальные переводы. Адреса конспиративных офисов в Чикаго, Детройте, Филадельфии. Имена юристов, готовых оформить любые документы за соответствующую плату.

Когда конференция официально завершилась, участники стали расходиться небольшими группами. Кто-то уже планировал отъезд в свои города, кто-то остался еще на день, чтобы насладиться развлечениями Атлантик-Сити.

Мэдден задержал меня у выхода.

— Стерлинг, прогулка по Бордуок? Нужно обсудить детали. Теперь можно не бояться федералов, большинство уже разъехались.

Мы вышли из отеля в ясное майское утро. Атлантик-Сити просыпался после ночного веселья, официанты убирали столы в кафе, торговцы открывали лавки с сувенирами. Знаменитая деревянная набережная тянулась вдоль берега, уже наполняясь ранними гуляками.

— Ну что, довольный результатом? — спросил Мэдден, закуривая сигару.

— Более чем. Хотя ночной визит Марранцано был неприятным сюрпризом.

— Дон Сальваторе понял, что проиграл, — ирландец выпустил кольцо дыма в морской воздух. — Теперь он будет искать способы реванша. Надеюсь, не опрометчивыми убийствами, а более изощренными методами.

Мы прошли мимо казино «Риц», где вчера планировалась первая вечеринка конференции. Неоновые вывески все еще горели, хотя в дневном свете выглядели тускло и нелепо.

— А что с практической стороной? — спросил я. — Когда начинаем работу?

— Немедленно. Завтра ты получишь первую информацию. Профсоюз докеров в Сан-Франциско готовит забастовку. Дата пока секретная, но мы ее знаем.

Он остановился у перил набережной, глядя на океан.

— И еще. О’Мэлли остается твоим телохранителем, но теперь официально. Совет выделил средства на безопасность избранного консультанта. Плюс водителя, секретаря, конспиративную квартиру в Нью-Йорке.

— Впечатляющий пакет. Хотя, пока он излишний. Разве что, они будут присматривать за мной со стороны.

— Ты стоишь этих денег, Стерлинг. То, что ты показал вчера, убедило даже скептиков вроде Костелло. Они видят цифры и понимают, с такими прибылями можно позволить некоторые расходы.

Мы дошли до пирса, где швартовались частные яхты богатых отдыхающих. Белоснежные корпуса покачивались на волнах, матросы мыли палубы и полировали латунные детали.

— Кстати, — добавил Мэдден, — твой статус дает тебе еще одно преимущество. Ты становишься неприкосновенным не только физически, но и юридически. Если федералы попытаются привлечь тебя к ответственности, адвокаты синдиката вступят в дело.

— А если я захочу выйти из игры?

Мэдден посмотрел на меня с усмешкой.

— А захочешь? После того, как увидишь, какие деньги можно делать с такой информацией?

Он прав. Доступ к инсайдерской информации о профсоюзах и госконтрактах открывал возможности, которые превосходили самые смелые фантазии любого финансиста.

Теперь я мог не только предвидеть обвал рынка, но и контролировать факторы, которые его ускорят или замедлят. Забастовки в ключевых отраслях, правительственные контракты, перетоки капитала между легальным и теневым секторами экономики, все это становилось инструментами в моих руках.

— Когда возвращаемся в Нью-Йорк? — спросил я.

— Сегодня днем. Завтра с утра начинается новая жизнь, мистер избранный консультант.

Мы повернули обратно к отелю. Последние делегаты упаковывали чемоданы, прощались, обменивались рукопожатиями и обещаниями держать связь. Историческая конференция в Атлантик-Сити подходила к концу, но ее последствия будут ощущаться десятилетиями.

Массерия прошел мимо нас, опираясь на трость с набалдашником в виде орлиной головы. Новоизбранный босс боссов выглядел усталым, но довольным. Он остановился и протянул мне руку.

— Мистер Харвей, — сказал он низким голосом с сильным итальянским акцентом, — удача благосклонна к смелым. Вы доказали смелость вчера ночью. Теперь посмотрим, хватит ли удачи.

Я пожал его мощную руку с золотыми печатками.

— Дон Массерия, удача благосклонна к подготовленным. А я всегда готов к неожиданностям.

Он усмехнулся, обнажив золотые зубы.

— Хорошо сказано. Увидимся в Нью-Йорке.

Когда он удалился в сопровождении своих людей, Мэдден покачал головой.

— Джо Босс еще проверит тебя не раз. Он из тех, кто доверяет только после долгого знакомства.

— У нас будет время подружиться, — ответил я, глядя на отъезжающую кавалькаду автомобилей Массерии. — В конце концов, мы теперь коллеги.

В три часа дня наш Buick Master Six покидал Атлантик-Сити, унося нас прочь от закончившейся конференции. Я сидел на заднем сиденье, все еще в облике Роберта Харвея, изучая документы, полученные от Лански. Список контактов читался как справочник теневой власти Америки.

О’Мэлли устроился рядом со мной, внимательно разглядывая карты подходов к Нью-Йорку. После ночного инцидента он удвоил бдительность.

— Босс, а когда снимаем маскировку? — спросил он, указывая на мои седые виски.

— В Нью-Йорке. Роберт Харвей должен исчезнуть так же незаметно, как появился.

Мартинс вел автомобиль ровно, без спешки. Впереди простиралась долгая дорога через Нью-Джерси. За окнами мелькали фермы, небольшие города, заправочные станции с ручными насосами для бензина.

В папке от Лански лежала подробная схема структуры нового синдиката. Национальный совет из двенадцати человек под председательством Массерии. Региональные представители от каждого крупного города. Комиссии по различным направлениям деятельности — контрабанда алкоголя, азартные игры, рэкет, проституция.

И в самом центре этой структуры — должность избранного консультанта по финансовым вопросам, которую теперь занимал я. Прямое подчинение только Национальному совету. Доступ ко всей финансовой информации. Право вето на крупные инвестиции.

— Читаете об успехах? — заметил О’Мэлли, видя мою довольную улыбку.

— Читаю о возможностях, Патрик. Таких возможностях, о которых финансисты с Уолл-стрит могут только мечтать.

Я показал ему список профсоюзных контактов. Джимми Хоффа действительно был в списке, хотя пока что как младший организатор из Детройта. Через двадцать лет он станет самым влиятельным профсоюзным боссом страны.

— Ого, — присвистнул О’Мэлли. — Здесь же вся рабочая аристократия. Докеры, строители, железнодорожники, шахтеры. С такой информацией можно предсказывать забастовки лучше, чем профсоюзные лидеры.

— Именно. А забастовки влияют на акции, поставки, цены на товары. Зная о них заранее, можно зарабатывать миллионы.

В другой папке лежали данные о правительственных контрактах. Планируемое строительство дорог в Техасе. Расширение военных баз на Западном побережье. Новые проекты электрификации в сельских районах.

Каждый контракт на несколько миллионов долларов. Каждый контракт — возможность заранее купить акции компаний, которые его получат, или землю в районах будущего строительства.

— А что с безопасностью новой информации? — поинтересовался О’Мэлли. — Если копы или федералы проследят связь между вашими сделками и утечками…

— Поэтому нужна сложная система, — объяснил я. — Информация поступает ко мне. Я анализирую ее и даю рекомендации фонду. Фонд инвестирует через десятки подставных компаний в разных штатах. Даже если кто-то заподозрит манипуляции, проследить их до источника будет невозможно.

Мы миновали Трентон, столицу Нью-Джерси. Дорога стала оживленнее, навстречу все чаще попадались грузовики и автобусы. Приближался Нью-Йорк.

В последней папке лежали финансовые документы уже созданного фонда. «American Prosperity Investment Trust» — название достаточно расплывчатое, чтобы не привлекать внимания. Офис в Мидтауне, счета в пяти разных банках, совет директоров из девяти человек, большинство из которых были подставными лицами.

— Десять миллионов начального капитала, — прочитал О’Мэлли через мое плечо. — Это же состояние целого города.

— Это только начало. Через год фонд должен управлять капиталом в пятьдесят миллионов. Через пять лет — полумиллиардом.

— А ваша доля?

— Десять процентов от прибыли как управляющего. Плюс собственные инвестиции в фонд.

О’Мэлли быстро прикинул цифры и присвистнул.

— При хорошей прибыльности вы сможете получать несколько миллионов в год. Только от этого фонда.

— Именно. Но самое ценное даже не деньги. А информация и влияние.

Мы въехали в Голландский туннель. Яркий дневной свет сменился искусственным освещением подземного тоннеля. Звук двигателя эхом отражался от бетонных стен.

— Босс, — сказал Мартинс, — после туннеля куда направляемся? В офис или домой?

— Сначала в конспиративную квартиру на семьдесят третьей. Нужно снять маскировку и переодеться. Потом домой.

— А офис?

— Завтра. Сегодня нужно привести мысли в порядок и подготовиться к новой жизни.

Мы выехали из туннеля на нижний Манхэттен. Знакомые очертания небоскребов приветствовали нас. Статуя Свободы в гавани, Бруклинский мост, каменные утесы банков и контор Уолл-стрит.

— Дома, — улыбнулся О’Мэлли.

Через полчаса мы были в конспиративной квартире. Я смыл маскировку специальным растворителем, который дал Мэдден. Седина и морщины исчезли, обнажив мое настоящее лицо. Переоделся в привычный костюм от Brooks Brothers.

В зеркале на меня смотрел Уильям Стерлинг, успешный финансист с Уолл-стрит.

— Пора возвращаться к обычной жизни, — сказал я, поправляя галстук.

Когда мы наконец прибыли к моему особняку на Пятой авеню, солнце клонилось к закату. Фаулер встретил нас у входа с обычной невозмутимостью, хотя в его глазах мелькнуло любопытство.

— Добро пожаловать домой, сэр. Как прошла поездка?

— Очень продуктивно, Фаулер. Очень продуктивно.

В малой библиотеке на столе лежали телеграммы и письма, накопившиеся за два дня отсутствия. Биржевые сводки, отчеты от брокеров, приглашения на деловые встречи.

Я налил себе виски и устроился в кресле у камина. О’Мэлли устроился напротив, тоже с бокалом.

— За новые возможности, — поднял я тост.

— За новые возможности, — откликнулся он. — И за то, чтобы мы сумели ими правильно воспользоваться.

Мы выпили, и я снова взялся за документы.

— О’Мэлли, можешь быть свободен, — сказал я. — Завтра начинаем работу с утра.

— Хорошо, босс. Спокойной ночи.

Когда дверь закрылась за ирландцем, я откинулся в кресле, позволив себе наконец расслабиться. В тишине библиотеки, под тиканье каминных часов, ко мне пришло запоздалое осознание того, кем я стал.

Избранный консультант Национального преступного синдиката. Финансовый гений подпольного мира. Человек, который знает о забастовках раньше профсоюзных лидеров, а о государственных контрактах — раньше конгрессменов.

Алекс Фишер, разорившийся спекулянт из будущего, превратился в Уильяма Стерлинга, одного из самых влиятельных финансистов преступного мира 1929 года. Ирония судьбы: второй шанс привел меня не к честной жизни, а к еще более глубокому погружению в мир теневых операций.

Но было и другое понимание, которое приходило постепенно. Должность казначея мафии означала доступ не только к деньгам, но и к структуре организации. К ее слабым местам. К финансовым потокам, которые можно перекрыть.

Если когда-нибудь понадобится уничтожить синдикат на корню, у меня будут все необходимые инструменты. Банковские счета, подставные компании, схемы отмывания денег, все это можно обернуть против самой организации. Одно неосторожное движение, и финансовая империя преступного мира рассыплется как карточный домик.

Пока что эта мысль была лишь теоретической возможностью, запасным планом на случай крайней необходимости. Но сама способность при желании разрушить то, что помогал создать, давала странное ощущение силы и контроля.

Я отпил виски и вернулся к документам. Завтра начинается новая фаза подготовки к октябрьскому краху. Теперь у меня есть инструменты не только для того, чтобы пережить его, но и для того, чтобы управлять им.

Первая информация от профсоюза докеров должна поступить завтра. Забастовка в Сан-Франциско, о которой упоминал Мэдден. Если правильно сыграть на падении акций судоходных компаний, можно заработать сотни тысяч за неделю.

А это только начало. Впереди месяцы подготовки, накопления капитала, создания сетей влияния.

Глава 3

Первые признаки

Звуки джазового оркестра разливались по мраморному вестибюлю нового отеля «Vanderwood Plaza» в Бостоне, смешиваясь с гулом восторженных голосов приглашенных гостей. Август 1929 года принес нам триумф — первый отель по революционной системе стандартизации работал всего три месяца, а его загрузка уже превышала девяносто процентов.

Я стоял у широкой лестницы, ведущей на второй этаж, наблюдая за толпой деловых людей, журналистов и светских дам, которые с восхищением осматривали единообразные, но элегантные номера. Каждая комната оформлена одинаково, мебель из орехового дерева, бежевые шторы, телефоны нового образца на прикроватных столиках. Все продумано до мелочей: от расположения выключателей до размера полотенец в ванной.

— Уильям! — голос Вандервуда заставил меня обернуться. Владелец сети подходил ко мне широкими шагами, лучась от удовольствия. Подтянутый мужчина лет шестидесяти с серебристыми висками выглядел моложе года на десять. — Невероятно! Репортер из «Boston Globe» назвал нашу систему бронирования «восьмым чудом света». А управляющий отеля «Riverside» от зависти позеленел.

Я пожал его протянутую руку, заметив золотую запонку с инициалами на манжете его смокинга.

— Поздравляю, мистер Вандервуд. Результаты превзошли самые смелые прогнозы.

— Результаты? — он рассмеялся, хлопнув меня по плечу. — Это просто фантастика! За три месяца мы окупили половину инвестиций. Централизованная система бронирования обрабатывает до двухсот звонков в день. А карточки «Vander Club» уже выпустили более чем пятистам постоянным клиентам.

Рядом с нами прошла пара, мужчина в дорогом костюме с женой в изысканном вечернем платье из шелка цвета слоновой кости, украшенном жемчужными нитями.

— Господин Бейкер из Детройта, — шепнул Вандервуд, указывая глазами на удаляющуюся пару. — Остановился у нас уже в четвертый раз за два месяца. Говорит, что теперь не может путешествовать, не зная заранее, какой уровень комфорта его ждет.

Я кивнул, но в груди уже зарождалось знакомое беспокойство. Вокруг царило процветание, но я знал, через два месяца все изменится. Черный четверг двадцать четвертого октября положит конец эпохе безраздельного оптимизма.

— Уильям, — Вандервуд наклонился ко мне, понижая голос, — у меня грандиозные планы. Хочу обсудить их с тобой сегодня же, в спокойной обстановке.

— Какие планы? — спросил я, хотя по блеску в его глазах уже догадывался о направлении мыслей.

— Филадельфия, Вашингтон, может быть Детройт. Десять новых отелей за полтора года. Инвестиции в размере пяти миллионов долларов, но прибыль… о, прибыль превзойдет все ожидания!

Оркестр перешел к новой композиции, «Ain’t She Sweet», популярной мелодии, которая лилась из каждого радиоприемника. Парочки начали танцевать прямо в вестибюле на полированном мраморном полу.

— Мистер Вандервуд, — начал я осторожно, — позвольте предложить более осмотрительный подход.

— Осмотрительный? — он удивленно приподнял седые брови. — При таком успехе? Уильям, мы создали золотую жилу. Глупо не разрабатывать ее полностью.

Подошел официант в белоснежном мундире с подносом бокалов шампанского «Perrier-Jouët». Мы взяли по бокалу, и Вандервуд тут же поднял свой:

— За американскую революцию в гостиничном деле!

Я поднял бокал, но не спешил пить.

— Мистер Вандервуд, а что если рынок изменится? — осторожно предположил я. — Экономические циклы непредсказуемы. Возможно, стоит закрепить успех, прежде чем расширяться дальше?

Он рассмеялся, отпив игристого вина:

— Изменится? Посмотри вокруг! Америка процветает как никогда. Фондовый рынок бьет рекорды каждую неделю. Люди богатеют на глазах и готовы тратить деньги на комфорт. Это наше время, Уильям.

Мимо прошел мужчина средних лет с моноклем и тростью с серебряным набалдашником, сэр Чарльз Хэмилтон, британский промышленник, один из постоянных клиентов. Он остановился, сняв цилиндр:

— Мистер Вандервуд, позвольте выразить восхищение! Остановился в вашем лондонском представительстве на прошлой неделе, а сегодня здесь, все в точности как ожидал. Гениально!

После его ухода Вандервуд торжествующе посмотрел на меня:

— Видишь? Международное признание. У нас есть шанс создать первую по-настоящему глобальную сеть отелей.

Я отставил почти нетронутый бокал на стоявший рядом столик из полированного красного дерева.

— Мистер Вандервуд, позвольте высказать некоторые соображения. Да, текущие результаты превосходны. Но любое расширение требует значительных заемных средств. А что если условия кредитования изменятся? Что если спрос на премиальные услуги снизится?

— Ты слишком осторожен, — махнул рукой Вандервуд. — Конечно, кредиты понадобятся. Но при нашей доходности банки выстроятся в очередь, чтобы финансировать проекты.

Я почувствовал знакомое напряжение. Как объяснить, что через два месяца банки будут разоряться один за другим? Что кредиты станут недоступны, а спрос на роскошные отели упадет катастрофически?

— Мистер Вандервуд, — я взял его под руку, отводя в менее людное место у панорамного окна с видом на Бостонскую гавань, — позвольте предложить альтернативу. Вместо немедленного расширения давайте укрепим финансовую подушку компании. Создадим резервный фонд, погасим существующие долги, может быть, диверсифицируем активы.

— Диверсифицируем? — он нахмурился. — Во что? У нас есть работающая модель, которая приносит тридцать процентов прибыли в год. Зачем отвлекаться на что-то другое?

Звуки празднества становились все громче. Кто-то из гостей уже изрядно выпил, их смех раздавался по всему вестибюлю. Фотограф щелкал затвором, снимая довольных посетителей на фоне стильных интерьеров.

— Скажем, государственные облигации, золото, недвижимость в разных секторах, — настаивал я. — Подушка безопасности на случай неожиданных изменений в экономике.

Вандервуд помотал головой:

— Уильям, ты начинаешь говорить как мой старый дядя, который держал деньги в шерстяном носке под матрасом. Мы живем в новую эпоху! Радио, автомобили, авиация, все развивается стремительно. И мы должны двигаться в том же темпе.

Он указал на толпу гостей:

— Посмотри на этих людей. Они путешествуют больше, чем любое поколение до них. Бизнес становится национальным, даже международным. Спрос на качественное размещение будет только расти.

Подошел Джеймс Хатчинсон, управляющий бостонской группы отелей, коренастый мужчина с пышными усами и румяным лицом. В руке он держал телеграмму.

— Мистер Вандервуд, только что пришло сообщение из Нью-Йорка. Отель «Астория» интересуется нашей системой бронирования. Хотят купить лицензию за двести пятьдесят тысяч долларов.

Глаза Вандервуда загорелись еще ярче:

— Видишь, Уильям? Даже конкуренты признают превосходство нашего подхода. Мы не просто управляем отелями, мы продаем революционные технологии!

Я почувствовал, что контроль над ситуацией стремительно ускользает. Попытался еще раз:

— Мистер Вандервуд, возможно, стоит отложить крупные инвестиции до… скажем, следующей весны? Дать рынку стабилизироваться, изучить реакцию конкурентов…

— До весны? — он чуть не выронил бокал. — Уильям, каждый месяц промедления — это упущенная прибыль. Если мы не займем рынок сейчас, это сделают другие.

Он подозвал официанта:

— Еще шампанского! И где Колфилд? Нужно обсудить детали инвестиционного плана.

Эдвард Колфилд, главный финансовый советник компании, материализовался рядом, словно ждал сигнала. Высокий худощавый мужчина с проницательными глазами за очками в золотой оправе нес под мышкой кожаную папку.

— Мистер Вандервуд, я подготовил предварительные расчеты для филадельфийского проекта. Потребуется два миллиона начальных инвестиций, но окупаемость…

— Джентльмены, — прервал я, решившись на крайнюю меру, — позвольте высказать профессиональное мнение. Как ваш партнер и консультант, я настоятельно рекомендую отложить масштабные инвестиции минимум до весны следующего года.

Колфилд удивленно поднял бровь:

— Интересно. А каковы основания для такой осторожности?

Я глубоко вздохнул. Нужно было найти аргументы, которые прозвучат убедительно, не раскрывая знания о грядущей катастрофе.

— Во-первых, маржинальное кредитование достигло рекордных уровней. Соотношение десять к одному создает крайнюю нестабильность. Во-вторых, корпоративная прибыль растет медленнее, чем цены акций, это классический признак спекулятивного пузыря.

Вандервуд скептически покачал головой:

— Эти опасения высказывают уже два года. А рынок продолжает расти.

— В-третьих, — продолжил я, — международная торговля показывает признаки замедления. Германия испытывает трудности с выплатой репараций, что может повлиять на американский экспорт.

— Мистер Стерлинг, — вмешался Колфилд, — эти факторы несомненно важны для общей экономической ситуации. Но гостиничный бизнес менее подвержен краткосрочным колебаниям. Люди всегда будут путешествовать.

Оркестр перешел к медленной композиции. Пары изящно кружились в вальсе, их движения отражались в полированных поверхностях мраморных колонн.

— Будут, — согласился я, — но в каком объеме? И на какой бюджет? Если экономика замедлится, первое, от чего откажутся люди — это премиальные услуги.

Вандервуд тоже поставил бокал на стол, его лицо стало серьезным:

— Уильям, я ценю твою осторожность. Действительно. Но мы создали нечто уникальное. Упустить момент — значит предать наше общее дело.

Он повернулся к Колфилду:

— Эдвард, подготовьте полный финансовый план. Я хочу видеть проработку всех деталей к понедельнику.

— Мистер Вандервуд, — я предпринял последнюю попытку, — позвольте предложить компромисс. Отложим крупные проекты до конца года. Если к декабрю экономическая ситуация останется стабильной, начнем расширение с удвоенной энергией.

Он задумался, поглаживая подбородок:

— Три месяца… Не так уж много. Но и упущенные возможности…

— Зато мы проведем более глубокий анализ рынка, — настаивал я. — Изучим опыт конкурентов, доработаем нашу систему. Лучше потратить три месяца на подготовку, чем потом годы на исправление ошибок.

Колфилд раскрыл свою папку:

— Возможно, мистер Стерлинг прав. Осмотрительность никогда не вредила бизнесу.

Вандервуд колебался. Я видел борьбу в его глазах, между природной амбициозностью и голосом разума.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Но только до первого декабря. И при условии, что ты лично займешься анализом рынков Филадельфии и Вашингтона.

— Согласен, — я протянул ему руку. — До первого декабря.

Мы пожали друг другу руки. Вандервуд еще не знал, что к декабрю мир гостиничного бизнеса изменится навсегда. Я выиграл три месяца, достаточно, чтобы уберечь его от катастрофических потерь после краха.

Празднество продолжалось до поздней ночи, но я покинул отель рано, под звуки джаза и смех гостей.

* * *

Паккард Твин Сикс мчался по шоссе между Бостоном и Нью-Йорком, рассекая августовскую жару и поднимая облака пыли за блестящими хромированными бамперами. Я сидел на заднем сиденье, изучая телеграмму, которую Мартинс вручил мне сразу после праздника у Вандервуда.

«Плоды созрели. Сбор урожая завтра утром. Д. Р.»

Дэвид Роквуд не зря славился лаконичностью. Операция «Черное золото» подходила к финалу. Три нефтяные компании, Texas Petroleum, Oklahoma Oil и Gulf Extraction, должны официально объединиться под крылом United Petroleum Corporation. По моим расчетам, акции взлетят минимум на сорок процентов.

Мартинс искусно лавировал между повозками и редкими автомобилями на двухполосной дороге. Его загорелые руки уверенно держали руль, а в зеркале заднего вида я видел его сосредоточенные серые глаза.

— Сэр, — обернулся он через плечо, — хотите, чтобы я довез вас прямо к Роквудам или сначала заехать домой переодеться?

Я взглянул на карманные часы Patek Philippe. Половина седьмого вечера. До Нью-Йорка еще три часа пути.

— Прямо к ним. Время дорого.

О’Мэлли дремал рядом, его массивная фигура расслабленно откинулась в кожаном сиденье. Ирландец умел спать в любых условиях, полезный навык, когда работаешь телохранителем. В складках его твидового пиджака угадывались контуры кобуры с кольтом.

За окном мелькали табачные плантации Коннектикута, их широкие листья тяжело свисали в безветренной духоте. Время от времени встречались небольшие фермы с побеленными домиками и красными амбарами, где коровы жевали жвачку в тени яблонь.

Я вернулся к бумагам. Последние отчеты по операции «Черное золото» впечатляли. За полгода мы скрытно скупили контрольные пакеты в трех компаниях через сеть подставных фирм. Общие инвестиции составили двадцать пять миллионов долларов, моих средств и капитала Роквудов.

Звук радиостанции WOR прорвался сквозь статическое потрескивание. Диктор бодрым голосом рассказывал о новых рекордах индекса Доу-Джонса.

— … сегодня индекс превысил отметку в триста семьдесят пунктов! Аналитики прогнозируют дальнейший рост. Мистер Ирвинг Фишер из Йельского университета заявил, что акции достигли «постоянно высокого плато»…

Я горько усмехнулся. Профессор Фишер станет символом неудачного прогнозирования. Через два месяца его слова о «плато» превратятся в жестокую насмешку.

О’Мэлли проснулся, потянулся и зевнул:

— Уже приехали?

— Еще два часа, — ответил я. — Как спалось?

— Отлично. Мне снился Дублин. Зеленые холмы, дождь, запах торфа…

Он взглянул на радио, из которого все еще лилась оптимистичная болтовня о процветании:

— Надолго ли, интересно, хватит этой эйфории?

— Не очень, — сухо заметил я.

Мы въехали в предместья Нью-Йорка, когда солнце уже касалось горизонта. Красноватый свет заката окрашивал в медные тона небоскребы Манхэттена, возвышающиеся вдали как зубцы исполинской короны.

Лейквуд-Мэнор встретил нас мягким светом электрических фонарей, развешанных вдоль подъездной аллеи. Старый дуб у главного входа шелестел листвой, а из открытых окон особняка доносились звуки струнного квартета.

Уитмен, седовласый дворецкий, встретил нас с обычной невозмутимостью:

— Добро пожаловать, мистер Стерлинг. Мистер Роквуд ожидает вас в восточном кабинете.

Восточный кабинет отличался от западной библиотеки более деловой атмосферой. Стены украшали карты нефтяных месторождений, фотографии буровых вышек и схемы нефтеперерабатывающих заводов. За массивным столом из черного ореха сидели оба Роквуда, отец и сын.

Джон Д. Роквуд-старший выглядел довольным, но сдержанным, как всегда. Его худощавое лицо с пронзительными глазами не выражало эмоций, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка.

Дэвид поднялся навстречу, протягивая руку. На нем был домашний костюм из темно-синей шерсти, белая рубашка с запонками из черного жемчуга.

— Уильям! Прекрасное время. Как раз получили финальные отчеты от юристов.

Он указал на разложенные на столе документы. Печати, подписи, официальные бланки создавали впечатление завершенности, окончательности.

— Все готово? — спросил я, снимая перчатки.

— Более чем готово, — ответил Роквуд-младший. — Слияние официально объявят завтра в десять утра. Пресс-конференция в отеле «Уолдорф-Астория».

Роквуд-старший наконец заговорил своим хрипловатым голосом:

— Позвольте выразить восхищение, мистер Стерлинг. Ваша финансовая архитектура была безупречной. Ни один регулятор не заподозрил, что за скупкой стоит единый план.

Я устроился в кожаном кресле напротив стола. Дворецкий бесшумно поставил рядом стакан воды со льдом.

— А каковы ожидаемые котировки? — поинтересовался я.

Дэвид раскрыл блокнот с цифрами:

— Консервативная оценка — рост на тридцать пять — сорок процентов в первый день торгов. Но я думаю, реакция может быть сильнее. Рынок любит крупные слияния.

— Что дает нам общую прибыль… — я быстро прикинул в уме, — около пятидесяти миллионов долларов. При начальных инвестициях в пятьдесят.

— Сто процентов доходности за восемь месяцев, — кивнул Роквуд-младший. — Даже по нынешним временам это впечатляет.

Роквуд-старший откинулся в кресле, сцепив тонкие пальцы:

— А ваша доля, мистер Стерлинг? Напомните условия.

— Двадцать пять миллионов собственных инвестиций, плюс десять процентов в United Petroleum Corporation и пять процентов от чистой прибыли при продаже, — ответил я. — Итого около двенадцати-тринадцати миллионов.

Цифра звучала астрономически. Тринадцать миллионов долларов за восемь месяцев работы. Это превышало годовые бюджеты небольших штатов.

Дэвид достал из стола чек, уже заполненный:

— First National Bank, как договаривались. Остальное получите после полного закрытия позиций.

Я взял чек, ощущая его вес, больше символический, чем физический. Тонкая бумажка, способная изменить жизнь тысяч людей.

— Есть одна деталь, о которой хотел с вами посоветоваться.

— Слушаем, — сказал Роквуд-старший.

— Мы уже обсуждали это. Не кажется ли вам, что рынок несколько перегрет?

Оба Роквуда переглянулись. Дэвид нахмурился:

— Продолжайте.

— Маржинальная торговля достигла рекордных объемов. Соотношение цены к прибыли по многим акциям превышает все разумные пределы. Людей охватила настоящая мания, они закладывают дома, чтобы купить акции.

— И что вы предлагаете? — спросил Роквуд-старший. — Напомните, пожалуйста.

— Осторожность. Возможно, стоит зафиксировать часть прибыли. Перевести капитал в более стабильные активы.

Дэвид усмехнулся:

— Уильям, вы говорите как медведь среди быков. Рынок растет уже семь лет. Американская экономика переживает золотой век.

— Именно поэтому стоит быть осторожным, — настаивал я. — Помните панику 1907 года? Ей тоже предшествовали годы бесконечного роста.

Роквуд-старший пристально посмотрел на меня:

— У вас есть конкретная информация о грядущих проблемах?

Я осторожно покачал головой:

— Скорее интуиция. И анализ исторических циклов. За каждым бумом следует спад. Это неизбежно, как смена времен года.

— Но когда? — спросил Дэвид. — Через месяц? Через год? Через пять лет?

— Не знаю точно. Но подозреваю, что раньше, чем все ожидают.

В кабинете повисла тишина. За окном слышался шум ветра в листве и далекое гудение автомобиля на шоссе.

— Что конкретно вы предлагаете? — наконец спросил Роквуд-старший.

— Диверсификацию. Вывод наличных. Золото, земля, европейские облигации. Активы, которые не зависят от американского фондового рынка. Хотя и там следует быть осторожным.

— А United Petroleum? — поинтересовался Дэвид. — Продавать после роста?

— Нефть понадобится всегда, — ответил я. — Но возможно, стоит зафиксировать спекулятивную прибыль и оставить только долгосрочную позицию.

Роквуд-старший встал и подошел к окну. Его силуэт резко выделялся на фоне вечернего неба:

— Мистер Стерлинг, правда ли, что вы настаиваете на консервативном подходе со всеми клиентами в последнее время?

— Откуда вам это известно?

— У меня есть друзья среди финансистов. Говорят, молодой Стерлинг вдруг стал проповедовать осторожность. Хотя он и до этого был по большей части консерватором, но теперь и вовсе повернулся назад. Это странно для человека, который только что провел блестящую спекулятивную операцию.

Я глубоко вдохнул. Нужно было правильный баланс между убедительностью и правдоподобностью:

— Есть признаки, которые беспокоят. Банки сокращают резервы. Федеральный резерв поднимает ставки. Промышленное производство замедляется, а акции продолжают расти. Классические признаки пузыря.

Дэвид скептически покачал головой:

— Уильям, эти сигналы экономисты видят уже давно. И что? Рынок продолжает бить рекорды.

— До тех пор, пока не перестанет, — сухо заметил я.

Роквуд-старший повернулся от окна:

— Хорошо. Допустим, ваши опасения обоснованы. Что делать с прибылью от United Petroleum?

— Треть оставить в нефтяных активах, они переживут любой кризис. Две трети в ликвидность: наличные и краткосрочные облигации.

— Довольно консервативно, — заметил Дэвид.

— Консервативность иногда высшая форма мудрости, — ответил его отец неожиданно. — Мистер Стерлинг, а как быстро, по-вашему, может начаться гипотетический кризис?

Я выдержал паузу, делая вид, что обдумываю ответ:

— Если он грядет, то скоро. Пузыри лопаются неожиданно. От первых признаков до полноценной паники может пройти несколько недель.

— Недель? — удивился Дэвид.

— В 1907 году между первыми банкротствами и всеобщей паникой прошло меньше месяца. Современные коммуникации только ускорят процесс.

Роквуд-старший вернулся к столу и сел:

— Интересная точка зрения. Скажите, а что может стать спусковым крючком? Как лопнет пузырь?

— Множество факторов. Неожиданное банкротство крупной компании. Обвал иностранных рынков. Решение Федерального резерва. Даже массовая паника без видимых причин.

— А есть предвестники? — спросил Дэвид.

Я на мгновение задумался. Как намекнуть, не выдавая знания точных дат?

— Исторически кризисы часто начинаются осенью. Летом люди в отпусках, торговля вялая. А с началом осеннего сезона все накопившиеся противоречия выходят наружу.

— То есть сентябрь-октябрь? — уточнил Роквуд-старший.

— Вполне вероятно.

За дверью прозвучал мелодичный звон, гонг на ужин. Роквуд-младший встал:

— Не будем забегать в будущее. Пока рынок растет, грех не воспользоваться. Но ваши предостережения принимаем к сведению. А пока ужин подан. Можем продолжить обсуждение за столом?

Столовая Роквудов поражала сдержанной роскошью. Длинный стол из красного дерева, стулья с высокими спинками, серебряная посуда Tiffany Co. За стол сели только мы трое, семейный ужин в узком кругу Роквуды предпочитали громким приемам.

— Кстати, — сказал Роквуд-старший, когда подали первое блюдо, бульон из черепахи, — ходят слухи, что вы также давали подобные советы молодому Кеннеди.

Джозеф Кеннеди, биржевой спекулянт и отец будущего президента, действительно был одним из немногих, кто прислушался к моим предупреждениям.

— Мистер Кеннеди опытный трейдер. Он и сам видит риски текущей ситуации.

— А что с вашими собственными активами? — поинтересовался Дэвид, отпивая красное вино из богемского бокала.

— Постепенно сокращаю соприкосновение с фондовым рынком. Увеличиваю долю наличных, недвижимости, международных активов.

— И сколько у вас сейчас в акциях? — не отставал он.

— Около тридцати процентов портфеля. К концу лета планирую сократить до пятнадцати.

Роквуд-старший кивнул с одобрением:

— Разумно. Я сам начал переводить часть средств в землю и золотодобывающие компании.

— Действительно? — удивился его сын.

— В моем возрасте излишний риск ни к чему. А история учит, когда все говорят, что «на этот раз все по-другому», обычно ничего не меняется.

Мы закончили ужин обсуждением деталей United Petroleum. Завтра, сразу после объявления о слиянии, начнется массированная продажа акций. Но не все сразу, небольшими блоками, чтобы не обрушить цену.

«План выхода уже готов, — отметил про себя я. — На будущей неделе мы зафиксируем основную прибыль. А к октябрю останутся лишь минимальные позиции».

Когда Паккард вез нас обратно в Манхэттен, О’Мэлли заметил:

— Вы их напугали, босс. Особенно молодого Роквуда.

— Не напугал. Предостерег. Разница существенная.

— А сами вы действительно во все это верите? В кризис?

Я посмотрел на огни Нью-Йорка, приближающиеся в темноте.

— Верю, Патрик. И готовлюсь к нему как могу.

Глава 4

Подготовка

Утренний свет заливал мой кабинет, когда я застегивал манжеты рубашки серебряными запонками с гравировкой. Стрелки настенных часов показывали восемь тридцать — впереди исторический день. За окнами особняка на Пятой авеню нарастал городской шум: автомобильные гудки, крики газетчиков, цокот копыт по асфальту.

Фаулер, безупречный как всегда, принес свежую газету на серебряном подносе.

— Доброе утро, сэр. «Нью-Йорк Таймс». Полагаю, сегодня вас интересуют финансовые новости в первую очередь?

— Спасибо, Фаулер, — я взял газету, пробегая глазами заголовки. — Кофе и тосты через пятнадцать минут.

Первая страница кричала о новых рекордах индекса Доу-Джонса, но в углу притаилась маленькая заметка о необычной активности в нефтяном секторе. Пока только слухи о возможном крупном слиянии, официальное объявление ожидалось в десять утра на пресс-конференции в «Уолдорф-Астории».

Телефон зазвонил ровно в восемь сорок пять. О’Мэлли ответил в соседней комнате и через секунду появился в дверях:

— Мистер Прескотт на линии. Говорит, срочно.

Я взял трубку, готовясь к разговору с партнером и соратником по операции «Черное золото».

— Доброе утро, Джонатан.

— Уильям! — голос Прескотта звучал возбужденно. — Наши информаторы сообщают, что слухи уже просочились. Акции Texas Petroleum подскочили на пять процентов на предварительных торгах!

— Раньше, чем мы ожидали, — я отпил глоток кофе из фарфоровой чашки, принесенной Фаулером. — Но это не меняет наш план.

— Согласен. Роквуды получили все необходимые подписи? — голос Прескотта звучал приглушенно, несмотря на безопасную линию, проведенную ко мне по специальному заказу.

— Да, документы оформлены вчера вечером. В десять объявят официально. Ты будешь на бирже?

— Конечно. А ты?

— Я буду наблюдать с галереи. Точнее, не совсем я, — я усмехнулся, вспоминая заранее подготовленный костюм курьера.

Прескотт понял намек:

— Понимаю. Мудрая предосторожность. Наши брокеры готовы начать ликвидацию по сигналу. Первая партия — десять процентов, как договаривались?

— Именно. А после пресс-конференции увеличим до пятнадцати. Рассчитываю, что к закрытию торгов мы выведем не менее сорока процентов позиции.

После быстрого завтрака я прошел в гардеробную, где О’Мэлли уже приготовил необходимое. На кровати лежал поношенный костюм курьера с эмблемой «Rapid Dispatch», небольшой курьерской службы, выполнявшей поручения для брокерских контор. Рядом кепка, потертая кожаная сумка для документов и накладные усы.

— Все готово, босс, — О’Мэлли достал небольшую коробочку с гримом. — Пятнадцать минут, и от Уильяма Стерлинга не останется и следа.

Трансформация прошла быстро и профессионально. В зеркале теперь отражался немолодой курьер с усталым лицом, морщинами вокруг глаз и залысинами, скрытыми под кепкой. Даже осанка изменилась, я слегка ссутулился, как человек, проводящий дни в беготне по финансовому району.

— Превосходно, — одобрил О’Мэлли. — Ни один из ваших знакомых не узнает вас даже с расстояния в фут.

— Они и не должны, — я проверил содержимое сумки: блокнот, карандаши, поддельное удостоверение на имя Гарольда Дженкинса и несколько запечатанных конвертов. — Сегодня я просто один из сотен курьеров на Уолл-стрит.

Вместо Packard Twin Six нас ждал неприметный Ford Model A, автомобиль, какой мог принадлежать небольшой курьерской компании. За рулем сидел Мартинс, одетый в форму водителя доставки.

— В биржу через служебный вход? — спросил он, трогаясь с места.

— Да, и затем сразу к «Уолдорф-Астории». Мне нужно успеть на пресс-конференцию.

Мы выехали на улицы Нью-Йорка, вливаясь в поток коммерческого транспорта, грузовиков, фургонов и такси. В этом простом автомобиле мы стали невидимками, еще одна доставка в бесконечном круговороте финансового района.

О’Мэлли сидел рядом со мной, изучая утренние газеты.

— Странно, — заметил он, — о слиянии упоминают всего несколько изданий, и то вскользь. А в «Финансовом вестнике» вообще ни слова.

— Роквуды умеют хранить секреты, — я наблюдал за проплывающими мимо величественными зданиями Манхэттена. — Информацию держали в полной тайне до последнего момента. Даже совет директоров всех трех компаний узнал о деталях только вчера.

— И как скоро вы планируете избавиться от акций? — тихо спросил О’Мэлли.

— Постепенно. Несколько крупных пакетов через «Morgan Brothers», затем более мелкие через «Прескотт Бразерс» и «Братья Моррисон» в Филадельфии. На полную ликвидацию позиции уйдет около недели, но важнейшая часть должна быть завершена сегодня.

Мартинс ловко лавировал в утреннем трафике, прокладывая путь к служебному входу биржи. У задних дверей стояли настоящие курьеры, курили самокрутки и обменивались новостями дня. Мы припарковались неподалеку.

— Буду на связи через посыльных, — сказал я О’Мэлли. — В случае необходимости, я буду отправлять записки через настоящих курьеров «Rapid Dispatch». Пароль «срочная доставка для мистера Андерсона».

— Понял, босс. Мы с Мартинсом будем перемещаться между биржей и «Уолдорф-Асторией».

Я вышел из машины, на ходу поправляя кепку и сутулясь еще сильнее. К служебному входу биржи я подошел как человек, делающий это десятки раз в день, уверенно, но без интереса, слегка кивнув охраннику.

— Доставка для Джеймса Уилкинсона, — я показал заранее подготовленный конверт. — «Томпсон и партнеры».

Охранник едва взглянул на конверт:

— Проходи. Знаешь, где торговый зал?

— Каждый день туда хожу, — я ответил с легким бруклинским акцентом, который часто практиковал для подобных случаев.

Внутри биржи курьеров не счесть, мальчишки-посыльные, мужчины среднего возраста с сумками, наполненными телеграммами и ордерами. Я легко затерялся среди них, проскользнув на галерею для посетителей через малоизвестный боковой проход.

Галерея уже наполнялась зрителями: журналистами, инвесторами, просто любопытными. Я занял место в углу, откуда открывался хороший обзор нефтяного сектора торгового зала, но где меня труднее всего заметить.

Часы над входом показывали девять двадцать пять, осталось пять минут до открытия торгов. Внизу брокеры занимали места, раскладывая блокноты и обмениваясь последними сплетнями. Телеграфисты готовились передавать котировки в Бостон, Филадельфию, Чикаго.

Среди участников торгов я заметил Прескотта, он стоял у поста нефтяных компаний в окружении нескольких своих брокеров. Мой партнер выглядел собранным и сосредоточенным, хотя нервно постукивал карандашом о ладонь, его единственная привычка, выдающая волнение в моменты напряжения.

Ровно в девять тридцать прозвенел гонг, и торговый зал превратился в кипящий котел. Крики брокеров сливались в непрерывный гул, мальчики-посыльные бегали между постами с записками заказов, табло с котировками обновлялось каждую минуту.

Вокруг поста Texas Petroleum мгновенно образовалась толпа брокеров, размахивающих руками и выкрикивающих цены. Акции открылись на отметке восемьдесят семь долларов, на восемь процентов выше вчерашнего закрытия.

— Покупаю двести акций по восемьдесят восемь! — кричал рыжеволосый брокер у барьера.

— Продаю сто по восемьдесят девять! — отвечал ему седой мужчина в полосатом жилете.

Я видел, как один из брокеров Прескотта медленно начал выставлять небольшие ордера на продажу, первые признаки нашей операции по ликвидации позиции. Он действовал аккуратно, по нескольку десятков акций за раз, чтобы не обрушить рынок.

Цифры на табло менялись с головокружительной скоростью. За двадцать минут Texas Petroleum поднялась до девяноста пяти долларов, Oklahoma Oil достигла шестидесяти семи, а Gulf Extraction торговалась по восемьдесят один. Наш план работал лучше, чем ожидалось, спрос значительно превышал даже самые оптимистичные прогнозы.

Ко мне подошел настоящий курьер из «Rapid Dispatch» с запиской. Это был сигнал от Прескотта. Я развернул листок:

«TX достигла 97. OK — 69. GULF — 84. Первый транш завершен успешно. Ждем вашей оценки с пресс-конференции для второго. П.»

Я написал короткий ответ: «Продолжайте по плану. Интервалы 20 минут вместо 30. Рост превосходит ожидания.»

Передав записку курьеру и заплатив четверть доллара за доставку, я решил, что пора перемещаться в «Уолдорф-Асторию». Пресс-конференция начнется через пятнадцать минут, и мне нужно было оценить реакцию журналистов и аналитиков.

Спустившись по служебной лестнице, я нашел Мартинса за рулем Ford Model A у бокового входа.

— В «Уолдорф», сэр? — спросил он, не меняя тона.

— Да, и побыстрее.

По дороге я достал карманные часы-хронограф Patek Philippe, единственную роскошь, которую позволил себе оставить в образе курьера. Этот точный прибор слишком важен для операции, чтобы заменять его дешевой подделкой.

Мы прибыли к отелю за пять минут до начала пресс-конференции. У входа уже толпились журналисты и финансовые аналитики, хотя многие из них не смогли попасть в переполненный зал.

— Подождите меня здесь, — сказал я Мартинсу. — Буду наблюдать из-за занавеса.

Проскользнуть в «Грэнд Бальрум» через служебный вход оказалось несложно, персонал отеля принял меня за курьера с важными документами для участников пресс-конференции. Я нашел удобную позицию за кулисами, откуда открывался вид на всю сцену.

Огромный зал был заполнен до отказа. Журналисты с фотоаппаратами и блокнотами, финансовые аналитики с таблицами котировок, представители банков и инвестиционных компаний. Воздух пропитался запахом дорогого табака, одеколона и предвкушения сенсации.

На сцене установили длинный стол, покрытый темно-зеленым сукном, с пятью креслами за ним. Перед столом трибуна с микрофонами новейших конструкций. Вдоль стен огромные карты нефтяных месторождений США с выделенными красным цветом участками.

В первом ряду сидел Дэвид Роквуд, беседующий с представителем Morgan Bank. Рядом руководители объединяющихся компаний. Дэвид выглядел безупречно в своем темно-синем костюме, сохраняя непроницаемое выражение лица опытного игрока.

Ровно в десять ноль-ноль на сцену поднялся Джеймс Фостер, президент Texas Petroleum.

— Доброе утро, дамы и господа, — его глубокий голос разнесся по залу через усилители. — Благодарю всех за то, что нашли время присоединиться к нам в этот исторический день.

Щелкали фотоаппараты, стрекотали кинокамеры. Журналисты приготовили карандаши.

— Сегодня мы рады объявить о создании новой силы на нефтяном рынке Америки. Texas Petroleum, Oklahoma Oil и Gulf Extraction объединяются в единую компанию, United Petroleum Corporation с общей капитализацией свыше трехсот миллионов долларов!

По залу пронесся взволнованный шепот. Фотовспышки замелькали чаще.

Фостер продолжил, зачитывая детали слияния, условия обмена акций, прогнозы по прибыли. Я слушал внимательно, отмечая, как каждая новая деталь вызывала волнение среди журналистов и аналитиков.

После официальной части началась сессия вопросов и ответов. Один из репортеров поднял руку:

— Мистер Фостер, как это слияние повлияет на конкуренцию в нефтяной отрасли?

— Мы создаем эффективную компанию с интегрированной структурой, — ответил Фостер. — Это позволит снизить издержки и в конечном итоге принесет выгоду потребителям.

Я заметил, как Дэвид Роквуд едва заметно кивнул, одобряя ответ.

Другой журналист, представитель «Уолл-стрит Джорнал», задал вопрос, от которого у меня по спине пробежал холодок:

— Господин Фостер, ходят слухи, что за объединением стоят интересы семьи Роквуд. Это правда?

Фостер на мгновение замешкался, но быстро нашелся:

— United Petroleum создается как независимая корпорация. Среди наших акционеров действительно представлены многие уважаемые семьи и финансовые институты Америки, но никто не имеет контрольного пакета.

Технически он не солгал, ни Роквуды, ни я не владели контрольным пакетом в одиночку. Вместе — да, но это было скрыто за сетью подставных компаний.

Я незаметно выскользнул из-за кулис и направился к телефонной будке в лобби отеля. Нужно проверить, как идет операция по фиксации прибыли.

Попросив телефонистку соединить меня с офисом Прескотта, я назвался курьером с важным сообщением. Через несколько секунд на линии появился сам Прескотт.

— Говори, — скомандовал он, узнав мой голос.

— Как котировки?

— Невероятно! Texas достигла сто пятнадцати, Oklahoma — семидесяти восьми, Gulf — девяносто четырех. Рынок словно сошел с ума! Уже выполнили второй транш. Приступаем к третьему?

— Да, и увеличь его до двадцати процентов, — ответил я. — При таких ценах нужно фиксировать больше прибыли.

— Понял тебя. Роквуды сообщили, что действуют по тому же плану. К закрытию сегодня мы должны вывести около сорока процентов общей позиции.

В этот момент рядом с телефонной будкой прошли двое журналистов, оживленно обсуждая пресс-конференцию. Я понизил голос:

— Увидимся на бирже через час. Будь осторожен, пресса начинает проявлять излишнее любопытство.

Вернувшись на биржу к одиннадцати тридцати, я обнаружил атмосферу, близкую к истерии. Вокруг нефтяного сектора бушевало настоящее торговое безумие. Брокеры кричали, размахивали руками, мальчики-посыльные с телеграммами буквально бегом перемещались между постами.

Заняв позицию на галерее, я увидел, как стремительно развивается наша операция. Брокеры Прескотта методично продавали небольшие партии акций, а цены, несмотря на это, продолжали расти. Спрос был настолько велик, что даже наши значительные продажи не могли остановить повышение.

В полдень ко мне подошел настоящий курьер с телеграммой от Мартинса. Я вскрыл конверт и прочитал:

«Роквуды сообщают о завершении третьего транша. Тридцать процентов позиции ликвидировано. Средняя цена продажи +58% к цене покупки.»

Это превосходило самые оптимистичные прогнозы. При таких показателях моя прибыль от операции «Черное золото» должна составить около восемнадцать миллионов долларов вместо изначально планировавшихся тринадцати миллионов.

Еще через час поступило новое сообщение, на этот раз от Прескотта:

«Четвертый транш завершен. Федеральный резерв проявляет интерес к необычной активности. Рекомендую замедлить темп продаж.»

Это тревожный сигнал. Последнее, что нам нужно, это привлечение внимания регуляторов. Я отправил короткий ответ:

«Согласен. Растягиваем оставшуюся часть на два дня. Сегодня больше не продаем.»

К трем часам дня торговая активность начала снижаться. Цены стабилизировались на высоких уровнях: Texas Petroleum — сто восемнадцать, Oklahoma Oil — семьдесят шесть, Gulf Extraction — девяносто один. Рост за день составил более пятидесяти процентов, рекордная цифра для компаний такого размера.

Из торгового зала я заметил, как Прескотт собирает своих брокеров для короткого совещания. Его указания были ясны даже на расстоянии — сворачивать активность, сохранять конфиденциальность, готовиться к завтрашнему дню.

Около четырех, когда торги начали подходить к концу, я покинул биржу тем же незаметным путем, каким пришел. Мартинс ждал неподалеку с автомобилем.

— Обратно в особняк, сэр? — спросил он, когда я сел на заднее сиденье.

— Нет, сначала к Прескотту. Нужно обсудить итоги дня и план на завтра.

В офисе Прескотта на Уолл-стрит меня провели через черный ход, минуя основные помещения. Мой партнер ждал в своем кабинете, окна которого выходили на гавань Нью-Йорка.

— Уильям! — он встретил меня рукопожатием, когда я снял усы и кепку. — Какой день! Какой день!

— Превосходный, — согласился я, усаживаясь в кожаное кресло. — Даже лучше, чем мы прогнозировали.

— Сорок процентов позиции ликвидировано, — Прескотт развернул на столе листы с расчетами. — Средняя цена продажи превысила исходную на пятьдесят девять процентов. Чистая прибыль уже превосходит плановые показатели на тридцать пять процентов.

— А сколько мы сможем получить завтра? — я изучал цифры, прикидывая варианты.

— Если цены останутся на текущем уровне, а мы продадим еще тридцать процентов позиции, то общий результат превысит исходный план почти в полтора раза, — Прескотт не скрывал удовлетворения. — Ваша доля составит около восемнадцати миллионов долларов вместо тринадцати.

— Что с оставшейся частью позиции? — спросил я. — Те тридцать процентов, которые мы оставим после завтрашнего дня?

— По нашему плану, их нужно держать как долгосрочную инвестицию, — ответил Прескотт. — Это страховка от излишнего внимания регуляторов. Если мы ликвидируем все сразу, это может вызвать подозрения.

— Согласен. К тому же, нефть останется ценным активом даже во время экономического спада.

Прескотт внимательно посмотрел на меня:

— Вы по-прежнему убеждены, что рынок скоро рухнет?

— Более чем когда-либо, — я кивнул. — Сегодняшнее безумство еще один признак. Рост на пятьдесят процентов за день без серьезного фундаментального обоснования? Это классический симптом пузыря.

— И что вы планируете делать с вашей частью прибыли?

— То, что советую всем клиентам: диверсифицировать. Наличные для экстренных операций.

Прескотт задумчиво барабанил пальцами по столешнице:

— Возможно, мне стоит прислушаться к вашим советам более внимательно.

Когда я вернулся в особняк на Пятой авеню, уже стемнело. Вечерний Нью-Йорк сиял огнями. Фаулер встретил меня в дверях:

— Телеграмма от мистера Роквуда, сэр. Помечена как срочная.

Я развернул желтую бумажку: «Операция превзошла ожидания. Сорок процентов позиции закрыто. Средняя цена +59%. Ждем вас завтра в 11:00 для обсуждения следующей фазы. Д. Р.»

В библиотеке я налил себе виски и сел в кресло у камина. Рядом с чеком от Роквуда на моем столе лежала телеграмма от Morgan Brothers с подтверждением выполненных ордеров.

Я смотрел на эти бумаги, свидетельства успешного завершения первого этапа операции «Черное золото», и думал не о роскоши, которую эти деньги могли бы купить, а о том, как правильно распорядиться ими перед надвигающимся крахом.

О’Мэлли, присоединившийся ко мне с бокалом виски, присвистнул, увидев сумму:

— Приличный результат, босс. Хватит на пару небоскребов.

— Или на создание финансовой крепости перед бурей, — отозвался я, отпивая янтарную жидкость. — Первый этап операции «Черное золото» завершен успешно. Теперь начинается следующая фаза.

О’Мэлли поднял брови:

— Выглядит как план подготовки к войне.

— В каком-то смысле это и есть война, — ответил я, отставив бокал. — Финансовая война, в которой большинство даже не подозревает, что уже проигрывает.

За окном огни Нью-Йорка сияли ярче звезд, скрытых смогом большого города. Я смотрел на эти огни и чувствовал странную смесь триумфа и тревоги.

Завтра начнется новый этап. Превращение бумажных прибылей в реальные активы, способные пережить крах, который навсегда изменит Америку.

Глава 5

Надвигается буря

Последние дни августа принесли в Нью-Йорк неожиданную прохладу. Тяжелый воздух, наполненный запахом приближающейся осени, напоминал о переменах, которые неумолимо надвигались на беззаботный город.

Я сидел в своем кабинете «Стерлинг, Харрисон и Партнеры», разбирая утренние телеграммы и отчеты, которые появлялись на моем столе каждые пятнадцать минут. Дубовый письменный стол, массивный и внушительный, с карельской березой по краям, ныне покрывали бумаги самого тревожного свойства.

Мисс Говард принесла очередную стопку телеграмм на серебряном подносе. Ее изящная фигура в строгом темно-синем костюме с белым воротничком по последней деловой моде олицетворяла безупречную эффективность.

— Мистер Стерлинг, из Чикаго пришли сводки по объемам промышленного производства, — она аккуратно положила бумаги на уголок стола, не тронутый документами. — И звонили из Continental Bank. Управляющий хотел бы встретиться с вами сегодня в четыре.

— Спасибо, мисс Говард. Скажите управляющему, что встречу в пять. И пригласите, пожалуйста, исследовательский отдел на совещание через полчаса.

Когда дверь закрылась, я развернул телеграмму из Чикаго и пробежал глазами цифры. Объем промышленного производства сократился на семь процентов по сравнению с июлем. Седьмой признак надвигающегося краха, тихий, почти незаметный для большинства, но кричащий для тех, кто знал, на что обращать внимание.

Из окна открывался величественный вид на Манхэттен — каменные утесы небоскребов, полоска Гудзона, сверкающая на утреннем солнце, бесконечный муравейник людской активности.

На моем столе лежали другие свидетельства приближающейся бури. Отчет от дилеров Dodge и Packard о десятипроцентном снижении продаж автомобилей за последний месяц. Меморандум от Фуллертона о заметном сокращении покупок дорогих товаров в его универмагах. Письмо от Милнера, в котором он сообщал о растущих складских запасах непроданной резиновой продукции.

Тикерная лента в углу кабинета выстукивала последние котировки с биржи. Dow Jones достиг нового рекорда — триста восемьдесят один пункт. Публика ликовала. Газеты превозносили наступление новой эры американского процветания. А я видел паруса на горизонте, предвещающие бурю столетия.

Телефон резко зазвенел. Это Прескотт звонил из кабинета этажом ниже.

— Уильям? — его голос звучал встревоженно. — Ты видел отчет от Колумбийской торговой палаты? Третье банкротство за неделю в округе Декейтер.

— Да, — я перебрал бумаги, находя нужный документ. — «Мидуэст Ферм Импортс», «Тракторс энд Харвестерс Инкорпорейтед» и теперь «Гранд Репаблик Фид Компани». Все в одном районе.

— Это начинается, верно? — Прескотт понизил голос, хотя мы разговаривали по закрытой линии. — То, о чем ты предупреждал.

— Первые ласточки, Джонатан. Пока только мелкие фермерские поставщики, которые слишком растянулись с кредитами. Но симптомы классические. Сокращение заказов, затоваривание складов, невозможность обслуживать долги.

— И при этом Уолл-стрит празднует! — в голосе Прескотта слышалась горечь. — Сегодня утром в лифте какой-то клерк хвастался, что заложил дом, чтобы купить акции RCA и Montgomery Ward.

— Это тоже признак, — я сделал пометку в блокноте с монограммой «У. С.» на обложке из телячьей кожи. — Когда сапожники и таксисты обсуждают акции, пора выходить из рынка.

Через стекло перегородки я видел, как мой исследовательский отдел готовится к совещанию. Сара Левински раскладывала графики и таблицы, Маркус Хендерсон изучал последние биржевые сводки, а молодой Томпсон нервно перелистывал заметки.

— Мне пора, Джонатан. Исследовательский отдел готов. Обсудим результаты после совещания.

Положив трубку, я оправил манжеты рубашки, поправил серебряные запонки с гравировкой «У. С.» и надел пиджак. Даже перед своими сотрудниками следовало выглядеть безупречно. Особенно теперь, когда мои тревожные прогнозы начинали сбываться.

Конференц-зал встретил меня приглушенным светом из-за наполовину опущенных бронзовых жалюзи. Тяжелый стол из красного дерева окружали кожаные кресла с высокими спинками. Стены украшали графики динамики рынка за последние пятьдесят лет, карты мировых торговых путей и портреты финансовых титанов прошлого. В воздухе витал аромат дорогого табака и политуры для мебели.

— Доброе утро, — я кивнул собравшимся. — Благодарю за пунктуальность.

Сара Левински вскочила первой. Невысокая, стройная женщина с каштановыми волосами, аккуратно уложенными в деловую прическу, и проницательными карими глазами за очками в тонкой оправе. Одна из немногих женщин, пробившихся в финансовый мир благодаря исключительному аналитическому дару.

— Мистер Стерлинг, — начала она, раскладывая графики, — я подготовила сводный анализ последних экономических показателей. Картина тревожная.

Она указала на первый график — объемы маржинальных кредитов.

— Общая сумма маржинальных ссуд достигла рекордных восьми с половиной миллиардов долларов. Это почти десятикратный рост за последние пять лет.

Хендерсон нахмурился:

— Самое тревожное в том, что обеспечением служат сами акции, купленные на эти ссуды. Мы видим классический мыльный пузырь. При малейшем снижении котировок начнутся массовые маржин-коллы.

Я подошел к графику, изучая цифры.

— А вот что особенно важно, — я указал на небольшую таблицу в углу. — Средний коэффициент покрытия. В 1927 году инвестор должен был внести не менее сорока пяти процентов собственных средств для покупки акций. Сейчас эта цифра упала до девяти целых семи десятых процента.

— Девять процентов! — воскликнул молодой Томпсон. — Получается, на каждые десять долларов стоимости акций приходится меньше одного доллара реальных денег?

— Именно, — кивнула Сара. — И вот что еще любопытно…

Она перевернула страницу, показывая новую диаграмму.

— Я проанализировала операции двадцати крупнейших семейных трастов за последние три месяца. То, что на жаргоне называют «умными деньгами».

Все склонились над таблицей, которая представляла собой пугающую картину.

— Вандербильты сократили позиции в акциях на тридцать два процента. Уитни — на сорок один. Роквуды — на двадцать восемь процентов. Морганы…

— Они выходят из рынка, — задумчиво произнес Хендерсон. — Традиционные деньги покидают корабль.

— И делают это тихо и методично, — добавила Сара. — Небольшими партиями через разные брокерские конторы. Чтобы не создавать паники.

Само собой, ведь я сам рекомендовал эту стратегию.

Молодой Томпсон, недавний выпускник Принстона с амбициями и идеалистическими представлениями о финансовом мире, поднял руку:

— При всем уважении, мисс Левински, но значит ли это неизбежный крах? Профессор Фишер из Йеля утверждает, что американская экономика достигла «плато постоянного процветания». Новые технологии, растущая производительность…

Я покачал головой, останавливая его:

— Томпсон, сколько стоят акции RCA сегодня?

— Э-э… около 400 долларов за акцию, сэр.

— А какова годовая прибыль компании на одну акцию?

— Примерно… — он замялся, — примерно четыре доллара.

— Соотношение цены к прибыли — сто к одному, — я подчеркнул цифру на доске. — В исторической перспективе нормальным считается пятнадцать-двадцать к одному.

Хендерсон кивнул:

— А если учесть, что часть этой прибыли — бухгалтерские уловки и манипуляции с отчетностью…

Я взял из рук Сары следующий график, показывающий соотношение между ростом промышленного производства и ростом цен акций.

— За последние три года промышленное производство выросло на двадцать процентов. А индекс Доу-Джонса — на четыреста процентов. Цены на акции совершенно оторвались от реальной экономики.

Сара продолжила, переходя к секторальному анализу:

— Автомобильная промышленность демонстрирует первые признаки насыщения. Коэффициент обновления автопарка снизился с двадцати двух процентов до восемнадцати. Продажи нового жилья в июле упали на шесть процентов по сравнению с прошлогодним показателем.

— И при этом строительные компании торгуются с премией в восемьдесят процентов к прошлогодним ценам, — добавил Хендерсон.

Томпсон выглядел обескураженным:

— Но если все так очевидно, почему никто не видит опасности?

— О, многие видят, — я подошел к окну, глядя на городской пейзаж. — Просто говорить об этом непопулярно. Никто не хочет быть человеком, который испортил вечеринку.

— К тому же, — добавила Сара с горькой улыбкой, — сложно убедить людей, которые зарабатывают состояния на растущем рынке, что этот рост — иллюзия.

Я положил на стол папку с распоряжениями:

— В свете новых данных, приказываю увеличить долю наличных средств в портфелях наших консервативных клиентов до пятидесяти процентов. К концу сентября — до восьмидесяти. Минимизировать позиции в биржевых спекулянтах и компаниях с высоким уровнем долга.

— Клиенты будут сопротивляться, — предупредил Хендерсон. — Леннокс уже трижды звонил мне с требованием увеличить долю акций в его портфеле.

— Леннокс скажет вам спасибо через три месяца, — я собрал бумаги. — Наша задача защитить клиентов, даже если им это не нравится. Для тех, кто настаивает на агрессивных стратегиях, подготовьте документы о принятии риска с подписью.

Совещание закончилось, но Сара задержалась, когда остальные вышли.

— Мистер Стерлинг, — она выглядела встревоженной, — есть еще кое-что. Из Европы.

Она протянула мне телеграмму с пометкой «Конфиденциально».

— От нашего контакта в Deutsche Bank. Немецкие промышленники столкнулись с серьезным кризисом ликвидности. Банки сокращают кредитование. Выплаты репараций становятся все более обременительными.

Я внимательно прочитал телеграмму. За сухими фразами скрывалась угроза международного масштаба.

— Если Германия начнет испытывать серьезные финансовые трудности, это может стать спусковым крючком, — пробормотал я. — Они получают огромные американские кредиты для выплаты репараций.

— Именно, — кивнула Сара. — Это замкнутый круг. Америка кредитует Германию, Германия платит репарации Франции и Англии, они возвращают военные долги Америке. Если одно звено выпадет…

Еще бы. Тогда Германия погрузится в бездну ужасающей инфляции и банкротства, обнищает и в стране возникнет благоприятная обстановка для появления такого хищника, как Гитлер.

Я поблагодарил Сару и вернулся в свой кабинет. На столе уже ждала новая стопка телеграмм и писем. В том числе записка от Элизабет Кларк, которая просила о срочной встрече.

Зазвонил телефон. Мисс Говард сообщила, что на линии Вандервуд.

— Соедините, — я взял трубку. — Мистер Вандервуд, какая приятная неожиданность.

— Стерлинг! — голос Вандервуда звучал непривычно нервно. — Я только что просмотрел заполняемость наших отелей за август. Снижение на четыре процента по сравнению с июлем. Впервые за два года.

Я сделал глубокий вдох. Еще один признак.

— И что говорит ваш финансовый директор?

— Колфилд? Твердит о сезонных колебаниях. Но я вспомнил ваши предостережения и решил позвонить напрямую.

— Мистер Вандервуд, помните наш разговор о расширении? Я настоятельно рекомендую не только воздержаться от новых проектов, но и сократить операционные расходы по существующим. И увеличить резервы наличности.

— Настолько серьезно? — в его голосе слышалось сомнение.

— Настолько, — твердо ответил я. — Приготовьтесь к тому, что следующий квартал может показать еще более значительное снижение. Десять-пятнадцать процентов.

После разговора с Вандервудом я снова подошел к окну, глядя на город. Часы на башне Metropolitan Life показывали без четверти двенадцать. Время истекало.

Мои международные активы сейчас составляли двадцать семь миллионов (швейцарские франки, британские фунты, золото в Цюрихе). Недвижимость на пятнадцать миллионов в Нью-Йорке, Бостоне и Чикаго.

Наличные двадцать два миллиона, распределенной по четырнадцати банкам. Короткие позиции, через подставные компании, на восемнадцать миллионов номинального объема, готовы к расширению до сорока.

Надо ускорить вывод капитала. Подготовить дополнительные короткие позиции по производителям автомобилей и роскоши.

Мисс Говард постучала в дверь:

— Мистер Стерлинг, мисс Кларк на линии. Говорит, что дело срочное.

— Соедините, — я взял трубку. — Элизабет?

— Уильям! — ее обычно спокойный голос звучал взволнованно. — Мне нужно с тобой увидеться. Сегодня. Я обнаружила нечто тревожное.

— Что именно?

— Не по телефону, — она понизила голос. — Мы же помним, что некоторые люди знают о предстоящих событиях больше, чем должны? И готовятся к ним?

По спине пробежал холодок.

— Встретимся в семь в «Асторе»? В нашем обычном углу?

— Буду ждать.

Я повесил трубку. Видимо, «Continental Trust» активизирует операцию «Анакондо».

За окном Нью-Йорк сиял в полуденном солнце. Люди спешили по своим делам, брокеры заключали сделки, инвесторы мечтали о новых рекордах.

А я видел тучи, собирающиеся на горизонте. Шторм приближался. И первые капли дождя уже падали на иссушенную землю финансовых рынков.

* * *

Ресторан «Астор» утопал в приглушенном свете хрустальных люстр. Медные светильники на стенах отбрасывали теплые блики на панели темного дуба, придавая интимность каждой кабинке. Звуки джаз-оркестра, играющего в соседнем зале, долетали приглушенным эхом, достаточно громкие, чтобы скрыть разговор от соседних столиков, но не настолько, чтобы мешать беседе.

Наш угловой столик, защищенный тяжелыми бархатными шторами цвета бургундского вина, предоставлял идеальное сочетание уединения и возможности наблюдать за входом. Я прибыл на пятнадцать минут раньше назначенного времени, чтобы проверить обстановку и убедиться в отсутствии посторонних глаз.

Элизабет появилась ровно в семь, как всегда пунктуальная. Ее изящная фигура в темно-зеленом платье с узкой талией и скромным, по нынешним меркам, подолом до середины икры привлекала взгляды. Каштановые волосы обрамляли лицо с высокими скулами и решительным подбородком. Жемчужное ожерелье в два ряда — единственное украшение, не считая маленьких золотых часиков на запястье.

Метрдотель проводил ее к столику, и я встал, чтобы отодвинуть стул.

— Вижу, ты как всегда предпочитаешь стратегические позиции, — улыбнулась она, заметив, что я сижу спиной к стене, с видом на весь зал.

— Старая привычка, — я отметил тревогу в ее глазах, несмотря на внешнее спокойствие. — Хорошо выглядишь, хотя немного уставшей.

— Три ночи почти без сна. Работаю над материалом, о котором говорила по телефону.

Официант принес меню в кожаных обложках с тисненым гербом отеля, но Элизабет даже не взглянула на него.

— Уильям, — она подалась вперед, понижая голос до шепота, — в Вашингтоне мне удалось получить доступ к внутренней переписке Continental Trust.

По спине пробежал холодок. Элизабет была опасно близка к тому, чтобы разворошить осиное гнездо.

— Через твой источник?

— Не только, — она потянулась к своей элегантной сумочке из крокодиловой кожи и достала миниатюрный фотоаппарат Leica размером с пачку сигарет. — Я сделала снимки документов. Тех самых, на которых упоминается операция под кодовым названием «Анакондо».

— Где ты их нашла? — мой голос звучал спокойно, но сердце колотилось.

— В частном офисе Форбса на Мэдисон-авеню, — Элизабет выглядела одновременно горделивой и смущенной. — Пришлось принять приглашение на ужин, чтобы попасть в здание.

Ревность кольнула неожиданно остро. Генри Форбс, один из руководителей Continental Trust, имел репутацию неисправимого ловеласа.

— Элизабет, ты понимаешь, во что ввязываешься? — я придвинул свой стул ближе. — Continental Trust не просто финансовая организация. Их влияние простирается гораздо дальше Уолл-стрит.

— Именно это я и обнаружила, — ее глаза загорелись тем особенным блеском, который появлялся всегда, когда она шла по следу большой истории. — Помнишь, я говорила про событие в октябре. Они называют это «железный дождь».

Я почувствовал, что наш разговор становится все тревожнее.

Глава 6

Огни камина

Официант вернулся, и мы сделали заказ. Филе-миньон средней прожарки для меня, лобстер термидор для нее, бутылка Шато Марго 1918 года.

Когда официант удалился, я взял руку Элизабет в свою. Ее пальцы, обычно теплые, казались ледяными.

— Тебе нужно прекратить это расследование, — сказал я тихо, но твердо. — По крайней мере, на время.

Ее брови удивленно поднялись:

— Прекратить? Но это же сенсация века! Финансовая элита готовит величайшее ограбление в истории.

— И именно поэтому это опасно, — я крепче сжал ее руку. — Continental Trust не остановится ни перед чем, чтобы сохранить свои планы в тайне. Ты уже потеряла одного коллегу.

Тень прошла по ее лицу. Гибель Чарльза Риверса все еще оставалась болезненной темой.

— Если не я, то кто? — в ее голосе звучало упрямство. — Кто-то должен предупредить людей.

— И они не поверят, — покачал я головой. — Не сейчас, когда все опьянены биржевой эйфорией. Тебя просто сочтут паникером или, что хуже, диверсантом, пытающимся подорвать национальную экономику.

Официант принес вино, продемонстрировал этикетку, откупорил бутылку с профессиональной точностью и налил мне на пробу. Рубиновая жидкость переливалась в бокале, аромат раскрывался нотами черной смородины и влажной земли.

Когда мы снова остались одни, Элизабет внимательно поглядела мне в глаза:

— Уильям, ты пытаешься отвлечь меня от Continental Trust. Почему?

— Потому что забочусь о тебе, — я ответил, встречая ее взгляд. — И потому что сейчас не время атаковать их напрямую. Нужна подготовка, сбор доказательств, создание надежной сети информаторов.

— Неплохая мысль, но я уже слишком глубоко. Continental Trust знает о моем интересе.

Наш разговор прервался, когда принесли закуски, устрицы рокфеллер, поданные на серебряном блюде с колотым льдом.

Это встревожило меня еще больше:

— Что именно они знают?

— Форбс напрямую спросил о моем расследовании во время ужина. Сначала обходными путями, потом прямо. Сказал, что «некоторые темы слишком сложны для публичного обсуждения».

Принесли основные блюда. Аромат жареного мяса и пряных специй наполнил воздух, но аппетит пропал, вытесненный тревогой.

— Теперь ты понимаешь, почему я беспокоюсь? — я наклонился ближе.

— Я не испугаюсь угроз! — в ее голосе зазвучало раздражение. — Думаешь, я не сталкивалась с запугиванием раньше? Каждая моя статья о коррупции приносила угрозы и «дружеские советы».

— Continental Trust необычные коррупционеры, — мой голос стал жестче. — Они действуют на совершенно другом уровне. Убийство для них просто строка в бухгалтерском отчете.

Элизабет отодвинула тарелку и сложила руки на столе:

— Тогда скажи мне правду, Уильям. Что именно ты знаешь о Continental Trust? Я замечаю, как ты избегаешь прямых ответов.

Наступил критический момент. Мне нужно было дать ей достаточно информации, чтобы удовлетворить любопытство, но не раскрыть всю правду о моих планах и знаниях.

— Ты и так все прекрасно знаешь. Они связаны со смертью моего отца. Его текстильная фабрика стала пешкой в их финансовых махинациях. Когда он начал задавать вопросы, его убрали. А теперь они готовятся к крупнейшей операции в своей истории, использовать искусственно вызванный финансовый крах для покупки обесцененных активов.

Глаза Элизабет расширились:

— И ты так просто говоришь об этом?

— Я планирую противодействие, — я понизил голос до шепота. — У меня есть доступ к информации, которая может помочь минимизировать ущерб от их плана. Но действовать нужно осторожно. Любая преждевременная публикация только спугнет их или заставит изменить стратегию.

— Мы договорились объединить наши усилия, — сказала она, ее глаза вспыхнули энтузиазмом. — Твоя информация, мои источники…

— И я нисколько не отказываюсь от этого, — я кивнул. — Но начать нужно с безопасного расстояния.

Элизабет задумалась, крутя бокал с вином в пальцах:

— Похоже на компромисс, который мне не очень нравится.

— Это не отступление, а стратегическое перегруппирование, — возразил я.

Элизабет отпила вина, изучая меня поверх края бокала:

— Иногда ты говоришь загадками, Уильям. Как будто за фасадом успешного финансиста скрывается кто-то совершенно другой.

— Может, так и есть, — я позволил себе редкую откровенность. — Разве мы все не носим маски?

Музыка стала громче. Оркестр перешел к популярному фокстроту. Несколько пар встали с мест и направились к танцполу в соседнем зале.

— Танцуем? — предложил я, желая разрядить напряжение.

— Не уходи от ответа, — Элизабет наклонилась ближе, ее духи с нотами жасмина и бергамота слегка кружили голову. — Я согласна временно отойти от этой истории, но при одном условии: ты посвятишь меня в свои конкретные планы относительно Continental Trust.

— Это не так просто, — я почувствовал, как почва уходит из-под ног. — Некоторые детали могут поставить тебя под еще больший риск.

— Я журналист, Уильям, — она положила свою руку на мою. — Риск — часть профессии. И я не стану слепым инструментом в чьих-то руках, даже в твоих.

Наши взгляды встретились. В ее глазах я увидел непреклонность, которая делала ее такой потрясающей журналисткой и такой сложной женщиной.

— Хорошо, — я сдался. — Но не здесь. Поедем ко мне после ужина. Там безопаснее говорить.

Она удовлетворенно кивнула, и мы перешли к более нейтральным темам, обсуждая последние события в городе, спектакли и выставки. Со стороны мы выглядели как обычная пара, наслаждающаяся вечером в изысканном ресторане. Но под поверхностью тлели опасные темы, которые могли взорваться в любой момент.

* * *

Машина остановилась у моего особняка на Пятой авеню около десяти вечера. Фаулер встретил нас в дверях, бесстрастный как всегда, но я заметил, как его взгляд на мгновение задержался на Элизабет. Это был только третий раз, когда она посещала мой дом.

— Кофе и бренди в библиотеку, Фаулер, — распорядился я, помогая Элизабет снять пальто.

— Сию минуту, сэр, — дворецкий поклонился и исчез бесшумно, как и должен хороший дворецкий.

Малая библиотека представляла собой идеальное сочетание комфорта и изысканности: книжные шкафы из темного дуба от пола до потолка, мягкие кожаные кресла, персидский ковер приглушенных бордовых тонов, небольшой камин, в котором потрескивали поленья. Единственным современным акцентом были скрытые в нишах электрические лампы, создававшие теплое свечение вместо агрессивного яркого света.

Элизабет сразу направилась к книжным полкам, изучая корешки:

— Удивительно разнообразная коллекция. От классической экономики до квантовой физики и модернистской поэзии.

— Человек не должен ограничиваться одной областью знаний, — я подошел к секретеру в углу комнаты и открыл потайной ящик. — Особенно если хочет понимать, как устроен мир.

Я достал тонкую папку с документами:

— Вот то, что я знаю о Continental Trust. И о предстоящем крахе.

Мы расположились в креслах у камина. Элизабет с жадностью просматривала бумаги, пока Фаулер бесшумно вошел с подносом, на котором стояли серебряный кофейник, две чашки тонкого фарфора и графин с бренди.

Я наблюдал за выражением ее лица, меняющимся от сосредоточенного к удивленному, затем к шокированному. А ведь там была обычная информация, известная всем, просто систематизированная.

— Это… невероятно, — она наконец подняла взгляд. — Ты предсказываешь не просто коррекцию рынка, а полный крах. На восемьдесят-девяносто процентов от пиковых значений.

— И имею все основания для такого прогноза.

— Судя по этим записям, — она перелистнула страницу с графиками, — ты готовишься к этому уже больше года.

Это был опасный момент. Я не мог объяснить, откуда действительно знаю о предстоящем крахе.

— Экономические циклы предсказуемы, если знать, на какие индикаторы обращать внимание, — ответил я уклончиво. — Проблема в том, что большинство аналитиков смотрят не туда.

— А Continental Trust?

— Они не просто знают о приближающемся крахе, — я налил бренди в два хрустальных бокала. — Они активно ускоряют его наступление. Операция «Анакондо» это и вправду план по сжатию финансовой системы через сокращение ликвидности, повышение маржинальных требований и целенаправленные атаки на ключевые компании.

Элизабет отпила бренди, морщась от крепости:

— И ты противостоишь им? Каким образом?

— Готовлю клиентов. Вывожу капиталы в безопасные активы. Создаю структуры, которые не только переживут крах, но и помогут восстановить экономику после него.

— Уильям, — она отложила бумаги и подалась вперед, — все это впечатляет, но ты по-прежнему не объясняешь, откуда у тебя такая детальная информация. Особенно о планах Continental Trust.

Я сделал большой глоток бренди, выигрывая время:

— У меня есть источники. В том числе в самом Continental Trust.

— Кто именно?

— Этого я сказать не могу, — я покачал головой. — Даже тебе. Их безопасность зависит от абсолютной секретности.

Элизабет поднялась и подошла к камину, глядя на пламя:

— Знаешь, что самое странное? Я верю твоим прогнозам. Они совпадают с тем, что я сама наблюдаю в экономике. Но я не понимаю, почему ты так настойчиво пытаешься отвлечь меня от Continental Trust.

— Потому что я не хочу потерять еще одного человека, которого ценю, — последнее слово я произнес тише, чем намеревался.

Она обернулась:

— Которого что?

Я поставил бокал на столик и подошел к ней.

Тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине, повисла между нами. Ее глаза, освещенные отблесками огня, расширились.

— Ты никогда раньше этого не говорил, — произнесла она тихо.

— Не говорил, — согласился я, делая еще один шаг к ней. — Но это правда. И именно поэтому я не могу позволить тебе рисковать жизнью, гоняясь за Continental Trust.

— Ты не можешь мне «позволить» или «не позволить», — в ее голосе послышались стальные нотки. — Я принимаю решения сама.

— Конечно, — я взял ее руки в свои. — Но я прошу тебя принять во внимание и мои чувства. Дай мне время подготовить все так, чтобы твое расследование не привело к трагедии.

Ее лицо смягчилось:

— Сколько времени?

— Два месяца. До ноября.

— Два месяца? — она недоверчиво покачала головой. — За это время они успеют завершить свой план!

— И оставят следы, которые мы сможем использовать против них, — настаивал я. — Сейчас у нас только подозрения и отрывочные документы. После краха у нас будут доказательства.

— А люди, которые потеряют все?

— Я делаю все возможное, чтобы спасти тех, кто прислушивается к моим советам, — сказал я с горечью. — Но нельзя спасти всех. Особенно тех, кто не желает слышать предупреждения.

Элизабет высвободила руки и отступила на шаг:

— Ты говоришь как человек, который принял неизбежность катастрофы. Как будто миллионы разорившихся семей это просто стоимость игры.

Ее слова задели за живое. Это было именно то, что я чувствовал в своей прошлой жизни Алекса Фишера. Хладнокровный расчет, в котором люди были лишь цифрами.

— Нет, — я покачал головой. — Я говорю как человек, который видит айсберг впереди и понимает, что корабль уже не может полностью избежать столкновения. Но это не значит, что я не пытаюсь спасти столько пассажиров, сколько возможно.

— И Continental Trust это айсберг?

— Они и такие, как они, — я кивнул. — Финансовая элита, которая использует систему как инструмент обогащения. Они не создали айсберг, но они точно знают, где он находится, и направляют корабль прямо на него.

Элизабет подошла к окну, глядя на ночной Нью-Йорк:

— Знаешь, что самое забавное? Я сейчас не понимаю, кто из нас кого пытается использовать. Ты меня, чтобы отвлечь от Continental Trust, или я тебя, чтобы получить информацию.

— Может быть, мы оба просто заботимся друг о друге, — я улыбнулся, заправляя прядь волос за ее ухо.

— Может быть, — она позволила себе легкую улыбку. — Хорошо, Уильям. Два месяца. Но после этого мы возвращаемся к Continental Trust. И ты не сможешь меня остановить.

— Договорились, — я наклонился и нежно поцеловал ее.

Она ответила на поцелуй, сначала осторожно, потом с растущей страстью. Ее руки скользнули по моей спине, притягивая ближе. Мои пальцы запутались в ее волосах, сбивая безупречную укладку.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, ее глаза казались темнее в полумраке комнаты:

— Ты действительно так ценишь меня? Или это часть стратегии?

Вместо ответа я снова поцеловал ее, с такой искренностью, на какую только был способен. Мои руки скользнули по изгибам ее тела, подчеркнутым тонкой тканью платья.

— Библиотека не самое подходящее место… — прошептала она, но ее пальцы уже расстегивали пуговицы моего жилета.

— Фаулер знает, что меня нельзя беспокоить до утра, — я начал медленно расстегивать бесконечный ряд крошечных пуговиц на спине ее платья.

Она вздрогнула, когда мои губы коснулись изгиба ее шеи:

— Для консервативного финансиста у тебя удивительно смелые идеи.

— Я полон сюрпризов, — прошептал я, целуя ее в плечо.

Ткань платья скользнула вниз, обнажая плечи. Бретельки шелкового белья единственное, что удерживало платье от падения на пол.

Когда ее пальцы принялись за пуговицы моей рубашки, я почувствовал рождающееся во мне желание, не просто физическое, но глубинное, всепоглощающее стремление к близости.

Элизабет Кларк сломала мои защитные барьеры, проникла за маску успешного финансиста и заставила меня почувствовать то, чего я не чувствовал десятилетиями — подлинную уязвимость. Это пугало и восхищало одновременно.

Ее платье соскользнуло на пол, образовав изумрудный круг у ее ног. В тонком белье из кремового шелка и жемчужном ожерелье она напоминала античную статую, ожившую в отблесках камина.

— Ты прекрасна, — мой голос прозвучал хрипло.

Ее руки скользнули под мою расстегнутую рубашку, прохладные пальцы на горячей коже:

— А ты слишком много говоришь.

Она потянула меня к широкому дивану у камина, и я последовал, как завороженный. Крахмальный воротничок и галстук отправились вслед за жилетом на пол. Рубашка полетела туда же.

Когда Элизабет опустилась на диван, я на мгновение застыл, любуясь игрой света на ее коже. А затем опустился рядом, целуя каждый дюйм ее тела, как паломник, поклоняющийся святыне.

Внешний мир перестал существовать. Забылись Continental Trust, предстоящий крах, преступный синдикат и все, что могло нас разделить. Остались только мы двое, сплетенные в единое целое на фоне танцующих теней от камина.

Ее вздохи смешивались с моими, когда наши тела переплетались в древнем танце страсти. Жемчужное ожерелье холодило мою грудь, контрастируя с жаром ее кожи. Шелковое белье давно присоединилось к остальной одежде на полу, оставив нас обнаженными и уязвимыми друг перед другом.

Элизабет двигалась с той же решительностью, с которой преследовала свои журналистские расследования, целеустремленно, страстно, не упуская ни единой детали. Ее пальцы исследовали каждый дюйм моего тела, запоминая, изучая, требуя.

Мы растворились в мгновении, где не существовало ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, только мы двое, объединенные в стремлении к абсолютной близости.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты или часы слились в бесконечную последовательность прикосновений, поцелуев, шепота. Реальность сузилась до пространства дивана у камина, где остальной мир перестал существовать.

Когда мы наконец замерли в объятиях друг друга, тяжело дыша, первые тени сомнений вернулись. Я ловил себя на мысли, не совершил ли ошибку, позволив себе такую близость. Не только физическую, но и эмоциональную.

Элизабет, словно почувствовав мое беспокойство, провела пальцем по моей щеке:

— О чем ты думаешь? — ее голос звучал мягко, с легкой хрипотцой.

— О том, насколько хрупок момент, — ответил я, взяв ее руку и поцеловав пальцы. — И насколько опасен наш альянс.

— Альянс? — она приподнялась на локте, глядя на меня с легкой усмешкой. — Довольно формальное слово для того, что только что произошло.

— Я имею в виду не только это, — я смахнул прядь волос с ее лица. — Каждый из нас ведет свою игру, преследует свои цели. Сближение делает нас уязвимыми.

Она внимательно изучала мое лицо:

— Знаешь, что меня всегда удивляло в тебе, Уильям? Ты говоришь как человек, несущий на плечах тяжесть, которую никто не видит.

Как точно она это подметила. Тяжесть знания будущего. Тяжесть двойной жизни. Тяжесть ответственности за решения, влияющие на судьбы многих.

— У каждого свой крест, — уклончиво ответил я.

— И свои секреты, — добавила она, проводя пальцем по моей груди, но продолжать расспросы не стала. Вместо этого Элизабет опустила голову мне на грудь, слушая биение сердца: — Иногда мне кажется, что я совсем тебя не знаю.

— Разве мы когда-нибудь по-настоящему знаем другого человека? — философски заметил я, поглаживая ее по спине. — Даже самих себя?

— Всегда уходишь от прямых ответов, — она легко укусила меня за плечо. — Даже сейчас.

Я хотел ответить, но в этот момент раздался приглушенный звонок телефона из соседней комнаты. В ночной тишине он прозвучал как тревожный сигнал.

Мы застыли. Звонок повторился.

— Кто может звонить так поздно? — прошептала Элизабет.

— Ничего хорошего это не предвещает, — я поднялся, набрасывая халат, который всегда держал в маленьком шкафу в библиотеке. — Подожди здесь.

Элизабет кивнула, натягивая на плечи плед, лежавший на спинке дивана. Ее волосы, растрепанные нашими ласками, придавали ей особенно хрупкий вид.

Я прошел в кабинет, примыкающий к библиотеке, и снял трубку с телефонного аппарата из полированной латуни:

— Стерлинг слушает.

— Мистер Стерлинг, прошу прощения за поздний звонок, — голос принадлежал Луиджи, связному Кляйна. — У меня срочное сообщение от докера.

— Говори, — я напрягся, зная, что Мэдден никогда не беспокоил бы меня посреди ночи без крайней необходимости.

— Он просил передать: «Корабль входит в гавань завтра утром. Груз должен быть осмотрен немедленно. Встреча в доках в шесть».

Шифр прост для понимания. «Корабль» означал важную информацию. «Груз» ее содержание. «Доки» наше условное место встречи, небольшой склад недалеко от доков Гудзона, принадлежавший одной из компаний Мэддена. «Шесть» — время встречи, девять вечера.

— Передай, что груз будет осмотрен вовремя, — ответил я. — Какова маркировка?

— «Красная полоса. Экстренная доставка», — ответил Луиджи, цитируя последнюю часть кода.

«Красная полоса» означала максимальный уровень важности. «Экстренная доставка» указывала на то, что информация касается непосредственной угрозы.

— Понял. Конец связи, — я повесил трубку, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Вернувшись в библиотеку, я обнаружил Элизабет, уже собиравшую свою одежду. Она поймала мой встревоженный взгляд:

— Плохие новости?

— Деловой звонок, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Срочная встреча на завтра.

— В три часа ночи? — она скептически подняла бровь. — Должно быть, что-то действительно важное.

— Биржевые операции не всегда ограничиваются рабочими часами, — я помог ей застегнуть длинный ряд пуговиц на спине платья.

— Это как-то связано с тем, что мы обсуждали? С Continental Trust?

— Возможно, — уклончиво ответил я. — Узнаю утром.

Элизабет повернулась ко мне, внимательно изучая мое лицо:

— Ты выглядишь встревоженным. Сильнее, чем должен быть из-за простого делового звонка.

— У меня сейчас много причин для беспокойства, — я коснулся ее щеки. — Ты — одна из них.

— Это звучит не очень лестно, — она улыбнулась, но в глазах сохранялась настороженность.

— Я беспокоюсь о тебе, не из-за тебя, — я притянул ее ближе. — Пообещай, что не будешь делать резких движений в отношении Continental Trust, пока мы не поговорим снова.

— Я же сказала, что даю тебе два месяца, — она накинула на плечи шаль из тонкой шерсти. — Но в обмен жду от тебя полной информации.

— Как только узнаю что-то конкретное, ты будешь первой, — обещал я, хотя и не был уверен, что смогу сдержать это обещание.

— И не думай, что эта ночь позволяет тебе манипулировать мной, — добавила она, надевая шляпку. — Я все еще журналист. И у меня все еще есть принципы.

— Я бы никогда не посмел думать иначе, — я поцеловал ее в лоб. — Мой водитель отвезет тебя домой.

— Не нужно, — она покачала головой. — Я вызову такси. Меньше следов нашей встречи.

— Как скажешь, — я не стал настаивать, понимая ее осторожность.

Когда мы прощались у двери, Элизабет внезапно обняла меня с неожиданной силой:

— Будь осторожен, Уильям. Что бы ни случилось завтра, просто будь осторожен.

Ее интуиция журналиста явно подсказывала ей, что ночной звонок представлял большую опасность, чем я готов был признать.

Я наблюдал, как она садится в такси, махнув рукой на прощание. Тревога не покидала меня. Что такого срочного могло заставить Мэддена вызвать меня на встречу? Обычно наши контакты тщательно спланированы, с соблюдением всех мер предосторожности.

Вернувшись в библиотеку, я налил себе еще бренди и подошел к окну. Ночной Нью-Йорк сиял огнями. Тикерная лента в моем кабинете молчала до утра, а потом снова начнет выстукивать рекордные котировки. Каждый пункт приближал рынок к краю пропасти.

Я отпил бренди, наслаждаясь его теплом в груди. Мои мысли метались между предстоящей встречей с Мэдденом и только что проведенной ночью с Элизабет. Обе ситуации содержали риск, хотя и разного рода. Обе требовали всей моей выдержки и мастерства маневрирования.

Звонок в такой час мог означать только одно: произошло нечто, что угрожало моим планам по подготовке к краху. Возможно, кто-то из конкурирующих группировок решил, что избранный консультант синдиката слишком много знает.

Я посмотрел на часы. Четыре утра. До рассвета оставалось менее двух часов. Времени достаточно только на то, чтобы принять душ, переодеться и доехать до офиса.

Если предчувствие меня не обманывало, наступающий день мог стать поворотным не только для моих планов, но и для всей подготовки к грядущему краху.

Глава 7

Казначей мафии

Утренний свет заливал просторный офис на Парк-авеню, где под вывеской «American Prosperity Investment Trust» скрывалась финансовая штаб-квартира Национального преступного синдиката. Я стоял у огромного окна, наблюдая за потоком автомобилей и пешеходов на улице.

Даже на таком расстоянии было заметно нетерпение в походке брокеров, спешащих на Уолл-стрит. Биржа била новые рекорды почти каждый день.

Никто из них не подозревал, что всего в нескольких кварталах, за фасадом уважаемой инвестиционной компании, я управлял капиталами людей, чьи имена вызывали трепет даже у самых отъявленных головорезов.

— Кляйн задерживается, — сказал я, не оборачиваясь.

О’Мэлли, расположившийся в кресле у двери с газетой «New York Times», лишь хмыкнул:

— Пробки на Бродвее, босс. Строят новую линию подземки.

Я отвернулся от окна и окинул взглядом кабинет. Никто бы не заподозрил, что это сердце финансовой империи преступного мира.

Темные дубовые панели, бронзовые лампы, массивный стол из красного дерева с идеально разложенными бумагами. Типичный офис успешного финансиста. Разве что охрана внушительнее обычного, да и двойные двери со звукоизоляцией выдавали необходимость повышенной секретности.

На стенах висели диаграммы и графики, демонстрирующие финансовые результаты последних трех месяцев. Цифры впечатляли даже меня, человека, много повидавшего.

Дверь открылась, и вошел Альберт Кляйн, финансовый гений Мэддена. Невысокий полноватый мужчина с залысинами и вечно встревоженным взглядом за стеклами круглых очков в тонкой металлической оправе. В руках он держал потертый кожаный портфель, с которым никогда не расставался.

— Доброе утро, мистер Стерлинг, — произнес он, доставая из портфеля стопку бумаг. — Отчеты за последнюю неделю. И реакция наших, э-э, инвесторов.

— Садитесь, Кляйн, — я указал на кресло перед столом. — Мы уже можем подвести итоги первых трех месяцев нашего сотрудничества?

Кляйн раскрыл бухгалтерскую книгу в черном кожаном переплете:

— Я бы назвал результаты выдающимися. Начальный капитал в десять миллионов долларов вырос до пятнадцати с половиной. Пятьдесят пять процентов прибыли за квартал — это… — он снял очки и протер их платком, — это феноменально даже по меркам нынешнего рынка.

Я подошел к большой карте Соединенных Штатов на стене. Красными флажками отмечены наши ключевые инвестиции.

— Давайте пройдемся по основным операциям, — я указал на флажок в Западной Пенсильвании. — Участок земли вдоль будущей федеральной трассы. Приобретен за сто двадцать тысяч долларов в июне, сейчас уже стоит почти полмиллиона благодаря объявлению о государственном контракте на строительство.

— Информация от сенатора Бейкера оказалась безупречной, — кивнул Кляйн. — А ведь официальное объявление было только на прошлой неделе.

— Далее, — я перевел палец на Чикаго. — Акции «National Construction». Скупали через подставные фирмы по частям, не привлекая внимания. Две недели назад профсоюз строителей объявил о поддержке их заявки на строительство нового почтамта. Контракт на три миллиона долларов, акции подскочили на тридцать семь процентов.

— И никто не связал забастовку на предприятии конкурента с нашими инвестициями, — Кляйн позволил себе редкую улыбку. — Гений чистой работы.

О’Мэлли покачал головой:

— А ведь все было на виду. Даже в газетах писали о странном совпадении.

— Писали, но никто не придал значения, — отметил я. — Важнее другое: наша самая прибыльная операция состоялась в Детройте.

Я подошел к отдельной доске с графиками, показывающими движение акций «Detroit Steel Machinery».

— Компания получила эксклюзивный контракт на поставку оборудования для автосборочных линий Ford. Информация пришла от профсоюза докеров, разгружавших экспериментальные машины два месяца назад. Мы инвестировали миллион через шесть разных брокерских контор и учетверили вложения.

Кляйн сделал отметку в бухгалтерской книге:

— Мистер Мэдден был особенно доволен этой операцией. Хотя мистер Лучиано настаивает на увеличении доли в таких сделках.

— Это создает проблему, — я вернулся к столу и взял отчеты по ликвидности. — Деньги поступают быстрее, чем мы можем их безопасно инвестировать. Последний транш от Чикаго — два миллиона наличными. Нам приходится дробить суммы между дюжиной банков.

— Не самая плохая проблема, — заметил О’Мэлли, складывая газету.

— В обычное время — да. Но сейчас это риск, — я понизил голос. — Мы движемся по двойному пути. Для семей мы демонстрируем впечатляющий рост, используя маржинальную торговлю и рисковые операции. Но одновременно я перемещаю часть капитала в более безопасные активы.

Кляйн нервно поправил очки:

— Защита от того самого события, о котором вы предупреждали?

— Именно. Мы создали резервы в швейцарских банках на сумму около трех миллионов. Вложили два миллиона в физическое золото. Скупили земельные участки под прокладку будущих дорог еще на полтора миллиона.

Я разложил перед Кляйном схему движения капиталов:

— Все это выглядит как обычная диверсификация. Но на самом деле это наш страховой полис.

— А что с остальными активами? — Кляйн изучал диаграмму. — Судя по всему, около семи миллионов остаются в высокорисковых вложениях.

— Этого не избежать, — я покачал головой. — Нам нужно показывать семьям впечатляющую прибыль. Но есть еще один момент, который меня беспокоит. Марранцано и его люди отказываются вкладывать в общий фонд.

— Они с самого начала были против объединения, — Кляйн закрыл свою книгу. — Но дело не только в этом. Марранцано нарушает соглашения, принятые на конференции. Это может иметь неприятные последствия.

За этими словами скрывалась угроза новой гангстерской войны. Я знал из истории, что Кастелламмарская война начнется в 1930 году, если только мое вмешательство не изменило ход событий.

— Как долго мы сможем поддерживать такую доходность? — спросил Кляйн, возвращаясь к финансовым вопросам.

— Максимум месяц-два, — я смотрел на биржевую ленту, выстукивающую новые рекорды Dow Jones. — Потом придется либо снизить показатели, либо принимать на себя еще больший риск.

— Это не понравится мистеру Массерии, — заметил Кляйн. — Он ожидает стабильную прибыль.

— Придется подготовить его к мысли о более длительных инвестициях, — я открыл ящик стола и достал запечатанный конверт. — Это квартальный отчет для Национального совета. Предлагаю временно задержать его отправку.

— Есть причина? — насторожился Кляйн.

— Предосторожность, не более, — я положил конверт обратно. — Я хочу убедиться, что система полностью защищена, прежде чем демонстрировать наши результаты. Кроме того, нам нужно время, чтобы подготовить объяснение будущего замедления.

Кляйн неохотно кивнул:

— Хорошо, мистер Стерлинг. Я передам мистеру Мэддену ваши соображения.

— И еще один момент, — я подал знак О’Мэлли, и он запер дверь. — Те семь миллионов в высокорисковых активах. Мы должны начать их постепенное перемещение в более безопасные зоны. Я подготовил план. Вся операция должна занять около месяца и выглядеть как обычная ротация портфеля.

Я развернул перед Кляйном детальную схему перемещения активов. Бухгалтер изучал ее с профессиональным восхищением:

— Изящно. Никто не заподозрит реальной цели.

— Главное скорость и секретность, — я сложил схему. — И еще одно. В два часа у меня встреча в «Zurich Manhattan Banking Association». Нужно проинспектировать наши резервы.

Кляйн кивнул и начал собирать бумаги в портфель:

— Ясно, мистер Стерлинг. Что-нибудь еще?

— Да, — я смотрел на него. — Вчера он срочно вызвал на встречу? Все в силе?

Кляйн кивнул.

— Требуется обсудить тревожную ситуацию. Вас будут ожидать с нетерпением.

Когда Кляйн ушел, я посмотрел на бумаги. Получится ли защитить все активы синдиката до краха? Если нет, я долго не протяну.

Впрочем, даже если мы сможем сохранить хотя бы половину, это уже будет победой. После краха эти деньги превратятся в настоящее состояние. Но я собирался оставить все деньги в целости и сохранности.

Я подошел к стене, где висела карта с отмеченными инвестициями, и провел пальцем по линии восточного побережья. Когда придет буря, выживет только тот, у кого прочное убежище. Главное успеть до того, как разразится шторм.

После обеда я отправился в банк. Перед этим загримировался привычным образом, состарив и изменив внешность.

Белоснежное мраморное здание «Zurich Manhattan Banking Association» на углу Уолл-стрит и Уильям-стрит излучало надежность и консерватизм. Швейцарская педантичность чувствовалась во всем: от безукоризненно чистых ступеней до идеально отполированных бронзовых дверных ручек.

Мы с О’Мэлли вошли ровно в два часа пополудни. Банковский зал встретил нас сдержанной роскошью и атмосферой тихой сосредоточенности.

Мраморные колонны поддерживали высокий потолок с фресками, изображающими аллегории Процветания и Благоразумия. Безупречно одетые клерки двигались между столами с почти механической точностью.

К нам тут же подошел метрдотель в безупречном темно-сером костюме:

— Мистер Грей, мы ожидали вас. Господин Бернье уже прибыл и ждет в конференц-зале.

Нас провели через боковую дверь в коридор, а затем в лифт с медной решеткой и красным бархатным диваном внутри. Лифтер в белых перчатках нажал кнопку «B3» — третий подвальный этаж. Машина начала плавное движение вниз.

— Как давно вы знаете Бернье? — спросил О’Мэлли тихо.

— Достаточно, чтобы доверять его профессионализму, но недостаточно, чтобы доверять ему лично, — ответил я.

Лифт остановился, и мы вышли в прохладный, хорошо освещенный коридор. По обеим сторонам тянулись металлические двери сейфовых комнат, пронумерованные золотыми цифрами. Наш провожатый остановился у двери с номером сорок два.

— Господин Бернье ожидает внутри. Если понадобится что-либо, воспользуйтесь внутренним телефоном.

Комната за дверью оказалась просторным хранилищем с металлическими шкафами по периметру и большим столом из зеленого мрамора в центре. Альфред Бернье, высокий худощавый мужчина с идеально подстриженными седеющими усами, встал, когда мы вошли.

— Мистер Грей, рад видеть вас снова, — его английский звучал безупречно, с легким швейцарским акцентом. Бернье был одет в темно-синий костюм из фланели, который сидел на его худощавой фигуре как влитой. Безупречно повязанный галстук фиксировался золотой булавкой с крошечным бриллиантом, дорого, но не вычурно.

— Господин Бернье, — я пожал его руку. — Благодарю, что прибыли лично. Это мой коллега, мистер О’Мэлли.

Бернье коротко кивнул О’Мэлли и повернулся к металлическим шкафам:

— Я подготовил все документы по нашим операциям за последний квартал. И должен сказать, что впечатлен вашей предусмотрительностью.

Он достал небольшой ключ и открыл центральный шкаф. Внутри находились аккуратно сложенные банкноты, перевязанные банковской лентой, по всей видимости, около двух миллионов долларов. Наш оперативный резерв для экстренных ситуаций.

Бернье открыл второй шкаф. Там лежали холщовые мешки с характерным желтоватым блеском внутри.

— Двойные орлы, как вы и запрашивали, — сказал швейцарец. — Девятьсот восемьдесят монет, общий вес чуть более шестидесяти фунтов. Текущая стоимость около двадцати тысяч долларов.

— Это лишь малая часть, — я указал на третий шкаф. — Господин Бернье, покажите, пожалуйста, документы.

Швейцарец открыл третий сейф, достал оттуда папку в кожаном переплете и разложил документы на мраморном столе. Это были свидетельства о владении золотыми слитками, хранящимися в сейфах банков Цюриха, Базеля и Женевы.

— Здесь подтверждение на восемьсот килограммов чистого золота, — Бернье указал на первую стопку документов. — И еще контракты на приобретение двухсот килограммов, которые будут доставлены в течение месяца.

Я внимательно изучил сертификаты. Общая стоимость золота, хранящегося в швейцарских банках, составляла около трех миллионов долларов, значительная сумма, но все еще недостаточная по сравнению с общим капиталом синдиката. После краха я собирался использовать все это для скупки активов.

— Теперь перейдем к недвижимости, — я указал на четвертый шкаф.

Бернье достал несколько папок с документами на землю в разных штатах. Все они были оформлены на подставные компании с разветвленной структурой собственности, которую практически невозможно было отследить до реальных владельцев.

Участки вдоль планируемых федеральных трасс в Пенсильвании, Нью-Джерси, Мэриленде и Вирджинии. Общая стоимость около полутора миллионов сейчас, но после завершения строительства дорог возрастет минимум втрое.

Активы защищены трехуровневой системой. Я развернул схему на столе, всматриваясь в сложную структуру взаимосвязанных компаний и трастов.

На первом уровне публичные инвестиционные трасты, через которые проходят легальные операции. Затем стоят офшорные компании в Панаме и на Багамах. И наконец, швейцарские и лихтенштейнские фонды, владеющие реальными активами.

Бернье с профессиональным восхищением изучал схему:

— Гениально. Даже если первый или второй уровень будет скомпрометирован, активы останутся защищенными.

— Именно, — я указал на список в конце схемы. — Но нам нужно усилить защиту. Господин Бернье, я хочу обсудить новые механизмы перемещения капитала.

Швейцарец открыл портфель и достал несколько документов:

— У меня есть несколько предложений. Во-первых, система аккредитивов, позволяющая активировать капитал в случае непредвиденных обстоятельств. Она позволит вам сохранить ликвидность, если большинство банков будут парализованы. Вы сможете активировать аккредитивы в шестнадцати различных банках по всему миру.

— Это решает вопрос с доступом к наличности, — я взял документы. — А как насчет физической транспортировки золота?

— У нас есть специальная служба, — Бернье показал проспект с логотипом «Geneva Transport Company». — Дипломатические каналы, полная конфиденциальность. Мы можем переместить оставшиеся физические активы в течение двух недель.

Я задумчиво изучал документы. События развивались быстрее, чем я предполагал. Если мои расчеты верны, то крах наступит примерно через шесть-семь недель. Нам нужно успеть защитить максимум активов.

— Приступайте к транспортировке немедленно, — решил я.

— Как скажете, — Бернье сделал пометку в блокноте. — Что-нибудь еще?

— Да, — я открыл дипломат и достал запечатанный конверт. — Это особая инструкция. Хранить в главном офисе банка в Цюрихе. Вскрыть только в случае моей смерти или по особому кодовому слову.

Бернье принял конверт с профессиональной невозмутимостью:

— Будет исполнено, мистер Грей, — он позволил себе легкую улыбку. — Это и есть ваша настоящая власть, не так ли? Не управление деньгами, а знание, где они находятся.

— Вы правы, господин Бернье, — я закрыл дипломат. — Мы смогли защитить около сорока процентов капитала от предстоящих событий. Этого недостаточно, но уже значительный прогресс. И будем ежедневно работать над защитой остальных шестидесяти процентов. Господин Бернье, благодарю за сотрудничество. Жду отчета о начале транспортировки золота через три дня.

Когда швейцарец вышел, я окинул взглядом сейфы, хранящие часть империи синдиката:

— Патрик, мы балансируем на лезвии бритвы. С одной стороны финансовый крах, с другой возможная гангстерская война. И мы должны успеть подготовиться к обоим сценариям.

— Справимся, босс, — О’Мэлли похлопал по внутреннему карману пиджака, где явно угадывался контур кольта. — Не в первый раз.

— Верно, но никогда еще ставки не были так высоки, — я запер последний сейф. — Теперь в офис. Надо подготовиться к вечерней встрече.

Глава 8

Резервный план

Вечерний сумрак окутал доки Гудзона тяжелой пеленой. Косые струи дождя барабанили по крыше склада номер семнадцать, принадлежавшего «Atlas Transportation», одной из подставных компаний Мэддена.

Я вглядывался в темноту через мутное окно, наблюдая, как последние докеры спешили укрыться от непогоды. За рекой огни Нью-Джерси размывались водяной пеленой, словно предвещая туманное будущее.

— Они уже здесь, — тихо сказал О’Мэлли, следивший за подъездной дорогой. — Два автомобиля, Packard и Cadillac.

Я кивнул, поправляя запонки на рубашке. Срочное ночное собрание с руководством синдиката не предвещало ничего хорошего. Двойной код «Красная полоса. Экстренная доставка» использовался только в ситуациях прямой угрозы.

Впрочем, я уже предполагал, о чем пойдет речь. С вероятностью восемьдесят процентов неприятности доставил Марранцано.

Тяжелая металлическая дверь склада открылась, пропуская Мэддена в сопровождении двух телохранителей. Вода стекала с его темно-синего габардинового плаща, но сам он, казалось, не замечал непогоды.

За ним следовал Лучиано, элегантный даже в такой час, кашемировое пальто с бархатным воротником и шляпа Борсалино с опущенными от дождя полями.

— Стерлинг, — Мэдден протянул руку для рукопожатия. — Спасибо, что пришел без вопросов.

— Код не предполагал вопросов, — я пожал его крепкую ладонь. — Что случилось?

Мэдден махнул своим людям, и те отошли к дверям, обеспечивая приватность разговора. О’Мэлли занял позицию у окна, продолжая наблюдать за подъездной дорогой.

Лучиано достал серебряный портсигар, предложил сигареты. Я отказался, предпочитая не травить легкие никотином.

— У нас проблема, Стерлинг, — Мэдден перешел прямо к делу. — Серьезная проблема.

Он кивнул Лучиано, и тот продолжил, выпуская струйку сигаретного дыма:

— Наш человек в организации Марранцано перехватил информацию. Старик готовит масштабную атаку на «модернистов». На нас с Мэдденом, Костелло, Ланского, Массерию.

Ну вот, так и есть. Кастелламмарская война. Исторический конфликт внутри мафии начинался даже раньше, чем я ожидал.

— Важно, что это будет кровавая баня, если мы не предотвратим ее, — продолжал Лучиано.

— И как это связано со мной? — я чувствовал, что они недоговаривают.

Мэдден бросил взгляд на Лучиано. Тот затушил сигарету и подошел ближе:

— Марранцано планирует не только физическую атаку. Он хочет дискредитировать тебя перед синдикатом. У него якобы есть доказательства, что ты растратил часть общего фонда.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Какие доказательства? — я сохранял внешнее спокойствие, хотя сердце забилось быстрее.

— Подделки, разумеется, — Лучиано достал еще одну сигарету. — Но очень убедительные. Банковские выписки, трансферы в пользу вымышленных компаний, свидетельские показания якобы подкупленных банкиров. Классическая подстава.

Мэдден прошелся по помещению склада. В тусклом свете электрической лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Думаю, он готовил это с самого начала, — заговорил он. — Марранцано никогда не одобрял идею объединенного фонда. Для него это противоречит сицилийским традициям, где каждая семья сама контролирует свои финансы.

— Он использует традиционалистские аргументы о предательстве сицилийских ценностей, — добавил Лучиано. — О недопустимости сотрудничества с не-итальянцами. О том, что современные методы ведения бизнеса размывают основы Cosa Nostra.

Раскат грома снаружи подчеркнул драматизм момента. Я подошел к металлическому столу, где была разложена карта города с отмеченными территориями влияния различных семей.

— Когда он планирует выступить с этими обвинениями? — спросил я, изучая расстановку сил.

— На следующем собрании Национального совета, — ответил Мэдден. — Точная дата пока не назначена.

— Не слишком ли рискованно? Обвинить избранного консультанта, находящегося под защитой совета?

— Именно поэтому он подготовил такую убедительную подделку, — Лучиано стряхнул пепел в старую консервную банку, служившую пепельницей. — Если большинство боссов поверит, защита будет снята. А это открывает дорогу к устранению проблемы.

— Моему устранению, — уточнил я. — И что происходит после этого?

— Открытая война, — Мэдден сжал кулаки. — Марранцано попытается уничтожить всех модернистов и стать единственным боссом всех боссов.

Я молча обдумывал ситуацию. Исторически Кастелламмарская война закончилась поражением традиционалистов, убийством Марранцано и формированием Комиссии, нового управляющего органа мафии.

Но мое присутствие уже изменило некоторые аспекты истории. Я не мог полагаться на известный мне исход.

— Какие финансовые последствия будет иметь открытая война между фракциями? — спросил я, обращаясь к сути проблемы.

— Катастрофические, — Мэдден ответил без колебаний. — Замораживание активов. Паника среди инвесторов и политических покровителей. Полиция и федералы получат отличный повод для облав. Мы потеряем минимум половину доходов.

— Не говоря уже о потере жизней, — добавил Лучиано.

— Это естественно, — я кивнул. — Теперь давайте обсудим варианты противодействия. Я вижу несколько направлений.

Я достал из внутреннего кармана пиджака маленький блокнот с золотым обрезом.

— Во-первых, финансовые инструменты как оружие против Марранцано. Мы можем заблокировать доступ к кредитам для его легальных бизнесов. Спровоцировать банкротство нескольких подставных компаний.

— Слишком медленно, — Лучиано покачал головой. — Нам нужно более решительное действие. Физическое устранение ключевых лейтенантов Марранцано. Надо обезглавить змею.

— Это приведет только к эскалации, — я захлопнул блокнот. — Если мы начнем с насилия, получим полномасштабную войну, которой пытаемся избежать.

Мэдден задумчиво потер подбородок:

— Возможно, компромисс? Финансовая атака с демонстрацией силы, но без открытого конфликта?

— Именно это я и предлагаю, — я указал на карту. — Мы наносим точечные удары по бизнесу Марранцано. Достаточно болезненные, чтобы он понял серьезность намерений, но недостаточно разрушительные, чтобы загнать его в угол.

Одновременно с этим мы начинаем контркампанию внутри синдиката. Перед собранием совета показываем боссам реальное положение дел с финансами, с независимым аудитом, который подтвердит мою честность.

— Мы можем не успеть, — Лучиано начал терять терпение.

— Успеем, если мобилизуем все ресурсы, — я старался оставаться уверенным. — Я подготовлю детальный отчет, проверенный незаинтересованными лицами. А заодно представлю новый инвестиционный план, который будет настолько привлекательным, что боссы просто не захотят слушать обвинения.

— Что за план? — заинтересовался Мэдден.

Я выдержал паузу, делая вид, что обдумываю, стоит ли раскрывать такую информацию. На самом деле план уже давно созрел в моей голове.

— Боюсь, есть более серьезная проблема, чем интриги Марранцано, — наконец сказал я. — Проблема, о которой я предупреждал уже несколько месяцев.

— Биржевой крах, — тихо произнес Мэдден.

— Именно. И он ближе, чем многие думают.

Лучиано фыркнул:

— Об этом говорят уже два года, Стерлинг. А рынок только растет.

— Взгляните на эти цифры, — я вытащил из дипломата несколько листов с графиками.

Я разложил бумаги на столе, указывая на ключевые данные:

— Все признаки надвигающегося краха налицо. И когда он произойдет, большинство активов обесценится на восемьдесят-девяносто процентов.

Дождь барабанил по крыше склада с нарастающей интенсивностью. Лучиано и Мэдден внимательно изучали предоставленные мной данные. На их лицах отражалась растущая обеспокоенность.

— Допустим, ты прав, — Лучиано поднял взгляд. — Когда это произойдет?

— Точную дату предсказать невозможно. Но я оцениваю, что крупный обвал случится в течение шести-восьми недель.

— Октябрь, — пробормотал Мэдден. — Как в 1907 году.

— История имеет свойство повторяться, — я кивнул. — И вот мое предложение: план защиты финансовых активов синдиката от двойной угрозы — атаки Марранцано и биржевого краха.

Я достал последний документ, схему с подробным планом действий на ближайшие недели:

— Во-первых, экстренная реструктуризация активов. Перевод большей части капитала в защищенные инструменты.

— Это снизит текущую доходность, — заметил Мэдден.

— Да, но сохранит капитал, когда все вокруг будут разоряться, — я указал на следующий пункт плана. — Во-вторых, создание дополнительных защитных буферов через систему оффшорных компаний и счетов. В-третьих, усиление контроля за информационными потоками внутри организации.

— Ты предлагаешь выявлять крыс? — Лучиано заинтересованно приподнял бровь.

— Именно. Нужно точно знать, кто передал Марранцано данные о наших финансовых операциях для создания его фальшивок. И предотвратить дальнейшие утечки.

Я сделал паузу, давая им время обдумать предложение.

— Этот план позволит нам решить обе проблемы одновременно. Защитимся от обвинений Марранцано, продемонстрировав прозрачность и эффективность финансового управления. И подготовимся к неизбежному краху, который сам по себе может стать нашим преимуществом.

— Преимуществом? — удивился Мэдден.

— Когда все вокруг разоряются, тот, кто сохранил капитал, становится королем, — пояснил я. — Мы сможем скупать обесцененные активы за гроши. Недвижимость, компании, даже целые отрасли. То, что стоит сегодня миллион, через год можно будет купить за сто тысяч.

Лучиано переглянулся с Мэдденом. В его глазах появился опасный блеск азартного игрока, почуявшего крупный выигрыш.

— Ты говоришь о возможности стать легальными магнатами, — медленно произнес он. — Перестать быть гангстерами и войти в большой бизнес через парадную дверь.

— Именно, — я кивнул. — Это шанс, который выпадает раз в поколение. И мы не можем упустить его из-за мелких разборок с Марранцано.

Мэдден задумчиво барабанил пальцами по столешнице:

— План имеет смысл. Но для его реализации тебе потребуется полная защита.

Лучиано затушил очередную сигарету и поправил манжеты рубашки:

— А если дипломатические методы не сработают с Марранцано?

— Тогда придется рассмотреть более решительные меры, — я встретил его взгляд. — Но это будет последний вариант, не первый.

— Разумно, — согласился Лучиано. — Но я все же начну подготовку операции по устранению ключевых лейтенантов Марранцано. Так, на всякий случай.

— Это ваше право, — я не стал возражать. — Но давайте сначала попробуем мой подход.

Мэдден протянул руку, скрепляя наше соглашение:

— У тебя время до собрания совета. Если твой план сработает, мы сможем избежать войны и даже извлечь выгоду из биржевого краха, в который я, признаюсь, начинаю верить.

Я пожал его руку:

— Уверяю вас, он более чем реален. И кто подготовится, тот выживет.

Мы договорились о следующих шагах и временных рамках. Встреча завершилась, когда ливень за окном достиг своего пика. Надвигающаяся буря была идеальной метафорой того, что ждало финансовый мир.

Покидая склад, мы с О’Мэлли направились к ожидавшему нас Паккарду. Дождь безжалостно хлестал по лицу, пока мы преодолевали короткое расстояние до машины.

— Что вы думаете, босс? — спросил О’Мэлли, когда мы устроились на заднем сиденье. — Марранцано — серьезная угроза?

— Да, но не такая серьезная, как то, что произойдет вскоре, — я вытер лицо платком и посмотрел в окно на проплывающие мимо огни ночного Нью-Йорка, размытые струями дождя.

В конце концов, человек, знающий будущее, обладает преимуществом над всеми остальными. Даже если это будущее — катастрофа.

Машина двигалась по пустынным улицам, а я мысленно уже составлял план действий на ближайшие дни. Шахматная партия вступала в решающую фазу, и каждый ход мог оказаться последним.

* * *

На следующее утро я прибыл в офис «Стерлинг, Харрисон и Партнеры» раньше обычного.

После вчерашней встречи на складах предстояло много работы. Тяжелые дождевые тучи по-прежнему висели над Манхэттеном, превращая утро в мрачные сумерки.

Мраморный вестибюль здания на углу Бродвея и Уолл-стрит встретил меня приглушенным гулом. Клерки, стенографистки и младшие сотрудники спешили к рабочим местам, сжимая в руках зонты и мокрые от дождя шляпы.

Джеймс, наш пожилой швейцар с седыми бакенбардами и покрасневшими от подагры суставами, доставшийся в наследство вместе с компанией Харрисона, приветствовал меня с привычной учтивостью:

— Доброе утро, мистер Стерлинг. Ранняя пташка сегодня.

Эти слова уже стали у нас своего рода ритуалом.

— Дела требуют, Джеймс, — я слегка кивнул ему, отдавая промокшее пальто и шляпу. — Что-нибудь важное?

— Мистер Прескотт звонил, сказал, что задержится до одиннадцати. И пришла почта из Чикаго, я передал ее мисс Говард.

Он сделал паузу, явно колеблясь, стоит ли добавлять что-то еще.

— Что-то еще, Джеймс?

— Да пустяки, сэр. Там сидят две женщины в приемной с самого открытия. Не из наших обычных клиентов, если вы понимаете. Я сказал, что мы работаем только по предварительной записи, но они настаивают.

Я бросил взгляд в сторону приемной через арочный проем. В углу на ковровой банкетке ждали две женские фигуры, одна постарше, с прямой спиной и сжатыми на коленях руками, другая молодая девушка, нервно перелистывающая бухгалтерский журнал, забытый кем-то на столике.

— Кто они? — спросил я, невольно задерживаясь.

— Не представились толком, — Джеймс понизил голос до заговорщического шепота. — Но девушка что-то говорила о сбережениях и инвестициях. Я, конечно, объяснил, что наша фирма работает только с состоятельными клиентами, минимальный порог инвестиций пятьдесят тысяч долларов…

По скромной одежде посетительниц было ясно, что таких сумм у них нет и близко. Женщина одета в давно вышедшее из моды коричневое пальто с потертым меховым воротником, а ее шляпка с единственным потускневшим пером выглядела так, будто пережила не один сезон. Девушка носила простое темно-синее платье с белым воротничком, слишком легкое для такой погоды.

Что-то в их положении, настойчивых, но растерянных, напомнило мне старые времена. Маклер Алекс Фишер безжалостно использовал подобных клиентов, втягивая их в рискованные инвестиции ради комиссионных.

— Я поговорю с ними, — неожиданно для себя решил я.

Джеймс удивленно приподнял седые брови:

— Не хочу занимать ваше ценное время, мистер Стерлинг. Мисс Говард может перенаправить их к одному из младших консультантов…

— Нет, это займет всего несколько минут, — я направился к приемной, поправляя запонки из платиновой десятицентовой монеты.

Когда я подошел, девушка первой заметила меня и торопливо отложила журнал. Ей было, должно быть, около двадцати лет, с золотистыми волосами, собранными в простую прическу, и большими зелеными глазами на серьезном, изящно очерченном лице. На коленях она держала потертую кожаную сумочку, сжимая ее с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Доброе утро, дамы, — я слегка поклонился. — Я Уильям Стерлинг, управляющий партнер. Чем могу помочь?

Женщина постарше, в ней угадывалась мать девушки, те же тонкие черты лица, уже изрезанные морщинами забот, выпрямилась еще сильнее, если это было возможно.

— О, тот самый Стерлинг? Простите за беспокойство. Этот джентльмен уже объяснил, что мы, скорее всего, не подходим под ваши требования, — ее голос звучал мягко, с легким акцентом Среднего Запада. — Уже уходим.

— Нет, пожалуйста, — вмешалась девушка, и я заметил нотки отчаяния в ее голосе. — Мы проехали весь путь из Бруклина. Хотя бы выслушайте нас.

— Конечно, — я указал на диванчик в углу приемной, подальше от ушей сотрудников. — Присаживайтесь, прошу вас.

Мы устроились в относительном уединении. Мать разгладила складки на платье, а дочь открыла сумочку и достала конверт, бережно завернутый в тонкий носовой платок.

— Меня зовут Кэтрин Деннинг, — представилась девушка, — а это моя мать, Элизабет Деннинг. Мы… у нас есть некоторые сбережения.

Так, что там в конверте? Впрочем, я уже и так догадывался об этом.

Глава 9

Тучи на горизонте

Кэтрин Деннинг положила конверт на столик между нами, как будто это был ценнейший артефакт.

— Пятьсот тридцать семь долларов и шестьдесят центов, — объявила она с гордостью, смешанной с неловкостью. — Это все, что мы смогли отложить за три года. Отец умер в двадцать шестом, и мы с мамой работаем на текстильной фабрике «Бруклин Гарментс».

Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Пятьсот тридцать семь долларов и шестьдесят центов. Сумма, которую я мог спустить на одну бутылку шампанского, не задумываясь. Для них это были годы экономии, отказов от самого необходимого.

— И вы хотите инвестировать эти деньги? — спросил я, уже догадываясь, к чему это идет.

— Да, — Кэтрин подалась вперед. — Мистер Доусон, владелец бакалейной лавки на нашей улице, рассказал, что его сын заработал почти тысячу долларов за один месяц на акциях. А мистер Файнштейн, наш сосед, говорит, что сейчас самое время покупать. Он вложил все свои сбережения в Radio Corporation of America и утверждает, что к Рождеству утроит капитал.

— В нашем жилом доме только и разговоров, что о биржевых сделках, — добавила миссис Деннинг. — Даже молочник каждое утро хвастается своими инвестициями.

Они смотрели на меня с надеждой, ожидая, что я раскрою им секрет разбогатения, который, казалось, знали все вокруг. Это абсолютно точная картина финансового безумия, охватившего Америку перед крахом.

На мгновение я задумался. Что сказать им? Что через два месяца все эти хвастливые «инвесторы» потеряют свои последние центы? Что многие из них окажутся на улице?

— Мисс Деннинг, — я начал осторожно, — что вы знаете о фондовом рынке?

— Немного, — честно призналась она. — Я прочла несколько статей в «Ladies» Home Journal'. Они пишут, что сейчас новая эра, и каждая женщина должна стать финансово независимой через инвестиции.

— Понимаю, — я кивнул. — А каковы ваши долгосрочные планы на эти сбережения?

Мать и дочь переглянулись.

— Кэтрин давно мечтает открыть маленькое ателье, — ответила миссис Деннинг. — Она прекрасно шьет, не хуже мастеров в ателье на Пятой авеню. Но для начала дела нужен капитал на аренду помещения, покупку машинок, материалов…

— Если я смогу утроить наши сбережения, как мистер Файнштейн, то к весне у нас будет достаточно для старта, — добавила Кэтрин, и в ее глазах вспыхнула мечта.

Я подавил тяжелый вздох. Весной 1930 года, после краха, полстраны будет без работы, а эта амбициозная девушка надеется открыть свой бизнес.

— Мисс Деннинг, — я перешел на доверительный тон, — могу я дать вам несколько советов? Не как брокер, а как финансист, видевший несколько экономических циклов?

— Конечно, мистер Стерлинг, — она подалась вперед. — Для этого мы и пришли.

Я тщательно подбирал слова, чтобы не напугать их, но при этом донести серьезность ситуации:

— Рынок сейчас действительно на подъеме. Многие люди зарабатывают большие деньги, это правда. Но в финансах всегда есть один фундаментальный принцип: чем выше потенциальная прибыль, тем выше риск потери.

— Значит, это рискованно? — нахмурилась миссис Деннинг.

— Сейчас особенно, — я понизил голос. — Видите ли, рынок растет непрерывно уже много лет. Такой рост не может продолжаться бесконечно. История учит нас, что за каждым взлетом следует падение. И чем выше взлет, тем болезненнее падение.

Кэтрин прикусила губу:

— Но все говорят, что сейчас другое время. Новая эра…

— Каждое поколение верит, что оно особенное, что старые правила к нему не применимы, — я покачал головой. — Это опасная иллюзия. За последний год среднее соотношение цены акций к реальной прибыли компаний выросло с пятнадцати к одному до более чем тридцати к одному. А для некоторых популярных компаний, вроде RCA, о которой говорил ваш сосед, этот показатель превышает семьдесят к одному.

Видя их замешательство, я пояснил проще:

— Представьте, что вы покупаете швейную машинку Singer за семьдесят долларов, которая приносит вам всего один доллар прибыли в год. Сколько лет потребуется, чтобы окупить такую покупку?

— Семьдесят лет, — быстро ответила Кэтрин.

— Именно. Разве это разумная инвестиция?

Она медленно покачала головой.

— Но акции этой компании растут, — добавил я. — И знаете почему? Потому что люди покупают их в надежде, что кто-то другой заплатит еще больше. Это называется «спекулятивным пузырем». Когда он лопнет, последние покупатели останутся ни с чем.

На лице миссис Деннинг отразилось беспокойство:

— Вы думаете, мы можем потерять все наши сбережения?

Я мог бы сказать им прямо, что крах неизбежен и произойдет в октябре. Но они бы не поверили. Никто не верил.

— Я считаю, что ваши пятьсот долларов сейчас гораздо ценнее в виде наличных, чем в акциях, — ответил я, стараясь звучать убедительно, но не панически. — Через несколько месяцев ситуация может измениться. Возможно, будет коррекция цен, и тогда появятся настоящие возможности для инвестирования.

— Но наши соседи уже зарабатывают, — настаивала Кэтрин с ноткой разочарования в голосе. — Мы можем упустить возможность.

Я решил зайти с другой стороны:

— Мисс Деннинг, скажите, как часто опытная швея портит хороший отрез ткани, спеша завершить сложное платье?

Она улыбнулась, оценив профессиональную метафору:

— Достаточно часто. Спешка приводит к ошибкам.

— То же самое в инвестициях. Худшие решения принимаются, когда все вокруг охвачены ажиотажем, — я достал из внутреннего кармана пиджака свою визитную карточку. — Вот что я вам предлагаю. Сохраните ваши сбережения нетронутыми до января. К тому времени ситуация станет яснее. Если вы все еще будете заинтересованы в инвестициях, свяжитесь со мной. Я лично проконсультирую вас без комиссии.

Мать и дочь переглянулись, безмолвно совещаясь.

— И что вы рекомендуете делать с деньгами до января? — спросила миссис Деннинг. — Держать дома небезопасно.

— National City Bank на Бродвее предлагает депозитные сертификаты с доходностью три процента годовых, — ответил я, выбирая один из наиболее стабильных банков, который переживет Депрессию. — Это немного, но гарантированно и безопасно. А главное, ваши средства останутся ликвидными. В любой момент вы сможете забрать их.

— Три процента, — задумчиво произнесла Кэтрин. — Это намного меньше, чем обещает мистер Файнштейн.

— Но и риск несравнимо ниже, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Мисс Деннинг, вы хотите открыть свое дело. Представьте, что вы купили ткань и готовы кроить первое пальто для клиента. Вы выберете безопасный, проверенный фасон или рискнете с экспериментальным кроем, который может не сесть?

— Для первого заказа, конечно же, безопасный, — она поняла параллель. — Сначала нужно укрепиться, а потом экспериментировать.

— Именно, — я кивнул. — То же самое с деньгами. Сначала создайте надежную основу, потом можно рисковать с частью средств.

Миссис Деннинг медленно завернула конверт обратно в платок:

— Спасибо за вашу честность, мистер Стерлинг. Большинство финансистов просто взяли бы наши деньги.

— Я ценю доверие клиентов больше, чем краткосрочную прибыль, — ответил я, поднимаясь. — Позвольте дать вам еще один совет. Держите некоторую сумму наличными. Не всю, но достаточно для нескольких месяцев жизни. И рассмотрите возможность приобрести швейное оборудование сейчас, пока цены стабильны.

— Вы действительно ожидаете серьезных перемен в экономике? — проницательно спросила Кэтрин, тоже вставая.

— Скажем так, я всегда готовлюсь к любым сценариям, — уклончиво ответил я. — Еще один совет. Проверьте, насколько надежно финансовое положение вашей фабрики. Если почувствуете тревожные признаки, поищите альтернативную работу.

Мать и дочь попрощались, рассыпаясь в благодарностях. Я проводил их до дверей, где Джеймс уже держал наготове зонт, чтобы проводить посетительниц до такси.

Когда они ушли, Джеймс удивленно покосился на меня:

— Необычно видеть вас, консультирующим таких скромных клиентов, мистер Стерлинг.

— Все начинают с малого, Джеймс, — я посмотрел на дождь через окно вестибюля. — Через год-два мы можем увидеть, что те, кто был осторожен, сохранят гораздо больше, чем сегодняшние «киты».

— Вы говорите загадками, сэр, — пожилой швейцар улыбнулся. — Но среди сотрудников давно ходят слухи о ваших необычайно точных прогнозах.

Я улыбнулся в ответ:

— Просто помню историю, Джеймс. И она имеет свойство повторяться.

Я направился к лифту, но на полпути остановился:

— Джеймс, у вас есть какие-нибудь инвестиции в акции?

Швейцар смущенно кашлянул:

— Немного, сэр. Сын убедил вложить двести долларов в Montgomery Ward. Говорит, что к Рождеству эти деньги удвоятся.

— Джеймс, вы верный работник этой фирмы уже пятнадцать лет, верно?

— Семнадцать, сэр. Пришел еще при старом мистере Харрисоне.

— Тогда примите дружеский совет, — я понизил голос. — Продайте эти акции до конца этой недели и держите деньги в банке. Union Trust на Четырнадцатой улице самый надежный.

Его выцветшие голубые глаза недоверчиво расширились:

— Но все говорят…

— Все ошибаются, Джеймс, — я похлопал его по плечу. — И скоро это станет очевидно.

Я вошел в лифт, двери закрылись, и кабина начала подниматься к моему офису. Сегодня мы спасли пятьсот тридцать семь долларов и шестьдесят центов. Если бы я мог так же легко убедить миллионы других американцев…

Но это опасная мысль. Я не мог предотвратить крах.

История должна идти своим чередом. Все, что я мог сделать — это защитить тех немногих, кто готов слушать, и подготовиться к покупке активов, когда стоимость упадет до минимума.

Глядя на свое отражение в полированной бронзовой панели лифта, я задавался вопросом: Алекс Фишер действительно настолько изменился? Или просто нашел более изощренный способ манипулировать рынком?

Когда двери лифта открылись на этаже моего офиса, я отбросил философские сомнения. Моя работа — это подготовить финансовую империю к выживанию и процветанию, даже в грядущей буре.

Мне предстояло стать выжившим в кораблекрушении. В тот момент я еще не подозревал, насколько мрачной окажется эта метафора.

После обеда я вышел из офиса и направился к северной части Манхэттена, где Фуллертон открывал свой новейший магазин, уже двадцатый в нашей быстро растущей сети. Дождь прекратился, но тяжелые серые тучи по-прежнему висели над городом, словно предвещая бурю.

— Мистер Стерлинг, — Мартинс бросил взгляд в зеркало, — там впереди настоящий цирк. Никогда такого не видел.

О’Мэлли я отправил по делам инвестиционного фонда Мэддена. Вместо него за мной присматривали двое охранников из Синдиката. Они ехали сзади, а когда я выходил из машины, держались на расстоянии, умело контролируя все вокруг.

Мартинс прав. За два квартала до магазина улицы заполнила толпа.

Автомобили стояли в три ряда, нетерпеливые покупатели выстроились в очередь, растянувшуюся на целый квартал. Звуки джаз-оркестра доносились даже сюда, смешиваясь с автомобильными гудками и возбужденными голосами.

— Остановитесь здесь, — распорядился я, не желая попадать в эту толкотню. — Подождите у углового кафе. Буду через час.

Выйдя из машины, я поправил манжеты рубашки из египетского хлопка и направился к эпицентру торжества. Запах жареных каштанов от уличного торговца смешивался с ароматом дорогих духов и табака. Женщины в модных платьях с заниженной талией и мужчины в котелках и цилиндрах создавали картину процветающей Америки.

У входа в магазин возвышалась арка из белых и золотых шаров, а над главной дверью развевался огромный флаг с логотипом «Фуллертон — Магазины Будущего». Оркестр из двенадцати музыкантов в малиновых пиджаках играл популярный фокстрот, а элегантно одетые девушки раздавали бокалы шампанского всем желающим.

— Мистер Стерлинг! — Фуллертон заметил меня издалека и пробился сквозь толпу, сияя от восторга. — Вы видите это? Просто невероятно! Мы открылись всего три часа назад, а касса уже показывает рекордные цифры!

Он выглядел моложе лет на десять, возбужденный успехом. Дорогой костюм-тройка от лучшего портного сидел безупречно, платиновые запонки с небольшими бриллиантами поблескивали на солнце.

— Поздравляю с открытием, — я пожал ему руку. — Действительно впечатляющее зрелище.

— Пройдемте внутрь, — он потянул меня за рукав. — Хочу показать новые отделы. Мы внедрили еще несколько ваших концепций, плюс добавили кое-что свое.

Внутри магазина царил внешне бесконтрольный беспорядок. Сотни покупателей перемещались между стеллажами с торговыми тележками, наполняя их товарами.

Система музыкального сопровождения воспроизводила легкие мелодии, создавая атмосферу праздника. Электрические люстры в стиле ар-деко заливали помещение ярким светом.

Первое, что бросилось в глаза — новый отдел бытовой техники. Ряды сверкающих холодильников General Electric, радиоприемников RCA Victor последних моделей, и даже несколько экспериментальных телевизионных аппаратов Jenkins Television стояли на специальных подиумах. Толпы людей окружали каждый экспонат.

— Это наша главная новинка, — с гордостью объяснил Фуллертон. — Отдел современной техники. Покупатели просто с ума сходят! Видите этот холодильник Kelvinator? Стоит шестьсот долларов, но мы уже продали восемь штук за утро!

Я наблюдал, как молодая пара внимательно изучает холодильник размером с небольшой шкаф. Жена восторженно гладила белоснежную эмалированную поверхность, а муж переговаривался с продавцом о кредитных условиях.

— Всего двадцать долларов первоначального взноса, — убеждал покупателя продавец, элегантный молодой человек в безупречном костюме. — И двадцать пять в месяц в течение двух лет. Представьте, какое удобство! Больше никаких походов к леднику, никакой талой воды на кухне.

— А что, если мы не сможем платить? — робко спросила жена.

— Ничего страшного, мэм, — улыбнулся продавец. — У нас очень лояльная политика. При временных затруднениях можно пропустить месяц-два. Главное — желание жить современно!

Пара подписала бумаги, и я видел в их глазах смесь восторга и тревоги. Двадцать пять долларов в месяц — немалая сумма для семьи среднего достатка.

— Фантастические продажи в кредит, — продолжал Фуллертон, ведя меня дальше. — Мы сотрудничаем с «General Motors Acceptance Corporation» и «Universal Credit Company». Покупатели могут приобрести практически все с минимальным первым взносом.

В мебельном отделе разворачивалась похожая сцена. Семья с двумя детьми выбирала комплект для гостиной — диван, два кресла, журнальный столик и торшер. Общая стоимость составляла четыреста долларов.

— Сорок долларов сегодня, и ваша гостиная преобразится! — энтузиазм продавца был заразительным. — Восемнадцать долларов в месяц, и через два года мебель полностью ваша. А самое ценное, вы можете наслаждаться красотой уже сегодня!

Глава семейства, рабочий в потертом, но чистом костюме, нервно мял кепку в руках:

— А если на заводе сократят смены?

— Сэр, экономика растет каждый день, — уверенно ответил продавец. — Президент Гувер обещает курицу в каждой кастрюле и автомобиль в каждом гараже. Не время экономить, время инвестировать в семейное счастье!

Я отвернулся, не в силах больше наблюдать эту сцену. Эти люди закладывали будущее ради сиюминутного удовольствия, не подозревая, что через несколько недель многие лишатся работы.

— Невероятные цифры, — Фуллертон показал мне листок с предварительными итогами дня. — Продажи в кредит составляют семьдесят процентов от общего оборота. Средний чек вырос в три раза по сравнению с обычными покупками за наличные.

— И какой процент покупателей реально может позволить себе эти покупки? — не удержался я от вопроса.

Фуллертон удивленно посмотрел на меня:

— Какая разница? У нас есть страховка от кредитных компаний. Если покупатель не платит, они компенсируют нам убытки.

— А кто компенсирует убытки кредитным компаниям?

— Стерлинг, вы сегодня какой-то странный, — нахмурился Фуллертон. — Это же прекрасно, дать людям возможность жить лучше уже сегодня, не дожидаясь, пока они накопят полную сумму.

Мы прошли к отделу радиотехники, где демонстрировали новейшие модели радиоприемников. Огромный Atwater Kent за сто двадцать долларов соседствал с более скромными моделями Philco за тридцать. Покупатели толпились вокруг каждого аппарата, слушая передачи с разных станций.

— Музыка прямо из воздуха! — восклицала пожилая дама, поправляя очки в золотой оправе. — Мой покойный муж сказал бы, что это колдовство.

— Нет, мэм, это прогресс, — улыбался продавец. — За пять долларов в месяц вы можете слушать лучшие оркестры Нью-Йорка, не выходя из дома.

В углу магазина обнаружился новый отдел — автомобильные аксессуары. Покрышки Firestone, масло Shell, даже запчасти для Ford Model T и новенького Model A. Группа мужчин обсуждала достоинства различных сортов моторного масла.

К четырем часам дня атмосфера в магазине достигла пика эйфории. Кассы работали без перерыва, звуки регистрации покупок смешивались с джазовой музыкой. Покупатели выходили с полными тележками, многие заказывали доставку крупных покупок на дом.

Фуллертон буквально светился от счастья:

— Стерлинг, это превосходит все мои ожидания! Оборот за день уже достиг недельной нормы обычного магазина. Мы должны немедленно ускорить план расширения!

— Джеймс, — я положил руку ему на плечо, — давайте поговорим в вашем кабинете. Наедине.

В кабинете на втором этаже, подальше от шума торгового зала, я наконец смог сказать то, ради чего приехал.

— Джеймс, я настоятельно рекомендую отложить открытие новых магазинов, по крайней мере до весны.

Фуллертон удивленно поднял брови:

— Отложить? В момент такого триумфа? Стерлинг, вы что, заболели?

— Я серьезно обеспокоен экономической ситуацией, — я достал из портфеля папку с графиками. — Посмотрите на эти данные. Объем промышленного производства падает третий месяц подряд. Количество банкротств мелких предприятий растет. Выдача кредитов достигла рекордного уровня.

— Но посмотрите на наши продажи! — он указал в сторону торгового зала. — Люди покупают как никогда!

— Люди покупают в кредит как никогда, — поправил я. — Это разные вещи. Что произойдет, когда им нечем будет платить?

Фуллертон налил себе виски из хрустального графина на столе:

— Вы становитесь пессимистом, Стерлинг. Америка переживает золотой век. Технологии развиваются, производительность растет, люди живут лучше, чем когда-либо в истории.

— Джеймс, послушайте меня внимательно, — я наклонился вперед. — Я не говорю о конце света. Я говорю об экономическом цикле. После каждого подъема следует спад. Чем выше подъем, тем глубже спад. Сейчас мы на пике, а это значит…

— Это значит, что нужно максимально использовать возможности, — перебил он. — Стерлинг, вы помогли мне создать формулу успеха. Почему теперь вы советуете остановиться?

Я откинулся в кресле, понимая бесполезность попыток убедить его:

— Потому что формула работает только в определенных экономических условиях. Когда условия изменятся, она может стать ловушкой.

— Какие условия? — Фуллертон допил виски. — Рынок растет, люди зарабатывают, спрос увеличивается. Что может измениться?

Я встал и подошел к окну, глядя на толпу покупателей внизу:

— Все. Рынок может рухнуть. Люди могут потерять работу. Спрос может исчезнуть за несколько дней.

— Стерлинг, — голос Фуллертона стал жестче, — если вы не хотите участвовать в расширении, это ваше право. Но я не позволю страхам помешать величайшей возможности в моей карьере.

Я повернулся к нему:

— Джеймс, вы не понимаете. Я не просто советую осторожность. Я предупреждаю о катастрофе.

— Катастрофе? — он рассмеялся. — Посмотрите за окно! Это выглядит как катастрофа?

— Нет, это выглядит как последняя вечеринка на тонущем корабле.

Повисла тяжелая тишина. Фуллертон налил себе еще виски, на этот раз побольше:

— Хорошо, Стерлинг. Вы высказали мнение. Я его выслушал. Теперь выскажу свое. Мы открываем еще десять магазинов до конца года. Это мое окончательное решение.

Ах ты, глупец. Посмотрим, как далеко ты уйдешь без меня.

— Конечно, это ваше право, — я подошел к столу и положил на него папку с документами. — Но только я в этом участвовать не буду. По уже открытым магазинам я сохраняю долю как инвестор, но от участия в новых проектах отказываюсь.

Фуллертон побледнел:

— Вы не можете этого сделать! У нас контракт!

— Контракт предусматривает возможность отказа при кардинальных разногласиях по стратегии развития, — я указал на соответствующий пункт. — Уведомление за тридцать дней. Считайте это уведомлением.

— Стерлинг, подумайте! — он встал из-за стола. — Вы отказываетесь от миллионов!

— Я отказываюсь от участия в том, что может стать финансовой катастрофой для тысяч семей.

Фуллертон медленно опустился в кресло:ва

— Что, если вы ошибаетесь? Что, если экономика продолжит расти?

— Тогда вы разбогатеете без меня, а я буду выглядить глупцом, — я взял шляпу с вешалки. — Но если я прав, то через несколько месяцев вы поймете, что я оказал вам услугу.

— А если вы передумаете?

— Я не передумаю, — я направился к двери. — До свидания, Джеймс. Искренне желаю, чтобы я ошибался.

Выходя из магазина, я последний раз окинул взглядом торговый зал. Сотни людей продолжали делать покупки, подписывать кредитные договора, планировать светлое будущее. Звуки джаза и смех смешивались с звоном касс.

Через несколько недель большинство этих людей поймет, что светлое будущее оказалось миражом. А пока они танцевали на краю пропасти, не подозревая о приближающейся катастрофе.

В машине я закрыл глаза и откинулся на кожаное сиденье.

— Куда теперь, сэр? — почтительно спросил Мартинс.

Я помолчал, прежде чем ответить. Не очень хотелось ехать туда, куда я направлялся.

Глава 10

Танцы на краю пропасти

— Куда теперь, сэр? — почтительно спросил Мартинс.

Я взглянул на золотые часы Vacheron Constantin на запястье. Половина седьмого. Вечеринка в Нью-Йоркском яхт-клубе началась час назад, но среди брокеров Уолл-стрит появляться в самом начале считалось дурным тоном. Истинные джентльмены приходили к коктейльному часу.

— К яхт-клубу на Сорок четвертой, — ответил я с заметной неохотой. — Но сначала заедем за О’Мэлли.

Packard Twin Six мягко покачивался на рессорах, преодолевая неровности мостовой. За окнами проплывали витрины магазинов, освещенные яркими неоновыми вывесками. Прохожие спешили по вечерним делам, укутанные в пальто от осеннего холода.

Через двадцать минут мы подъехали к нашему особняку на Пятой авеню. Ирландец появился почти мгновенно, словно ждал у окна. В черном смокинге с белой бабочкой он выглядел джентльменом, хотя небольшая шишка под левой подмышкой выдавала плечевую кобуру.

— Добрый вечер, босс, — О’Мэлли устроился рядом со мной на заднем сиденье, поправляя белые манжеты. — Готовы к очередному спектаклю богачей?

— Вряд ли кто-то когда-либо готов к подобным зрелищам, — я достал серебряный портсигар с гравированными инициалами «У. С.» и предложил египетские сигареты. — Но мое положение обязывает присутствовать.

— Как говорил Йейтс, — О’Мэлли прикурил от золотой зажигалки Dunhill, — «церемония невинности утоплена». Хотя в данном случае скорее церемония благоразумия.

Нью-Йоркский яхт-клуб на углу Сорок четвертой улицы и Пятой авеню представлял собой величественное здание в стиле боз-ар, построенное на рубеже веков для нью-йоркской элиты. Фасад из белого известняка украшали барельефы с морскими мотивами, а над входом красовался герб клуба с якорем и развевающимися лентами.

У входа выстроились роскошные автомобили — Cadillac V-16, Pierce-Arrow, несколько Rolls-Royce Silver Ghost и даже редкий Duesenberg Model J ярко-синего цвета с хромированными деталями, сверкающими в свете уличных фонарей.

Швейцар в ливрее темно-синего цвета с золотыми пуговицами и белыми перчатками открыл дверцу Packard:

— Добро пожаловать в клуб, джентльмены. Коктейльный прием проходит в Больших салонах.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, устланной темно-красной ковровой дорожкой с золотой каймой. Стены украшали портреты знаменитых яхтсменов и морские пейзажи в позолоченных рамах. Хрустальные люстры отбрасывали теплый свет на полированные панели из красного дерева.

Звуки джаза и оживленные голоса доносились из Больших салонов еще до того, как мы подошли к высоким двустворчатым дверям из резного дуба. Внутри царил сдержанный хаос элегантной вечеринки.

Зал площадью около трех тысяч квадратных футов был заполнен сливками финансового мира Нью-Йорка. Мужчины в безупречных смокингах от лучших портных Сэвил-роу толпились вокруг длинного бара из полированного махагони. Несколько женщин, жены влиятельных брокеров, выделялись среди темных костюмов яркими пятнами вечерних платьев от Worth и Poiret.

— Veuve Clicquot 1921, — объявил бармен в белом жилете, наливая шампанское в хрустальные бокалы Baccarat. — Лучший урожай десятилетия.

Я взял бокал, отметив янтарный оттенок напитка, признак выдержанного шампанского. Рядом на серебряном подносе лежали устрицы Blue Point, а чуть дальше — банка белужьей икры, окруженная тостами из белого хлеба и мелко нарубленным зеленым луком.

— Стерлинг! — ко мне направился Чарльз Уиттингтон, старший партнер «Уиттингтон, Бэйли и Ко», одной из старейших брокерских фирм Уолл-стрит. Его лысеющая голова блестела в свете люстр, а золотые зубы сверкали, когда он улыбался. — Как дела с тем инвестиционным трастом? Слышал, показываете фантастические результаты.

— Не жалуемся, — я дипломатично пригубил шампанское. — А как ваши дела с железнодорожными акциями?

— Превосходно! — Уиттингтон понизил голос до доверительного шепота. — Pennsylvania Railroad принесла сорок процентов прибыли за полгода. А Baltimore Ohio вообще удвоилась! Старые добрые железные дороги никогда не подведут.

Он улыбнулся и побежал дальше.

Чуть дальше группа молодых брокеров обсуждала недавние приобретения. Один из них, высокий блондин с кудрявыми волосами, размахивал руками, рассказывая о новом Chrysler Imperial:

— Восемь цилиндров, сто двадцать пять лошадиных сил! Разгоняется до восьмидесяти миль в час! Стоил четыре тысячи, но это мелочи по сравнению с тем, что я заработал на Montgomery Ward за последний месяц.

Его коллега, коренастый мужчина с тщательно напомаженными темными волосами, хвастался часами:

— Patek Philippe, модель с вечным календарем. Две тысячи долларов, но посмотрите на эту красоту! — он продемонстрировал золотые часы с многочисленными циферблатами. — Показывают фазы луны, дату, день недели. Швейцарские мастера — настоящие волшебники.

— А я на прошлой неделе купил летний дом в Хэмптонс, — включился в разговор третий, рыжеволосый парень лет двадцати пяти. — Участок прямо на берегу, дом в колониальном стиле, восемь спален, теннисный корт. Триста тысяч долларов, но оно того стоит.

К группе молодых брокеров присоединился еще один участник, пьяноватый парень с растрепанными волосами и красным лицом. В руке он держал уже не первый бокал шампанского.

— Знаете, ребята, — его голос звучал чуть громче необходимого, — прошлым месяцем я заработал больше, чем мой отец за десять лет работы на литейном заводе Ford! Восемь тысяч долларов за один месяц! На акциях Radio Corporation!

— Хорошо сработано, Дженкинс, — одобрительно кивнул блондин с Chrysler. — А что планируешь делать с деньгами?

— Реинвестирую, конечно! — Дженкинс хлопнул собеседника по плечу, расплескав шампанское. — Беру кредит под залог уже купленных акций и покупаю еще больше RCA. Мой брокер говорит, что к Рождеству она достигнет пятисот долларов за акцию!

На другом конце зала разгорелся спор между двумя группами брокеров. Одни утверждали, что лучшие инвестиции — в сталелитейные компании, другие настаивали на электрических коммунальных предприятиях.

— Bethlehem Steel удвоилась за год! — кричал крупный мужчина с седыми усами. — Американская промышленность переживает золотой век!

— А вы видели акции Consolidated Edison? — возражал ему худощавый брокер в пенсне. — Электричество — это будущее! Скоро в каждом доме будет холодильник, радио, электрические лампы!

— Джентльмены, вы оба правы, — вмешался элегантный мужчина средних лет. — Но настоящие деньги в кредитных компаниях. General Motors Acceptance Corporation принесла мне двести процентов прибыли! Люди покупают автомобили в кредит, как горячие пирожки.

К нам подошел официант с подносом канапе — мелко нарезанный лосось на ржаных тостах, украшенный каперсами и укропом.

— Прекрасная икра, — заметил стоящий рядом Артур Кэбот, наследник старинной бостонской семьи. — Настоящий осетр, не меньше ста долларов за фунт.

— Стоящая инвестиция, — я взял тост с лососем. — В отличие от некоторых других.

Кэбот проницательно взглянул на меня:

— Вы намекаете на что-то конкретное, Стерлинг?

— Просто наблюдаю за рынком, — я пожал плечами.

В центре зала на небольшой сцене играл джаз-квинтет: пианист, трубач, кларнетист, барабанщик и контрабасист в одинаковых темно-синих пиджаках. Они исполняли популярный фокстрот, и несколько пар пытались танцевать между столиками с закусками.

— Стерлинг! — окликнул меня знакомый голос. Обернувшись, я увидел Гарольда Финча, управляющего одним из крупнейших инвестиционных трастов. — Как дела? Слышал, вы проворачиваете какие-то масштабные сделки.

— Ничего особенного, — уклончиво ответил я. — А как ваш траст? Goldman Sachs Trading Corporation показывает неплохие результаты.

— Фантастические! — глаза Финча загорелись. — За последние шесть месяцев мы выросли на сто восемьдесят процентов! Инвесторы просто сметают наши паи. На прошлой неделе мы выпустили дополнительную эмиссию на пять миллионов, раскупили за день!

Я кивнул, не выдавая своих истинных мыслей. Goldman Sachs Trading Corporation была одной из самых агрессивных финансовых пирамид нынешнего времени. Когда рынок рухнет, она обрушится в числе первых.

Рядом с баром стояла группа пожилых брокеров, обсуждающих международную ситуацию:

— Европа окончательно восстановилась после войны, — утверждал седовласый мужчина с тростью. — Германия выплачивает репарации, французы строят линию Мажино, англичане возвращаются к золотому стандарту.

— Европейские деньги текут в Америку рекой, — кивнул его коллега, — British American Tobacco вложила сто миллионов в наши предприятия. Royal Dutch Shell покупает американские нефтяные компании. Мы становимся финансовым центром мира!

Я едва заметно усмехнулся. Германия балансировала на грани финансового кризиса, а европейские инвестиции в Америку основаны на американских же кредитах. Классический замкнутый круг, который рухнет при первом серьезном потрясении.

Официант предложил нам коктейли из только что изобретенной смеси: джин «Бифитер», французский вермут «Нойи Прат» и оливка. Бармен назвал его «мартини».

— Интересный вкус, — заметил О’Мэлли, пробуя напиток. — Крепко, но изящно.

В углу зала развернулась шумная дискуссия о новых технологиях. Группа молодых брокеров обсуждала перспективы инвестиций в авиационные компании:

— Wright Aeronautical выросла на триста процентов за год! — восклицал невысокий блондин с усиками. — Авиация это новая железная дорога! Скоро люди будут летать из Нью-Йорка в Чикаго за несколько часов!

— А вы слышали про телевидение? — подключился к разговору другой. — Jenkins Television Corporation разрабатывает аппарат, который передает картинки по воздуху! Представляете — кино у себя дома!

— Все это прекрасно, — заметил стоявший рядом пожилой брокер, — но не забывайте основы. Люди всегда будут есть, пить, одеваться, жить в домах. Пищевая промышленность, текстиль, строительство — вот надежные инвестиции.

— Дедушкины методы! — фыркнул молодой авиационный энтузиаст. — Будущее за технологиями!

К половине девятого атмосфера в зале достигла пика эйфории. Шампанское лилось рекой, разговоры становились громче, а хвастовство — все более невероятным. Один брокер рассказывал, как купил целый этаж в строящемся небоскребе на Парк-авеню, другой — о яхте длиной сто двадцать футов, заказанной на верфях Коннектикута.

Я держал бокал в руке, но не пил. Рядом О’Мэлли также только изображал участие в веселье.

В этот момент к нам подошел Джеймс Спенсер, один из директоров Нью-Йоркской фондовой биржи. Крупный мужчина с внушительным животом и красным лицом, он держал в руке сигару «Монтекристо».

— Стерлинг, старина! — хлопнул он меня по плечу. — Слышал, вы даете довольно мрачные прогнозы некоторым клиентам. Не пора ли стать более оптимистичным?

— Я предпочитаю реализм оптимизму, — ответил я, встречая его взгляд. — Особенно когда реализм может спасти людям деньги.

— Ах, бросьте! — Спенсер затянулся сигарой. — Мы переживаем величайший бум в истории человечества! Вы слишком серьезны для такой вечеринки. Расслабьтесь, выпейте еще шампанского.

Часы в углу зала пробили девять. Вечеринка достигла апогея, но я чувствовал, что пора уходить. Слишком много самодовольства, слишком много слепой веры в бесконечное процветание. Эти люди танцевали на краю пропасти, не подозревая, что через несколько недель многие из них потеряют все.

— Пора, — тихо сказал я О’Мэлли.

— Согласен, босс. Много чести для одного вечера.

Мы незаметно направились к выходу, когда нас окликнул молодой брокер по имени Дженкинс, тот самый, который хвастался своими заработками на RCA:

— Мистер Стерлинг! — он подбежал к нам, слегка покачиваясь от выпитого шампанского. — Можно задать вопрос? Говорят, вы самый умный финансист на Уолл-стрит. Что думаете о моей стратегии с Radio Corporation?

Я остановился и внимательно посмотрел на него. Парень молод, не больше двадцати пяти, с честными глазами и открытым лицом. Скорее всего, выходец из небогатой семьи, пробившийся в финансовый мир благодаря способностям и трудолюбию.

— Мистер Дженкинс, — осторожно начал я, — могу дать вам один совет. Никогда не инвестируйте больше, чем можете позволить себе потерять. И никогда не занимайте деньги под залог акций для покупки тех же акций.

— Но все так делают! — возразил он. — Маржинальная торговля — это нормальная практика!

— Нормальная, пока рынок растет, — я положил руку ему на плечо. — А что будет, если он начнет падать?

— Не начнет! — уверенно заявил Дженкинс. — Экономика слишком сильна. У нас есть радио, автомобили, авиация, электричество. Америка никогда не была так богата!

Я посмотрел в его молодые, полные веры глаза и понял, что переубедить его невозможно. Как и остальных в этом зале.

— Желаю удачи, — тихо сказал я и направился к выходу.

На улице прохладный октябрьский воздух показался освежающим после душной атмосферы яхт-клуба. Мартинс уже ждал с открытой дверцей Packard.

— Домой, босс? — спросил О’Мэлли, устраиваясь на заднем сиденье.

— Нет, в банк — я поглядел в окно на огни ночного Нью-Йорка. — И, Патрик?

— Да, сэр?

— Больше никаких вечеринок до Нового года. У меня нет сил наблюдать, как люди празднуют приближение собственной гибели.

О’Мэлли молча кивнул, понимая мое настроение. Автомобиль плавно тронулся с места, увозя нас прочь от храма финансового безумия, где сотни людей продолжали танцевать на краю пропасти, не подозревая, что музыка вот-вот оборвется.

Через полчаса автомобиль остановился перед величественным зданием First National Bank на углу Уолл-стрит и Бродвея. Даже в девять вечера окна верхних этажей светились. Банкиры работали допоздна, пытаясь справиться с растущими проблемами.

— Подождите здесь, — сказал я Мартинсу. — Встреча может затянуться.

О’Мэлли вышел вместе со мной.

Ночной охранник, пожилой ирландец с седыми усами, узнал меня и кивнул:

— Добрый вечер, мистер Стерлинг. Мистер Крэнстон ожидает вас в кабинете. Лифт справа.

Джордж Крэнстон, управляющий директор First National Bank, был одним из немногих банкиров, которые понимали истинное положение дел. Высокий, худощавый мужчина шестидесяти лет с проницательными серыми глазами, он начинал карьеру еще до паники 1907 года.

Его кабинет на восьмом этаже представлял собой образец консервативного вкуса: темно-зеленые стены, массивный дубовый стол, книжные полки с кожаными томами по экономике и банковскому делу. Единственным современным элементом была новейшая модель телефона с несколькими линиями.

— Стерлинг, — Крэнстон поднялся из-за стола, протягивая руку. — Спасибо, что пришли так поздно. Ситуация требует немедленного обсуждения.

— Судя по тому, что вы созвали совещание вечером, дела плохи, — я пожал его сухую, но твердую ладонь.

— Хуже, чем плохи, — он указал на кресло напротив стола. — Налить виски? Боюсь, нам обоим понадобится.

Крэнстон достал из сейфа бутылку односолодового шотландского виски Macallan восемнадцатилетней выдержки и два хрустальных стакана. Налил щедрые порции и придвинул один стакан мне.

— Что именно вас беспокоит? — спросил я, хотя и подозревал ответ.

Крэнстон открыл массивную папку из черной кожи и достал несколько документов:

— Посмотрите на эти цифры. Объем непогашенных маржинальных кредитов в нашем банке достиг восьми с половиной миллионов долларов. Это втрое больше, чем год назад.

Я изучил отчет. Цифры даже хуже, чем я предполагал. Средний размер кредита составлял двенадцать тысяч долларов, а средний срок — всего четыре месяца.

— И это только видимая часть айсберга, — продолжал Крэнстон. — Многие заемщики сейчас покрывают проценты по старым кредитам, взяв новые. Классическая финансовая пирамида, только на индивидуальном уровне. Что нам делать, Стерлинг?

В его голосе звучал неприкрытый страх.

Глава 11

Грозные признаки

В отличие от банкира, я смотрел на ситуацию с высоты знаний из прошлой жизни, так что ничего не боялся.

— Какой процент заемщиков может реально обслуживать свои долги без постоянного роста рынка? — поинтересовался я.

— По нашим оценкам, не более тридцати процентов, — Крэнстон отпил виски, морщась от крепости. — Остальные семьдесят процентов полностью зависят от продолжения бычьего рынка.

Он достал еще один документ, список крупнейших заемщиков банка:

— Например, мистер Мур, которого вы, кажется, знаете. Занял тридцать тысяч под залог акций RCA стоимостью тридцать три тысячи. Если RCA упадет хотя бы на десять процентов, мы потребуем дополнительного обеспечения.

— Которого у него нет, — закончил я.

— Именно. А таких Муров у нас двести тридцать семь человек.

Крэнстон встал и подошел к окну, глядя на огни ночного финансового района:

— Стерлинг, я работаю в банковском деле сорок лет. Видел панику 1907 года, послевоенную рецессию 1920-го. Но ничего подобного нынешней ситуации не было никогда.

— Что конкретно вас пугает больше всего? — я присоединился к нему у окна.

— Скорость. В 1907 году кризис развивался постепенно, у банков было время принять меры. Сейчас все взаимосвязано через маржинальные кредиты. Если рынок начнет падать, лавина маржин-коллов сметет все за считанные дни.

Крэнстон вернулся к столу и достал толстую папку:

— Поэтому я созвал экстренное совещание совета директоров. Мы должны увеличить золотой резерв банка минимум вдвое. Сейчас у нас триста тысяч долларов в золотых слитках, нужно довести до шестисот тысяч.

Он открыл папку, показывая планы закупки золота:

— Уже договорились с поставщиками в Южной Африке и Канаде. Но процесс займет несколько недель, а времени у нас может не быть.

Я внимательно изучил документы. План Крэнстона разумный с точки зрения традиционного банковского дела, но он не учитывал одного важного фактора.

— Джордж, — осторожно начал я, — а что, если золото окажется не таким надежным убежищем, как кажется?

— О чем вы? — удивился Крэнстон. — Золото — основа денежной системы. Доллар привязан к золоту, унция стоит двадцать долларов пятьдесят центов. Это незыблемо.

— Незыблемо до тех пор, пока правительство не решит изменить правила игры, — я сделал глоток виски, выбирая слова. — Представьте: масштабный экономический кризис, банковская паника, массовая безработица. Как вы думаете, что предпримет правительство?

— Стандартные меры. Снижение процентных ставок, увеличение денежной массы…

— Которые не сработают, если банки разорены, а экономика парализована, — перебил я. — Тогда правительство может пойти на радикальные шаги. Например, конфисковать частное золото для стабилизации валюты.

Крэнстон рассмеялся:

— Стерлинг, это невозможно! Конституция защищает частную собственность. Правительство не может просто забрать золото у граждан.

— Конституция не запрещает временных чрезвычайных мер в период национального кризиса, — возразил я. — А если экономика рухнет так, как я предсказываю, кризис будет именно национальным.

Я встал и подошел к карте Соединенных Штатов на стене:

— Представьте: тридцать процентов безработицы, банкротство тысяч банков, голодные бунты в крупных городах. В такой ситуации правительство объявит, что золото должно служить национальным интересам, а не частным.

— Даже если вы правы, — Крэнстон нахмурился, — что еще можно использовать как резерв? Государственные облигации? Они тоже могут обесцениться.

— Недвижимость в правильных местах, — я указал на карту. — Сельскохозяйственные угодья на Среднем Западе. Промышленные предприятия, которые производят товары первой необходимости. Коммунальные компании, люди всегда нуждаются в электричестве и газе.

— Банк не может владеть фермами и заводами, — возразил Крэнстон. — Это противоречит банковскому законодательству.

— Но может владеть акциями компаний, которые владеют этими активами, — я вернулся к креслу. — Или предоставлять кредиты под залог такой недвижимости.

Крэнстон задумчиво барабанил пальцами по столу:

— Вы предлагаете создать портфель из реальных активов вместо золота?

— Не вместо, а вместе с золотом, — уточнил я. — Диверсификация — ключ к выживанию. Часть резервов в золоте, часть в недвижимости, часть в акциях стабильных компаний, часть в наличных.

— А как насчет иностранных активов? — поинтересовался Крэнстон. — Швейцарские франки, британские фунты?

— Швейцарские франки — да, но не более двадцати процентов от общего резерва, — я открыл блокнот и начал набрасывать схему. — Британские фунты рискованны, Англия слишком зависит от международной торговли. Если мировая экономика рухнет, фунт пострадает.

Крэнстон встал и подошел к сейфу в углу кабинета. Набрав комбинацию, он достал еще несколько папок:

— У меня есть детальные отчеты о финансовом положении наших крупнейших корпоративных клиентов. Может быть, стоит пересмотреть кредитную политику?

— Безусловно, — я взял папки. — Но не только ужесточить требования к новым кредитам. Нужно начать досрочное возвращение наиболее рискованных займов.

— Под каким предлогом? — спросил Крэнстон. — Формально большинство заемщиков выполняют свои обязательства.

— Пересмотр кредитных рейтингов, — предложил я. — Новые требования к обеспечению. Повышение процентных ставок для высокорискованных займов.

Крэнстон наливал себе еще виски, предлагая и мне:

— Знаете, Стерлинг, полгода назад я бы назвал ваши идеи паранойей. Но сейчас… Сейчас я начинаю думать, что вы единственный человек на Уолл-стрит, который понимает, что происходит.

— Понимаю, потому что изучаю историю, — я отказался от добавки. — Все, что происходит сейчас, уже случалось раньше. Просто в меньших масштабах.

— И что показывает история? — Крэнстон откинулся в кресле.

— Что после каждого спекулятивного пузыря следует болезненная коррекция. Чем больше пузырь, тем болезненнее коррекция. А нынешний пузырь самый большой в истории.

Зазвонил телефон. Крэнстон снял трубку:

— Да… Понимаю… Завтра утром в восемь? Хорошо. — Он повесил трубку и посмотрел на меня. — Это был Моргентау из Chase National Bank. Просит экстренную встречу президентов крупнейших банков.

— Значит, проблемы не только у вас, — заметил я.

— Боюсь, что так, — Крэнстон встал. — Стерлинг, можете присутствовать на этой встрече как консультант? Ваш взгляд может оказаться полезным.

— С удовольствием, — я поднялся. — Но при одном условии.

— Каком?

— Не говорите другим банкирам о наших планах по диверсификации резервов. Пока не убедитесь в их лояльности.

Крэнстон кивнул:

— Разумно. В такое время доверять можно только проверенным людям.

Мы пожали руки, и я направился к выходу. В дверях обернулся:

— Джордж, еще один совет. Начните переговоры с канадскими банками о взаимном кредитовании. Если ситуация ухудшится, нам понадобятся международные партнеры.

— Канада? — удивился Крэнстон. — Почему именно она?

— Потому что канадская банковская система более консервативна. У них меньше маржинальных кредитов, строже требования к капиталу банков, — я улыбнулся. — К тому же, Канада географически близка, но политически независима. Идеальный партнер для кризисного времени.

Спускаясь в лифте, я размышлял о разговоре с Крэнстоном. Он один из немногих банкиров, которые понимают серьезность ситуации. Но даже он не представляет всей глубины надвигающейся катастрофы.

Золото действительно будет конфисковано, это случится в 1933 году при Рузвельте. Emergency Banking Act предоставит президенту полномочия требовать от граждан сдачи золота в обмен на бумажные деньги. Затем правительство девальвирует доллар, подняв цену золота с двадцати до тридцати пяти долларов за унцию.

Те, кто сдаст золото, получат двадцать долларов за унцию. Те, кто сохранит его нелегально, формально станут преступниками, но фактически выиграют семьдесят пять процентов от инвестиций.

Но об этом Крэнстону знать не следует. Пока что достаточно направить его мысли в правильное русло.

О’Мэлли ждал в фойе, изучая витрины с образцами банковских услуг:

— Как прошла встреча, босс?

— Продуктивно, — я надел пальто. — Банкиры начинают понимать, что их золотой телец может оказаться не таким золотым, как кажется.

— Мудрые слова, — О’Мэлли открыл дверь машины. — Как говорил мой дедушка: «Золото — хороший слуга, но плохой хозяин».

Packard тронулся с места, увозя нас через пустынные улицы ночного финансового района. Завтра утром эти улицы снова заполнятся толпами брокеров, клерков и инвесторов, продолжающих игру в вечное процветание.

Но дни этой игры сочтены. Песок в часах почти закончился.

* * *

Утренний воздух нес в себе холодок грядущей зимы, когда я выходил из Паккарда у строительной площадки на углу Лексингтон-авеню и Сорок второй улицы. Один из моих проектов, строительство небоскреба, где участвовали мои клиенты из строительных компаний.

Я вышел на них через Вестона и Милнера. Звуки стройки, грохот паровых молотов, лязг стальных балок, крики рабочих, создавали симфонию американского прогресса, которая через несколько недель покажется горькой иронией.

— Мистер Стерлинг! — окликнул меня высокий мужчина в безупречном сером костюме и твердой шляпе. Чарльз Бернстайн, главный архитектор проекта, направился ко мне, аккуратно обходя лужи и строительный мусор. — Добро пожаловать на площадку будущего чуда инженерной мысли!

Я пожал его протянутую руку, отметив крепкую хватку человека, привыкшего лично контролировать каждый аспект своих проектов.

— Мистер Бернстайн, с нетерпением жду увидеть прогресс. Насколько я понимаю, вы обещали превзойти даже Chrysler Building?

— Не просто превзойти, а затмить! — глаза архитектора загорелись фанатичным блеском. — Семьдесят восемь этажей, четыреста двадцать футов в высоту! Самое современное оборудование, скоростные лифты Otis, система кондиционирования воздуха General Electric.

Он развернул передо мной чертеж на деревянной доске, придавив углы металлическими зажимами от ветра. Изящные линии ар-деко, устремленные ввысь, обещали еще одну икону манхэттенского горизонта.

— Строительство идет с опережением графика, — продолжал Бернстайн, указывая на уже поднявшийся каркас. — Рабочие буквально дерутся за место в бригадах. Платим по восемь долларов в день, а то и больше, это рекордная ставка для отрасли.

Мы направились к временной лестнице, ведущей на первые готовые этажи. Вокруг нас кипела работа.

Клепальщики в кожаных фартуках соединяли стальные балки, каменщики укладывали кирпич «Indiana limestone», сварщики в защитных масках фонтанировали фейерверками искр.

— Самая большая проблема это нехватка квалифицированных кадров, — признался архитектор, осторожно ступая по дощатому настилу. — За последние два года зарплаты выросли на сорок процентов, а спрос все растет. В городе одновременно строится двадцать три небоскреба!

На временной площадке десятого этажа нас встретил прораб, коренастый ирландец с мозолистыми руками и проницательными серыми глазами.

— Райан О’Коннор, — представился он, сняв потертую кепку. — Двадцать лет в строительстве, но такого бума не видывал никогда.

— Как дела с рабочей силой? — поинтересовался я, глядя на снующих вокруг людей.

— Золотое время для строителей, сэр, — О’Коннор почесал седеющую бороду. — Мои лучшие монтажники получают по десять долларов в день. Даже подсобники тянут шесть. Каждый второй покупает автомобиль, многие вкладываются в акции.

Словно подтверждая его слова, до нас донесся разговор группы рабочих, устроившихся на обеденный перерыв в тени бетономешалки.

— Слышал, Эдди купил пятьдесят акций General Motors на прошлой неделе? — говорил молодой парень в заляпанной краской рубашке, разворачивая бумажный пакет с сэндвичем.

— Ерунда это, Джимми, — отвечал пожилой каменщик с густыми седыми усами. — Я все деньги в радиокомпании вложил. Они растут на глазах! К Рождеству куплю себе новенький Ford.

— А мой брат в Детройте говорит, что даже уборщики на заводе Форда теперь биржевые портфели ведут, — вставил третий, худощавый клепальщик. — Америка переживает золотую пору!

Я обменялся взглядом с О’Коннором, который слегка пожал плечами.

— Не могу сказать, что одобряю, мистер Стерлинг. Опасное это дело, акции. Но парни зарабатывают больше, чем когда-либо, вот и рискуют.

— И как относится к этому руководство? — спросил я, наблюдая, как монтажники ловко перемещаются по балкам на головокружительной высоте.

— Мистер Дэвидсон, наш главный инвестор, только подбадривает, — Бернстайн снова развернул чертежи, на этот раз показывая внутреннюю планировку. — Говорит, что процветание рабочих это залог процветания экономики. Планируем даже создать корпоративный инвестиционный фонд для сотрудников.

Мы поднялись еще на несколько этажей, где открывался потрясающий вид на Манхэттен. Внизу, как муравьи, сновали люди, автомобили ползли по Лексингтон-авеню, а вдали виднелись шпили других строящихся небоскребов.

— Видите вон тот кран? — О’Коннор указал на строительную площадку через два квартала. — Там возводят новую штаб-квартиру Chrysler Corporation. А за ним жилой комплекс на тысячу двести квартир. Вся эта часть города превращается в один большой строительный участок.

— А не подорожали ли материалы от такого спроса? — осторожно поинтересовался я.

— Еще как! — архитектор достал по нагрудному карману, где виднелся краешек записной книжки. — У меня все цены записаны. Сталь подорожала на двадцать процентов за год, цемент — на пятнадцать. Но застройщики готовы платить любые деньги. Спрос на офисные помещения опережает предложение, арендные ставки растут каждый месяц.

Мы спустились обратно на уровень улицы, где меня ждала еще одна показательная сцена. Возле временного офиса стройки толпилась группа хорошо одетых мужчин с портфелями, потенциальные арендаторы, которые уже заключали договоры на помещения в еще недостроенном здании.

— Это ваши коллеги, джентльмены из брокерских фирм с Уолл-стрит, — пояснил Бернстайн. — Хотят арендовать целый этаж под представительство. Предлагают тридцать долларов за квадратный фут в год, немыслимые деньги!

Один из посетителей, элегантный мужчина в дорогом пальто с меховым воротником, заметив нас, подошел ближе. Я его уже видел раньше.

— Вы, случаем, не мистер Бернстайн? — спросил он, протягивая визитную карточку. — Реджинальд Коулман, Coleman Associates. Мы готовы удвоить любое предложение конкурентов за пентхаус на последних этажах.

— Боюсь, сэр, все премиальные площади уже зарезервированы, — дипломатично ответил архитектор. — Но у нас есть отличные варианты на сороковом и сорок первом этажах…

Наблюдая за этой сценой, я почувствовал знакомую тяжесть в груди. Эти люди планировали будущее, строили карьеры, вкладывали сбережения, не подозревая о кризисе.

— Впечатляющий проект, мистер Бернстайн, — сказал я, когда мы отошли от группы арендаторов. — Когда планируется завершение строительства?

— К лету следующего года обещаем полную готовность, — архитектор гордо выпрямился. — Будет истинным символом американского процветания и инженерного гения!

Символом. Да, но совсем не того, о чем он думал.

Прощаясь с О’Коннором, я заметил, как тот пересчитывает пачку долларовых купюр, видимо, еженедельную зарплату одного из рабочих.

— Скажите, мистер О’Коннор, — не удержался я, — а что будет, если спрос на новые здания внезапно упадет?

Прораб удивленно поднял брови:

— Упадет? Да с чего бы это, мистер Стерлинг? Нью-Йорк растет как на дрожжах, народ богатеет, предприятия расширяются. Мой дед строил первые небоскребы в девяностых, отец в начале века, теперь я. Всегда была работа, всегда будет.

Он махнул рукой на кипящую вокруг стройку:

— У меня уже три контракта на следующий год подписано. Есть планы открыть собственную строительную контору, нанять бригаду побольше. Америка, сэр, еще не видела такого строительного бума!

Садясь обратно в автомобиль, я в последний раз оглянулся на поднимающийся каркас небоскреба. Металлические балки устремились в серое октябрьское небо, а рабочие, как альпинисты, карабкались по ним, полные уверенности в завтрашнем дне.

Через месяц большинство из них останется без работы. Через год этот недостроенный гигант станет одним из многих «призраков Манхэттена», замороженных проектов, напоминающих о разбитых мечтах эпохи джаза.

— В офис, Мартинс, — сказал я водителю, откидываясь на кожаное сиденье. — Хватит уже глядеть на это.

Мне надо снова проверить готовность к краху. И еще, мисс Говард сообщила, что меня срочно искал некий мистер Генри Форбс из Пенсильвании.

Ну наконец-то. Continental Trust высунула голову из окопа.

Глава 12

Разговор с тенью

Остаток дня прошел в лихорадочной подготовке. Просмотрел документы, фиксируя все новые тревожные сигналы: очередное падение промышленного производства, слухи о проблемах в европейских банках, нервозность среди крупнейших инвесторов. Я корректировал портфели клиентов, ускорил вывод средств в золото и наличные, создавал дополнительные буферы безопасности.

Ближе к концу дня, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небоскребы Манхэттена в медные оттенки, мисс Говард постучала в дверь моего кабинета.

— Мистер Стерлинг, — ее голос звучал напряженно, — насчет звонка мистера Шварца. Он просил передать вам это лично. Сказал, что посылка придет вечером.

Она протянула мне тяжелый кремовый конверт без обратного адреса. Бумага была дорогой, с водяными знаками, какую использовали в самых престижных клубах города. Почерк на конверте четкий, каллиграфический.

Я вскрыл конверт серебряным ножом для писем. Внутри лежала единственная карточка с тиснеными инициалами «C. T.» и короткой запиской: «Завтра, 19:00. Особняк Астор, Лонг-Айленд. Частная беседа. А. Ш.»

— Кто принес? — спросил я мисс Говард.

— Шофер в ливрее. Сказал только, что должен передать лично вам и дождаться подтверждения получения.

Я кивнул, сжигая записку в пепельнице из хрусталя Баккара. Пламя на мгновение осветило мое лицо, и я увидел в отражении стекла собственные глаза, настороженные, готовые к бою.

— Передайте шоферу, что сообщение получено.

* * *

На следующий день я покинул офис в пять вечера, сославшись на семейные дела. О’Мэлли ждал меня у служебного входа, опираясь на стену с видом человека, изучающего вечернюю газету.

— Босс, — тихо сказал он, когда я подошел, — за нами следят. Уже третий день. Профессионально, но заметно для тренированного глаза.

— Сколько человек?

— Минимум двое посменно. Вчера видел, как один передавал эстафету другому у кафе напротив. Техника хорошая, но не идеальная.

Мы направились к припаркованному на соседней улице Паккарду. Мартинс открыл дверцу, и мы устроились на заднем сиденье обтянутом марокканской кожей.

— На Лонг-Айленд, — коротко сказал я. — Особняк Астор.

Мартинс кивнул, не задавая вопросов. Безупречный водитель всегда знает, когда требуется молчание.

Мы выехали из города по Квинсборо-Бридж, массивному стальному сооружению, соединяющему Манхэттен с материком. Вечерние огни отражались в темных водах Ист-Ривер, создавая дрожащие золотые дорожки. Автомобиль плавно покачивался на рессорах, преодолевая неровности мостового покрытия.

— Они все еще за нами? — спросил я О’Мэлли.

Ирландец повернулся, делая вид, что поправляет воротник пальто, и бросил взгляд через заднее стекло.

— Темный Крайслер, две машины позади. Держат дистанцию, но поворачивают вслед за нами.

— Значит, они хотят знать, куда мы едем. Интересно.

Дорога на Лонг-Айленд вела через респектабельные пригороды, где за высокими изгородями скрывались поместья финансовой элиты. Ухоженные газоны, освещенные лампами на кованых столбах, величественные особняки в колониальном стиле, конюшни, переделанные в гаражи для дорогих автомобилей.

Особняк Астор располагался на берегу залива, за воротами из кованого железа с позолоченными деталями. Швейцар в темно-синей ливрее с золотыми пуговицами проверил мои документы и махнул рукой шоферу, указывая направление к главному входу.

Трехэтажное здание из красного кирпича и белого камня возвышалось среди вековых дубов. Широкая лестница вела к портику с колоннами в греческом стиле. В окнах первого этажа мерцал теплый свет, а из высоких труб поднимался дым, видимо, в камине горел огонь.

— Пойдем со мной, Патрик, — сказал я, выходя из машины. — Мартинс, если через два часа мы не вернемся, вызывай полицию.

— А если полиция окажется с ними заодно? — мрачно поинтересовался О’Мэлли.

— Тогда, Мартинс, вызывай федералов. А еще лучше — журналистов.

Дворецкий встретил меня в просторном холле, украшенном картинами старых мастеров в позолоченных рамах. Хрустальная люстра размером с карету отбрасывала радужные блики на мраморный пол, выложенный черно-белым шахматным узором.

— Мистер Стерлинг? Господа ожидают вас в Зеленой библиотеке. Позвольте проводить.

Мы прошли по коридору, стены которого украшали портреты предыдущих поколений семьи Астор. Суровые мужчины в темных сюртуках и дамы в кринолинах смотрели с холстов, словно оценивая каждого входящего в их родовое гнездо.

Дворецкий остановился у двери из темного дуба, украшенной резными медальонами, и деликатно постучал.

— Войдите, — послышался знакомый голос Шварца.

Зеленая библиотека оправдывала название: стены были обиты зеленым шелком, а книжные шкафы, тянущиеся до самого потолка, были заполнены томами в переплетах изумрудных оттенков. Камин из белого мрамора занимал центральную стену, в нем потрескивали дубовые поленья, наполняя воздух ароматом дыма и живицы.

Александр Шварц сидел в глубоком кресле справа от камина, его седые виски серебрились в свете пламени. На коленях лежала открытая папка с документами. Генри Форбс сидел за столом, силуэт его худощавой фигуры четко выделялся на фоне стены. О’Мэлли остался в коридоре, готовый к действию.

— Мистер Стерлинг, — Шварц поднялся, протягивая руку. — Благодарим, что нашли время для этой встречи.

— Ваше приглашение было весьма настойчивым, — ответил я, пожимая его прохладную ладонь.

Форбс обернулся, на его лице играла едва заметная улыбка.

— Надеюсь, дорога не утомила? Лонг-Айленд прекрасен осенним вечером.

— Вполне терпимо, — сухо ответил я. — Полагаю, мы собрались не для обсуждения красот природы.

— Разумеется, — Шварц указал на кресло напротив своего. — Присаживайтесь. У нас действительно есть серьезный разговор.

Я опустился в кожаное кресло, ощущая, как меня окутывает атмосфера старых денег и скрытой власти. На столике между креслами стоял хрустальный графин с янтарным коньяком и два бокала тонкого стекла.

— Коньяк? — предложил Шварц. — Хеннесси, урожай девяностого года.

— Благодарю, но предпочитаю сохранять ясность ума, — я положил руки на подлокотники кресла, сохраняя непринужденную позу.

Шварц налил себе небольшую порцию коньяка, покрутил бокал в руках, наслаждаясь ароматом.

— Прямо скажем, мистер Стерлинг, вы произвели на нас впечатление. С момента нашей последней встречи ваши достижения стали еще более внушительными.

Форбс подошел к камину, оперся рукой о каминную полку из черного мрамора.

— Поглощение металлургических активов в Пенсильвании, ваша работа с инвестиционными фондами европейских банков, даже сотрудничество с… назовем их нетрадиционными деловыми кругами. Впечатляющий размах деятельности.

Я почувствовал, как внутри все напряглось. Они знали о моих операциях с Синдикатом.

— Надеюсь, вы не считаете что-либо из этого предосудительным, — спокойно ответил я.

— Наоборот, — Шварц отпил коньяк, смакуя каждую каплю. — Мы восхищаемся вашей гибкостью в выборе деловых партнеров. Это именно то качество, которое нам требуется.

Он поставил бокал и открыл папку на коленях. Достал несколько фотографий и разложил их на столике между нами.

Первая фотография запечатлела меня выходящим из офиса «Atlas Trading», подставной компании Мэддена. Вторая — мою встречу с Альфредом Бернье у швейцарского банка. Третья — разговор с Кляйном в ресторане «Винченцо».

— Как видите, мы внимательно следим за карьерой талантливых молодых людей, — произнес Шварц с отеческой снисходительностью.

— Весьма лестно, — сухо заметил я, не позволяя раздражению проступить в голосе. — Хотя некоторые сочли бы это вторжением в частную жизнь.

Форбс рассмеялся, короткий лающий звук.

— Приватность — роскошь, которую могут позволить себе лишь люди, не играющие в большие игры. А вы, мистер Стерлинг, определенно играете в очень большие игры.

Шварц собрал фотографии и вернул их в папку.

— Но мы пригласили вас не для демонстрации наших возможностей. У нас есть предложение, которое может вас заинтересовать.

— Я слушаю.

Форбс подошел к письменному столу в углу библиотеки и принес оттуда карту Соединенных Штатов. Развернул ее на низком столике передо мной. Несколько регионов были выделены красными кружками.

— Что вы знаете о грядущих изменениях на финансовых рынках? — спросил Шварц, проводя пальцем по карте.

— Достаточно, чтобы принимать разумные меры предосторожности, — осторожно ответил я.

— Разумные меры, — повторил Форбс с иронией. — Вроде перевода активов в золото и европейские банки?

Черт. Они знали и об этом.

— Диверсификация портфеля — стандартная практика грамотного управления рисками, — невозмутимо ответил я.

Шварц наклонился вперед, его глаза в свете камина казались почти черными.

— Мистер Стерлинг, давайте говорить откровенно. Вы готовитесь к серьезной коррекции рынка. Мы это знаем, вы это знаете. Вопрос в том, насколько серьезной вы ее считаете.

Я выдержал паузу, взвешивая слова.

— Рынок перегрет. Маржинальная торговля достигла опасных масштабов. Коррекция неизбежна.

— Коррекция, — Форбс усмехнулся. — Дипломатичный термин. А если говорить точнее?

— Падение на двадцать-тридцать процентов от пиковых значений, — соврал я, занизив реальные ожидания в три раза. — Болезненно, но не катастрофично.

Шварц и Форбс переглянулись. В их взгляде мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

— Интересная оценка, — медленно произнес Шварц. — И очень близкая к нашим расчетам.

Он поднялся, подошел к камину, где Форбс уже стоял, опираясь о каминную полку.

— Видите ли, мистер Стерлинг, небольшая коррекция рынка — это не стихийное бедствие. Это деловая возможность. Если знать точные даты и масштабы.

— Знать? — я поднял бровь. — Или планировать?

Форбс развел руками в театральном жесте.

— А есть ли разница? Умные деньги всегда знают, куда дует ветер, задолго до того, как остальные почувствуют даже легкий бриз.

Шварц вернулся к креслу, взял папку и достал еще один документ, подробную схему финансовых потоков между крупнейшими банками.

— Continental Trust координирует действия нескольких ключевых участников рынка. Банки, инвестиционные дома, даже некоторые правительственные структуры. Цель простая: обеспечить контролируемое снижение спекулятивного накала.

— Контролируемое, — повторил я. — И кто именно осуществляет этот контроль?

— Люди с достаточными ресурсами и влиянием, чтобы направлять рыночные течения, — уклончиво ответил Форбс. — Люди, понимающие, что иногда краткосрочная боль необходима для долгосрочного здоровья системы.

Я внимательно изучал схему. Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: эти люди действительно обладали инструментами для манипулирования рынком. Но размах их планов…

— И какова предполагаемая прибыль от этой операции? — спросил я.

Шварц улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное.

— Консервативные оценки говорят о десяти-двадцати миллиардах долларов. При правильном планировании.

Десять-двадцать миллиардов. На фоне экономики 1929 года это астрономические суммы. Больше, чем годовой бюджет многих стран.

— Впечатляющие цифры, — заметил я. — Но для получения такой прибыли потребуется падение рынка гораздо больше, чем на двадцать-тридцать процентов.

— Возможно, — согласился Форбс. — Но мы готовы к различным сценариям. В том числе к более драматичным.

Вот оно. Они действительно не понимали, что запускают. Или понимали и сознательно шли на это.

— А человеческие потери? — я не удержался от вопроса. — Миллионы семей, которые потеряют сбережения?

Шварц пожал плечами с ледяным равнодушием.

— В любой большой игре есть проигравшие. Мы не можем нести ответственность за тех, кто играет деньгами, которых не может позволить себе потерять.

— К тому же, — добавил Форбс, — коррекция оздоровит систему. Вымоет спекулянтов, снизит маржинальную торговлю, вернет рынок к фундаментальным основам. В долгосрочной перспективе все выиграют.

Я слушал их рассуждения и чувствовал растущее отвращение. Эти люди планировали трагедию, которая разрушит жизни миллионов, и называли это «оздоровлением системы».

— И какова моя роль в этом великом плане? — спросил я, сохраняя нейтральный тон.

Шварц открыл папку и достал последний документ, контракт на нескольких страницах, напечатанный на дорогой бумаге с водяными знаками.

— Мы уже делали вам предложение. Частично вы согласились. Наше сотрудничество оказалось плодотворным. Мы снова предлагаем вам стать официальным партнером операции. Полный доступ к инсайдерской информации, включая точные даты и масштабы планируемых движений. Участие в распределении приобретаемых активов. Ваша доля составит два процента от общей прибыли.

Два процента от самого минимума, десяти миллиардов — двести миллионов долларов. Сумма, которая сделала бы меня одним из богатейших людей Америки.

— Взамен? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Полная координация ваших операций с нашими планами, — ответил Форбс. — Еженедельные отчеты о ваших финансовых операциях. И, разумеется, абсолютная конфиденциальность.

— Фактически, вы хотите, чтобы я стал вашим агентом, — резюмировал я.

— Партнером, — поправил Шварц. — Младшим, но партнером.

Я взял контракт, сделал вид, что внимательно изучаю условия. На самом деле мой мозг лихорадочно анализировал полученную информацию.

Continental Trust действительно планировал биржевой крах. Но они недооценивали масштабы катастрофы, которую собирались запустить. Их расчеты на «контролируемое снижение» были наивными. Когда маржинальная торговля схлопнется, эффект домино будет невозможно остановить.

— Интересное предложение, — наконец сказал я, возвращая контракт на стол. — Но у меня есть обязательства перед существующими клиентами. Вандербильт, Роквуд, другие… Они доверили мне управление своими активами, исходя из определенных обещаний.

Лицо Шварца потемнело.

— Мистер Стерлинг, возможно, вы не до конца понимаете природу нашего предложения. Это не приглашение к участию в дискуссии. Это предложение, которое сложно отклонить.

— Сложно, но возможно? — я встретил его взгляд, не моргнув.

Форбс подошел ближе, его голос приобрел стальные нотки.

— Вы молодой и талантливый человек, мистер Стерлинг. У вас блестящее будущее. Было бы печально, если бы что-то помешало его реализации.

— Например?

— Например, расследование ваших связей с определенными криминальными элементами, — Шварц произнес это с видом человека, обсуждающего погоду. — Или проверка источников вашей удивительной инвестиционной удачи. Регулирующие органы могут задать неудобные вопросы.

Угроза была высказана вежливо, но недвусмысленно.

— Понимаю, — я поднялся с кресла. — Мне нужно время подумать.

— Разумеется, — кивнул Шварц, тоже вставая. — Но не слишком много времени. События развиваются быстро.

— Сколько у меня есть?

— До конца недели, — ответил Форбс. — В понедельник мы ожидаем ваше решение.

Я направился к двери, но голос Шварца остановил меня на пороге.

— Мистер Стерлинг, еще одно. Ваш друг, мистер О’Мэлли… Мы знаем о его прошлом. Боксер, вышибала, а теперь ваш, как бы это деликатно выразиться, консультант по вопросам безопасности. Было бы печально, если бы ему пришлось столкнуться с людьми его же калибра, но менее щепетильными в выборе методов.

Кровь застыла в венах. Они угрожали О’Мэлли.

— Я понял, — процедил я сквозь зубы.

— Прекрасно. Тогда до встречи в понедельник.

Дворецкий проводил меня к выходу молча. В вестибюле я задержался на мгновение, глядя на портреты предков Асторов. Интересно, что бы они подумали о том, как используется их родовое гнездо.

О’Мэлли присоединился ко мне в коридоре и молча шел со мной. Мартинс ждал у машины, прислонившись к капоту и курив сигарету. Когда он увидел меня, то сразу потушил ее и открыл дверцу.

— Как прошло? — спросил он, когда мы поехали обратно в город.

— Они предложили мне стать партнером в ограблении века, — мрачно ответил я. — А когда я отказался, пригрозили убить нас обоих.

О’Мэлли усмехнулся, но в его смехе не было веселья.

— Значит, обычный будний вечерок. Что будем делать?

— Готовиться к войне, Патрик. К самой большой войне в нашей жизни.

За окном мелькали огни пригородов, а впереди, на горизонте, светился Манхэттен. Через месяц этот сияющий город погрузится в хаос. И я был единственным человеком, который мог хотя бы попытаться минимизировать катастрофу.

Даже если для этого придется объявить войну Continental Trust.

Глава 13

Последние предупреждения

Первого октября я прибыл в офис раньше обычного. Рассвет едва коснулся стеклянных фасадов небоскребов Манхэттена, а я уже сидел за письменным столом, просматривая список клиентов и составляя план экстренных встреч. Времени оставалось катастрофически мало.

Мисс Говард появилась точно в половине седьмого, как всегда безупречно одетая и готовая к работе. Ее удивление при виде меня за столом в такой ранний час выдали лишь на мгновение приподнятые брови.

— Доброе утро, мистер Стерлинг. Вы сегодня рано.

— Доброе утро, Элеонора. Нам предстоит насыщенный день. Прошу организовать встречи с мистером Вандербильтом, мистером Роквудом и мистером Милнером-младшим. Каждому выделить по полтора часа, начиная с девяти утра.

— Сегодня же? — в ее голосе прозвучала легкая тревога. — Это весьма необычно…

— Сегодня же. И подчеркните срочность. Скажите, что речь идет о критически важных изменениях в их портфелях.

Через полчаса мисс Говард доложила, что все встречи назначены согласно моему расписанию. Вандербильт готов встретиться в девять, Роквуд будет ждать звонка в половине одиннадцатого, а Милнер-младший приедет в час дня.

Уильям Вандербильт Третий появился в моем кабинете ровно в девять утра. Несмотря на ранний час, он выглядел безупречно: костюм от лучшего портного Сэвил-роу, платиновые запонки с сапфирами, выправка потомственного аристократа. Но в его обычно спокойных голубых глазах читалось любопытство, смешанное с легкой тревогой.

— Уильям, — он пожал мне руку, усаживаясь в кресло напротив моего стола. — Ваше сообщение звучало весьма загадочно. Надеюсь, ничего серьезного?

— К сожалению, мистер Вандербильт, все очень серьезно, — я открыл его личное дело, демонстрируя текущее состояние портфеля. — За последние недели я провел детальный анализ рыночной ситуации. То, что я обнаружил, вызывает глубокую обеспокоенность. Я вас уже предупреждал насчет этого. Мы с вами неоднократно обговаривали это. Но сейчас настало время для итоговых, самых важных рекомендаций.

Вандербильт наклонился вперед, изучая цифры.

— Портфель показывает отличные результаты. Прибыль за девять месяцев составила тридцать один процент. Что может вызывать беспокойство при таких показателях?

Я встал, подошел к окну, откуда открывался вид на кипящую жизнью улицу. Толпы клерков спешили на работу, автомобили сигналили в утренних пробках, газетчики выкрикивали заголовки о новых рекордах биржи.

— Мистер Вандербильт, позвольте рассказать вам историю. В 1906 году знакомый моего наставника Харрисона, пожилой брокер из Бостона, заметил тревожные признаки на рынке. Избыточная ликвидность, спекулятивная эйфория, отрыв цен акций от реальной стоимости компаний. Он начал предупреждать клиентов, советовал сокращать позиции.

— И что произошло? — Вандербильт слушал внимательно.

— Большинство не послушало. Рынок продолжал расти еще полгода. Клиенты считали его паникером, некоторые даже сменили брокера. А в октябре 1907 года разразилась паника. Dow Jones потерял сорок девять процентов за год. Те немногие, кто прислушался к предупреждениям, не только сохранили капитал, но и смогли выкупить обесцененные активы по бросовым ценам.

Вандербильт откинулся в кресле, переваривая услышанное.

— Вы видите параллели с текущей ситуацией?

— Не просто параллели, — я вернулся к столу, достал подготовленную папку с аналитическими материалами. — Идентичные признаки, но в гораздо более угрожающих масштабах.

Я разложил перед ним графики и таблицы, которые готовил всю прошлую неделю.

— Посмотрите на эти цифры.

Вандербильт внимательно изучал документы, его лицо постепенно серьезнело.

— Но ведь маржинальная торговля — это нормальная практика, — возразил он. — Банки не стали бы кредитовать, если бы видели реальный риск.

— Банки зарабатывают на маржинальных кредитах около десяти процентов годовых, — объяснил я. — Это слишком соблазнительная прибыль, чтобы думать о рисках. К тому же, они убеждены, что рост продолжится бесконечно.

Я перевернул страницу, показав следующий график.

— А вот еще более тревожный показатель. Анализ операций двадцати крупнейших семейных трастов. Все сократили долю акций в портфеле на двадцать-сорок процентов.

— Они выходят из рынка? — голос Вандербильта стал тише.

— Постепенно и незаметно, чтобы не создать панику. Небольшими партиями, через разных брокеров, под видом реинвестирования в недвижимость и международные активы. Я вам советовал вам делать это, вы выполнили мои рекомендации частично. Я считаю, что надо ускорить выход.

Вандербильт поднялся, прошелся по кабинету, глядя на портреты финансовых магнатов прошлого на стенах.

— И что вы предлагаете?

— Немедленное увеличение доли наличных средств в вашем портфеле до шестидесяти процентов. Продажа всех спекулятивных позиций и акций компаний с высоким долговым бременем. Перевод части активов в золото и консервативные облигации.

— Шестьдесят процентов наличными? — он обернулся ко мне с недоверием. — Уильям, это означает отказ от потенциальной прибыли в десятки миллионов долларов, если рынок продолжит расти.

— И сохранение капитала, если рынок обрушится, — спокойно ответил я.

Наступила долгая пауза. Вандербильт вернулся к креслу, еще раз просмотрел аналитические материалы.

— Когда, по вашему мнению, может произойти коррекция?

— В ближайшие недели. Максимум месяц.

— Настолько скоро? — он поднял брови. — На чем основана такая уверенность?

Я не мог рассказать ему правду о своем знании будущего. Пришлось импровизировать.

— На математике, мистер Вандербильт. Пирамида маржинальных кредитов достигла критической массы. Малейшее снижение цен вызовет волну принудительных продаж, которая обрушит весь рынок. Это вопрос не «если», а «когда».

Вандербильт долго молчал, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Я доверяю вашему анализу. Увеличьте долю наличных до пятидесяти процентов. Но не до шестидесяти, это слишком радикально для моих консервативных взглядов.

— Мистер Вандербильт, я настоятельно рекомендую…

— Пятьдесят процентов, — он поднял руку, прерывая меня. — Это мое окончательное решение.

Я кивнул, делая пометку в его деле. Пятьдесят процентов это лучше, чем ничего. По крайней мере, половина его капитала останется в безопасности. Впрочем, большая часть его ценных бумаг и так вложена в консервативные направления.

В половине одиннадцатого я созвонился с Дэвидом Роквудом. В отличие от аристократичного Вандербильта, нефтяной магнат даже через провода излучал энергию. Никаких церемоний.

— Стерлинг, какие новости? Надеюсь, хорошие. Наши нефтяные активы показывают рекордную прибыль.

— К сожалению, мистер Роквуд, новости тревожные.

Я повторил свою презентацию, рассказал те же цифры. Роквуд слушал молча, иногда задавая конкретные вопросы о цифрах.

— Понятно, — сказал он, когда я закончил. — Мы уже это обсуждали с вами. Другие аналитики частично подтверждают ваши прогнозы. Правда, не так пессимистично. Кстати, каков ваш прогноз для нефтяной отрасли?

— Нефть пострадает меньше других секторов, — честно ответил я. — Это базовая потребность экономики. Но и нефтяные компании не избегут общего падения. Просто упадут на тридцать-сорок процентов вместо семидесяти-восьмидесяти.

— Тридцать-сорок процентов, — он усмехнулся. — Для меня это карманные деньги. Но потерять семьдесят-восемьдесят… Это уже серьезно.

Роквуд помолчал, затем спросил:

— Что скажете о международной диверсификации? Венесуэльские месторождения, концессии в Ираке?

— Отличная стратегия, — согласился я. — Американский кризис коснется международных рынков, но в меньшей степени. К тому же, нефть — это товар, который всегда найдет покупателя.

— Хорошо. Увеличивайте долю международных активов до сорока процентов. Еще тридцать в наличность и золото. Оставшиеся тридцать процентов пусть остаются в американских нефтяных акциях. Я готов рискнуть этой суммой.

Роквуды оказались более дальновидными, чем Вандербильт. Семьдесят процентов их капитала будут в безопасности.

Самой сложной оказалась встреча с Говардом Милнером-младшим. В отличие от отца, который погиб при загадочных обстоятельствах, молодой Милнер унаследовал не только бизнес, но и скептическое отношение к финансовым советникам.

— Мистер Стерлинг, — он сел напротив меня, скрестив руки на груди, — должен признаться, что не понимаю цели этой встречи. Наши инвестиции приносят стабильную прибыль, резиновая промышленность процветает. Зачем что-то менять? Я внимательно изучил ваши прошлые рекомендации и считаю, что ваш пессимизм слишком преувеличен. Почему вы так настаиваете на своих

— Потому что ситуация кардинально изменилась за последние недели, — я положил перед ним те же аналитические материалы.

Милнер-младший был инженером по образованию, привык к точным расчетам и конкретным фактам. Он внимательно изучил каждую цифру, задавал технические вопросы о методологии анализа.

— Ваши выводы логичны, — наконец сказал он. — Но позвольте возразить. Автомобильная промышленность продолжает расти. Каждый второй американец мечтает о собственном автомобиле. Спрос на резину будет только увеличиваться.

— В долгосрочной перспективе безусловно, — согласился я. — Но в краткосрочной перспективе автомобильная промышленность может серьезно пострадать. Автомобиль это товар длительного пользования. При экономических трудностях люди откладывают покупку новых машин.

— А что с нашими инновационными разработками? — он наклонился вперед. — Синтетический каучук, новые резиновые смеси для покрышек?

— Это ваше конкурентное преимущество, — кивнул я. — Именно поэтому я не предлагаю полностью выходить из бизнеса. Но временное сокращение инвестиций поможет пережить кризис и выйти из него еще сильнее.

Милнер-младший долго размышлял, просматривая цифры.

— Хорошо. Но я согласен только на увеличение наличности до сорока процентов. Остальные шестьдесят процентов остаются в производственных активах. Я верю в долгосрочные перспективы отрасли.

— Мистер Милнер, я настоятельно рекомендую быть более осторожным…

— Сорок процентов, — он поднялся, протягивая руку для прощального рукопожатия. — Это компромисс между вашими опасениями и моей уверенностью в бизнесе.

После ухода Милнера-младшего я остался один в кабинете, подводя итоги утра. Из трех ключевых клиентов удалось убедить лишь частично. Но даже это означало спасение десятков миллионов долларов.

Во второй половине дня меня ждали встречи с менее крупными, но не менее важными клиентами. Профессор экономики из Колумбийского университета, владелец сети аптек, несколько промышленников из Филадельфии.

Каждая встреча проходила по схожему сценарию. Сначала удивление внезапностью совещания, затем скептическое отношение к предупреждениям, постепенное понимание серьезности ситуации и, наконец, частичное согласие на защитные меры.

К концу дня мисс Говард принесла сводку результатов.

— Мистер Стерлинг, — она положила на стол папку с документами, — согласно вашим указаниям, общий объем средств, переводимых в наличность и консервативные активы, составляет сто двадцать три миллиона долларов. Это сорок один процент от общего капитала под вашим управлением.

Сорок один процент. Этого недостаточно, но лучше, чем ничего. По крайней мере, сотня с лишним миллионов долларов будет спасена от грядущей катастрофы.

— Спасибо, Элеонора. А что с сопротивлением? Кто категорически отказался от изменений?

— Мистер Хендерсон из Chicago Steel, мистер Томпсон из Midwest Manufacturing и синдикат фермеров из Айовы. Они считают ваши предупреждения излишне пессимистичными.

Я кивнул, делая пометки в блокноте. Хендерсон, Томпсон, фермеры из Айовы — все они потеряют большую часть капитала. Но я сделал все возможное, чтобы их предупредить.

Поздним вечером, когда офис опустел, я сидел за столом, просматривая итоги дня. За окном загорались огни ночного Манхэттена, город жил своей обычной жизнью.

Прескотт вошел без стука.

— Как прошел день, Уильям?

— Удалось спасти сорок один процент, — устало ответил я. — Остальные пятьдесят девять процентов пойдут ко дну вместе с рынком.

— Сорок один процент — это больше ста миллионов долларов, — заметил Прескотт. — Сто миллионов долларов, которые иначе были бы потеряны. Неплохо для одного дня работы.

Он был прав. Но мне хотелось спасти всех. Каждый доллар, который будет уничтожен в грядущем крахе, означал чьи-то разбитые надежды, разрушенные планы, искалеченные судьбы.

Видя, что я не настроен на беседу, Прескотт сказал, что срочно едет на встречу с Кромвелями и вышел. Я взял телефонную трубку и набрал номер мисс Говард.

— Элеонора? Извините за поздний звонок. Завтра утром начинаем второй раунд встреч. Всех, кто отказался сегодня, приглашаем на повторные консультации. Возможно, дополнительные аргументы их переубедят.

— Конечно, мистер Стерлинг. Что-нибудь еще?

— Да. Подготовьте анализ биржевой паники 1907 года. Максимально подробный, с примерами конкретных потерь. Иногда исторические факты убеждают лучше абстрактных прогнозов.

Повесив трубку, я откинулся в кресле, глядя на вечерний город. Времени оставалось совсем мало.

История научила меня, что даже небольшие изменения могут иметь огромные последствия. Возможно, те сто с лишним миллионов долларов, которые удастся сохранить, станут основой для восстановления экономики после краха.

По крайней мере, я надеялся на это.

На следующий день, едва я закончил утренние встречи с клиентами, мне позвонил сенатор Эдвард Кларк. Его голос звучал напряженно, с той особой интонацией, которая в Вашингтоне означала серьезные дела.

— Стерлинг, мне нужно с вами срочно увидеться. Не по телефону.

— Конечно, сенатор. Когда вам удобно?

— Сегодня вечером. Семь часов. Клуб «Cosmos» на Мэдисон-авеню. Попросите показать вам в Зеленую комнату.

Клуб «Cosmos» был одним из тех закрытых заведений, где политическая элита встречалась для неофициальных переговоров. Место, где решались вопросы, которые никогда не попадали в протоколы Конгресса.

В семь вечера я подъехал к неприметному зданию из красного кирпича на Мэдисон-авеню. Швейцар, узнав мое имя, молча кивнул и провел через лабиринт коридоров, обитых темным деревом, к небольшой комнате в глубине здания.

О’Мэлли молча шел позади. Когда я вошел, он проверил помещение, убедился, что мне не угрожает опасность и остался в коридоре.

Зеленая комната оправдывала свое название. Стены были обиты зеленым бархатом, а тяжелые шторы того же цвета надежно скрывали от посторонних глаз происходящее внутри. Сенатор Кларк уже ждал меня, сидя в одном из кресел у небольшого камина.

— Стерлинг, благодарю, что пришли, — он поднялся, протягивая руку. — Позвольте представить: помощник министра торговли Джулиус Келлер и заместитель секретаря министра финансов Огден Миллс.

Келлер оказался невысоким полным мужчиной лет пятидесяти. Миллс, напротив, был высоким и худощавым, с аристократическими чертами лица и манерами потомственного дипломата.

— Джентльмены, — я пожал руки обоим, — честь познакомиться.

— Мистер Стерлинг, — начал Келлер, когда мы расселись, — сенатор Кларк рассказал нам о ваших необычных экономических прогнозах. Должен признаться, они вызвали определенный интерес в администрации.

Миллс открыл портфель и достал несколько документов.

— Наши аналитики изучили ваши публичные рекомендации за последние месяцы. Весьма консервативный подход для столь молодого финансиста. Можете объяснить причины такой осторожности?

Я понимал, что передо мной люди, имеющие доступ к самой секретной экономической информации страны. Нужно быть предельно осторожным в формулировках.

Глава 14

Политики

Оба чиновника выжидательно смотрели на меня. Ждали, что я скажу.

— Джентльмены, я изучал экономические циклы последних тридцати лет. То, что происходит сейчас на рынке, имеет поразительное сходство с ситуацией накануне паники 1907 года. Только в гораздо более угрожающих масштабах.

— Поясните, что вы имеете в виду, — попросил Миллс, достав блокнот для записей.

Я встал, подошел к карте Соединенных Штатов, висевшей на стене.

— В 1907 году общий объем маржинальных кредитов составлял около ста миллионов долларов. Сегодня эта цифра превышает восемь миллиардов. Увеличение в восемьдесят раз при росте экономики всего в три раза.

Келлер нахмурился, сверяясь со своими записями.

— Наши данные показывают несколько иные цифры…

— Ваши данные учитывают только официальную статистику банков, членов Федеральной резервной системы, — перебил я. — Но значительная часть маржинального кредитования осуществляется через независимые брокерские конторы, корпоративные займы и даже частные соглашения. Реальная цифра намного выше официальной.

Миллс перестал писать, подняв взгляд от блокнота.

— Допустим, ваши оценки верны. Каковы, по вашему мнению, могут быть последствия?

Я вернулся к креслу, тщательно обдумывая ответ. Нужно дать им достаточно информации, чтобы они поняли серьезность ситуации, но не настолько много, чтобы это выглядело невероятно.

— При любом значительном снижении цен начнется волна маржин-коллов. Брокеры потребуют от клиентов дополнительного обеспечения или принудительно продадут их акции. Это создаст давление на рынок, которое вызовет еще большее падение цен и новую волну принудительных продаж.

— Классический эффект домино, — кивнул Келлер. — Но ведь Федеральная резервная система создана именно для предотвращения подобных кризисов?

— ФРС может предоставить ликвидность банкам, — согласился я. — Но не может заставить людей покупать акции по завышенным ценам. Когда психология рынка изменится с жадности на страх, никакая ликвидность не поможет.

Сенатор Кларк, молчавший до этого момента, наклонился вперед.

— Мистер Стерлинг, перейдем к главному вопросу. Какова вероятность серьезной коррекции рынка в ближайшие месяцы?

Я выдержал долгую паузу, делая вид, что тщательно взвешиваю ответ.

— Сенатор, математические модели указывают на вероятность в семьдесят-восемьдесят процентов. Вопрос не в том, произойдет ли коррекция, а в том, когда именно и насколько серьезной она будет.

Миллс и Келлер переглянулись. В их взглядах читалось растущее беспокойство.

— И каковы ваши рекомендации администрации? — спросил Миллс.

Я достал из портфеля подготовленную заранее папку с предложениями.

— Первое. Немедленное ужесточение требований к маржинальной торговле. Увеличение минимального покрытия с десяти до тридцати процентов снизит спекулятивное давление.

— Это может вызвать немедленное падение рынка, — возразил Келлер. — Политически неприемлемо.

— Небольшое контролируемое падение лучше, чем неконтролируемый обвал, — спокойно ответил я. — Второе. Подготовка плана скоординированной поддержки рынка ключевыми банками, по образцу действий Дж.П. Моргана в 1907 году.

— План интересный, — Миллс делал пометки в блокноте. — Что еще?

— Третье. Создание резервного фонда для поддержки банков, которые могут пострадать от массовых изъятий вкладов. Четвертое. Подготовка программы общественных работ для смягчения возможной безработицы.

Келлер рассмеялся, но смех его звучал нервно.

— Мистер Стерлинг, вы говорите так, будто ожидаете новую депрессию. Американская экономика никогда не была сильнее. Президент Гувер недаром называет текущий период «эрой постоянного процветания».

— Именно такие заявления делались и в 1906 году, — тихо ответил я. — Незадолго до паники.

Наступила тяжелая тишина. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая танцующие тени на лица собравшихся.

— Мистер Стерлинг, — наконец заговорил Миллс, — ваши предупреждения весьма серьезны. Но они идут вразрез с официальной позицией администрации. Президент Гувер убежден, что экономика находится на устойчивом пути роста.

— Я понимаю политические соображения, — кивнул я. — Но экономика не подчиняется политическим заявлениям. Рынок движется по собственным законам.

Сенатор Кларк положил руку на подлокотник кресла.

— Уильям, скажите прямо: когда, по вашему мнению, может произойти серьезная коррекция?

Я знал точную дату. 24 октября, «Черный четверг». Но не мог сказать этого прямо.

— В течение двух-трех недель. Возможно, чуть больше. Но до конца октября — почти наверняка.

Келлер поднялся, прошелся по комнате.

— Предположим, ваши прогнозы верны. Что конкретно администрация может сделать прямо сейчас?

— Неофициально предупредить руководителей крупнейших банков, — предложил я. — Попросить их усилить ликвидные резервы. Подготовить план скоординированных действий на случай кризиса. И самое важное, начать работу над антикризисной программой заранее, а не после того, как проблемы станут очевидными.

Миллс закрыл блокнот, убрал его в портфель.

— Мистер Стерлинг, мы передадим ваши соображения по соответствующим каналам. Но должен предупредить, текущая политика администрации основана на поддержании оптимизма и уверенности в рынке. Любые публичные заявления, которые могут быть истолкованы как паникерство, будут восприниматься весьма негативно.

Я понял намек. Меня просили молчать.

— Разумеется, — ответил я. — Моя задача — управление капиталом клиентов, а не публичные прогнозы.

Встреча подходила к концу. Келлер и Миллс собирали бумаги, готовясь к отъезду.

— Еще один вопрос, — остановил их сенатор Кларк. — Если кризис действительно произойдет, готовы ли вы предоставить администрации консультационную помощь?

— Безусловно, — без колебаний ответил я. — Буду готов поделиться любой информацией, которая поможет смягчить последствия.

Миллс пожал мне руку на прощание.

— Надеемся, что ваши мрачные прогнозы не сбудутся. Но если сбудутся, мы знаем, к кому обратиться.

После их отъезда я остался наедине с сенатором Кларком. Он налил два стакана виски из графина на боковом столике.

— Ну что, Уильям, как думаете, поверили они вам?

— Частично, — я принял стакан, сделал глоток крепкого напитка. — Достаточно, чтобы передать информацию наверх. Но недостаточно, чтобы предпринять решительные действия.

— Политики не любят плохих новостей, — вздохнул сенатор. — Особенно за месяц до промежуточных выборов. Никто не хочет быть тем, кто «накликал беду».

— А что Гувер? — спросил я. — Есть ли возможность довести информацию до президента напрямую?

Кларк покачал головой.

— Герберт убежден в своей экономической теории. Он считает, что свободный рынок всегда найдет равновесие. Попытки государственного вмешательства, по его мнению, только усугубят проблемы.

Я допил виски, поставил стакан на столик.

— Тогда нам остается только готовиться к последствиям.

— Именно поэтому я хотел познакомить вас с людьми из администрации, — сенатор тоже опустошил свой стакан. — Когда кризис разразится, а судя по вашим словам, это вопрос недель, вам понадобятся связи в правительстве.

Мы распрощались у входа в клуб. Поздний октябрьский вечер был прохладным, листья на деревьях Мэдисон-авеню пожелтели и начинали опадать. Символично, как будто природа и экономика вместе готовились к долгой зиме.

По дороге домой я размышлял о встрече. Удалось ли донести всю серьезность ситуации? Вряд ли. Политики привыкли думать месяцами и годами, а у нас оставались считанные недели.

Но семена сомнений посеяны. Когда рынок начнет рушиться, они вспомнят мои предупреждения. И возможно, тогда будут готовы слушать более внимательно.

Дома меня ждал О’Мэлли с вечерними сводками и очередной порцией тревожных новостей из Европы. Лондонская биржа показывала признаки нестабильности, немецкие банки сокращали кредитование, французские инвесторы выводили капиталы из американских активов.

— Похоже, все идет по плану, босс, — мрачно заметил ирландец. — Ваши предсказания сбываются одно за другим.

— К сожалению, да, — я сел в кресло, чувствуя усталость. — И самое страшное еще впереди.

Через два дня после встречи в клубе «Cosmos» мне позвонил губернатор Рузвельт. Лично. Его узнаваемый голос, полный энергии даже через телефонную трубку, прозвучал в моем кабинете около полудня.

— Мистер Стерлинг, добрый день. Франклин Рузвельт беспокоит. Помните наш разговор у Роквудов в мае? Вы упоминали тогда некоторые тревожные тенденции в экономике.

— Разумеется помню, губернатор. Надеюсь, ситуация с банком в Олбани разрешилась благополучно?

— Блестяще! Ваши советы оказались неоценимыми. Собственно, поэтому и звоню. Не согласитесь ли встретиться сегодня вечером? Есть вопросы, которые требуют конфиденциального обсуждения.

Я взглянул на часы. Половина первого, до конца рабочего дня оставалось достаточно времени для подготовки к такой важной встрече.

— С удовольствием, господин губернатор. Где вам будет удобно?

— У меня в городском особняке на Восточной 65-й улице. Восемь вечера, если вас устроит. И Стерлинг… Приезжайте один. Разговор будет строго между нами.

После этого звонка я отменил все вечерние дела и провел оставшуюся часть дня, готовясь к встрече. Рузвельт не из тех людей, кто тратит время на пустые разговоры. Если он просил о конфиденциальной встрече, значит, на горизонте маячили серьезные политические решения.

Ровно в восемь вечера я поднялся по ступеням элегантного особняка на Восточной 65-й улице. Дворецкий, пожилой негр в безукоризненной ливрее, встретил меня в дверях.

— Мистер Стерлинг? Губернатор ожидает вас в кабинете. Позвольте проводить.

О’Мэлли остался ждать меня внизу, в гостиной. Я поднялся наверх по лестнице.

Кабинет Рузвельта отражал характер хозяина, энергичный, но организованный. Массивный дубовый стол завален документами и картами, книжные полки заставлены томами по истории и политике, а на стенах висели карты штата Нью-Йорк с пометками разноцветными карандашами.

Губернатор сидел за столом в удобном кресле, изучая какие-то бумаги. Услышав мои шаги, он поднял голову и широко улыбнулся.

— Стерлинг! Отлично, что смогли приехать. Присаживайтесь, прошу вас. Виски? Или предпочитаете что-то другое?

— Виски будет кстати, — ответил я, устраиваясь в кресле напротив его стола. — Надеюсь, у вас хорошие новости?

Рузвельт налил два стакана из хрустального графина, подвинул один ко мне.

— Новости разные. Хорошие и не очень. Начну с хороших. Банковская инспекция, которую мы провели по вашему совету, прошла блестяще. Central State Bank стабилизировался, паники удалось избежать. Метод оказался настолько эффективным, что я планирую применить его на федеральном уровне.

— Рад слышать. А какие новости плохие?

Губернатор отпил виски, его лицо стало серьезным.

— Плохие новости касаются того, о чем вы предупреждали еще в мае. Мои экономические советники начинают разделять ваши опасения относительно финансовых рынков.

Он встал, прихрамывая, прошелся по кабинету к карте США на стене, где красными флажками были отмечены различные штаты.

— Чарльз Пэрриш провел анализ банковских резервов по всей стране. Картина… скажем так, не внушает оптимизма. Слишком много маржинальных кредитов, слишком мало реальных активов в качестве обеспечения.

— И что вы планируете предпринять? — спросил я, хотя уже догадывался о направлении его мыслей.

— Вот здесь мне нужен ваш совет, — Рузвельт вернулся к столу, достал толстую папку. — Я изучал вашу деятельность после нашего знакомства. Ваши клиенты показывают удивительную стабильность в нестабильные времена. Ваши прогнозы сбываются с завидной точностью. Это не случайность.

Он открыл папку, показал мне документы — анализ моих инвестиционных рекомендаций за последние месяцы.

— Вы не просто талантливый финансист, Стерлинг. Вы видите на несколько шагов вперед. Именно такие люди нужны мне для подготовки к тому, что может произойти.

— К чему именно? — я сделал глоток виски, внимательно изучая лицо губернатора.

— К экономическому кризису, который может оказаться серьезнее всего, что переживала Америка, — прямо ответил Рузвельт. — И к необходимости кардинально пересмотреть роль правительства в экономике.

Он придвинул кресло ближе к моему, понизил голос.

— Стерлинг, я скажу вам то, что не говорю публично. Нынешняя экономическая система порочна в самой своей основе. Слишком много власти у слишком малого числа людей. Слишком много риска для простых американцев, которые не имеют возможности защитить себя от махинаций финансовых магнатов.

— Сильные слова для губернатора, — заметил я. — Особенно учитывая, что большинство ваших избирателей процветают благодаря нынешней системе.

— Большинство моих избирателей живут в иллюзии процветания, — поправил он. — Они покупают акции на заемные деньги, верят в «новую эру» постоянного роста, тратят будущие доходы на сегодняшние удовольствия. Когда пузырь лопнет, а он лопнет, эти люди окажутся на улице.

Рузвельт поднялся, прошелся по кабинету, опираясь на трость. Несмотря на физическое ограничение, в его движениях чувствовалась энергия человека, готового изменить мир.

— Именно поэтому мне нужны советники, которые понимают как финансовые механизмы, так и человеческие последствия экономических решений. Люди вроде вас.

— Что конкретно вы имеете в виду? — спросил я.

— Неофициальное сотрудничество, — он остановился напротив меня. — Вы продолжаете заниматься своим бизнесом, но время от времени консультируете меня по экономическим вопросам. Помогаете разрабатывать программы, которые понадобятся после кризиса.

— После кризиса? — я поднял бровь. — Вы так уверены, что он произойдет?

— Стерлинг, я политик с двадцатилетним стажем. Умею читать знаки времени. И все знаки указывают на приближающуюся бурю.

Он вернулся к столу, достал еще одну папку, намного более тонкую.

— Вот что я уже подготовил, черновые наброски программы экономического восстановления. Общественные работы, социальное страхование, реформа банковской системы. Но это лишь общие идеи. Мне нужны детальные разработки от человека, который понимает практические аспекты финансов.

Я взял папку, быстро просмотрел содержимое. Даже в черновом виде это революционные для Америки 1929 года идеи. Государственное регулирование банков, программы помощи безработным, федеральные инвестиции в инфраструктуру.

— Амбициозные планы, — заметил я. — Но реализация потребует огромных средств. Откуда правительство возьмет деньги?

— Из того же источника, откуда берутся деньги во время войны, — ответил Рузвельт с улыбкой. — Государственные займы, новые налоги, дефицитное финансирование. Экономический кризис — это тоже война, только против бедности и отчаяния.

Его слова поразили меня точностью. Он интуитивно понимал принципы, которые Кейнс сформулирует в теории лишь через несколько лет.

— А политическая реализуемость? — спросил я. — Конгресс, бизнес-сообщество, избиратели — все они привыкли к невмешательству государства в экономику.

— Когда люди голодают, политические теории отступают на второй план, — жестко ответил губернатор. — Кризис создаст спрос на решительные действия. Моя задача — быть готовым к этому спросу.

Он наклонился вперед, его глаза загорелись тем огнем, который позже покорит всю Америку.

— Стерлинг, я хочу предложить вам стать частью команды, которая перестроит американскую экономику. Не сейчас, когда все процветают и никто не хочет перемен. Но когда наступит кризис и люди поймут, что старая система их подвела.

— Вы говорите так, будто уже планируете президентскую кампанию, — заметил я.

— Планирую, — откровенно признался он. — 1932 год. К тому времени кризис уже разразится, Гувер дискредитирует себя неспособностью справиться с ситуацией, а страна будет готова к переменам.

Он встал, подошел к окну, откуда был виден вечерний Нью-Йорк.

— Понимаете, большинство политиков реагируют на события после того, как они произошли. Я хочу быть готовым к событиям до их наступления. Вот почему мне нужны люди вроде вас, те, кто видит будущее раньше других.

Я присоединился к нему у окна. Внизу, на освещенных улицах, спешили люди.

— Господин губернатор, — сказал я осторожно, — готов ли я помочь вам в разработке антикризисных программ? Безусловно. Но должен предупредить: мои прогнозы относительно сроков кризиса могут показаться излишне пессимистичными.

— Излишне пессимистичными? — он повернулся ко мне. — То есть кризис может наступить раньше, чем думает большинство?

— Намного раньше. Возможно, уже в этом месяце.

Рузвельт присвистнул, что было совершенно несвойственно его обычным манерам.

— В этом месяце? Вы серьезно?

— Более чем серьезно. Именно поэтому программы восстановления должны быть готовы заранее. Когда кризис разразится, времени на разработки не будет.

Губернатор вернулся к столу, достал чистый блокнот.

— Хорошо. Тогда давайте работать исходя из предположения, что кризис начнется через две-три недели. Что должно быть готово в первую очередь?

Следующие два часа мы провели, обсуждая детали будущей антикризисной программы. Я поделился своими знаниями о том, какие меры окажутся наиболее эффективными, а Рузвельт адаптировал их к политическим реалиям Америки.

— Банковские каникулы, — записывал он мои рекомендации. — Временное закрытие всех банков для проверки их состоятельности. Федеральное страхование депозитов. Программы общественных работ…

— И самое важное, — добавил я, — психологическая поддержка населения. Люди должны поверить, что правительство контролирует ситуацию, даже если это не совсем так.

— «Единственное, чего нам следует бояться, это самого страха», — пробормотал Рузвельт, записывая. — Хорошая фраза. Возможно, пригодится для инаугурационной речи.

К половине одиннадцатого мы закончили предварительную проработку основных направлений программы. Рузвельт откинулся в кресле, выглядя одновременно усталым и воодушевленным.

— Стерлинг, должен сказать, это один из самых продуктивных вечеров за последние месяцы. Вы дали мне гораздо больше конкретных идей, чем все мои официальные советники вместе взятые.

— Рад был помочь, губернатор. Но теперь главное, успеть подготовить все до начала кризиса.

— Согласен. — Он встал, протягивая руку для прощального рукопожатия. — Можем ли мы условиться о регулярных консультациях? Скажем, раз в неделю до выборов?

— Конечно. Но есть одно условие.

— Какое?

— Полная конфиденциальность до подходящего момента. Если станет известно, что я консультирую вас по экономическим вопросам, это может повредить и вам, и мне.

Рузвельт кивнул с пониманием.

— Разумеется. Наше сотрудничество останется между нами до тех пор, пока обстоятельства не потребуют его обнародования.

Мы пожали руки, скрепляя соглашение, которое через несколько лет поможет вывести Америку из Великой депрессии.

— И еще одно, — добавил губернатор, провожая меня к выходу. — Когда кризис начнется, я буду рассчитывать на вашу поддержку не только как экономиста, но и как человека, способного мобилизовать частный капитал для стабилизации ситуации.

— Что вы имеете в виду?

— Что-то вроде действий Дж.П. Моргана в 1907 году, — пояснил он. — Координация усилий крупнейших финансистов для поддержки рынка. Только в гораздо больших масштабах.

Я кивнул, хотя знал, что на этот раз масштабы кризиса будут слишком велики для частных мер. Но попытаться стоило.

— Буду готов, мистер губернатор.

— Отлично. Тогда до встречи через неделю. И Стерлинг… спасибо. Впервые за долгое время я чувствую, что у нас есть реальный план действий.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул прохладный октябрьский воздух. Встреча с Рузвельтом дала мне нечто большее, чем просто политического союзника. Она дала надежду на то, что после краха Америка сможет построить более справедливую экономическую систему.

Но сначала нужно было пережить сам крах. И времени на подготовку оставалось все меньше.

Глава 15

Первые трещины

В течение недели после встречи с Рузвельтом я провел серию закрытых переговоров с руководителями крупнейших банков Уолл-стрит. Каждый разговор начинался с осторожной беседы о текущих рыночных тенденциях и заканчивался прямыми предупреждениями о надвигающейся катастрофе.

Большинство банкиров слушали вежливо, но скептически. Джордж Бейкер из First National Bank лишь покачал головой: «Стерлинг, вы слишком молоды, чтобы помнить настоящие кризисы. То, что мы переживаем сейчас — это временная коррекция в рамках здорового роста».

Чарльз Митчелл из National City Bank оказался еще более категоричным: «Любые разговоры о серьезном кризисе в нынешних условиях граничат с паникерством».

Только Альберт Уигин из Chase National Bank проявил настоящий интерес к моим предупреждениям. Возможно, потому, что уже начал тихо сокращать рискованные позиции банка.

Сидя теперь в кабинете ранним утром 15 октября, я изучал толстую папку с документами о панике 1907 года. На столе лежали копии телеграмм, которыми обменивались Дж.П. Морган, Джеймс Стиллман и другие финансовые магнаты того времени, координируя действия по спасению рынка.

Двадцать два года назад ситуация казалась безнадежной. Knickerbocker Trust Company обанкротился за один день, вызвав панику среди вкладчиков. Толпы людей выстраивались в очереди у банков, требуя выдать их деньги. Dow Jones потерял почти половину стоимости за несколько месяцев.

И тогда вмешался Морган.

Семидесятилетний финансист собрал в библиотеке особняка на Мэдисон-авеню руководителей всех крупных банков города. Заперев двери, он не выпускал их до тех пор, пока они не договорились о создании спасательного фонда в двадцать пять миллионов долларов. Деньги направили на поддержку ключевых банков и брокерских домов, предотвратив полный коллапс финансовой системы.

Но сейчас масштабы были совершенно иными.

В 1907 году общий объем торговли на Нью-Йоркской фондовой бирже составлял около миллиарда долларов в год. Сейчас — свыше двадцати миллиардов.

Маржинальных кредитов в 1907-м насчитывалось на сто миллионов долларов. Сегодня эта цифра превышала восемь миллиардов.

Я откинулся в кресле, потирая виски. Даже если удастся собрать консорциум всех крупных банков, их совокупные ресурсы составят максимум миллиард долларов доступной ликвидности. Против лавины в восемь миллиардов маржинальных кредитов это капля в океане.

Тем не менее, попытаться стоило.

Я достал чистый лист бумаги и начал составлять список потенциальных участников современного «Плана Моргана». На первом месте стоял Chase National Bank — Альберт Уигин уже выражал готовность к сотрудничеству. Далее шли National City Bank, Guaranty Trust, Bankers Trust, First National Bank of New York.

К каждому названию я приписывал примерную сумму, которую банк мог бы выделить для стабилизации рынка. Chase — сто миллионов. National City — семьдесят пять. Guaranty Trust — пятьдесят. Общая сумма получилась внушительной — около четырехсот миллионов долларов.

Но хватит ли этого?

Я встал, подошел к окну. Внизу, на Уолл-стрит, кипела обычная деловая жизнь.

Клерки спешили между зданиями с портфелями, полными заказов на покупку акций. Посыльные мальчики бегали с телеграммами. У входа в Нью-Йоркскую фондовую биржу толпились инвесторы, надеясь услышать последние новости.

Зазвонил телефон. Мисс Говард доложила, что меня просит к аппарату Альберт Уигин.

— Стерлинг, — голос председателя Chase National звучал напряженно, — не могли бы вы зайти ко мне сегодня после обеда? Есть вопросы, которые требуют конфиденциального обсуждения.

— Конечно, мистер Уигин. Во сколько вам удобно?

— В три часа. И Стерлинг, приходите через боковой вход. Я не хочу, чтобы наша встреча привлекла внимание журналистов.

Любопытно. Уигин явно обеспокоен сильнее, чем показывал на прошлой неделе.

В половине третьего я вышел из офиса, оставив О’Мэлли следить за возможной слежкой. Continental Trust не дремлет, вчера Патрик заметил того же человека в сером костюме третий день подряд.

Здание Chase National Bank на углу Уолл-стрит и Нассау-стрит возвышалось над финансовым районом как крепость старых денег. Тридцатиэтажный небоскреб из светлого камня, построенный всего пять лет назад, воплощал мощь и стабильность американской банковской системы.

Боковой вход находился в переулке между Уолл-стрит и Экзэндж-плейс. Охранник, очевидно предупрежденный о моем визите, молча кивнул и провел к служебному лифту.

Кабинет Уигина занимал весь угол тридцатого этажа. Панорамные окна открывали вид на Гудзон с одной стороны и на Ист-Ривер с другой. За массивным столом из орехового дерева сидел один из влиятельнейших банкиров Америки.

Альберт Уигин выглядел моложе своих пятидесяти восьми лет. Высокий, подтянутый, с седеющими висками и проницательными серыми глазами. В отличие от многих коллег, он начинал карьеру простым клерком и прекрасно понимал механику банковского дела на всех уровнях.

— Стерлинг, спасибо, что пришли, — он поднялся из-за стола, протягивая руку. — Садитесь, пожалуйста. Кофе? Или что-нибудь покрепче?

— Кофе будет отлично, — я устроился в кожаном кресле напротив его стола.

Уигин налил две чашки из серебряного кофейника, стоявшего на боковом столике.

— Должен признаться, ваши предупреждения на прошлой неделе заставили меня серьезно задуматься, — начал он, подвигая чашку ко мне. — Я провел собственный анализ ситуации с маржинальными кредитами в нашем банке.

Он открыл папку, лежавшую на столе, достал несколько листов с цифрами.

— Картина… скажем так, не внушает оптимизма. Объем наших маржинальных кредитов за последний год вырос на двести процентов. Среднее покрытие составляет всего двенадцать процентов от стоимости акций.

— Это соответствует общим тенденциям рынка, — кивнул я. — А какова доля проблемных кредитов?

— Вот в чем проблема, — Уигин снял очки, протер их платком. — Формально проблемных кредитов нет. Все клиенты исправно выплачивают проценты. Но если цена акций упадет хотя бы на пятнадцать-двадцать процентов…

— Начнутся маржин-коллы, — закончил я. — И большинство заемщиков не смогут предоставить дополнительное обеспечение.

— Именно. — Он надел очки обратно. — По нашим расчетам, падение рынка на двадцать пять процентов приведет к принудительной продаже акций на сумму около ста миллионов долларов. Только по кредитам нашего банка.

Я отпил кофе, размышляя над цифрами. Если Chase National столкнется с принудительными продажами на сто миллионов, то что происходит в других банках? National City Bank в два раза крупнее Chase. Значит, там объем будет около двухсот миллионов. Плюс десятки мелких банков и брокерских контор…

— Мистер Уигин, а вы пытались оценить общий объем маржинальных кредитов по всей банковской системе?

Он кивнул, доставая еще один документ.

— Мы с коллегами из других крупных банков обменялись конфиденциальной информацией. Неофициально, разумеется. Общая сумма превышает девять миллиардов долларов.

Девять миллиардов. Больше, чем я предполагал.

— И какова совокупная способность банков поддержать рынок в кризисной ситуации?

Уигин встал, прошелся по кабинету к окну, выходящему на Гудзон.

— В лучшем случае, пятьсот миллионов долларов. И то при условии, что все крупные банки объединят усилия.

Пятьсот против девяти миллиардов. Соотношение один к восемнадцати. Безнадежно.

— Понимаете теперь, почему меня так встревожили ваши предупреждения? — Уигин обернулся ко мне. — Если вы правы, и серьезная коррекция действительно неизбежна, то никакие частные меры не помогут. Потребуется вмешательство Федеральной резервной системы.

— А ФРС готова к такому вмешательству?

— Вот в чем проблема, — он вернулся к столу, сел в кресло. — Рой Янг и большинство членов совета директоров ФРС считают, что рынок способен к саморегулированию. Они против активного вмешательства в рыночные процессы.

Я знал из истории, что такая позиция сохранится до самого конца. Федеральная резервная система поймет необходимость решительных действий только после полного краха банковской системы. Слишком поздно.

— Мистер Уигин, предположим, что банки все-таки решат действовать сообща. По образцу Дж.П. Моргана в 1907 году. Какие шаги вы бы предприняли?

Уигин задумался, барабаня пальцами по столешнице.

— Во-первых, создание стабилизационного фонда. Пятьсот миллионов долларов, распределенных между крупнейшими банками пропорционально их активам. Во-вторых, координация покупок ключевых акций для поддержания цен. В-третьих, временное прекращение выдачи новых маржинальных кредитов.

— А психологический эффект? — спросил я. — Как убедить публику, что ситуация под контролем?

— Тут нужен авторитетный голос, — ответил Уигин. — В 1907 году таким голосом был Морган. Сейчас его сын, Джек Морган, не обладает влиянием отца. Чарльз Митчелл слишком оптимистичен. Нужен кто-то другой.

Мы просидели еще час, обсуждая детали возможного плана стабилизации. К концу встречи у нас получилась детальная схема действий на случай кризиса.

— Стерлинг, — сказал Уигин, провожая меня к выходу, — я организую встречу с руководителями других крупных банков на этой неделе. Сможете присутствовать в качестве консультанта?

— С удовольствием. Но должен предупредить, времени остается очень мало.

— Насколько мало?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Дней десять. Максимум две недели.

Уигин побледнел, но кивнул.

— Тогда встреча состоится завтра вечером. Я свяжусь с вами завтра утром.

Покидая здание Chase National Bank, я чувствовал смесь надежды и отчаяния. Надежды, потому что крупнейшие банкиры наконец начинали понимать серьезность ситуации. Отчаяния, потому что понимали слишком поздно.

Пятьсот миллионов долларов против девяти миллиардов маржинальных кредитов. Это как попытка остановить лавину детской лопаткой.

Но попытаться мы должны. Даже если спасем лишь десятую часть от грядущих потерь, это будут сотни тысяч семей, которые не лишатся крова и средств к существованию.

На Уолл-стрит время клонилось к закрытию торгов. Биржевые клерки начинали подводить итоги очередного рекордного дня. Dow Jones закрылся сегодня свыше трехсот пятидесяти пунктов, новый исторический максимум.

На следующее утро, я прибыл в офис в половине седьмого, намереваясь подготовиться к вечерней встрече с банкирами. Но едва я успел снять пальто, как мисс Говард постучала в дверь кабинета.

— Мистер Стерлинг, — ее обычно невозмутимый голос звучал встревоженно, — пришла срочная телеграмма из Лондона. Помечена как «крайне важная».

Она протянула мне желтый бланк Western Union Telegraph Company. Отправитель Джеймс Уилсон из лондонского банка Rothschild Sons, с которым я наладил деловые отношения несколько месяцев назад при переводе части активов в европейские банки.

Текст телеграммы заставил меня похолодеть:

«СТЕРЛИНГ ТОЧКА CLARENCE HATRY GROUP ОБАНКРОТИЛАСЬ ВЧЕРА ТОЧКА ПОТЕРИ ДВАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ФУНТОВ ТОЧКА ЛОНДОНСКАЯ БИРЖА В ПАНИКЕ ТОЧКА ЕВРОПЕЙСКИЕ ИНВЕСТОРЫ МАССОВО ВЫВОДЯТ КАПИТАЛЫ ИЗ АМЕРИКИ ТОЧКА РЕКОМЕНДУЮ ЭКСТРЕННЫЕ МЕРЫ ТОЧКА УИЛСОН»

Я опустился в кресло, перечитывая телеграмму.

Clarence Hatry один из крупнейших финансовых промоутеров Лондона, контролировавший империю из сталелитейных, судостроительных и фотографических компаний. Двадцать миллионов фунтов — это около ста миллионов долларов по текущему курсу. Колоссальные потери для британской экономики.

Но главное не размер банкротства, а его последствия. Европейские инвесторы, напуганные крахом Hatry Group, начнут выводить деньги из всех рискованных активов. В том числе из американских акций, которые многие считали переоцененными.

— Мисс Говард, — позвал я секретаршу, — соедините меня с телеграфным агентством Reuters. Нужны последние новости из Лондона.

Через десять минут я получил подробности. Кларенс Хэтри арестован по обвинению в мошенничестве и подделке документов. Его группа компаний контролировала активы на сумму свыше тридцати миллионов фунтов, большая часть которых оказалась фиктивной.

Лондонская фондовая биржа потеряла за день четыре процента стоимости. Крупнейшее падение за последние два года.

Хуже того, Reuters сообщало о панических продажах американских акций европейскими инвесторами. Представители крупнейших лондонских банков уже телеграфировали указания своим нью-йоркским отделениям о сокращении позиций в американских ценных бумагах.

Я схватил телефонную трубку, набрал номер биржевого зала.

— Это Стерлинг из «Стерлинг, Харрисон и Партнеры». Дайте мне Джимми Коннорса.

Коннорс, один из старших брокеров на паркете, мой неофициальный информатор о настроениях на торговой площадке.

— Джимми? Что происходит с европейскими ордерами этим утром?

— Билл, черт возьми, откуда ты знаешь? — голос Коннорса звучал напряженно даже сквозь шум биржевого зала. — Уже третий час подряд идут крупные ордера на продажу от британских и французских банков. В основном Steel, General Motors, Radio Corporation.

— Какие объемы?

— Пока что около двух миллионов долларов. Но это только начало. Говорят, Barclays Bank отозвал кредитную линию на десять миллионов у Goldman Sachs Trading Corporation.

Я почувствовал, как сердце забилось быстрее. Goldman Sachs Trading Corporation — один из крупнейших инвестиционных трастов, построенных на маржинальном кредитовании. Отзыв десяти миллионов долларов кредита означал принудительную продажу акций на ту же сумму.

— Джимми, какова реакция местных инвесторов?

— Пока спокойная. Большинство считает это временной коррекцией. Но умные деньги уже двигаются. Я видел, как парни из Morgan Bank тихо продают крупные пакеты через подставных брокеров.

— Спасибо, Джимми. Держи меня в курсе.

Я повесил трубку и достал список европейских банков, с которыми имел деловые отношения. Credit Lyonnais в Париже, Deutsche Bank в Берлине, Union Bank of Switzerland в Цюрихе. Нужно срочно выяснить масштабы оттока капитала.

Следующий час я провел за телеграфным аппаратом, отправляя запросы в Европу. К половине девятого картина начала проясняться.

Из Парижа пришел ответ от Credit Lyonnais: «ФРАНЦУЗСКИЕ ИНВЕСТОРЫ СОКРАЩАЮТ АМЕРИКАНСКИЕ ПОЗИЦИИ НА ТРИДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ ТОЧКА РЕКОМЕНДУЕМ ОСТОРОЖНОСТЬ.»

Deutsche Bank телеграфировал еще более тревожные новости: «ГЕРМАНСКИЕ БАНКИ ОТЗЫВАЮТ КРАТКОСРОЧНЫЕ КРЕДИТЫ АМЕРИКАНСКИМ КОРПОРАЦИЯМ ТОЧКА ОБЩАЯ СУММА ОКОЛО ПЯТИДЕСЯТИ МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ.»

Но самая зловещая новость пришла из Цюриха: «ШВЕЙЦАРСКИЕ БАНКИ ПОЛУЧИЛИ УКАЗАНИЕ КЛИЕНТОВ КОНВЕРТИРОВАТЬ АМЕРИКАНСКИЕ АКТИВЫ В ЗОЛОТО ТОЧКА СПРОС НА ФИЗИЧЕСКОЕ ЗОЛОТО ВЫРОС В ТРИ РАЗА.»

Европейцы не просто выходили из американских акций. Они бежали в золото, классическое убежище в кризисные времена.

Я откинулся в кресле, анализируя ситуацию. Банкротство Clarence Hatry Group стало спусковым крючком, но не причиной. Европейские инвесторы уже давно сомневались в устойчивости американского бума. Лондонский крах просто дал им повод действовать.

А теперь этот капитал, оцениваемый в сотни миллионов долларов, уходил с американского рынка. Дополнительное давление на и без того перегретую систему маржинального кредитования.

Зазвонил телефон. Альберт Уигин из Chase National.

— Стерлинг, надеюсь, вы уже слышали новости из Лондона?

— Только что изучал детали. Ситуация хуже, чем кажется на первый взгляд.

— Согласен. Я отменил все утренние встречи и созвал экстренное совещание руководителей крупнейших банков на сегодня, два часа дня. Сможете присутствовать?

— Разумеется. Где?

— В здании Federal Reserve Bank на Либерти-стрит. Неформальная встреча, но в официальной обстановке. Возможно, удастся привлечь к обсуждению представителей ФРС.

— Отличная идея. До встречи.

Повесив трубку, я понял, что время для постепенной подготовки закончилось. Лондонская паника ускорила события на несколько дней. Теперь у нас оставались не недели, а считанные дни, а то и часы до начала американского краха.

Я снова вызвал помощницу.

— Мисс Говард, отмените все встречи на сегодня. Срочно свяжитесь с мистером Вандербильтом, мистером Роквудом и всеми крупными клиентами. Скажите, что рекомендую немедленно увеличить долю наличных средств в портфелях до максимума.

— До какого максимума, мистер Стерлинг?

— До семидесяти-восьмидесяти процентов. До девяноста. И срочно. Сегодня же.

В голосе мисс Говард прозвучала тревога:

— Такие радикальные изменения вызовут вопросы. Что им сказать?

— Правду. Что европейский финансовый кризис может перекинуться на Америку в любой момент. Кто не прислушается к рекомендациям сегодня, завтра может лишиться половины капитала.

Пока мисс Говард обзванивала клиентов, я готовился к встрече в Federal Reserve Bank. Нужно было убедить банкиров не просто в серьезности ситуации, но и в необходимости немедленных действий.

В одиннадцать утра позвонил Джимми Коннорс с биржи.

— Билл, творится что-то невероятное. За три часа торгов европейские продажи достигли пяти миллионов долларов. Цены на Steel и General Motors начали проседать. А главное, появились первые маржин-коллы.

— Маржин-коллы? Уже?

— Да. Мелкие брокерские конторы требуют от клиентов дополнительного обеспечения. Пока что в небольших объемах, но тенденция ясная.

Началось. Европейские продажи вызвали первое снижение цен, что привело к первым маржин-коллам. Еще несколько дней такого развития событий, и запустится лавина принудительных продаж.

— Джимми, есть ли признаки паники среди частных инвесторов?

— Пока нет. Большинство покупает на падении, считая это выгодной возможностью. Но профессионалы начинают нервничать. Я видел, как Джесси Ливермор скупает путы на крупные суммы.

Джесси Ливермор — легендарный спекулянт, заработавший состояние на панике 1907 года. Если он покупает путы (опционы на понижение), значит, ожидает серьезного падения рынка.

К полудню картина окончательно прояснилась. Европейские инвесторы выводили капиталы с американского рынка не эпизодически, а системно. Лондонская паника стала катализатором процесса, который развивался уже несколько недель.

Американская финансовая система, построенная на притоке иностранного капитала и маржинальном кредитовании, начинала давать первые трещины.

Встреча в Federal Reserve Bank должна стать последней попыткой предотвратить неизбежное. Но глядя на телеграммы из Европы и сводки с биржи, я понимал, что время профилактических мер безвозвратно истекло.

Теперь речь шла не о предотвращении кризиса, а о минимизации его последствий.

Глава 16

Затишье перед бурей

Когда до катастрофы оставались считанные дни, Нью-Йоркская фондовая биржа переживала один из самых парадоксальных периодов в истории. После недели нервозности, вызванной лондонским крахом Clarence Hatry Group, рынок словно получил вторую молодость.

Индекс Доу-Джонса закрылся на отметке триста двадцать шесть пунктов, не рекордной, но все же внушительной цифре, учитывая европейские потрясения. В торговом зале царила атмосфера почти карнавального веселья. Брокеры поздравляли друг друга с «триумфом американского капитализма над европейской паникой», а клерки едва успевали обрабатывать потоки ордеров на покупку.

Я стоял на галерее биржевого зала, наблюдая за этим спектаклем самообмана. Внизу, среди кричащих брокеров и мелькающих телеграмм, разворачивалась последняя глава величайшей финансовой иллюзии в истории человечества.

— Босс, — О’Мэлли подошел ко мне, держа в руках свежие сводки от наших информаторов, — цифры с утра просто невероятные. Объем торгов достиг шести миллионов акций. Это больше, чем за весь август прошлого года.

Я взял сводки, быстро просмотрел ключевые показатели. Radio Corporation of America выросла на восемь пунктов за день, достигнув сто одного доллара за акцию. General Electric прибавила пять пунктов. Montgomery Ward — четыре. Самые спекулятивные бумаги показывали наибольший рост.

— Классическая предсмертная агония, — пробормотал я, возвращая бумаги. — Последний всплеск активности перед коллапсом.

Внизу толпа брокеров окружила представителя Goldman Sachs Trading Corporation, который объявлял о выпуске новых паев инвестиционного фонда. Предложение расхватывали моментально. Люди буквально дрались за право вложить деньги в фонд, который через неделю потеряет девяносто процентов стоимости.

— Мистер Стерлинг! — окликнул меня знакомый голос. Обернувшись, я увидел Чарльза Митчелла, президента National City Bank, поднимавшегося по лестнице на галерею. Его обычно невозмутимое лицо светилось от удовольствия.

— Чарльз, — я протянул руку для рукопожатия. — Вижу, вас не беспокоят европейские новости.

— Беспокоят? — он рассмеялся, поправляя золотые запонки на рубашке. — Наоборот, они доказали превосходство американской экономики! Мы пережили лондонскую панику без потерь, более того, вышли еще сильнее.

Митчелл достал из кармана сигару, закурил, довольно затянулся.

— Знаете, Стерлинг, на прошлой неделе я сомневался в ваших пессимистических прогнозах. Теперь понимаю, что они не просто неверны, они вредны. Такие настроения могут поколебать уверенность инвесторов.

Я смотрел на этого человека, который через несколько дней возглавит один из самых пострадавших банков страны, и чувствовал смесь жалости и отвращения. Жалости, потому что он искренне верил в собственные слова. Отвращения, потому что эта слепая вера погубит тысячи его клиентов.

— Чарльз, — сказал я осторожно, — а вы изучали данные об оттоке капитала из Европы за последнюю неделю?

— Изучал, — он махнул рукой, стряхивая пепел с сигары. — Временные колебания. Умные европейские деньги уже возвращаются на американский рынок. Мой лондонский офис сообщает о росте интереса к нашим инвестиционным продуктам.

Я знал, что это неправда. Европейские инвесторы продолжали выводить капиталы, но делали это осторожно, мелкими партиями, чтобы не обвалить рынок преждевременно. Лондонский офис National City Bank показывал Митчеллу отфильтрованную статистику, скрывая реальные масштабы оттока.

— А что насчет маржинальных кредитов? — не унимался я. — Слышал, некоторые брокерские конторы уже требуют дополнительного обеспечения.

— Единичные случаи, — Митчелл отмахнулся. — Мелкие игроки, которые переоценили свои возможности. Крупные инвесторы чувствуют себя прекрасно.

В этот момент снизу донесся возбужденный гул. Группа брокеров собралась вокруг тикерной ленты, оживленно что-то обсуждая.

— Что там происходит? — Митчелл наклонился через перила галереи.

— Сэр! — крикнул один из клерков, заметив президента National City Bank. — Новости из Детройта! General Motors объявила о рекордных продажах за сентябрь! Плюс тридцать процентов к прошлому году!

Митчелл повернулся ко мне с торжествующей улыбкой.

— Вот видите, Стерлинг? Реальная экономика процветает. Люди покупают автомобили, радиоприемники, бытовую технику. Производство растет, занятость на максимуме. На чем основаны ваши мрачные, оторванные от реальности, предсказания?

Я мог бы объяснить ему, что рекордные продажи General Motors достигнуты за счет агрессивного финансирования, что большинство автомобилей продано в кредит, что покупательная способность населения искусственно раздута маржинальными займами. Но не стал. Через три дня он все поймет сам.

— Возможно, вы правы, Чарльз, — соврал я. — Возможно, я действительно излишне пессимистичен.

— Вот и отлично! — он хлопнул меня по плечу. — Кстати, у меня есть предложение. National City Bank запускает новый инвестиционный фонд — National City Company. Капитализация пятьдесят миллионов долларов, стратегия роста с использованием кредитного плеча. Хотели бы предложить вашим клиентам участие?

Пятьдесят миллионов долларов в высокорисковый фонд за три дня до краха. Это было даже не самоубийство — это попросту финансовый геноцид.

— Спасибо за предложение, — ответил я дипломатично. — Изучу детали и дам ответ.

Митчелл кивнул, бросил окурок сигары в урну и направился к лестнице.

— Кстати, Стерлинг, — остановился он на верхней ступеньке. — Слышал, вы консультируете губернатора Рузвельта по экономическим вопросам?

Откуда он узнал? Наши встречи держались в строжайшей тайне.

— Где вы это слышали? — осторожно спросил я.

— О, в Вашингтоне все знают друг про друга, — он усмехнулся. — Надеюсь, вы не внушаете губернатору те же пессимистические идеи? Политикам нужна уверенность в экономике, а не паникерские настроения.

— Я консультирую по фактам, а не по настроениям, — сухо ответил я.

— Разумно. До встречи, Стерлинг.

Когда Митчелл скрылся в толпе брокеров, О’Мэлли подошел ко мне.

— Босс, этот человек или полный идиот, или блестящий актер.

— И то, и другое, Патрик. И то, и другое.

Мы покинули биржу через боковой выход, чтобы избежать встреч с другими знакомыми. На улице меня ждал неизменный Паккард с Мартинсом за рулем. Пока мы ехали по Уолл-стрит к офису, я наблюдал за уличной жизнью финансового района.

Тротуары кишели людьми. Клерки с портфелями спешили между офисами, разнося заказы на покупку акций. Торговцы газетами выкрикивали заголовки газет. У входа в Morgan Bank толпились частные инвесторы, надеявшиеся попасть на консультацию к знаменитым финансистам.

Все выглядело процветающим, стабильным, вечным. Именно такой должна и выглядеть финансовая система накануне величайшего краха в истории.

В офисе меня ждала мисс Говард с итоговыми сводками дня и стопкой телеграмм от европейских партнеров.

— Мистер Стерлинг, — она положила бумаги на стол, — поступило несколько срочных сообщений. Мистер Вандербильт благодарит за рекомендацию увеличить долю наличных средств, но считает восемьдесят процентов излишним. Остановился на шестидесяти.

— А остальные клиенты?

— Мистер Роквуд согласился на восемьдесят пять процентов наличными. Семья Кромвелей на семидесяти. Остальные… — она заколебалась.

— Говорите прямо, Элеонора.

— Остальные считают ваши рекомендации паникерскими. Мистер Хендерсон из Chicago Steel сказал дословно: «Если Стерлинг боится рынка, пусть занимается государственными облигациями, а не частным капиталом».

Я кивнул, подавляя вздох. Хендерсон потеряет восемьдесят процентов состояния. Но предупредить его больше раз я уже не могу.

— А что с нашими собственными позициями?

— Ликвидация агрессивного портфеля завершена на девяносто пять процентов, — отчиталась мисс Говард. — Остались только мелкие позиции в консервативных бумагах для поддержания видимости нормальной деятельности.

— Отлично. А короткие позиции?

— Сформированы через семь подставных компаний на общую сумму два миллиона долларов. Основной объем приходится на Radio Corporation, General Electric и инвестиционные тресты.

Два миллиона долларов в коротких позициях. При падении рынка на восемьдесят процентов это принесет около полутора миллионов прибыли. Деньги, которые можно будет направить на восстановление экономики.

Я взял телеграммы из Европы, быстро просмотрел содержание. Из Лондона: «БРИТАНСКИЕ ИНВЕСТОРЫ СОКРАТИЛИ ДОЛИ В АМЕРИКАНСКИЕ АКТИВЫ НА 40% ЗА ПОСЛЕДНЮЮ НЕДЕЛЮ». Из Парижа: «ФРАНЦУЗСКИЕ БАНКИ ИЗЫМАЮТ КРАТКОСРОЧНЫЕ ЗАЙМЫ У НЬЮ-ЙОРКСКИХ БРОКЕРОВ». Из Берлина: «НЕМЕЦКИЕ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ ИНВЕСТОРЫ ПЕРЕВОДЯТ КАПИТАЛ В ЗОЛОТО И ОБЛИГАЦИИ».

Европейцы бежали с американского рынка, но делали это тихо, без лишнего шума. Умные люди уже давно поняли, что американский бум — это пузырь. Теперь они выводили средства, не желая быть последними.

— Мисс Говард, — позвал я секретаршу, — подготовьте сводку наших европейских контактов. Завтра утром нужно будет координировать операции через лондонских и цюрихских партнеров.

— Конечно. Что-то еще?

— Пока все, благодарю вас.

Самому мне надо связаться с Кляйном. В очередной раз напомнить, что «событие X» может произойти раньше запланированного срока.

«Событие X» — наш кодовый термин для биржевого краха. Массерия и Мэдден должны быть готовы к резким движениям на рынке.

В это же время Сара Левински вошла в кабинет, держа в руках вечерние газеты.

— Посмотрите на заголовки, босс, — она развернула «New York Times». — «ФОНДОВЫЙ РЫНОК ДОСТИГАЕТ НОВЫХ ВЫСОТ», «ЕВРОПЕЙСКИЙ КРИЗИС УКРЕПЛЯЕТ АМЕРИКАНСКУЮ ЭКОНОМИКУ», «ЭКСПЕРТЫ ПРОГНОЗИРУЮТ НЕПРЕРЫВНЫЙ РОСТ ДО 1930 ГОДА».

Я взял газету, прочитал передовую статью. Автор, известный экономический обозреватель, писал о «новой эре постоянного процветания», о том, что Америка навсегда избавилась от экономических циклов прошлого.

Ах да, это же Ирвинг Фишер. Один из самых уважаемых экономистов страны. Через неделю эти слова станут символом профессиональной некомпетентности.

— Сэр, — Лавински села в кресло напротив моего стола, — скажите честно. Вы действительно уверены, что все рухнет именно сейчас? Может, стоит подождать еще немного?

Я понимал ее сомнения. Вокруг все выглядело стабильным, процветающим. Доу-Джонс держался на высоких уровнях, компании отчитывались о рекордных прибылях, безработица находилась на минимальных отметках.

— Сара, — сказал я, складывая газеты, — Девять миллиардов долларов маржинальных кредитов против пятисот миллионов банковских резервов. Отток европейских капиталов. Переоцененность акций в три-четыре раза относительно реальной стоимости компаний. И самое главное, психология толпы, которая в любой момент может смениться с жадности на панику.

Я встал, подошел к сейфу, достал папку с финальными расчетами.

— Вот математика краха. Мы готовили ее вместе с вами. Если Доу-Джонс упадет на пятнадцать процентов, это вызовет маржин-коллы на сумму полтора миллиарда долларов. Принудительные продажи еще снизят рынок на десять процентов, что приведет к новой волне маржин-коллов. И так далее, пока система не рухнет полностью.

— А триггер? Что запустит первое падение?

— Может быть что угодно. Плохие новости от какой-то крупной компании. Неосторожное заявление политика. Слух о проблемах в банке. Когда система находится на грани, достаточно легкого толчка.

Левински долго молчала, обдумывая услышанное.

— И когда это случится?

— Очень скоро, — я закрыл папку, убрал в сейф. — Завтра, послезавтра. Максимум, к концу недели.

Она кивнула и встала из кресла.

— Тогда лучше выспаться как следует. Похоже, впереди нас ждут тяжелые дни.

Когда она ушла, я остался один в темнеющем кабинете. За окном зажигались огни ночного Нью-Йорка, самого богатого города самой богатой страны мира.

* * *

Телефонный звонок поступил ровно в полночь. Я еще не спал, сидел в кресле у камина в своем особняке на Пятой авеню, перечитывая последние сводки из Европы. О’Мэлли дремал в соседнем кресле, но звонок мгновенно привел его в боевую готовность.

— Мистер Стерлинг? — голос в трубке звучал учтиво, но холодно. — Александр Шварц беспокоит. Надеюсь, не разбудил?

— Нет, я не спал. Что случилось?

— Ничего экстраординарного. Просто подумал, что настало время для нашего обещанного разговора. Помните, мы договаривались о вашем решении к концу недели?

Я взглянул на календарь на каминной полке. Действительно, неделя истекала.

— Помню. Где вы хотели бы встретиться?

— В том же месте, что и в прошлый раз. Особняк Астор на Лонг-Айленде. Завтра в полночь. И мистер Стерлинг… на этот раз, пожалуйста, приезжайте один.

Линия оборвалась, Шварц не дал мне возможности возразить.

О’Мэлли подошел ко мне, когда я вешал трубку.

— Кто звонил в такой час?

— Наши друзья из Continental Trust. Хотят встретиться завтра ночью.

— Не нравится мне это, босс, — ирландец нахмурился. — Полночь, требование приехать одному… Пахнет ловушкой.

— Возможно. Но выбора у нас нет. Нужно выяснить их планы.

Хотя, что там выяснять. Все и так понятно. Continental Trust готовится обрушить карточный домик рынка и заранее интересуется, не помешаю ли я им.

О’Мэлли прошелся по гостиной, его тренированный глаз автоматически проверял окна и двери.

— Кстати о планах, босс. Днем я заметил усиление наблюдения. Теперь нас отслеживают минимум четыре человека посменно. Профессионалы, хорошо обученные.

— Что-то изменилось в их поведении?

— Да. Раньше они просто следили, держались на расстоянии. Теперь подходят ближе, изучают наш распорядок более детально. Один из них сегодня разговаривал с швейцаром в офисном здании, расспрашивал о ваших привычках.

Это не сулило ничего хорошего. Continental Trust переходил от наблюдения к подготовке активных действий.

— А что с нашей безопасностью?

— Усилил. Договорился с парнями синдиката, они выставили дополнительных часовых вокруг особняка. Плюс проверил все входы и выходы, установил сигнализацию на окна первого этажа.

Я кивнул, ценя предусмотрительность ирландца. В ближайшие дни она может оказаться жизненно важной.

* * *

Следующий день прошел в лихорадочной подготовке. С утра я завершил последние операции по защите капитала клиентов, дал финальные инструкции мисс Говард, созвонился с представителями швейцарских банков для координации завтрашних действий.

К вечеру все готово. Наши позиции ликвидированы, короткие продажи оформлены, европейские партнеры предупреждены. Оставалось только ждать первого толчка, который обрушит перевернутую пирамиду американской финансовой системы.

В половине двенадцатого ночи я покинул особняк через черный ход, ведущий в служебный переулок. О’Мэлли категорически возражал против моей поездки в одиночку, но я настоял. Continental Trust ясно дал понять, что любое нарушение условий встречи будет воспринято как враждебный акт.

Паккард ждал меня в двух кварталах от дома. За рулем сидел Мартинс.

— Сэр? — он повернулся ко мне, когда я сел на заднее сиденье. — Едем?

Я кивнул, и автомобиль плавно тронулся с места.

Дорога на Лонг-Айленд заняла сорок минут. Мартинс не произнес ни слова за всю поездку, лишь изредка поглядывал в зеркало заднего вида, проверяя, не следят ли за нами.

Особняк Астор встретил меня знакомой атмосферой скрытой власти и старых денег. Тот же дворецкий проводил меня в ту же Зеленую библиотеку, где горел камин и ждали Шварц с Форбсом.

Но на этот раз атмосфера была совершенно иной. Никаких любезностей, никакого коньяка. Оба мужчины сидели за массивным столом, словно судьи на трибунале.

— Мистер Стерлинг, — Шварц не поднялся с места, лишь указал на кресло напротив. — Садитесь. У нас мало времени.

Я опустился в кресло, изучая их лица. Шварц выглядел напряженным, но контролирующим ситуацию. Форбс откровенно демонстрировал враждебность.

— Итак, — продолжил Шварц, — неделя истекла. Каково ваше решение относительно нашего предложения?

Я выдержал паузу, тщательно подбирая слова.

— Боюсь, должен отклонить ваше предложение, джентльмены. У меня есть обязательства перед существующими клиентами, которые не позволяют участвовать в подобных операциях.

Форбс усмехнулся, но смех его был лишен всякого веселья.

— Обязательства перед клиентами? Как благородно. А обязательства перед криминальными элементами из Синдиката, они тоже мешают сотрудничеству с нами?

— Мои деловые связи — мое личное дело, — спокойно ответил я.

— Не совсем, — Шварц открыл папку, достал несколько документов. — Вот отчеты о ваших встречах с Массерией и Лучиано три дня назад. О ваших регулярных контактах с бухгалтером Мэддена. О переводах крупных сумм через счета, связанные с нелегальным бизнесом.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я, хотя уже понимал направление разговора.

— То, что ваш отказ от сотрудничества ставит нас в затруднительное положение, — Форбс наклонился вперед. — Мы предложили вам партнерство из уважения к вашим способностям. Но если вы предпочитаете оставаться в стороне от исторических событий…

— Какие исторические события? — перебил я.

Шварц и Форбс переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

— Мистер Стерлинг, — медленно произнес Шварц, — скоро начнется контролируемая коррекция американского рынка. Мы уже не спрашиваем вашего мнения. Мы информируем о свершившемся факте.

— Скоро? — я не смог скрыть удивления. — Вам не кажется, что это слишком рано. Рынок еще не готов к такому шоку.

— Наоборот, — Форбс достал еще одну толстую папку с документами. — Рынок перезрел. Каждый дополнительный день увеличивает риск неконтролируемого коллапса.

Он открыл папку, показал мне схемы и графики.

— Посмотрите на эти расчеты. Объем маржинальных кредитов достиг критической массы. Европейские инвесторы уже начали выход. Нужен лишь небольшой толчок, чтобы запустить цепную реакцию.

— И что именно вы планируете?

Шварц встал, подошел к камину, повернулся ко мне спиной.

— Несколько крупных инвестиционных домов одновременно начнут массовые продажи. Скоординированно, по заранее составленному плану. Объем достаточный, чтобы сбить рынок на десять-пятнадцать процентов.

— Этого хватит для запуска маржин-коллов, — продолжил Форбс. — А дальше процесс пойдет сам. Принудительные продажи вызовут новое падение, новое падение — новые маржин-коллы. И так далее.

Я слушал их объяснения, чувствуя нарастающий ужас. Эти люди действительно собирались запустить финансовую катастрофу с холодной расчетливостью инженеров, взрывающих дамбу.

— А человеческие потери? — не выдержал я. — Миллионы семей потеряют сбережения. Безработица достигнет невиданных масштабов.

— Неизбежные издержки прогресса, — равнодушно ответил Шварц. — Старая система должна быть разрушена, чтобы построить новую, более эффективную.

— Более эффективную для кого? Для вас?

Форбс рассмеялся, поднимаясь из-за стола.

— Мистер Стерлинг, вы говорите как идеалист. Мы предложили вам стать частью решения. Вы предпочли остаться частью проблемы.

Шварц вернулся к столу, сел напротив меня.

— Итак, окончательный отказ?

— Окончательный, — твердо ответил я.

— Жаль, — он вздохнул. — Тогда мы вынуждены обсудить последствия вашего решения. Видите ли, мистер Стерлинг, человек с вашими знаниями о наших планах не может просто уйти в закат. Слишком много информации, слишком много возможностей для вмешательства.

— Что именно вы хотите сказать?

— То, что завтра начнется новая эпоха американской экономики, — сказал он. — Эпоха, в которой нет места для людей, пытающихся помешать историческому прогрессу.

— Вы угрожаете мне?

— Мы предупреждаем, — поправил Шварц. — Любые попытки вмешаться в завтрашние события будут восприняты как враждебные действия. Со всеми вытекающими последствиями. Надеюсь, вы ясно понимаете мои слова. — он встал, показывая, что встреча заканчивается, — можем ли мы рассчитывать на ваше понимание ситуации?

— Можете, — сказал я, тоже вставая.

— Превосходно. Тогда до встречи в новой эпохе, мистер Стерлинг.

Форбс молча проводил меня к выходу. У дверей он задержал меня за рукав.

— И еще одно, — прошептал он. — Завтра вечером будет уже поздно. Но если передумаете присоединиться к нам, звоните. Это ваш последний шанс уцелеть.

Глава 17

Олененок

Элизабет появилась в моем кабинете без предупреждения, как обычно. Мисс Говард даже не успела доложить о ее приходе, дверь распахнулась, и на пороге возникла знакомая стройная фигура в темно-синем костюме с узкими лацканами. В руках она держала кожаную папку, которую сжимала с таким напряжением, что костяшки пальцев побелели.

— Уильям, — сказала она, закрывая дверь за собой, — нам нужно поговорить. Немедленно.

Я поднял взгляд от утренних сводок биржевых котировок. За окном кабинета виднелись верхушки небоскребов Манхэттена, окутанные октябрьской дымкой. Часы на каминной полке показывали половину десятого утра.

— Элизабет, — я встал из-за стола, — ты выглядишь взволнованной. Присаживайся.

Она опустилась в кожаное кресло напротив моего стола, но тут же подалась вперед, открывая папку.

— Наконец-то. Я нашла то, что искала, — ее голос звучал напряженно. — Доказательства того, что Continental Trust действительно причастна к грядущему краху. У меня есть документы.

Мое сердце забилось быстрее, но я постарался сохранить спокойный вид.

— Какие документы?

Элизабет достала из папки несколько машинописных листов. Бумага была дорогой, с водяными знаками, какую использовали в правительственных учреждениях.

— Помнишь план «Анакондо»? — она протянула мне первый лист. — Операция по контролируемому сжатию рынка через координированные продажи крупными инвестиционными домами.

Я взял документ, быстро просмотрел содержание. Текст изложен сухим бюрократическим языком, но суть была предельно ясной. Continental Trust планировал обрушить рынок через массовые продажи, рассчитанные по времени и объему с математической точностью.

— Где ты это взяла? — спросил я, перелистывая страницы.

— Источник в Министерстве торговли, — уклончиво ответила она. — Кто-то из тех, кто не согласен с планами администрации.

Она достала еще один документ, на этот раз написанный от руки элегантным почерком.

— А это та самая операция «Железный дождь». План скупки обесцененных активов после краха. Списки компаний, которые будут приобретены, схемы финансирования, даже предварительные цены.

Я изучил список. Сотни крупнейших американских корпораций, разделенных по отраслям и регионам. Возле каждого названия стояла цифра — ожидаемая цена покупки после краха. В среднем на восемьдесят процентов ниже текущих котировок.

Это же прямо информационная бомба.

— Элизабет, — осторожно начал я, — эти документы, они выглядят подлинными. Ты очень рисковала. Только теперь возникает другой вопрос. Кто поверит в столь масштабный заговор?

Она встала, прошлась по кабинету к окну, глядя на оживленную Уолл-стрит внизу.

— Именно поэтому я пришла к тебе. Мы с тобой знаем о планах Continental Trust.

— Подозреваем, — поправил я. — Но теперь знаем и детали.

Девушка обернулась ко мне, в ее глазах горел огонь журналистского азарта.

— Уильям, это материал века. Величайшая финансовая афера в истории человечества. Мы должны это опубликовать.

Я встал, подошел к ней, взял за руки. Они дрожали от возбуждения.

— Элизабет, послушай меня внимательно. Даже если мы опубликуем эти документы сегодня, кто нам поверит? Рынок на пике, все говорят о «новой эре постоянного процветания». Люди сочтут это паникерством или вымыслом.

— Но у нас есть доказательства!

— Документы, которые могут оказаться подделкой. Или быть представлены как подделка, — я покачал головой. — Continental Trust контролирует достаточно средств массовой информации, чтобы дискредитировать любую публикацию.

Элизабет высвободила руки, отошла к книжному шкафу, где стояли тома по экономической теории.

— Тогда что ты предлагаешь? Молчать, пока миллионы людей не потеряют все?

— Я предлагаю попробовать, — сказал я после паузы. — Но приготовиться к тому, что нас не услышат.

Ее лицо озарилось надеждой.

— Ты поможешь мне с публикацией?

— Более того. Я дам интервью, подтверждающее твои материалы. Как финансист, который независимо пришел к тем же выводам.

Элизабет бросилась ко мне, обняла крепко.

— Спасибо, Уильям. Я знала, что могу на тебя рассчитывать.

Я обнял ее в ответ, чувствуя аромат французских духов с нотами бергамота. Но в душе понимал, что мы опаздываем.

Лавина уже запущена. События развиваются быстрее, чем можно их остановить какими-то газетными публикациями.

* * *

Тем не менее, через два часа мы сидели в редакции «New York World» на Парк-роу. Главный редактор Джозеф Пулитцер-младший, элегантный мужчина лет сорока с тщательно подстриженными усами, внимательно изучал документы Элизабет.

Кабинет редактора представлял собой образец журналистского шика: стены увешаны фотографиями знаменитостей и политиков, письменный стол завален корректурными листами и макетами завтрашних номеров, в углу стоял новейший телетайп, выстукивающий свежие новости.

— Элизабет, — наконец произнес Пулитцер, откладывая последний документ, — это серьезные обвинения. Очень серьезные.

— Именно поэтому их нужно опубликовать, — настаивала она. — Люди имеют право знать правду.

Пулитцер встал, прошелся к окну, за которым виднелись мачты кораблей в гавани Нью-Йорка.

— Право знать — это одно. Но ответственность газеты — совсем другое. Если мы опубликуем материал о готовящемся крахе рынка, это может спровоцировать панику. И тогда мы станем причиной того самого краха, о котором предупреждаем.

— А если не опубликуем, то станем соучастниками ограбления, — возразила Элизабет.

Пулитцер повернулся к нам, его лицо выражало внутреннюю борьбу.

— Мистер Стерлинг, — обратился он ко мне, — как финансист, как вы оцениваете достоверность этих документов?

Я очень осторожно выбирал слова.

— Мистер Пулитцер, в последние месяцы я наблюдаю тенденции, которые полностью соответствуют описанному в этих материалах плану. Массовый отток европейских капиталов, критический уровень маржинальных кредитов, координированные действия крупных инвестиционных домов.

— То есть вы считаете документы подлинными?

— Я считаю их правдоподобными. И крайне тревожными.

Пулитцер вернулся к столу, взял в руки один из документов, еще раз просмотрел ключевые пункты.

— Даже если предположить, что все это правда, — медленно произнес он, — у нас нет способа проверить источники. Документы могли быть сфабрикованы с целью дестабилизации рынка.

— Джозеф, — Элизабет наклонилась вперед, — ты знаешь мою репутацию. Я никогда не приносила непроверенные материалы.

— Знаю. Именно поэтому мне так трудно принять решение.

Он положил документы в стопку, аккуратно выровнял края.

— Элизабет, дайте мне сутки. Я покажу материалы нашим экономическим консультантам, проконсультируюсь с юристами. Если они подтвердят возможность публикации…

— Сутки? — она вскочила с кресла. — Джозеф, эти люди могут начать действовать в любой момент!

— Именно поэтому нужна осторожность, — твердо ответил Пулитцер. — «World» не может позволить себе спровоцировать финансовую панику на основании недостаточно проверенной информации.

Мы покинули редакцию с тяжелым чувством. На улице Элизабет остановилась, оперлась о чугунный фонарный столб.

— Он не опубликует, — сказала она устало. — Я вижу это по его глазам. Слишком большой риск для репутации газеты.

— Попробуем другие издания, — предложил я, хотя знал, что Continental Trust обо всем уже позаботилась и заблокировала все ходы-выходы. — «Times», «Herald Tribune», «Wall Street Journal».

— Они будут еще осторожнее, — покачала головой Элизабет. — Особенно финансовые издания. У них есть реклама от тех же инвестиционных домов, которые мы обвиняем в заговоре.

Мы дошли до угла, где стоял газетчик, выкрикивающий заголовки дневных номеров: «Доу-Джонс достигает новых высот! Эксперты прогнозируют рост до 400 пунктов!».

— Видишь? — Элизабет горько усмехнулась. — Кто поверит в крах, когда все газеты трубят о бесконечном росте?

Я купил несколько газет, быстро просмотрел передовицы. Везде одно и то же — восторженные прогнозы.

— Элизабет, — сказал я, складывая газеты под мышку, — а что, если подойти к этому с другой стороны?

— Какой именно?

— Не пытаться предотвратить крах, он все равно произойдет. Но подготовить материалы для публикации сразу после него. Когда события подтвердят наши предупреждения, люди будут готовы слушать правду.

Она задумалась, прикусив нижнюю губу, привычка, которая выдавала ее сосредоточенность.

— Ты хочешь сказать, что нужно дождаться катастрофы, а потом объяснить, кто ее организовал?

— Именно. Сейчас нас сочтут паникерами. После краха — пророками.

Элизабет медленно кивнула.

— Логично. Но как быть с моей совестью? Миллионы людей потеряют сбережения, а я буду молчать, зная правду.

Я остановился, повернулся к ней лицом. Прохожие обтекали нас, спеша по своим делам в этом обреченном городе.

— Элизабет, ты журналист, а не пророк. Твоя задача — рассказывать о событиях, а не предотвращать их. Особенно когда предотвращение невозможно.

— А твоя задача?

— Моя задача — спасти тех, кого могу. И подготовиться к восстановлению после катастрофы.

Мы стояли на углу Уолл-стрит и Бродвея, в самом сердце финансового района. Вокруг кипела жизнь — клерки с портфелями, брокеры, обсуждающие сделки, инвесторы, мечтающие о быстром обогащении.

— Знаешь, что меня больше всего угнетает? — тихо сказала Элизабет. — Не то, что мы не можем остановить крах. А то, что после него люди будут искать виноватых среди мелких спекулянтов и неудачливых брокеров. А настоящие организаторы останутся в тени, еще больше обогатившись на чужих потерях.

— Не останутся, — твердо сказал я. — Если ты опубликуешь свое расследование после краха. Когда эмоции улягутся, а люди захотят понять, что произошло.

— Обещаешь помочь? Дать интервью, предоставить дополнительные материалы?

— Обещаю. Но при одном условии.

— Каком?

— Ты не будешь предпринимать никаких самостоятельных действий до того, как я тебе скажу. Никаких попыток проникнуть в офисы Continental Trust, никаких конфронтаций с их представителями. Они уже знают о твоем интересе к их деятельности.

Элизабет колебалась, и я видел, как в ее глазах борются журналистская любознательность и здравый смысл.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Но после краха я получаю эксклюзивный доступ ко всей информации, которой ты располагаешь.

— Договорились.

— Уильям, — сказала Элизабет, когда мы направились к остановке такси, — скажи честно. Когда это случится?

Я посмотрел на часы в витрине ювелирного магазина.

— Очень скоро, — ответил я. — Может быть, завтра. Может быть, послезавтра. Но не позже конца недели.

Она кивнула, стиснув зубы.

— Тогда мне лучше использовать оставшееся время для подготовки материалов. Собрать все воедино, чтобы быть готовой к публикации в нужный момент.

— Мудрое решение.

Мы пошли обратно, и по пути я размышлял о нашем разговоре с Пулитцером. Редактор поступил правильно с точки зрения журналистской этики. Но его осторожность обрекла миллионы людей на финансовую катастрофу.

Впрочем, даже если бы «World» опубликовала материалы Элизабет, это мало что изменило бы. Continental Trust слишком долго готовился к операции, чтобы ее можно остановить в последний момент. А психология толпы такова, что предупреждения о грядущих неприятностях игнорируются до самого последнего момента.

— Элизабет, — сказал я, когда мы остановились у редакции, — помни главное. После краха люди будут растеряны, напуганы, готовы поверить любому объяснению. Твоя задача — дать им правильное объяснение. Указать настоящих виновников, а не козлов отпущения.

— Понимаю, — она сжала мою руку. — И спасибо. За поддержку, за честность, за то, что не пытался отговорить меня от расследования.

— Я пытался, — улыбнулся я. — Просто неудачно.

Она засмеялась, впервые за весь день.

— Да, пытался. И это тоже было заботой.

Когда она ушла, я остался стоять на тротуаре, глядя на здание редакции. Я опять лукавил в разговоре с Элизабет. Моя задача держать ее подальше от всего этого.

А я буду одним из немногих, кто не только уцелеет, но и обогатится на этой катастрофе. Мысль не приносила удовлетворения, только тяжесть ответственности за тех, кого не удалось спасти. Причем, как я помнил, на мне лежала ответственность не только за Элизабет.

Мне нужно увидеть тех, кого пытался защитить от надвигающейся катастрофы. До сих пор дела не давали мне навестить их. А сейчас уже нельзя откладывать.

Я вернулся в офис на такси. О’Мэлли ждал меня у служебного входа с привычной папкой документов под мышкой.

— Мартинс подал другую машину, босс, как вы и распорядились — сообщил он, когда мы спускались по лестнице. — Куда направляемся сначала?

— Сначала в приют Святой Елизаветы, — ответил я, застегивая пальто. — Потом к Флемингу в Колумбийский, а после в больницу Святого Винсента.

О’Мэлли кивнул, но в его глазах мелькнуло беспокойство.

— Большой круг благотворительности в такой день?

— Да, Патрик. У нас мало времени.

Ford Model A ждал нас в переулке. Я переоделся в машине, сменив дорогой костюм от Brooks Brothers на более скромную одежду. Эти визиты требовали простоты, а не демонстрации богатства.

* * *

Приют встретил нас знакомыми звуками. Жетские голоса, доносящиеся из классных комнат, стук молотков из мастерской, где старшие мальчики осваивали столярное дело. Сестра Мария появилась в холле, едва швейцар доложил о моем приезде.

— Мистер Стерлинг! — она улыбнулась, но я заметил тени усталости под глазами. — Как всегда неожиданно. Дети будут в восторге.

— Сестра Мария, — я снял шляпу, — мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Ее улыбка стала настороженной.

— Конечно. Проходите в мой кабинет.

Небольшое помещение с распятием на стене и фотографиями воспитанников на письменном столе. Сестра Мария указала на единственное гостевое кресло, сама осталась стоять.

— Что вас беспокоит?

— В ближайшие дни, может быть недели, в стране начнутся серьезные экономические потрясения, — начал я без предисловий. — Многие люди потеряют работу, банки могут временно закрыться, благотворительных пожертвований станет значительно меньше.

Сестра Мария побледнела, опустилась в кресло за столом.

— Вы имеете в виду что-то вроде паники 1907 года?

— Намного серьезнее. Я хочу убедиться, что приют сможет продолжать работу независимо от обстоятельств.

Я достал из внутреннего кармана конверт с чеком.

— Это покроет все расходы приюта на год вперед. Плюс создание продовольственных запасов на случай перебоев с поставками.

Сестра Мария взяла конверт, но не стала вскрывать.

— Мистер Стерлинг, что именно вы знаете?

— Достаточно, чтобы быть уверенным — нас ждут трудные времена. Но я обещаю, что поддержка приюта не прекратится. Что бы ни случилось.

Она кивнула, сжав конверт в руках.

— Дети ничего не должны знать об этом разговоре. Пока что.

— Разумеется. Но подготовьте персонал. Возможно, к вам обратится больше семей, которые не смогут содержать детей.

Мы вышли из кабинета в общий зал, где проходили вечерние занятия. Дети сидели за длинными столами, кто рисовал, кто читал, кто занимался рукоделием. При моем появлении поднялся радостный гул.

— Мистер Стерлинг! Мистер Стерлинг!

Маленькая Люси, которая подарила мне рисунок в прошлый визит, подбежала первой. В руках у нее была странная фигурка, сложенная из газетной бумаги.

— Смотрите, что я сделала! — она протянула мне свое творение. — Это олененок. Мисс Паркер научила нас делать животных из бумаги.

Я осторожно взял фигурку. Действительно олененок, с длинными тонкими ножками, изящной шеей и рожками. Сделан он из страницы финансовых новостей, и сквозь складки проглядывали обрывки заголовков о биржевых рекордах.

— Это очень красиво, Люси, — сказал я, присев на корточки перед девочкой. — Ты настоящая художница.

— Возьмите его себе! — она захлопала в ладоши. — Пусть он живет у вас дома.

Я аккуратно убрал олененка во внутренний карман пиджака.

— Спасибо, Люси. Я буду очень беречь его.

— А вы придете к нам еще? — спросил один из старших мальчиков. — Может быть, на Рождество?

Я поднялся, окинул взглядом детские лица. Они смотрели на меня с такой доверчивостью, что сердце сжалось.

— Обязательно приду. И на Рождество, и раньше. Обещаю.

Уходя из приюта, я чувствовал тяжесть ответственности. Эти дети ничего не знали о грядущих потрясениях. Для них завтрашний день мало чем отличается от сегодняшнего. Но мир вокруг них вот-вот рухнет.

* * *

В Колумбийском университете меня встретил взволнованный доктор Стивенс.

— Мистер Стерлинг, какая удача! Доктор Флеминг как раз хотел с вами связаться. У нас потрясающие новости о ходе исследований.

Мы прошли в лабораторию, где Флеминг склонился над микроскопом. При нашем появлении он выпрямился, лицо его светилось энтузиазмом.

— Уильям! — он протянул руку для рукопожатия. — Вы не поверите, что нам удалось получить за последние дни. Концентрация пенициллина увеличилась в десять раз!

— Поздравляю, доктор. Но я пришел не только услышать хорошие новости. У меня у самого не слишком приятные известия.

Флеминг уловил серьезные нотки в моем голосе.

— Что-то случилось?

— Скоро начнутся экономические трудности. Возможно, университет будет вынужден сократить финансирование исследований. Я хочу убедиться, что ваша работа не пострадает.

Доктор Стивенс нахмурился.

— Насколько серьезные трудности?

— Серьезные настолько, что многие научные проекты по всей стране могут быть свернуты, — я достал чековую книжку. — Поэтому увеличиваю финансирование исследований пенициллина. Этого должно хватить на три года работы даже в самых неблагоприятных условиях.

Флеминг присвистнул.

— Так много? Уильям, что именно вы ожидаете?

— Депрессию, доктор. Возможно, самую серьезную в истории страны. Но наука не должна стать ее жертвой. Особенно наука, способная спасать жизни.

Я выписал чек, протянул Стивенсу.

— Создайте отдельный фонд для исследований пенициллина. Независимый от университетского бюджета.

Я вспомнил разговор с Кляйном о желании Синдиката инвестировать в мои благотворительные проекты. Научные исследования могли стать лакомым куском для преступных группировок, ищущих способы отмывания денег.

— Доктор Флеминг, еще одна просьба. Если к вам обратятся представители каких-либо организаций с предложениями финансирования, сначала посоветуйтесь со мной. Не все деньги одинаково чисты.

Флеминг кивнул, хотя в его глазах читалось недоумение.

— Конечно. Но надеюсь, до этого не дойдет?

— Надеюсь и я. Но лучше быть готовым ко всему.

* * *

Больница Святого Винсента встретила нас привычной суетой. Медсестры в крахмальных халатах, врачи с серьезными лицами, пациенты в длинных очередях у регистратуры. Доктор Харрисон принял меня в своем кабинете, где на стенах висели новые дипломы и сертификаты.

— Мистер Стерлинг, строительство нового отделения идет по графику, — начал он, не дожидаясь вопросов. — К декабрю сможем принимать первых пациентов.

— Доктор Харрисон, боюсь, к декабрю у вас будет намного больше пациентов, чем мы планировали.

Он поднял бровь.

— Эпидемия?

— Экономическая катастрофа. Безработица, недоедание, стрессовые расстройства. Больница должна быть готова к наплыву пациентов, которые не смогут оплачивать лечение.

Харрисон откинулся в кресле, переваривая услышанное.

— Вы говорите как человек, который знает точные сроки.

— Говорю как человек, который видит признаки надвигающейся бури. И хочет подготовиться заранее.

Я выписал еще один чек, на создание фонда бесплатной медицинской помощи.

— Этих средств хватит на год работы с неимущими пациентами. Плюс закупку дополнительных медикаментов и оборудования.

Харрисон взял чек, внимательно изучил сумму.

— Мистер Стерлинг, такая щедрость… она основана на каких-то личных предчувствиях или конкретной информации?

— На том и другом, доктор. Но детали не важны. Важно, что когда начнутся трудности, больница будет готова помочь всем нуждающимся.

Мы обошли строящееся отделение. Почти законченные палаты, новейшее медицинское оборудование, современную систему вентиляции. Все это будет крайне необходимо в ближайшие месяцы.

— Доктор, — сказал я, когда мы возвращались в его кабинет, — вы, вероятно, получите предложения о дополнительном финансировании от различных организаций. Некоторые из них могут иметь сомнительную репутацию.

— Вы имеете в виду преступные группировки?

— Именно. В трудные времена они ищут способы легализации доходов через благотворительность. Будьте осторожны.

Харрисон кивнул.

— Понимаю. Медицина должна оставаться чистой, независимо от источников финансирования.

— Именно. И если возникнут сомнения, обращайтесь ко мне.

* * *

Обратная дорога в офис прошла в молчании. О’Мэлли несколько раз бросал на меня взгляды, но помалкивал.

В машине я достал бумажного олененка, который подарила мне Люси. Хрупкая фигурка из газетной бумаги, сложенная детскими руками. Символ невинности в мире, который вот-вот погрузится в хаос.

Через складки бумаги проглядывали заголовки: «Доу-Джонс достигает новых высот», «Эксперты прогнозируют дальнейший рост», «Золотой век американской экономики». Ирония была жестокой, детская игрушка сделана из предсказаний, которые через несколько дней станут насмешкой истории.

— Босс, — наконец подал голос О’Мэлли, — этот олененок… Что он значит?

Я осторожно убрал фигурку во внутренний карман.

— Он напоминает мне, зачем мы делаем все это. Зачем готовимся, предупреждаем, создаем защитные фонды.

— И зачем?

— Чтобы когда мир рухнет, хотя бы некоторые невинные души остались целыми.

Глава 18

Черный четверг

Из истории я помнил, что 24 октября 1929 года будет предвестником конца. Я проснулся в половине шестого в своем особняке на Пятой авеню от звука дождя, барабанящего по окнам спальни. Серые октябрьские тучи нависли над Манхэттеном, словно природа предупреждала о грядущих потрясениях.

За завтраком я просматривал утренние европейские сводки, которые О’Мэлли разложил рядом с чашкой кофе и серебряной тостницей. Телеграммы из Лондона и Парижа не сулили ничего хорошего. Clarence Hatry Group окончательно обанкротилась, а британские инвесторы продолжали избавляться от американских активов.

— Босс, — О’Мэлли налил мне и себе свежий кофе из фарфорового кофейника, — вчера вечером я видел странное движение у офиса. Три черных автомобиля припарковались в переулке напротив. Не похоже на обычную слежку.

Я отложил телеграмму, пригубил ароматный кофе, смесь ямайской арабики, которую специально заказывали в лавке Делани на Гринвич-авеню.

— Continental Trust готовится к решающему удару, — сказал я, намазывая тост апельсиновым мармеладом. — Сегодня может быть тот день, которого мы так опасались.

В половине седьмого я вышел из дома к Паккарду, с Мартинсом за рулем. Дождь превратился в мелкую морось, окутавшую город серой пеленой.

По дороге в офис я наблюдал за обычной утренней суетой Нью-Йорка: продавцы газет укрывались под полосатыми зонтами, клерки с портфелями спешили к метро, автомобили с шипением проезжали по мокрому асфальту.

У входа в наше здание на Уолл-стрит толпились инвесторы, больше обычного. Их лица выражали смесь возбуждения и тревоги.

Кто-то размахивал свежими номерами «Wall Street Journal», обсуждая вчерашние котировки. Пожилой мужчина в потертом пальто нервно теребил золотую цепочку карманных часов.

Мисс Говард встретила меня в кабинете с привычной стопкой документов и дымящейся чашкой кофе на китайском блюдце.

— Доброе утро, мистер Стерлинг. Поступило несколько срочных телеграмм из Европы, — ее обычно невозмутимый голос звучал слегка напряженно.

Я снял слегка влажное пальто, повесил на вешалку из красного дерева, поправил манжеты белоснежной рубашки с золотыми запонками.

— Что-то необычное в сводках?

— Лондонская биржа открылась с падением на три процента. Deutsche Bank отозвал кредитную линию у двух американских инвестиционных домов.

В девять тридцать точно зазвенел колокольчик, возвещающий открытие торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже. Я включил биржевой тикер, изящное устройство из полированной латуни и черного дерева, которое выстукивало котировки на длинной бумажной ленте.

Первые полчаса все выглядело обыденно. Radio Corporation of America торговалась по девяносто четыре доллара за акцию, General Electric по двести сорок один, U. S. Steel по двести шестнадцать. Обычные колебания в пределах доллара-двух.

Но в десять утра тикер заработал быстрее. Звук стал более частым, почти лихорадочным. Я придвинулся к аппарату, наблюдая за бегущими цифрами.

RCA — 92… 90… 88…

GE — 238… 235… 232…

US STEEL — 214… 211… 208…

За пятнадцать минут рынок потерял то, что обычно терял за день.

Зазвонил телефон. Золотисто-черный аппарат, стоящий на кожаной подставке рядом с чернильным прибором из малахита.

— Мистер Стерлинг, — голос мисс Говард звучал встревоженно, — звонит Джимми Коннорс с биржи. Говорит, что это крайне срочно.

Я снял трубку из черного бакелита.

— Джимми, что происходит?

— Билл, черт возьми, такого я не видел со времен войны! — голос Коннорса дрожал от возбуждения, сквозь трубку доносился гул биржевого зала. — Сплошная стена ордеров на продажу! Goldman Sachs выбросил на рынок пакеты на два миллиона долларов! Lehman Brothers распродает все автомобильные акции подряд!

Я быстро просмотрел свежую сводку, которую принес молодой клерк в очках и жилете, паренек лет восемнадцати с взлохмаченными рыжими волосами, руки которого тряслись от волнения.

За час торгов Dow Jones Industrial Average потерял восемнадцать пунктов, с трехсот пяти до двухсот восьмидесяти семи. Это самое резкое падение за последние два года.

— Джимми, откуда такие объемы? Кто продает?

— Крупные инвестиционные дома! Все одновременно, словно по команде! — в голосе Коннорса слышалась паника. — На паркете творится безумие. Брокеры не успевают обрабатывать ордера. Мальчишки-посыльные бегают как угорелые!

Я посмотрел на свои золотые карманные часы Patek Philippe. Стрелки показывали половину одиннадцатого.

— Есть новости о маржин-коллах?

— Уже начались! Fidelity Trust требует дополнительного обеспечения с утра. Слышал, что еще три банка готовятся последовать примеру.

Я повесил трубку и потер виски. На письменном столе из орехового дерева лежал хрустальный пресс-папье, внутри которого была заключена засушенная роза. Элизабет подарила его, когда вернулась из Вашингтона, сказав, что красота должна сопровождать даже самую сухую работу с цифрами.

Сейчас эта красота казалась горькой иронией.

Мисс Говард вошла с новой стопкой телеграмм, ее обычно безупречная прическа слегка растрепалась.

— Мистер Стерлинг, поступают звонки от клиентов. Мистер Вандербильт просит срочно связаться с ним. Мистер Милнер-младший тоже на линии.

— Соедините сначала с Вандербильтом.

Через минуту в трубке раздался напряженный голос одного из богатейших людей Америки:

— Уильям, что происходит на рынке? Мои акции U. S. Steel потеряли пятнадцать процентов за утро! Это техническая коррекция или что-то более серьезное?

Я взглянул на тикер, где продолжали мелькать падающие цифры.

— Мистер Вандербильт, именно об этом я предупреждал совсем недавно. Начинается коррекция, которой мы опасались.

— Но аналитики из Morgan Bank уверяют, что это временное снижение! Естественная пауза в здоровом росте!

— Мистер Вандербильт, — я посмотрел на окно, за которым виднелись верхушки небоскребов в сером тумане, — помните нашу беседу о пирамиде маржинальных кредитов? Сейчас она начинает рушиться.

Длинная пауза. Слышно, как тяжело дышит Вандербильт.

— И что вы рекомендуете?

— Если вы еще не перевели активы в наличность согласно моим рекомендациям, делайте это немедленно. Сегодня же.

— Но если это действительно временная коррекция, я упущу возможность купить на падении…

— Мистер Вандербильт, — резко перебил я, — рынок может потерять пятьдесят процентов за несколько дней. Лучше упустить прибыль, чем потерять капитал.

После разговора с Вандербильтом последовали звонки от других клиентов. Роквуд сохранял спокойствие, его портфель был максимально защищен. Милнер-младший нервничал, но следовал рекомендациям. Хуже всего дела обстояли у тех, кто проигнорировал мои предупреждения.

Мистер Хендерсон из Chicago Steel звонил в истерике:

— Стерлинг, мои акции рухнули на двадцать процентов! Что делать?

— То, что я советовал все это время, — спокойно ответил я. — Продавать и переходить в наличность.

— Но мне говорили, что это может быть временная коррекция!

— Я говорил, что коррекция неизбежна. И что нужно к ней подготовиться заранее.

К полудню картина стала критической. Dow Jones потерял уже тридцать два пункта, более десяти процентов от утренних значений. Объем торгов приближался к четырем миллионам акций, что было абсолютным рекордом для половины дня.

В кабинет ворвался О’Мэлли с последними сводками в руках. Его обычно невозмутимое лицо выражало тревогу.

— Босс, новости с биржи. Начались массовые маржин-коллы. Brokers Company требует тридцать миллионов дополнительного обеспечения. Tucker Anthony — двадцать миллионов.

Я взял сводки, пробежал глазами по цифрам. Это еще хуже, чем я ожидал. Маржин-коллы начались раньше и в больших объемах.

— А что с нашими позициями?

— Короткие продажи работают как часы. Прибыль уже превышает полмиллиона долларов. Но это только начало.

Зазвонил телефон. На этот раз звонил Альберт Уигин из Chase National Bank. Его обычно уверенный голос звучал устало.

— Стерлинг, ваши предсказания сбываются с ужасающей точностью. За четыре часа мы получили маржин-коллы на двадцать два миллиона долларов. И поток только усиливается.

— Мистер Уигин, помните наш разговор о создании стабилизационного фонда? Настало время действовать.

— Согласен. Могу организовать экстренную встречу руководителей крупнейших банков на сегодня, четыре часа дня. В здании Federal Reserve Bank на Либерти-стрит.

— Буду там обязательно.

После разговора с Уигином я немедленно созвал экстренное совещание в своем кабинете. К половине второго дня там собрались все ключевые сотрудники — Джонатан Прескотт, Сара Левински, Маркус Хендерсон и О’Мэлли. Атмосфера была напряженной, все понимали критичность момента.

Прескотт сидел в кожаном кресле у окна, его обычно невозмутимое лицо выражало глубокую тревогу. Серебристые виски казались еще более седыми в свете пасмурного дня. Сара Левински устроилась за маленьким столиком, разложив перед собой стопки аналитических отчетов и графиков. Хендерсон стоял у книжного шкафа, нервно поправляя очки.

— Джентльмены, леди, — начал я, закрывая дверь кабинета, — ситуация критическая. За четыре часа торгов рынок потерял более тридцати пунктов. Это не коррекция, это начало краха.

Прескотт наклонился вперед, сцепив пальцы:

— Уильям, масштабы действительно пугают. Мои клиенты звонят каждые полчаса. Вандербильт уже потерял двенадцать миллионов на бумаге.

— Но ведь большую часть его активов мы перевели в наличность по вашим рекомендациям? — уточнила Сара, листая отчет.

— Да, но не всю. Он настоял на сохранении части активов в акциях, — я подошел к сейфу, достал папку с портфелями клиентов. — Вот текущая ситуация по всем крупным счетам.

Разложив документы на письменном столе, я показал цифры потерь:

— Вандербильт минус двенадцать миллионов. Роквуд держится лучше благодаря диверсификации в нефтяные активы — минус только четыре миллиона. Хуже всего дела у тех, кто не прислушался к предупреждениям.

Хендерсон поправил очки, изучая отчеты:

— Мистер Томпсон из Midwest Manufacturing потерял уже восемьдесят процентов портфеля. Он покупал акции на маржинальные кредиты вопреки нашим советам.

— А что с синдикатом фермеров из Айовы? — спросил Прескотт.

Сара перелистнула несколько страниц:

— Катастрофа. Они вложили четыре с половиной миллиона в спекулятивные акции. За сегодня потеряли уже полтора миллиона. И это только начало.

Я встал, прошелся по кабинету к окну, за которым виднелись крыши финансового района:

— Через час я иду на совещание руководителей крупнейших банков. Мы попытаемся создать стабилизационный пул по образцу Дж.П. Моргана в 1907 году.

— Какие шансы на успех? — спросил Прескотт.

— Честно? Невысокие. В 1907 году объем маржинальных кредитов составлял сто миллионов. Сейчас — девять миллиардов. Даже объединенные усилия всех банков могут оказаться недостаточными.

Левински подняла руку с графиком:

— Мистер Стерлинг, по моим расчетам, европейские инвесторы готовят массовый выход из американских активов. Объем может достичь ста миллионов долларов уже завтра.

— Плюс отзыв краткосрочных кредитов немецкими банками, — добавил Хендерсон. — Еще тридцать-сорок миллионов дополнительного давления на рынок.

Прескотт встал, подошел к карте Соединенных Штатов на стене:

— Уильям, что происходит с нашими короткими позициями?

— Работают безупречно, — я достал отдельную папку. — Прибыль уже приближается к миллиону. Но это не главное.

— Что главное? — спросила Сара.

— Главное подготовиться к тому, что будет после краха. Эти деньги должны пойти на восстановление, на помощь пострадавшим, на создание рабочих мест. Потому что на рынке уже делать нечего Скоро нанесут решающий удар, координированные продажи всех крупнейших инвестиционных домов одновременно.

Прескотт побледнел:

— Вы уверены в этой информации?

— Абсолютно. Источник надежный.

Хендерсон снял очки, протер их платком:

— Значит, наш стабилизационный пул — это попытка остановить танк пулеметом?

— Не совсем. Мы можем смягчить удар, дать людям время выйти из рынка упорядоченно. Спасти хотя бы часть капитала.

Сара изучала график европейских продаж:

— А что с нашими клиентами? Стоит ли советовать им полностью выйти из рынка прямо сейчас?

— Тем, кто еще не сделал этого — обязательно, — ответил я. — Каждый час промедления будет стоить миллионы.

Прескотт вернулся к креслу, его лицо выражало решимость:

— Тогда действуем. Я связываюсь с Кромвелями и семьей Паркеров, убеждаю их немедленно ликвидировать остатки портфелей.

— Я займусь мелкими клиентами, — добавил Хендерсон. — Может быть, удастся их спасти.

— А я подготовлю детальный анализ для послекризисного периода, — сказала Сара. — Какие акции стоить покупать после обвала.

В половине третьего совещание закончилось. Каждый получил конкретные задачи на ближайшие часы. Прескотт направился к телефону, чтобы обзвонить клиентов. Хендерсон взял список мелких вкладчиков. Сара углубилась в аналитические расчеты.

— О’Мэлли, — сказал я, когда мы остались одни, — проследи, чтобы все наши личные позиции были готовы к завтрашнему дню. И удвой охрану особняка, Continental Trust может попытаться помешать нам.

— Понятно, босс. А вы идете к банкирам?

— Да. Попытаюсь убедить их в необходимости решительных действий.

Через полчаса я покинул офис, направляясь в Federal Reserve Bank. За окном Паккарда мелькали знакомые улицы финансового района, Уолл-стрит, Нассау-стрит, Либерти-стрит. Люди спешили по тротуарам, не зная, что их мир вот-вот рухнет.

О’Мэлли сидел спереди и когда мы приехали, проводил меня до самого здания Federal Reserve Bank, внушительной крепости из серого камня в неоклассическом стиле, которая возвышалась на Либерти-стрит как символ финансовой мощи Америки.

Конференц-зал на третьем этаже был обставлен с подчеркнутой роскошью.

К моему приходу в зале уже собралось человек восемь — цвет американской банковской элиты. Альберт Уигин из Chase National сидел во главе стола, его седые виски серебрились в свете люстры. Справа от него расположился Чарльз Митчелл из National City Bank, полный мужчина с розовыми щеками. Слева Сеймур Паркер из Guaranty Trust, высокий и худощавый, с аристократически вытянутым лицом.

На столе стояли хрустальные графины с водой, серебряные пепельницы и кожаные папки с последними биржевыми сводками. Воздух был пропитан ароматом дорогих сигар и едва заметным запахом кожи от переплетов финансовых отчетов.

— Джентльмены, — Уигин поднялся, когда я вошел, — вы все знаете мистера Стерлинга. Он предсказал сегодняшние события с поразительной точностью.

Митчелл бросил на меня скептический взгляд поверх золотых очков:

— Предсказать легко. Труднее предложить решение.

Я занял место рядом с Уигином, достал из портфеля подготовленные документы.

— Мистер Митчелл, у меня есть конкретные предложения. Но сначала позвольте озвучить масштаб проблемы.

Уигин кивнул, открывая заседание без обычных церемоний:

— Ситуация критическая. За день рынок потерял тридцать четыре пункта, почти двенадцать процентов. Это крупнейшее падение за последние двадцать лет. Объем торгов превысил пять миллионов акций.

Он достал из кожаной папки машинописный отчет на бланке Chase National.

— Хуже того, начались массовые маржин-коллы. Только наш банк получил требования на двадцать два миллиона долларов дополнительного обеспечения. National City — на восемнадцать миллионов. Guaranty Trust — на пятнадцать.

Представитель Bankers Trust, пожилой мужчина с тщательно подстриженными седыми усами, поправил пенсне:

— А это только начало. Если завтра тенденция продолжится, объем маржин-коллов может достичь ста миллионов долларов по всей системе.

Митчелл все еще пытался сохранять оптимизм, постукивая золотой авторучкой по кожаной обложке блокнота:

— Коллеги, давайте не будем поддаваться панике. Да, сегодня тяжелый день. Но американская экономика фундаментально здорова. Производство растет, занятость на рекордном уровне, прибыли корпораций увеличиваются.

— Чарльз, — резко перебил его Уигин, — вы не понимаете механику происходящего. В 1907 году объем маржинальных кредитов был намного меньше. Масштабы совершенно несопоставимы.

Паркер из Guaranty Trust наклонился вперед, сцепив пальцы:

— И что вы предлагаете, мистер Стерлинг?

Глава 19

Черная полоса

Я посмотрел на самых влиятельных финансистов в стране:

— Я предлагаю создание объединенного стабилизационного фонда по образцу действий Дж.П. Моргана в 1907 году, — я разложил на столе схему, которую готовил всю прошлую неделю. — Каждый банк вносит средства пропорционально активам. Общая сумма пятьсот миллионов долларов.

Митчелл недоверчиво покачал головой:

— Пятьсот миллионов? Это четверть всех свободных резервов банковской системы!

— Именно поэтому план может сработать, — ответил я. — Рынок должен увидеть, что банки не бегут, а консолидируют усилия для стабилизации ситуации.

Уигин изучал схему, водя пальцем по цифрам:

— Логично. Chase National готов внести сто миллионов долларов.

— Guaranty Trust семьдесят пять миллионов, — добавил Паркер после короткого размышления.

Представитель Bankers Trust кивнул:

— Шестьдесят миллионов от нас.

Постепенно остальные тоже согласились на участие. Представитель Manufacturers Trust — пятьдесят миллионов. Irving Trust — сорок. Несколько мелких банков — по десять-пятнадцать миллионов каждый.

Митчелл колебался дольше всех, нервно поправляя золотые очки:

— National City Bank… — он выдержал долгую паузу, — готов внести девяносто миллионов. Но при условии строгого контроля расходования средств.

Уигин записывал цифры в блокнот серебряным карандашом:

— Итого четыреста семьдесят миллионов долларов. Почти то, что планировали.

— Отлично, — сказал я. — Теперь вопрос стратегии. Какие акции поддерживать в первую очередь?

Паркер не колебался:

— U. S. Steel, General Electric, ATT. Символы американской экономики. Если они устоят, психология рынка может измениться.

— Согласен, — кивнул Уигин. — Плюс добавить Radio Corporation и General Motors. Представители новых отраслей.

Я достал вторую схему, план координированных покупок:

— Стратегия следующая. Завтра утром, в десять тридцать, одновременно размещаем крупные ордера на покупку по всем ключевым бумагам. Объем — примерно двести миллионов долларов в первые два часа торгов.

Представитель Irving Trust поднял руку:

— А координация? Кто будет управлять операциями?

— Создаем оперативный штаб, — предложил Уигин. — Представители всех банков-участников. Связь через прямые телефонные линии между торговыми залами.

Митчелл все еще сомневался, постукивая пальцами по столу:

— А если не сработает? Четыреста семьдесят миллионов — огромная сумма. Что если рынок поглотит эти деньги и продолжит падать?

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Мистер Митчелл, альтернатива — полный коллапс банковской системы. Маржин-коллы вызовут принудительные продажи на миллиарды долларов. Банки не выдержат такого оттока депозитов.

Долгая тишина. Слышно, как тикают старинные часы на каминной полке, как шуршат документы под нервными пальцами банкиров.

Наконец Уигин встал:

— Голосуем. Кто за создание стабилизационного фонда?

Руки поднялись одна за другой. Даже Митчелл, после долгих колебаний, поддержал предложение.

— Единогласно, — констатировал Уигин. — Операция начинается завтра в десять тридцать утра.

Мы провели еще час, обсуждая технические детали. Кто какие акции покупает, через каких брокеров, с какими интервалами. К шести вечера план был готов.

Выходя из здания Federal Reserve Bank, я чувствовал смесь надежды и тревоги. Пятьсот миллионов долларов — внушительная сумма. Но против девяти миллиардов маржинальных кредитов она казалась каплей в океане.

Вечером того же дня я получил телеграмму от европейских партнеров: «ЛОНДОН И ПАРИЖ ГОТОВЯТ МАССОВЫЕ ПРОДАЖИ АМЕРИКАНСКИХ АКТИВОВ ТОЧКА ОБЪЕМ МОЖЕТ ДОСТИЧЬ СТА МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ ТОЧКА РЕКОМЕНДУЕМ МАКСИМАЛЬНУЮ ОСТОРОЖНОСТЬ ТОЧКА УИЛСОН».

Сто миллионов европейских продаж завтра утром. Даже стабилизационный пул может не выдержать такого дополнительного давления.

Я сидел в кабинете до поздней ночи, корректируя планы и готовясь к завтрашней битве.

* * *

Пятница, 25 октября, началась с осторожного оптимизма. Стабилизационный пул заработал согласно плану, ровно в десять тридцать утра банки-участники начали координированные покупки ключевых акций. Эффект превзошел даже мои ожидания.

Я стоял в торговом зале Chase National Bank, наблюдая за операцией изнутри. Зал представлял собой впечатляющее зрелище, высокие потолки с лепниной, мраморные колонны, ряды дубовых столов, за которыми сидели брокеры в безупречных костюмах. Воздух был наполнен звуками — щелканьем телеграфных аппаратов, приглушенными голосами, шорохом бумаги.

— Покупаем U. S. Steel, десять тысяч акций по рыночной цене! — выкрикивал старший брокер, седой мужчина с военной выправкой.

— General Electric, пять тысяч акций, не выше двухсот сорока! — вторил ему молодой клерк, размахивая телеграммой.

На большой доске, занимавшей всю стену, мелом записывались котировки. Цифры менялись каждые несколько минут, и тенденция была ободряющей.

U. S. Steel: 205… 208… 212…

General Electric: 235… 239… 243…

Radio Corporation: 85… 88… 91…

— Работает, — тихо сказал стоящий рядом со мной Уигин, его обычно напряженное лицо расслабилось. — Рынок реагирует на наши покупки.

К полудню Dow Jones не только восстановил вчерашние потери, но и прибавил семь пунктов. Объем торгов был высоким — четыре с половиной миллиона акций, но без вчерашней паники.

В час дня мне позвонил Джимми Коннорс с биржи:

— Билл, атмосфера на паркете кардинально изменилась! Вчерашние паникеры сегодня покупают на подъеме. Говорят, что кризис преодолен, начинается новый виток роста!

Но я знал, что это лишь временная передышка. Вечером того же дня пришли тревожные новости из Европы.

О’Мэлли принес стопку телеграмм в мой кабинет, где я сидел за письменным столом, анализируя дневные итоги при свете настольной лампы с зеленым абажуром.

— Босс, сводки из-за океана. Не очень обнадеживающие.

Я взял телеграммы, пробежал глазами по текстам. Из Лондона: «БРИТАНСКИЕ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ ИНВЕСТОРЫ ПЛАНИРУЮТ МАССОВУЮ РАСПРОДАЖУ АМЕРИКАНСКИХ АКТИВОВ В ПОНЕДЕЛЬНИК ТОЧКА ОБЪЕМ ОЦЕНИВАЕТСЯ В ВОСЕМЬДЕСЯТ МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ». Из Парижа: «ФРАНЦУЗСКИЕ БАНКИ ГОТОВЯТ ОТЗЫВ КРАТКОСРОЧНЫХ КРЕДИТОВ АМЕРИКАНСКИМ КОРПОРАЦИЯМ ТОЧКА СУММА ОКОЛО ТРИДЦАТИ МИЛЛИОНОВ».

— Черт, — пробормотал я, откладывая телеграммы. — Они дают нам передышку только для того, чтобы нанести более сокрушительный удар.

О’Мэлли устроился в кресле напротив, его обычно невозмутимое лицо выражало тревогу:

— Что это значит для понедельника?

— Означает, что стабилизационный пул будет испытан на прочность. Сто десять миллионов европейских продаж против наших четырехсот семидесяти миллионов резервов.

В субботу утром мне позвонил сенатор Кларк. Его голос звучал официально и сдержанно:

— Стерлинг, министр торговли Роберт Ламонт и помощник министра финансов Огден Миллс хотели бы встретиться с вами. Неофициально, разумеется. Администрация обеспокоена событиями этого четверга.

Встреча состоялась в тот же день в половине третьего в частном кабинете клуба «Metropolitan» на Пятой авеню. Ламонт оказался крепким мужчиной лет пятидесяти с военной выправкой и проницательными серыми глазами. Миллс выглядел моложе, элегантный и подтянутый, с манерами выпускника Гарварда.

— Мистер Стерлинг, — начал Ламонт, разливая кофе из серебряного кофейника, — сенатор Кларк рассказал нам о ваших пророческих способностях в области финансов. События в четверг подтвердили точность ваших прогнозов.

— Благодарю за доверие, господин министр. Но боюсь, самое тяжелое еще впереди.

Миллс наклонился вперед:

— Поясните, что вы имеете в виду под «самым тяжелым»?

— В понедельник европейские инвесторы начнут массовую распродажу американских активов. Объем может достичь ста миллионов долларов. Плюс отзыв краткосрочных кредитов.

Ламонт отпил кофе, нахмурившись:

— Сто миллионов — серьезная сумма. Но американский рынок торгует активами на двадцать миллиардов долларов. Это менее половины процента.

— Господин министр, дело не в абсолютных цифрах, а в психологическом эффекте. Рынок построен на доверии. Когда доверие исчезает, начинается паника.

Миллс внимательно слушал меня, но с изрядной долей скептицизма:

— А каковы ваши рекомендации администрации?

— Подготовиться к экстренному вмешательству. Федеральная резервная система должна быть готова влить ликвидность в банковскую систему. Министерство торговли должно подготовить план поддержки ключевых отраслей.

Ламонт покачал головой:

— Мистер Стерлинг, американская экономика основана на принципах свободного рынка. Правительственное вмешательство противоречит этим принципам.

— Даже если альтернатива — полный коллапс финансовой системы?

— Коллапс? — Миллс поднял бровь. — Разве вы не преувеличиваете? Четверг был тяжелым днем, но рынки восстанавливаются. Пятница показала отскок.

Я достал из портфеля график маржинальных кредитов:

— Господа, посмотрите на эти цифры. Это колосс на глиняных ногах, готовый рухнуть от малейшего толчка.

Ламонт изучил график, его лицо помрачнело:

— Цифры действительно тревожные. Но президент Гувер убежден, что рынок способен к саморегулированию. Кризисы — это естественная часть экономического цикла.

— Но не кризисы такого масштаба, — настаивал я. — То, что может произойти в понедельник, превзойдет панику 1907 года в десятки раз.

Миллс закрыл блокнот, убрал авторучку:

— Мистер Стерлинг, мы передадим ваши соображения президенту. Но должен предупредить, администрация не склонна к панике. Мы верим в силу американской экономики.

— А если я окажусь прав? Если в понедельник начнется крах?

Ламонт встал, протягивая руку для прощального рукопожатия:

— Тогда мы вспомним ваши предупреждения. И, возможно, обратимся за советом.

После их отъезда я остался в кабинете клуба, допивая остывший кофе. За окном виднелись оживленные улицы субботнего Нью-Йорка, семьи с детьми направлялись в Центральный парк, элегантные дамы выходили из магазинов с покупками, мужчины в котелках спешили по деловым встречам.

Никто из них не подозревал, что через два дня их мир изменится навсегда. А правительство, которое должно было их защищать, предпочитало закрывать глаза на надвигающуюся катастрофу.

Выходные прошли в лихорадочных консультациях. Банкиры встречались в частных домах и закрытых клубах, обсуждая стратегию. Газеты пестрели заголовками о «техническом отскоке» и «восстановлении уверенности».

В субботу вечером я ужинал с Элизабет в ресторане «Delmonico’s», одном из немногих мест, где можно спокойно поговорить без посторонних ушей. Зал ресторана оформлен в европейском стиле: темные дубовые панели, хрустальные люстры, белоснежные скатерти на круглых столиках.

— Уильям, — она перекладывала еду в тарелке, почти не притрагиваясь к превосходному филе бефа с трюфелями, — ты выглядишь измученным. Эти биржевые дела так тебя истощают?

Я отпил глоток красного вина, бордо урожая 1921 года, которое официант рекомендовал к мясу.

— Элизабет, то, что происходило в четверг, было лишь прелюдией. Настоящие испытания впереди.

— Эти документы о Continental Trust… — она понизила голос, наклонившись ко мне через стол, — я продолжаю работать над материалом. Но редакторы по-прежнему считают обвинения слишком серьезными для публикации без дополнительных подтверждений.

— Дополнительные подтверждения появятся очень скоро, — мрачно ответил я. — К сожалению, в виде биржевого краха.

В воскресенье утром я встретился с Уигином в его загородном доме в Вестчестере. Особняк в колониальном стиле, окруженный вековыми дубами, чьи листья окрасились в золотые и багряные тона октября. Мы сидели в его кабинете, обставленном с подчеркнутой роскошью: кожаные кресла, книжные шкафы из красного дерева, камин с мраморной облицовкой.

— Стерлинг, — Уигин налил виски из хрустального графина, — получил конфиденциальные сводки из европейских банков. Картина хуже, чем мы думали.

Он достал из сейфа папку с документами:

— Британские и французские инвесторы готовят масштабную распродажу не только на понедельник. У них есть план поэтапного выхода из американских активов на всю неделю. Общий объем около трехсот миллионов долларов.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок:

— Триста миллионов? Это больше половины наших резервов в стабилизационном пуле.

— Именно. Плюс Deutsche Bank и несколько швейцарских банков присоединяются к распродаже. Они не верят в устойчивость американского рынка.

Уигин подошел к окну, за которым виднелись осенние поля и далекие холмы:

— Есть еще одна проблема. Некоторые участники нашего пула начинают сомневаться. Митчелл вчера звонил, спрашивал, не стоит ли сократить обязательства банка с девяноста до пятидесяти миллионов.

— Если банки начнут выходить из пула, — сказал я, — мы не продержимся и дня против европейского давления.

Понедельник, 28 октября, оправдал самые мрачные прогнозы. Европейские продажи хлынули на американский рынок с самого открытия торгов, как водопад, сметающий все на своем пути.

Я провел утро в торговом зале Chase National, координируя действия стабилизационного пула через прямую телефонную связь с другими банками. Атмосфера была напряженной. Брокеры выкрикивали ордера, телефоны звонили не умолкая, посыльные мальчики бегали между столами с телеграммами.

— Европейские продажи U. S. Steel, двадцать тысяч акций! — докладывал брокер, прижимая трубку к уху.

— Отвечаем покупкой пятнадцати тысяч по рыночной! — распорядился я.

К десяти утра Dow Jones потерял уже двенадцать пунктов. К половине одиннадцатого — двадцать. К полудню — тридцать пять.

Стабилизационный пул работал на пределе возможностей. За три часа мы потратили уже сто восемьдесят миллионов долларов, покупая акции по падающим ценам. Но наши усилия тонули в океане европейских продаж.

— Steel торгуется по сто восемь, — докладывал брокер, вытирая пот со лба белоснежным платком. — Мы покупали по сто десять, сто двенадцать, сто четырнадцать. Все напрасно.

В час дня Уигин созвал экстренное телефонное совещание участников пула. Я слушал переговоры через громкоговоритель, новое техническое чудо для этого времени, установленное в конференц-зале банка.

— Джентльмены, — голос Уигина звучал устало, — наш фонд истощается. За четыре часа потратили двести миллионов, а падение только ускоряется.

Голос Митчелла был полон паники:

— Альберт, мы льем деньги в бездонную бочку! National City Bank уже потратил семьдесят миллионов, а ситуация не улучшается!

— Что предлагаете? — спросил Паркер из Guaranty Trust.

Долгая пауза. Слышно, как потрескивает радиосвязь между банками.

— Временно прекратить поддержку, — наконец произнес Уигин. — Попытаться сохранить оставшиеся средства для критического момента.

Это означало капитуляцию. Банки признавали, что не могут остановить лавину европейских продаж.

К закрытию торгов картина была катастрофической.

Доу-Джонс потерял тридцать восемь пунктов, почти тринадцать процентов. Radio Corporation упала с девяноста четырех до семидесяти семи долларов. General Electric — с двухсот сорока трех до двухсот десяти. Объем торгов превысил шесть миллионов акций — абсолютный рекорд.

Вечером О’Мэлли принес информацию от информаторов, наблюдающих за известными мне лидерами Continental Trust. Они сообщали о невероятной активности в стане противника.

Я понимал, что значит. Операция «Анакондо» запущена. Завтра будет нанесен основной удар. Continental Trust готовится скоординированную атаку.

Все предыдущие дни были лишь прелюдией к завтрашней катастрофе.

Вечером понедельника я поднялся на крышу здания Chrysler Building, самого высокого небоскреба Нью-Йорка, чей шпиль в стиле арт-деко устремлялся в темное октябрьское небо. Лифт доставил меня на семьдесят седьмой этаж, откуда винтовая лестница вела к смотровой площадке.

Октябрьский ветер трепал полы моего темного пальто и взлохматил волосы. Я прошел к парапету из полированного гранита и облокотился на него, глядя вниз на раскинувшийся внизу город.

Нью-Йорк лежал у моих ног как сверкающая карта. Тысячи окон горели теплым желтым светом в небоскребах Манхэттена. Улицы превратились в светящиеся ленты, по которым ползали крошечные точки автомобильных фар. Где-то внизу, в каменных каньонах между зданиями, кипела обычная вечерняя жизнь.

В театрах на Бродвее шли спектакли — «Show Boat» в Ziegfeld Theatre, «The Desert Song» в Casino Theatre. В ресторанах и кафе ужинали пары, обсуждая дневные новости и строя планы на завтра. На улицах гуляли люди, спешившие домой после работы или направлявшиеся к друзьям.

Большинство из них еще не понимали, что их мир рушится. Биржевые сводки в вечерних газетах воспринимались как временные трудности. «Техническая коррекция», «здоровая пауза в росте», «возможность для покупки на падении» — такими заголовками пестрели финансовые колонки.

Но я знал правду.

Завтра Continental Trust нанесет последний, решающий удар. Координированные продажи всех крупнейших инвестиционных домов, Goldman Sachs, Lehman Brothers, Kidder Peabody, окончательно сломают хребет рынка. Объемы будут такими, что никакие банковские пулы не смогут остановить падение.

Маржин-коллы хлынут лавиной. Миллионы мелких инвесторов, купивших акции на заемные деньги, получат требования о немедленном предоставлении дополнительного обеспечения. Не имея наличных, они будут вынуждены продавать по любой цене.

За моей спиной скрипнула дверь на крышу. Обернувшись, я увидел О’Мэлли с термосом горячего кофе в руках. Его лицо выражало тревогу.

— Босс, — он подошел ко мне, протягивая дымящуюся кружку, — время спускаться. Завтра рано вставать.

Я принял кружку, сделал глоток крепкого кофе с молоком. Горячий напиток согрел озябшие руки.

— Да, Патрик. Завтра самый важный день в нашей жизни.

Ветер усилился, принося с собой запах дыма из труб отопительных систем и далекий аромат жареных каштанов с уличных лотков. Октябрь в Нью-Йорке пах осенью и переменами.

По дороге домой я смотрел в окно на ночной Нью-Йорк. Последние прохожие спешили по тротуарам, в окнах ресторанов мерцал теплый свет, полицейские патрули обходили свои участки. Обычная мирная ночь в самом богатом городе самой богатой страны мира.

Но я знал, что эта ночь — последняя в «золотом веке» Америки. Завтра начнется новая эпоха, жестокая и беспощадная. Эпоха, когда миллионы людей узнают, что такое настоящая нужда.

Дома меня ждал письменный стол с последними сводками и планами на завтра. Короткие позиции проверены и готовы к исполнению. Наличные средства размещены в самых надежных банках. Золото переведено в швейцарские хранилища.

Я был готов к краху. Вопрос заключался в том, готов ли к нему остальной мир.

Глава 20

Идеальный шторм

29 октября 1929 года Эдвард Харден проснулся в половине шестого утра в просторной спальне дома на Лонг-Айленде. Первое, что он увидел, открыв глаза, это золотистые лучи осеннего солнца, пробивающиеся сквозь кружевные занавески и ложащиеся на паркет из красного дуба. За окном шелестели листья вековых кленов, окрашенные в багряные и оранжевые тона.

Рядом с ним мирно спала супруга Маргарет, они были женаты уже двенадцать лет. Светлые волосы разметались по подушке в шелковой наволочке, а на губах играла едва заметная улыбка. Эдвард осторожно поцеловал ее в висок, стараясь не разбудить, и направился в ванную комнату.

Приняв душ, он надел свежую белую рубашку с накрахмаленным воротником, темно-синий костюм от портного с Мэдисон-авеню и тщательно завязал шелковый галстук в тонкую полоску. В зеркале на него смотрел уверенный в себе мужчина тридцати восьми лет с аккуратно зачесанными каштановыми волосами и энергичными карими глазами.

Спускаясь по лестнице с резными перилами, Эдвард вдыхал аромат свежего кофе и жареного бекона, доносящийся из кухни. В столовой его ждал накрытый стол: фарфоровые тарелки с золотой каймой, серебряные столовые приборы, льняные салфетки. Горничная Роза, полная женщина средних лет с добрыми глазами, разливала кофе в чашки из тонкого китайского фарфора.

— Доброе утро, мистер Харден, — улыбнулась она, ставя перед ним тарелку с яичницей, беконом и тостами. — Прекрасный день для важных дел.

Эдвард развернул утренний номер «New York Times», просматривая финансовые новости. Вчерашний понедельник принес некоторое восстановление после четверговой паники. Доу-Джонс закрылся на отметке двести девяносто девять пунктов, отыграв часть потерь. Аналитики писали о «техническом отскоке» и «возвращении уверенности инвесторов».

«Все идет по плану», — подумал Эдвард, отпивая ароматный кофе. Его брокерская контора «Харден и Компания» специализировалась на обслуживании состоятельных клиентов со Среднего Запада.

За последние два года он накопил солидный капитал, вложив значительную часть личных сбережений в акции ведущих американских корпораций. Radio Corporation торговалась по семьдесят восемь долларов за акцию, General Electric по двести десять, а его любимая Montgomery Ward по пятьдесят четыре.

В половине седьмого к столу присоединилась Маргарет в шелковом халате нежно-розового цвета. Следом сбежали дети, десятилетний Томми с растрепанными светлыми волосами и восьмилетняя Салли в ночной рубашке с кружевными оборками.

— Папа, а ты купишь мне новую куклу? — спросила Салли, устраиваясь на коленях у отца. — Ту, что мы видели в витрине «Фао Шварц»?

— Конечно, принцесса, — Эдвард поцеловал дочь в макушку. — На этой неделе папа заключит очень выгодную сделку, и мы купим тебе самую красивую куклу в городе.

Томми, уже достаточно взрослый, чтобы интересоваться отцовской работой, спросил:

— Пап, а что такое биржа? Почему все говорят, что там можно быстро разбогатеть?

Эдвард рассмеялся, взъерошив сыну волосы:

— Биржа это место, где умные люди покупают кусочки больших компаний. Если компания работает хорошо, эти кусочки дорожают. А умные люди становятся еще богаче.

— А ты умный, пап?

— Очень умный, — вмешалась Маргарет, целуя мужа в щеку. — Самый умный папа на свете.

В семь утра к дому подъехал черный Buick Master Six с шофером Джеймсом за рулем. Эдвард надел шерстяное пальто с меховым воротником, взял кожаный портфель и направился к выходу.

На пороге его остановила Маргарет:

— Эдди, — она поправила его галстук, — помнишь, мы договорились поехать в эти выходные к твоим родителям в Бостон?

— Конечно, дорогая. Как только закончу с мистером Андерсоном из Детройта. Он хочет вложить в акции еще пятьдесят тысяч.

Маргарет крепко обняла мужа:

— Люблю тебя. Береги себя.

Дети выбежали во двор проводить отца. Салли помахала ручкой, а Томми по-взрослому пожал отцу руку.

— До свидания, папа! Заработай много денег! — крикнул мальчик, когда автомобиль тронулся с места.

По дороге в Манхэттен Эдвард просматривал документы в кожаной папке. Портфель его личных инвестиций на вчерашнее закрытие стоил сто двадцать тысяч долларов, состояние, которое позволяло семье жить в роскоши.

Плюс клиентские счета на общую сумму восемьсот тысяч, с которых он получал комиссионные. Дом на Лонг-Айленде, загородная дача в Коннектикуте, образование в лучших школах для детей, все это стало возможным благодаря буму последних лет.

Офис «Харден и Компания» располагался на двадцать третьем этаже небоскреба на Уолл-стрит. Эдвард поднялся на лифте, которым управлял приветливый ирландец О’Брайен в форме с золотыми пуговицами.

— Доброе утро, мистер Харден! — улыбнулся лифтер. — Готовы к новому дню больших прибылей?

— Всегда готов, О’Брайен. Всегда готов.

Офис встретил Эдварда привычными звуками делового утра. Телефоны звонили, печатные машинки стучали, биржевой тикер в углу выстукивал котировки на длинной бумажной ленте. Секретарша мисс Уиллоубрук, строгая дама в очках с тонкой оправой, уже сидела за своим столом из орехового дерева.

— Мистер Харден, — она подняла голову от корреспонденции, — мистер Андерсон из Детройта звонил полчаса назад. Подтвердил встречу на десять утра. И еще звонила миссис Поттс из Чикаго, хочет увеличить вложения в Montgomery Ward.

Эдвард прошел в свой кабинет, просторное помещение с панорамными окнами, выходящими на Гудзон. На массивном столе из красного дерева лежали утренние сводки биржевых котировок. Он включил тикер, наблюдая за бегущими цифрами.

RCA — 78… 76… 74…

GE — 210… 207… 204…

MONT WARD — 54… 52… 49…

Первый час торгов показывал снижение, но это не вызывало тревоги. После вчерашнего восстановления небольшая коррекция казалась естественной.

В девять тридцать Эдвард созвонился с несколькими коллегами. Настроения варьировались от осторожного оптимизма до полной уверенности в продолжении роста.

Джордж Майлз из «Милтон Бразерс» говорил:

— Эдди, умные деньги вчера вернулись на рынок. Это была последняя возможность купить качественные акции по сниженным ценам.

Фрэнк Колумен из «Нью-Йорк Инвестмент» соглашался:

— Европейцы распродали почти все. Давление ослабло. Теперь рынок может спокойно расти дальше.

К десяти утра Доу-Джонс потерял уже восемь пунктов, но это все еще укладывалось в рамки нормальных колебаний. Эдвард встретил мистера Андерсона, солидного промышленника из Детройта с седыми усами и золотыми зубами.

— Мистер Харден, — Андерсон устроился в кожаном кресле напротив стола, — я хочу вложить дополнительные пятьдесят тысяч в автомобильные акции. General Motors выглядит особенно привлекательно.

— Отличное решение, — кивнул Эдвард, доставая бланки ордеров. — GM торгуется сегодня по сорок девять долларов. Очень выгодная цена после недавней коррекции.

Пока они обсуждали детали сделки, тикер в углу начал работать быстрее. Звук стал более частым, почти лихорадочным.

В половине одиннадцатого в кабинет ворвалась мисс Уиллоубрук с бледным лицом:

— Мистер Харден, срочные новости с биржи! Доу-Джонс потерял уже двадцать пунктов!

Эдвард извинился перед клиентом и подошел к тикеру. Цифры мелькали с пугающей скоростью:

RCA — 68… 64… 58…

GE — 195… 187… 178…

MONT WARD — 43… 38… 32…

— Что происходит? — спросил Андерсон, присоединяясь к ним.

— Техническая коррекция, — попытался сохранить спокойствие Эдвард. — Возможно, крупный игрок фиксирует прибыль.

Но в глубине души он начинал понимать, что это нечто большее. Объемы торгов были колоссальными, цены падали слишком быстро и по всем акциям одновременно.

К полудню картина стала катастрофической. Доу-Джонс потерял уже сорок пунктов, более тринадцати процентов. Личные инвестиции Хардена обесценились на тридцать тысяч долларов за утро.

Зазвонил телефон. Звонил Чарльз Брэдфорд из «Континентальной трастовой компании», банка, который кредитовал большую часть маржинальных позиций Эдварда.

— Харден, — голос Брэдфорда звучал холодно, — нам требуется дополнительное обеспечение по вашему маржинальному счету. Двадцать пять тысяч долларов. Сегодня же.

У Хардена похолодело в груди:

— Чарльз, я понимаю ситуацию, но…

— Никаких «но», Харден. До трех часов дня. Или мы будем вынуждены продать ваши позиции по рыночным ценам.

Двадцать пять тысяч долларов наличными. Все свободные деньги Эдвард уже вложил в акции. Дом заложен под кредит. Единственный способ найти деньги — продать часть акций, но по нынешним ценам это означало огромные потери.

Телефон зазвонил снова. На этот раз звонила миссис Поттс из Чикаго:

— Мистер Харден, что происходит с моими инвестициями? Мой сосед говорит, что Montgomery Ward рухнула на тридцать процентов!

— Миссис Поттс, это временные трудности…

— Временные? — ее голос дрожал от ярости. — Я доверила вам сбережения всей жизни! Сорок тысяч долларов!

Один за другим звонили клиенты. Паника в их голосах передавалась Эдварду. Мистер Томпсон из Кливленда потерял половину пенсионных накоплений. Семья Джонсонов из Милуоки лишилась денег, отложенных на образование детей.

К часу дня его личный портфель стоил уже только семьдесят тысяч долларов. Потери составили пятьдесят тысяч за пять часов торгов.

Эдвард сидел за столом, потирая ноющие виски. Кожаная обивка кресла, которая еще утром казалась символом успеха, теперь ощущалась как насмешка судьбы.

Мисс Уиллоубрук принесла еще один маржин-колл. Теперь уже на тридцать пять тысяч долларов. Банк требовал либо денег, либо немедленной продажи всех позиций.

— Продавайте, — прошептал Эдвард. — Продавайте все.

К двум часам дня его личные инвестиции были ликвидированы по бросовым ценам. Вместо ста двадцати тысяч долларов утром осталось сорок две тысячи. Но хуже того, долги банку составляли шестьдесят тысяч долларов.

Дом на Лонг-Айленде, дача в Коннектикуте, сбережения детей, все это должно было пойти на покрытие задолженности. И даже этого может не хватить.

Телефон звонил беспрерывно. Разоренные клиенты требовали объяснений, которых у Эдварда не было. Как объяснить, что за один день рухнул мир, который казался незыблемым?

Мистер Андерсон, который еще утром собирался вложить пятьдесят тысяч долларов, теперь кричал в трубку:

— Харден, вы мошенник! Я потерял все благодаря вашим советам! Я подам на вас в суд!

К трем часам дня Доу-Джонс потерял уже пятьдесят пунктов. Radio Corporation торговалась по сорок четыре доллара, на сорок процентов ниже утренних цен. Montgomery Ward упала до двадцати восьми долларов.

Эдвард встал из-за стола, подошел к окну. Внизу, на Уолл-стрит, собирались толпы людей. Полиция пыталась поддерживать порядок. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то просто стоял в оцепенении.

За его спиной тихо всхлипывала миссис Уиллоубрук. Ее собственные скромные сбережения, вложенные в акции по его совету, тоже превратились в пыль.

— Мистер Харден, — она вытирала глаза носовым платком, — звонила ваша супруга. Спрашивала, когда вы вернетесь домой.

Домой. К Маргарет и детям. Как он скажет им, что дом больше не их? Что Салли не получит новую куклу, а Томми не сможет поступить в частную школу? Что вместо роскоши их ждет нищета?

Эдвард открыл ящик стола, достал пистолет «Кольт», который держал на случай ограбления. Черный металл холодил ладонь.

Но нет. Это будет слишком жестоко для мисс Уиллоубрук. Да и полиция начнет расследование, что причинит семье дополнительные страдания.

Он убрал пистолет, взял шляпу и направился к двери.

— Мистер Харден, куда вы? — спросила секретарша.

— Прогуляться, мисс Уиллоубрук. Подышать свежим воздухом.

Эдвард поднялся на лифте на тридцатый этаж, затем по служебной лестнице на крышу. Октябрьский ветер трепал полы его пальто. Город расстилался внизу, равнодушный к личным трагедиям.

Он достал из кармана фотографию семьи, Маргарет, Томми и Салли улыбались на ступенях их дома. Дома, который уже не принадлежал им.

«Простите меня,» — прошептал Эдвард и сделал шаг вперед.

Эдвард Харден стал одним из первых, но не последним, кто в тот черный вторник не смог пережить крах своих надежд и мечтаний.

* * *

Я проснулся за полчаса до рассвета, хотя будильник должен зазвонить только в половине седьмого.

Внутренние часы разбудили меня, организм чувствовал приближение исторического момента. За окнами особняка на Пятой авеню царила предрассветная тишина, но я знал, что через несколько часов эта тишина взорвется самой большой экономической катастрофой в истории человечества.

Поднявшись с кровати, обтянутой шелковым покрывалом, я подошел к высоким окнам спальни. Манхэттен еще спал, лишь редкие огни мерцали в окнах ранних пташек. Уличные фонари отбрасывали желтые круги света на пустые тротуары.

О’Мэлли уже ждал меня в столовой с утренним кофе и стопкой европейских телеграмм. Его обычно невозмутимое лицо выражало напряжение, ирландец чувствовал приближающуюся бурю не хуже меня.

— Босс, — он протянул мне чашку дымящегося кофе в фарфоровой чашке с позолоченной каймой, — новости из офиса. Сводки из Лондона пришли час назад. Британцы начали массовую распродажу еще до открытия наших торгов.

Я пробежал глазами по телеграммам, отпивая крепкий кофе. Barclays Bank, Lloyds, National Provincial, все крупнейшие британские финансовые институты одновременно избавлялись от американских активов. Объем только утренних продаж оценивался в шестьдесят миллионов долларов.

— А немцы?

— Deutsche Bank подтвердил отзыв всех краткосрочных кредитов американским корпорациям. Плюс швейцарцы присоединились к распродаже. Общий объем европейского давления может достичь ста двадцати миллионов долларов.

Я отложил телеграммы, допил кофе. Цифры впечатляли даже меня, а я знал, что произойдет. Continental Trust проделал титаническую работу по координации европейского выхода.

В половине седьмого я оделся в темно-синий костюм от Brooks Brothers, повязал черный галстук с тонкими серебристыми полосками и надел золотые запонки с сапфирами. Сегодня мне понадобится вся возможная уверенность в себе.

Паккард ждал у подъезда, Мартинс сидел за рулем с каменным лицом. По дороге в офис я наблюдал за утренним Нью-Йорком, еще не подозревающим о грядущей катастрофе. Газетчики раскладывали свежие номера на углах, торговцы кофе готовили тележки, клерки спешили к метро с портфелями под мышкой.

«Последнее спокойное утро в их жизни,» — подумал я, глядя на прохожих.

В офисе меня ждала мисс Говард с утренними сводками и кофе. Ее обычно безупречная прическа была слегка растрепана, она тоже провела бессонную ночь, отслеживая европейские новости.

— Мистер Стерлинг, — она положила на стол папку с документами, — поступили звонки от семнадцати клиентов. Все просят срочных консультаций.

— Сегодня консультировать уже поздно, — ответил я, просматривая список. — Кто не послушался наших рекомендаций вчера, сегодня потеряет все.

Я включил прямую телефонную линию с биржей, установленную специально для сегодняшнего дня. В трубке раздался голос Джимми Коннорса, моего информатора на паркете.

— Билл, обстановка хуже некуда! — его голос дрожал от возбуждения. — Европейские ордера на продажу поступают непрерывным потоком уже полчаса! Goldman Sachs, Lehman Brothers, все крупные дома готовят к выбросу колоссальные пакеты!

— Какие объемы, Джимми?

— Предварительные данные говорят о продажах минимум на пятьдесят миллионов долларов в первый час торгов! И это только начало!

В девять тридцать точно зазвенел колокол, открывающий торги на Нью-Йоркской фондовой бирже. Я включил тикер и приготовился к зрелищу.

Первые минуты обманывали. Цены открылись с небольшим снижением, Radio Corporation по семьдесят шесть долларов вместо вчерашних семьдесят восемь, General Electric по двести семь вместо двести десять. Казалось, что рынок держится.

Но я знал, это затишье перед ураганом.

В девять сорок пять тикер заработал быстрее. Звук стал более частым, почти лихорадочным.

RCA — 74… 71… 67…

GE — 203… 197… 189…

STEEL — 198… 192… 184…

— Началось, — тихо сказал я, наблюдая за цифрами.

О’Мэлли подошел к тикеру, изучая ленту:

— Босс, скорость падения впечатляет даже меня. Я впервые такое вижу.

Ко мне в кабинет вошли старшие брокеры и партнеры. Прескотт молчал, не говоря ни слова. Хендерсон только и мог, что растерянно пожимать плечами.

К десяти утра стало ясно, что происходит нечто беспрецедентное. Доу-Джонс потерял уже двадцать пунктов, но главное — объем торгов. За полчаса почти миллион акций сменили владельцев. Обычный дневной оборот проходил за тридцать минут.

В половине двенадцатого я решил лично отправиться на биржу. Нужно увидеть историю собственными глазами.

— О’Мэлли, едем на Уолл-стрит. Хочу посмотреть на крах изнутри.

— Босс, там может быть опасно. Толпы, паника…

— Именно поэтому нужно ехать. История не прощает пропущенных моментов.

Мы выехали к бирже на запасном автомобиле, скромном Ford Model A вместо заметного Паккарда. По дороге я наблюдал за изменением атмосферы города.

У газетных киосков собирались толпы, люди жадно читали экстренные выпуски с заголовками о «биржевой панике». Возле банков начинали формироваться очереди, первые признаки набегов вкладчиков.

У здания биржи на Уолл-стрит, 11 собралась огромная толпа. Сотни людей, брокеры, клерки, частные инвесторы, просто любопытные, окружили массивное здание из белого мрамора с коринфскими колоннами.

Полиция пыталась поддерживать порядок, но атмосфера накалялась с каждой минутой. Кто-то плакал, кто-то кричал, требуя объяснений. Пожилой мужчина в потертом пальто размахивал сертификатом акций, выкрикивая: «Мои сбережения! Все пропало! Двадцать лет экономил!»

Молодая женщина в элегантном костюме рыдала, прижимая к груди кожаную сумочку: «Приданое дочери! Верните мне приданое дочери!»

Мы с О’Мэлли протолкались к служебному входу. Мой пропуск старшего брокера открыл дверь в торговый зал, сердце американской финансовой системы.

То, что я увидел внутри, превзошло самые мрачные ожидания.

Торговый зал Нью-Йоркской фондовой биржи представлял собой картину абсолютного хаоса. Высокие потолки с лепниной, мраморные колонны и величественные окна, обычно создававшие атмосферу солидности, теперь казались декорациями к спектаклю о конце света.

Сотни брокеров носились между торговыми постами, размахивая бумагами и выкрикивая ордера. Их голоса сливались в единый рев, напоминающий шум разбушевавшегося океана. Мальчики-посыльные бегали как угорелые, разнося телеграммы и записки между брокерами.

У каждого торгового поста собирались толпы. Брокеры практически дрались за право выполнить ордера на продажу. Я видел, как один из них, седой мужчина с аристократическими манерами, плакал прямо на рабочем месте, получив очередной маржин-колл.

— Продаю Steel! Десять тысяч акций! Любая цена! — кричал молодой брокер, его белоснежная рубашка промокла от пота.

— У меня двести тысяч General Motors! Кто покупает? — вопил другой, размахивая пачкой сертификатов.

— Радио! Кто покупает Радио? Семьдесят, шестьдесят, пятьдесят долларов! — третий брокер практически умолял найти покупателей.

Я подошел к большой доске, где мелом записывались котировки. Цифры менялись каждые несколько секунд, и все они показывали падение:

U. S. STEEL: 184… 178… 169… 158…

GENERAL ELECTRIC: 189… 175… 162… 148…

RADIO CORP: 65… 58… 51… 44…

Клерк у доски, молодой парень лет двадцати, едва успевал стирать старые цифры и писать новые. Его руки тряслись от напряжения, мел ломался в пальцах.

— Сэр! — он обернулся ко мне. — Вы не знаете, когда это закончится? Я здесь уже четыре часа, и все только хуже!

— Закончится к вечеру, — ответил я. — Но будет еще хуже.

В центре зала возвышалась кафедра председателя биржи. Ричард Уитни, вице-президент биржи, стоял там с мегафоном, пытаясь координировать торги. Его лицо было красным от напряжения, голос охрип.

— Джентльмены! — кричал он. — Прошу соблюдать порядок! Биржа продолжает работать!

Но его слова тонули в общем хаосе. Брокеры больше не слушали официальных лиц, каждый пытался спасти себя и своих клиентов.

Я заметил Джимми Коннорса у поста Radio Corporation. Он увидел меня и протолкался сквозь толпу.

— Билл! — он схватил меня за рукав. — Это безумие! За три часа продано уже восемь миллионов акций! Это больше, чем за любой целый день в истории!

— А объемы еще растут, — ответил я, наблюдая за толпой брокеров. — Ждите к полудню настоящую лавину.

— Стабилизационный пул банков работает, но их покупки как капля в океане! На каждую акцию, которую они покупают, рынок выбрасывает десять новых!

Ровно в полдень произошло то, чего я ждал. Операция «Железный дождь» началась.

Goldman Sachs Trading Corporation одновременно выбросила на рынок гигантские пакеты акций на общую сумму пятнадцать миллионов долларов. Lehman Brothers последовал примеру с пакетом на десять миллионов. Kidder Peabody, Kuhn Loeb, все крупнейшие инвестиционные дома действовали синхронно.

Эффект превзошел даже мои ожидания.

Тикеры по всему залу заработали с бешеной скоростью. Звук напоминал пулемет, частый, безжалостный, непрерывный. Бумажные ленты с котировками сыпались на пол, образуя белые сугробы.

RCA — 44… 39… 33… 26…

GE — 148… 134… 118… 101…

STEEL — 158… 140… 124… 105…

Доу-Джонс падал со скоростью пункт в минуту. За двадцать минут индекс потерял двадцать пунктов — падение, которое обычно растягивалось на месяцы.

Брокеры в зале потеряли всякое самообладание. Некоторые рыдали открыто. Другие кричали в телефоны, умоляя клиентов предоставить дополнительное обеспечение. Третьи просто стояли в оцепенении, глядя на рушащиеся цифры.

— Господи, помоги нам! — выкрикнул один из брокеров, поднимая руки к потолку. — Это конец света!

Молодой клерк у телефона плакал в трубку:

— Мама, прости меня! Я потерял все твои деньги! Все!

Пожилой брокер с седыми усами сидел на полу, прислонившись к мраморной колонне. В руках он держал пачку акций Montgomery Ward, которые еще утром стоили двадцать тысяч долларов, а теперь не стоили и пяти.

Я подошел к посту U. S. Steel, где творилось особое безумие. Акции крупнейшей сталелитейной корпорации мира, символа американской промышленной мощи, падали как камень в воздух.

— Продаю Steel по сто долларов! — кричал брокер.

— Девяносто пять! — перебивал другой.

— Восемьдесят! Только заберите эти чертовы бумаги!

Покупателей не было. Все продавали, никто не покупал.

Вдруг в толпе брокеров я заметил знакомую фигуру. Ричард Уитни, вице-президент биржи, пробирался к посту U. S. Steel с решительным видом. В руках он держал крупный заказ на покупку.

— Покупаю десять тысяч акций Steel по двести пять долларов! — громко объявил он.

Торговый зал замер на мгновение. Двести пять долларов — это цена выше вчерашнего закрытия, когда Steel торговалась по двести.

— Вы серьезно? — спросил ошеломленный брокер.

— Абсолютно серьезно. Morgan Bank начинает поддержку рынка.

Психологический эффект был мгновенным. Цена Steel подскочила до двести пяти долларов. Брокеры начали покупать другие акции, надеясь на продолжение поддержки.

Но я знал, что это последняя попытка спасти ситуацию. Morgan Bank действовал по старому сценарию 1907 года, не понимая масштабов нынешней катастрофы.

Передышка длилась ровно пятнадцать минут.

Затем европейские продажи обрушились на рынок новой волной. Лондонские банки выбросили еще сорок миллионов долларов американских акций. Deutsche Bank отозвал кредитные линии на двадцать миллионов.

Steel снова рухнула, на этот раз до ста семидесяти долларов. Попытка Morgan Bank стабилизировать рынок провалилась.

К часу дня картина стала апокалиптической. Доу-Джонс потерял уже семьдесят пунктов, почти четверть стоимости. Объем торгов превысил двенадцать миллионов акций — абсолютный рекорд, который продержится почти сорок лет.

Тикеры не справлялись с потоком информации. Котировки отставали от реальных торгов на полчаса. Брокеры продавали акции, не зная их текущей цены.

Телефонные линии были перегружены. Клиенты со всей страны звонили, требуя объяснений. Операторы плакали в трубки, не в силах объяснить происходящее.

— Биржа рухнула! — кричал кто-то в толпе. — Америка разорена!

Я видел, как несколько брокеров направлялись к выходу с отсутствующими взглядами. Некоторые больше не вернутся. Сегодняшний день станет последним в их жизни.

Внезапно О’Мэлли схватил меня за рукав:

— Босс, нам нужно уходить. Толпа на улице становится агрессивной. Полиция может не справиться.

Я оглянулся на торговый зал в последний раз. Белые сугробы тикерных лент по колено, плачущие брокеры, рухнувшие цифры на досках — картина конца целой эпохи.

Мы протолкались к выходу через толпу разоренных людей. На Уолл-стрит нас встретили сотни отчаявшихся лиц. Кто-то размахивал обесцененными сертификатами акций. Кто-то требовал от полиции «арестовать всех банкиров». Молодая женщина упала в обморок прямо на тротуаре.

— В машину, быстро! — скомандовал О’Мэлли.

Мы добрались до «форда», припаркованного в двух кварталах от биржи. По дороге в офис я наблюдал за городом, охваченным паникой.

У банков выстраивались огромные очереди. Вкладчики требовали выдать их деньги наличными. Некоторые банки уже вывесили таблички «Временно закрыто».

Газетчики выкрикивали заголовки экстренных выпусков: «Биржа рухнула! Потери на миллиарды долларов!» Люди хватали газеты, жадно читая подробности катастрофы.

В офисе меня ждала мисс Говард с красными от слез глазами и стопкой телефонных сообщений.

— Мистер Стерлинг, — она едва сдерживала рыдания, — звонили тридцать семь клиентов. Большинство… большинство полностью разорены.

Я взял список сообщений. Мистер Хендерсон из Chicago Steel потерял девяносто процентов капитала. Синдикат фермеров из Айовы лишился четырех миллионов долларов. Молодая вдова из Филадельфии осталась без пенсионных накоплений.

Но были и другие новости. Вандербильт, Роквуд, семья Кромвелей, все те, кто прислушался к моим предупреждениям, потеряли не больше десяти-пятнадцати процентов. Их капиталы были в основном в наличности и золоте.

К четырем часам дня, когда закрылись торги, статистика впечатляла даже меня. Доу-Джонс потерял восемьдесят девять пунктов, падение на тридцать процентов за один день. Объем торгов составил шестнадцать миллионов четыреста тысяч акций, рекорд, который продержится до 1968 года.

Radio Corporation закрылась по двадцать шесть долларов вместо утренних семидесяти восьми. General Electric — по девяносто один доллар вместо двухсот семи. U. S. Steel — по ста пятидесяти вместо двухсот.

За один день американская экономика потеряла четырнадцать миллиардов долларов рыночной стоимости. Больше, чем для США стоила вся Первая мировая война.

Я сидел в кабинете, глядя на вечерний Нью-Йорк за окном. Город выглядел так же, как вчера, те же небоскребы, те же улицы, те же огни.

Но это уже другая Америка. Эпоха «вечного процветания» закончилась и началась Великая депрессия.

— Босс, — О’Мэлли принес свежие газеты с огромными заголовками о крахе, — что дальше?

— Дальше мы восстанавливаем страну, Патрик. Покупаем обесцененные активы, создаем рабочие места, помогаем пострадавшим. У нас есть капитал и знания. Время их применить.

За окном загорались огни вечернего Манхэттена. Завтра начнется новая глава в истории Америки. И я буду ее писать.

Глава 21

После катастрофы

Я проснулся на рассвете под монотонный звук дождя, барабанящего по крыше особняка. За одну ночь мир изменился навсегда, и я оказался в самом эпицентре этих перемен.

В эту ночь я так и остался спать в кабинете, снова и снова просчитывая полученные доходы. Встав с дивана, я подошел к письменному столу. На столе горами лежали стопки телеграмм, газет и рукописных расчетов.

Цифры получились просто невероятные. За два дня мои короткие позиции принесли чистую прибыль в сто двенадцать миллионов долларов.

В дверь со стуком вошел дворецкий и подал кофе. Я опустился в кожаное кресло, принимая чашку дымящегося кофе, которую протянул мне Фаулер. Цифра поразила даже меня, хотя я готовился к этому месяцами.

Я еще раз проверил детальный расчет, развернув аккуратно исписанные листы бумаги. Основные позиции через семь подставных компаний: два миллиона долларов первоначального капитала при среднем плече один к десяти. Итого двадцать миллионов в коротких продажах.

Дворецкий почтительно вышел. Я проследил пальцем по столбцам цифр. Radio Corporation упала со ста одного до двадцати шести долларов за акцию — падение на семьдесят четыре процента. General Electric рухнула с двухсот сорока трех до девяносто одного доллара — снижение на шестьдесят три процента. U. S. Steel потеряла сорок семь процентов стоимости за два дня.

При средном падении рынка на шестьдесят процентов моя прибыль составила около пятидесяти шести миллионов. Плюс операции с инвестиционными трастами дали еще тридцать восемь миллионов. Goldman Sachs Trading Corporation потеряла восемьдесят два процента стоимости.

К тому же Goldman Sachs Trading упала с трехсот двадцати шести до шестидесяти долларов. Shenandoah — с тридцати шести до восьми долларов. Мои короткие позиции в инвестиционных трастах оказались самыми прибыльными.

Я отпил кофе, размышляя над масштабом происходящего. Мой личный капитал действительно поднялся свыше двухсот миллионов долларов, сумма, которая делала меня одним из богатейших людей Америки. Но за этими цифрами скрывались миллионы разрушенных судеб.

Так, а что там с европейскими позициями? Прибыль еще на восемнадцать миллионов долларов. Лондонская биржа потеряла двадцать три процента за неделю, немецкие акции упали на тридцать один процент. Наши европейские партнеры зафиксировали прибыль согласно инструкциям.

На столе лежала утренняя сводка «Wall Street Journal» с огромными заголовками: «БИРЖЕВАЯ ПАНИКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ», «ПОТЕРИ ПРЕВЫШАЮТ 30 МИЛЛИАРДОВ ДОЛЛАРОВ». Рядом «New York Times» писала о толпах разоренных инвесторов у банков, требующих выдать их деньги.

Зазвонил телефон, аппарат в позолоченном корпусе, один из немногих предметов роскоши, которые я позволил себе в кабинете.

— Мистер Стерлинг, — голос мисс Говард звучал устало, она, очевидно, провела бессонную ночь, обрабатывая звонки, — мистер Вандербильт просит принять его в десять утра. Говорит, что это крайне срочно.

— Конечно. Кто еще звонил?

— Мистер Роквуд-младший снова выражает благодарность за рекомендации по переводу активов в наличность. Семья Кромвелей также благодарит. А вот мистер Хендерсон из Chicago Steel… — она помолчала.

— Что с Хендерсоном?

— Его секретарша сообщила, что он находится в больнице с сердечным приступом.

Я закрыл глаза, ощущая тяжесть в груди. Хендерсон был одним из тех, кто проигнорировал мои предупреждения, назвав их «паникерскими настроениями». Теперь состояние в двенадцать миллионов долларов превратилось в менее чем миллион.

В половине десятого подъехал роскошный Rolls-Royce Phantom I Вандербильта. Автомобиль цвета слоновой кости с хромированными деталями выделялся даже на фоне дорогих машин, регулярно останавливающихся у моего особняка.

Уильям Вандербильт Третий выглядел бледным и встревоженным, но держался с достоинством потомственного аристократа. Его обычно безупречный костюм был слегка помят, а платиновые запонки тускло поблескивали в рассеянном свете дождливого утра.

— Уильям, — он пожал мне руку, — должен признаться, без ваших рекомендаций я потерял бы все. Перевод семидесяти процентов активов в наличность и золото спас семейное состояние.

Мы прошли в гостиную, где горел камин. Дворецкий принес серебряный поднос с кофе в фарфоровых чашках и свежими круассанами.

— Какова ситуация с остальными тридцатью процентами? — спросил я, наливая кофе в тонкие чашки с позолоченной каймой.

— Потери составили около восьми миллионов долларов, — Вандербильт отпил кофе, его рука слегка дрожала. — Болезненно, но не критично. Общий капитал семьи сократился всего на двенадцать процентов.

В моем кабинете на стене висела карта Соединенных Штатов с разноцветными булавками, отмечавшими расположение активов. Красные обозначали промышленные предприятия, синие — банки, зеленые — сельскохозяйственные земли. За последние два дня многие из этих булавок стали символизировать обесцененные или разорившиеся предприятия.

— Уильям, — Вандербильт поставил чашку на столик из красного дерева, — я приехал не только поблагодарить. Хочу обсудить будущее. Что нас ждет дальше?

Я встал и подошел к окну, за которым виднелись серые крыши Манхэттена под дождем. На улицах толпились люди, многие из них вчера еще считались состоятельными, а сегодня не знали, как прокормить семьи.

— Это только начало, мистер Вандербильт. Банковские крахи продолжатся. Безработица достигнет двадцати пяти процентов. Впереди три-четыре года тяжелейшей депрессии.

— А что можно сделать?

Именно этот вопрос мучил меня всю ночь. Теперь, имея капитал в двести миллионов долларов, я получил возможность действительно влиять на ход событий.

— Скупать обесцененные активы. Создавать рабочие места. Финансировать программы помощи пострадавшим. И готовиться к тому, что через несколько лет экономика начнет восстанавливаться.

Вандербильт кивнул, его голубые глаза сосредоточенно изучали мое лицо.

— Я готов участвовать в любых разумных инициативах. Семья Вандербильт всегда чувствовала ответственность перед страной.

После его отъезда я провел несколько часов в кабинете, планируя дальнейшие действия. На письменном столе из орехового дерева лежали списки предприятий, которые можно было выкупить по бросовым ценам.

Сталелитейные заводы в Пенсильвании, текстильные фабрики в Новой Англии, автомобильные предприятия в Детройте… Все они теперь стоили десятую часть от докризисной стоимости.

Около трех часов дня дворецкий доложил о прибытии мистера Фуллертона. Я велел провести его в кабинет, хотя предчувствовал, что разговор будет тяжелым.

Джеймс Фуллертон выглядел как человек, переживший катастрофу. Его галстук сидел криво, а в глазах читалось отчаяние. Седые волосы растрепались, придавая ему вид значительно старше его пятидесяти двух лет.

— Уильям, — он опустился в кресло напротив моего стола, не дожидаясь приглашения. — Вы были правы. Абсолютно правы во всем.

Я налил ему стакан воды из хрустального графина. Руки Фуллертона дрожали, когда он принял стакан.

— Что случилось с магазинами?

— Катастрофа, — он выпил воду залпом. — За два дня продажи упали на восемьдесят процентов. Покупатели перестали приходить, а те, кто покупал в кредит, массово отказываются от платежей. Кредитные компании требуют немедленного возврата авансов.

Фуллертон достал из внутреннего кармана пиджака помятый лист бумаги с цифрами.

— Девять из десяти новых магазинов, которые я открыл вопреки вашим советам, работают в убыток. Никто не покупает холодильники Kelvinator за шестьсот долларов. Мебельные комплекты по четыреста долларов стоят нетронутыми. Люди боятся тратить даже на самое необходимое.

— А долги?

— Два миллиона триста тысяч долларов поставщикам, — голос его стал хриплым. — Полтора миллиона банку за кредиты на расширение. Плюс арендная плата за помещения, зарплата сотрудникам…

Я откинулся в кресле, подсчитывая масштаб проблемы. Общие долги Фуллертона превышали четыре миллиона долларов, сумма, которая могла уничтожить его империю за несколько месяцев.

— Сколько у вас ликвидных активов?

— Около трехсот тысяч наличными, — он с горечью усмехнулся. — Все остальное вложено в товарные запасы, которые теперь никому не нужны. Склады забиты холодильниками, радиоприемниками, мебелью…

Фуллертон поднял на меня глаза, полные отчаяния:

— Уильям, я пришел просить о помощи. Знаю, что не заслуживаю ее после того, как проигнорировал ваши предупреждения. Но у меня нет другого выхода.

— Что именно вы хотите?

— Займ, — он сглотнул. — Два миллиона долларов на шесть месяцев. Под любой процент, какой назначите. Или… или выкупите мою долю в компании. За любую разумную цену.

Я встал и подошел к окну, глядя на опустевшие улицы Манхэттена. Дождь усилился, и редкие прохожие спешили, поднимая воротники пальто.

— Джеймс, займ не решит вашу проблему. Через шесть месяцев ситуация будет еще хуже. А через год — катастрофической.

— Тогда что вы предлагаете?

Я повернулся к нему:

— Немедленную ликвидацию убыточных магазинов. Распродажу товарных запасов по себестоимости или ниже. Сокращение штата на семьдесят процентов. И полную реструктуризацию бизнеса.

Фуллертон побледнел:

— Это означает признание банкротства…

— Нет, это означает контролируемое сжатие вместо хаотичного коллапса, — я вернулся к столу. — У вас есть два пути: объявить банкротство сейчас и потерять все, или принять мою помощь и сохранить хотя бы часть бизнеса.

— Какую помощь?

— Я выкуплю все ваши долги за полтора миллиона долларов. Взамен получаю восемьдесят процентов акций компании. Вы остаетесь управляющим с двадцатипроцентной долей.

Глаза Фуллертона расширились:

— Восемьдесят процентов? Но компания стоила двенадцать миллионов!

— Стоила до краха, — жестко ответил я. — Сейчас без моей помощи она стоит ноль. С моей помощью может снова стать прибыльной через два-три года.

Фуллертон долго молчал, обдумывая предложение.

— А что с сотрудниками? Многие работают у меня годами…

— Тех, кого можем, оставим. Остальным выплатим компенсацию и поможем найти работу в других местах, — я достал из ящика стола стандартный договор. — Решайте быстро, Джеймс. Каждый день промедления стоит вам десятки тысяч долларов.

Он взял договор дрожащими руками:

— Мне нужно время подумать…

— У вас есть до завтра в полдень, — я посмотрел на часы. — После этого предложение снимается.

Когда Фуллертон ушел, сгорбившись под тяжестью поражения, я вернулся к планированию покупок обесцененных активов. Его сеть магазинов станет отличной основой для будущей торговой империи. При правильном управлении и в более благоприятных экономических условиях.

О’Мэлли принес обеденные газеты с новыми ужасающими цифрами.

— Босс, — сказал он, кладя газеты на стол, — звонил губернатор Рузвельт. Просил передать, что хотел бы встретиться с вами в ближайшее время для обсуждения «мер по восстановлению экономики».

Франклин Рузвельт. Будущий президент, который через три года придет к власти с программой «Нового курса». Наши прошлые беседы о антикризисных мерах теперь обретали новую актуальность.

— Я готов приехать в любое время. В его загородном доме, как обычно.

Около пяти вечера дворецкий доложил о прибытии мистера Вандервуда. Владелец гостиничной сети выглядел встревоженным, но благодарным. Его костюм слегка взмок от дождя, а серебристые виски потемнели от пота.

— Уильям, — он крепко пожал мне руку, входя в кабинет, — я приехал поблагодарить вас. Ваши предупреждения спасли мою компанию от катастрофы.

Я указал на кресло у камина, где тихо потрескивали дубовые поленья.

— Присаживайтесь, мистер Вандервуд. Как дела с проектами расширения?

— Отменены, — он опустился в кресло с видимым облегчением. — Все десять запланированных отелей. Когда рынок рухнул, я понял, насколько близко мы подошли к пропасти.

Дворецкий принес кофе в серебряном сервизе и тихо удалился. Вандервуд принял чашку дрожащими руками.

— Если бы мы взяли те пять миллионов кредита на расширение, как планировали… — он покачал головой. — Компания разорилась бы за месяц. Банки сейчас требуют немедленного погашения всех займов.

— А текущее состояние дел?

— Сложно, но управляемо, — Вандервуд отпил кофе. — Загрузка отелей упала до тридцати процентов. Бизнес-путешествия практически прекратились. Но поскольку мы не брали новых кредитов, можем продержаться.

Я достал из ящика стола папку с предварительными расчетами.

— Мистер Вандервуд, у меня есть предложение. Сейчас многие гостиничные активы продаются по бросовым ценам. Мы могли бы выкупить их и расширить сеть, но без кредитного бремени.

Его глаза заинтересованно сверкнули:

— Продолжайте.

— Три отеля в Филадельфии выставлены на продажу за треть от стоимости строительства. Два в Вашингтоне — за четверть. Владельцы готовы продать за наличные с огромными скидками.

— И вы предлагаете их купить?

— Именно. Но только за собственные средства, без займов. Депрессия не будет длиться вечно. Через три-четыре года спрос восстановится, а мы получим сеть премиальных отелей по себестоимости.

Вандервуд задумчиво поставил чашку на блюдце.

— Сколько потребуется капитала?

— Около двух миллионов долларов на все пять объектов. Половину вложу я, половину — вы.

— У меня сейчас нет миллиона свободных средств…

— Не проблема, — я открыл папку с расчетами. — Я готов профинансировать всю операцию. Вы получите сорок процентов в новых активах за управление и экспертизу.

Вандервуд внимательно изучил документы.

— Уильям, почему вы делаете такое щедрое предложение?

— Потому что верю в будущее гостиничного бизнеса. И потому что вы доказали способность прислушиваться к разумным советам, — я встал и подошел к окну. — Большинство бизнесменов сейчас паникуют или отчаиваются. Но кризис — это также возможность.

— Возможность скупить активы по низким ценам?

— Именно. К 1933 году экономика начнет восстанавливаться. Те, кто сохранил капитал и правильно инвестировал во время кризиса, выйдут из него намного сильнее.

Вандервуд медленно кивнул:

— Я согласен. Когда начинаем?

— Немедленно. Каждый день промедления может стоить нам выгодных приобретений, — я вернулся к столу. — Но есть одно условие.

— Какое?

— Никаких кредитов и займов до полного восстановления экономики. Только собственные средства и реинвестированная прибыль.

— Разумно, — он протянул руку. — Договорились.

Мы пожали друг другу руки, скрепляя соглашение, которое в будущем превратит нас в одну из крупнейших гостиничных империй Америки.

Ближе к вечеру прибыл Джонатан Прескотт. Мой наставник и партнер выглядел уставшим, но довольным. Его серебристая шевелюра побелела еще больше за последние дни, но в глазах читалась удовлетворенность человека, правильно предсказавшего развитие событий.

— Уильям, — он сел в кресло у камина, принимая стакан шотландского виски, — наши клиенты потеряли в среднем только пятнадцать процентов капитала. В такой ситуации это блестящий результат.

Прескотт достал из кожаного портфеля папку с отчетами.

— Вандербильт сохранил большую часть состояния. Роквуд — девяносто два процента благодаря диверсификации в нефтяные активы. Семья Кромвелей потеряла только десять процентов.

— А те, кто не прислушался к нашим рекомендациям?

Лицо Прескотта помрачнело.

— Катастрофа. Синдикат фермеров из Айовы потерял четыре с половиной миллиона из пяти. Мистер Томпсон из Midwest Manufacturing девяносто процентов капитала. Многие из них сейчас буквально на грани банкротства.

Я встал и подошел к большой карте на стене. Красные булавки обозначали наших клиентов, переживших крах. Черные — тех, кто потерял все. К сожалению, черных было больше.

— Джонатан, пришло время второго этапа нашей стратегии. Скупка обесцененных активов и создание программ восстановления.

— У вас есть конкретный план?

Я повернулся к нему, ощущая вес ответственности за свои знания о будущем.

— Первое направление — промышленные предприятия. Сталелитейные заводы можно купить за десять-пятнадцать процентов от докризисной стоимости. Через три-четыре года, когда экономика начнет восстанавливаться, их стоимость вернется к прежним уровням.

Прескотт делал пометки в кожаном блокноте золотым карандашом.

— Второе направление — создание рабочих мест. Купленные предприятия немедленно запускаем с сокращенным штатом, но с достойной оплатой. Это поможет тысячам семей пережить депрессию.

— А финансирование?

— У нас есть двести миллионов наличными. Плюс кредитные линии в европейских банках. Этого хватит для запуска крупномасштабной программы.

Прескотт откинулся в кресле, обдумывая услышанное.

— Амбициозно. Но реализуемо. У меня есть контакты с владельцами предприятий, которые готовы продать их за символическую сумму.

Вечером, когда Прескотт ушел, я остался один в кабинете. За окном загорались огни ночного Нью-Йорка, но город выглядел по-другому. Меньше людей на улицах, тусклее свет в окнах, медленнее движение автомобилей.

На письменном столе лежал список целей на ближайшие месяцы:

1. Скупка промышленных предприятий в Пенсильвании, Огайо и Мичигане.

2. Создание сети столовых для безработных в крупнейших городах.

3. Организация программ переподготовки рабочих.

4. Финансирование медицинских программ для пострадавших семей.

5. Сотрудничество с Рузвельтом в разработке мер по восстановлению экономики.

Каждый пункт требовал миллионов долларов и месяцев работы.

О’Мэлли принес ужин на серебряном подносе: ростбиф с картофелем и бутылку французского красного вина урожая 1921 года. Несмотря на хаос за окнами, повседневная жизнь в особняке продолжалась.

— Босс, — сказал он, наливая вино в хрустальный бокал, — пришла телеграмма от швейцарских партнеров. Золотые резервы в цюрихских банках в безопасности. Плюс поступило предложение от «Женевской транспортной компании» о дополнительных услугах.

Золотые резервы. В моих швейцарских сейфах хранилось золота на сумму около двадцати миллионов долларов. При текущих ценах это составляло солидную подушку безопасности.

— Что еще из важного?

— Мистер Кляйн звонил по защищенной линии. Массерия и Лучиано выражают готовность к расширению сотрудничества. У них есть информация о других предприятиях, которые можно выкупить с выгодой.

Сотрудничество с мафией в текущих условиях могло оказаться полезным. У синдиката были связи и возможности, которые помогли бы быстрее реализовать планы по скупке активов.

Но главная мысль не давала мне покоя: я стал свидетелем величайшей экономической катастрофы в истории человечества. Миллионы людей потеряли работу, дома, надежду на будущее. А я обогатился на их несчастье.

Теперь передо мной стояла задача использовать этот капитал для восстановления экономики и помощи пострадавшим. Возможно, именно ради этого мне был дан второй шанс.

За окном дождь усилился, ударяя по стеклам с новой силой. Город засыпал в тревоге, не зная, что принесет завтрашний день.

Глава 22

Советник губернатора

Packard Twin Six мягко катился по мокрым дорогам штата Нью-Йорк, направляясь к загородному поместью губернатора Рузвельта в Хайд-Парке. Ноябрьский пейзаж за окнами напоминал гравюры в старых английских альманахах — белые поля, темные силуэты обнаженных дубов, редкие фермерские дома с дымящимися трубами. Красота осеннего утра резко контрастировала с экономической катастрофой, охватившей страну.

— Еще миля до поворота, босс, — сообщил Мартинс, поглядывая в зеркало заднего вида. — Тот черный Buick все еще держится за нами.

Я оторвался от изучения финансовых сводок, разложенных на кожаном сиденье. За последние недели, прошедшие после краха, цифры стали еще более удручающими. Безработица подскочила до двенадцати процентов, банковские крахи следовали один за другим, промышленное производство сократилось на треть.

— Наверное, охрана губернатора, — предположил я, складывая документы в кожаный портфель. — После банковского кризиса в Олбани власти усилили меры безопасности.

О’Мэлли, сидевший рядом со мной в темно-синем костюме, проверил часы на золотой цепочке, подарок от меня на прошлое Рождество.

— Точно в срок, босс. Губернатор ценит пунктуальность.

Автомобиль свернул с основной дороги на аллею, ведущую к особняку. Вековые платаны, мокрые от дождя, образовывали живой коридор. Их ветви переплетались над дорогой, создавая ощущение торжественности, словно мы направлялись не к политику, а к коронации.

Поместье Спрингвуд предстало передо мной во всем величии семейной резиденции Рузвельтов. Трехэтажное здание из желтого кирпича в георгианском стиле, с белыми колоннами портика и симметричными крыльями, излучало достоинство старых американских денег. Дым из нескольких труб растворялся в морозном воздухе, а в окнах мерцал теплый свет газовых ламп.

Мартинс остановил автомобиль у парадного входа. Немедленно появился дворецкий, высокий седоволосый мужчина в безупречной ливрее, чьи движения отточены десятилетиями службы в аристократических домах.

— Мистер Стерлинг? Губернатор ожидает вас в библиотеке. Позвольте принять ваше пальто.

Я передал ему свое пальто из кашемира и цилиндр, поправил манжеты рубашки. Вестибюль поражал сочетанием американского размаха и европейской утонченности: мраморный пол с геометрическим орнаментом, стены обшиты дубовыми панелями, а под потолком висела люстра из венецианского стекла, мягко освещавшая портреты предков Рузвельтов.

— Мистер О’Мэлли может располагаться в малой гостиной, — добавил дворецкий. — Там поданы кофе и свежая выпечка.

Мы прошли через анфиладу комнат. Каждая отражала вкусы нескольких поколений семьи: антикварная мебель XVIII века соседствовала с современными картинами американских импрессионистов, а китайский фарфор династии Цин украшал камины из каррарского мрамора.

Библиотека располагалась в восточном крыле особняка. Просторное помещение с потолком в пятнадцать футов высотой, стены которого от пола до потолка занимали книжные полки из красного дерева.

Тома в кожаных переплетах, классика литературы, исторические хроники, экономические трактаты, создавали атмосферу серьезной науки. В центре стоял массивный письменный стол с инкрустацией, а у камина расположились два кожаных кресла.

Франклин Рузвельт поднялся из-за стола, когда я вошел. Его фигура, как всегда, излучала энергию, несмотря на необходимость опираться на трость из эбенового дерева с серебряным набалдашником. Темно-синий костюм подчеркивал его широкие плечи, а белая рубашка с высоким воротником придавала облику торжественность.

— Уильям! — он широко улыбнулся, протягивая руку. — Превосходно, что смогли приехать в такую погоду. Как дорога из города?

— Великолепная, губернатор, — ответил я, пожимая его крепкую ладонь. — Осенний пейзаж Нью-Йорка особенно красив.

Рузвельт указал на кресло у камина, где потрескивали дубовые поленья.

— Присаживайтесь. Кофе? Или что-то покрепче? У нас превосходный французский коньяк Hennessy, довоенного разлива.

— Кофе будет отлично.

Он налил кофе из серебряного сервиза в тонкие фарфоровые чашки Севр с позолоченной каймой. Аромат напитка смешивался с запахом горящего дерева и кожаных переплетов, создавая атмосферу уютной интимности.

— Уильям, — начал губернатор, устраиваясь в кресле напротив, — с момента нашей встречи у Роквудов прошло немного времени. Но за это время страна преобразилась до неузнаваемости. Ваши предсказания о финансовом крахе оказались пророческими.

Я отпил кофе, наслаждаясь богатым вкусом смеси из лучших зерен Ямайки и Коста-Рики.

— К сожалению, губернатор, быть правым в таких вопросах не приносит удовлетворения. Миллионы людей потеряли сбережения и работу.

— Именно поэтому я попросил вас приехать, — его голос стал серьезнее. — Традиционные экономические рецепты не работают. Гувер настаивает на сокращении государственных расходов и повышении налогов для балансирования бюджета. Результат очевиден, кризис только углубляется.

Рузвельт встал и подошел к большой карте Соединенных Штатов, висевшей на стене между книжными полками. Красные булавки отмечали районы с особенно высокой безработицей.

— Посмотрите на эти цифры. В Детройте каждый третий остался без работы. В угольных районах Пенсильвании каждый второй. Люди живут в палатках и картонных коробках. Это не Америка, какой мы ее знаем.

— А что предлагает ваша администрация?

Губернатор повернулся ко мне, в его глазах загорелся тот огонь, который позже покорит избирателей.

— Кардинальную смену подхода. Вместо сокращения государственных расходов — их увеличение. Вместо ожидания, когда рынок сам себя исправит — активное вмешательство правительства.

Он вернулся к креслу и достал из ящика стола толстую папку с документами.

— Мои экономические советники подготовили программу, которую мы называем «План восстановления». Хотел бы услышать ваше мнение.

Я принял папку и начал изучать содержимое. Документы были машинописными, аккуратно переплетенными, с печатью канцелярии губернатора. Уже первые страницы поражали масштабом задумки.

— Создание федеральных программ общественных работ, — читал я вслух. — Строительство дорог, мостов, школ, больниц. Финансирование за счет выпуска государственных облигаций.

— Работа для четырех миллионов безработных в течение двух лет, — пояснил Рузвельт. — Зарплата позволит им содержать семьи и покупать товары, что оживит спрос в экономике.

Я перелистнул несколько страниц.

— Система государственного страхования по безработице. Пенсии для пожилых граждан. Программы помощи фермерам.

— Социальная защита это не благотворительность, а экономическая необходимость, — подчеркнул губернатор. — Когда люди знают, что государство их не бросит, они готовы тратить деньги, а не прятать их под матрац.

Я внимательно изучал цифры. Общая стоимость программы оценивалась в пятнадцать миллиардов долларов на три года — колоссальная сумма по меркам того времени.

— Амбициозный план, — заметил я. — Но откуда взять такие средства? Федеральный бюджет сейчас в дефиците.

Рузвельт наклонился вперед.

— Вот здесь мне нужен ваш совет. Как финансист, как человек, понимающий механизмы рынка, как бы вы профинансировали такую программу?

Я отложил документы и сделал паузу, размышляя. Передо мной сидел человек, который через два года придет к власти с программой «Нового курса». Многие идеи уже сформировались, но детали еще предстояло проработать.

— Первое, — сказал я медленно, — нужно разделить краткосрочные и долгосрочные цели. Немедленная помощь безработным — это краткосрочные расходы, которые можно финансировать дефицитом. Инфраструктурные проекты — долгосрочные инвестиции, которые окупятся через экономический рост.

— Продолжайте.

— Второе. Надо использовать множественный эффект государственных расходов. Каждый доллар, потраченный на зарплату рабочего, порождает два-три доллара экономической активности через покупки товаров, услуг, уплату налогов.

Рузвельт делал пометки в кожаном блокноте золотым карандашом.

— А механизм финансирования?

— Выпуск долгосрочных государственных облигаций под низкий процент, — предложил я. — В условиях кризиса инвесторы готовы довольствоваться двумя-тремя процентами годовых в обмен на надежность. Плюс частичное рефинансирование через Федеральный резерв.

— Но это же печатание денег! — воскликнул губернатор. — Экономисты старой школы считают это дорогой к инфляции.

— В условиях дефляции умеренная денежная эмиссия не только безопасна, но и необходима, — возразил я. — Сейчас цены падают, люди откладывают покупки в ожидании дальнейшего снижения. Нужно переломить эту психологию.

Рузвельт встал и прошелся по библиотеке, его трость мягко стучала по паркету из дубовых планок.

— Уильям, позволю себе прямой вопрос. Разрабатывая эти программы, мы столкнемся с яростным сопротивлением Уолл-стрит, крупного бизнеса, консервативных экономистов. Они назовут это социализмом, разрушением основ американской экономики.

— А что важнее — мнение Уолл-стрит или благосостояние двадцати миллионов безработных? — ответил я.

Губернатор остановился у окна, через которое виднелся дождливый парк.

— Именно так я и думаю. Но нужны союзники в деловых кругах, люди с репутацией и влиянием, которые поддержат новый подход.

— На какую поддержку вы можете рассчитывать?

Рузвельт повернулся ко мне.

— Пока что круг узок. Несколько прогрессивных экономистов из университетов, молодые политики, понимающие необходимость перемен. Но нам нужны практики, люди, доказавшие эффективность на рынке.

Я понял намек. Губернатор хотел заручиться моей поддержкой не только как советника, но и как представителя финансового мира. Но пусть скажет это сам.

— Что конкретно вы имеете в виду?

Рузвельт вернулся к креслу и достал из стола еще один документ.

— Создание неофициального экономического совета при губернаторе. Группа экспертов, которая будет дорабатывать детали программы восстановления. Пока неформально, но с перспективой официального статуса.

Он протянул мне машинописный список.

— Вот предварительный состав. Профессор Рекс Тагвелл из Колумбийского университета — специалист по аграрной экономике. Адольф Берле-младший — эксперт по корпоративному праву. Раймонд Моли — политолог. И еще несколько человек.

Я просмотрел список. Все фамилии были мне знакомы. Это будущий «мозговой трест» Рузвельта, группа советников, которая разработает основы «Нового курса».

— Интеллектуальный потенциал впечатляет, — заметил я. — Но не хватает практиков, людей с опытом реального бизнеса.

— Именно поэтому ваше участие будет бесценным, — сказал Рузвельт. — Вы не только понимаете теорию, но и знаете, как она работает на практике.

Я отпил кофе, обдумывая предложение. Участие в разработке программы, которая через несколько лет изменит Америку, — уникальная возможность повлиять на ход истории.

— Каковы обязательства участников?

— Ежемесячные консультации, участие в подготовке документов, изредка поездки для изучения ситуации на местах. Плюс полная конфиденциальность до официального объявления программы.

— А временные рамки?

Рузвельт усмехнулся.

— Зависит от многих факторов. Если Гувер справится с кризисом, наши планы останутся теоретическими упражнениями. Если нет…

Он не договорил, но смысл был ясен. Рузвельт уже планировал президентскую кампанию 1932 года.

— Губернатор, — сказал я, помолчав, — ваша программа созвучна моим убеждениям. Считайте, что я согласен на участие.

Его лицо озарилось улыбкой.

— Превосходно! Первое заседание планируется на середину декабря. До тех пор хотел бы, чтобы вы изучили опыт других стран, переживших похожие кризисы.

Он достал из ящика стола еще одну папку.

— Здесь материалы о программах общественных работ в Германии времен Веймарской республики, шведском опыте борьбы с безработицей, британских социальных реформах. Что сработало, что провалилось, какие уроки можно извлечь.

Я принял папку, ощущая ее вес. Документы на нескольких языках, статистические таблицы, экономические выкладки — серьезная аналитическая работа.

— А пока что, — продолжил Рузвельт, — хотел бы обсудить более насущную проблему. Банковские крахи продолжаются. На прошлой неделе закрылись еще четыре банка в северной части штата. Есть ли способ остановить эту цепную реакцию?

Я наклонился вперед, сосредотачиваясь на немедленной проблеме.

— Паника вкладчиков — психологический, а не экономический феномен. Нужно изменить их настроения, а не только финансовые показатели банков.

— Как в случае с Central State Bank?

— Именно. Но там мы имели дело с одним банком. Сейчас проблема системная.

Рузвельт задумчиво покрутил карандаш в пальцах.

— И что вы предлагаете?

— Радикальное решение. Объявление временных «банковских каникул» по всему штату. Все банки закрываются на три дня для «комплексной проверки надежности». За это время здоровые банки получают государственные гарантии, проблемные — реорганизуются или закрываются организованно.

Губернатор поднял бровь.

— Смелое предложение. Но есть риск спровоцировать еще большую панику.

— Надо подать это правильно, — возразил я. — Не как признание слабости банковской системы, а как решительные действия по ее укреплению. «Губернатор Рузвельт наводит порядок в финансовой сфере».

— А технически? У штата есть полномочия для таких действий?

— В чрезвычайных обстоятельствах — да. Плюс можно заручиться поддержкой федеральных регуляторов. Им тоже нужно стабилизировать ситуацию.

Рузвельт встал и снова подошел к карте штата.

— Сколько времени потребуется на подготовку?

— Неделя для проработки правовых аспектов, две недели для координации с банками и федеральными властями. К концу ноября можно проводить операцию.

— А последствия для экономики штата?

— Краткосрочная турбулентность, но долгосрочная стабильность, — ответил я. — После «каникул» население будет точно знать, какие банки надежны. Это восстановит доверие и остановит панику.

Губернатор кивнул, делая пометки в блокноте.

— Уильям, подготовьте детальный план такой операции. С правовым обоснованием, сроками, ресурсами. Если идея окажется жизнеспособной, попробуем ее реализовать.

В этот момент в дверь постучали. Вошел дворецкий с серебряным подносом.

— Губернатор, ленч подан в малой столовой. И телефон от мистера Моли из Нью-Йорка.

— Скажите Раймонду, что перезвоню через час, — ответил Рузвельт. — А мистера Стерлинга проводите в столовую.

Малая столовая оказалась уютным помещением на двенадцать персон с овальным столом из полированного ореха. Стены украшали семейные портреты Рузвельтов, а из высоких окон открывался вид на заснеженный сад с фонтаном в центре.

— Надеюсь, вы не возражаете против простого обеда? — спросил губернатор, когда мы сели за стол. — Элеонора настаивает на том, что в нынешние времена неэтично роскошествовать.

— Абсолютно согласен, — ответил я.

Обед действительно оказался скромным: суп из лука-порея, жареная курица с овощами, яблочный пирог. Но качество приготовления и сервировка, фарфор Lenox, серебро Georg Jensen, выдавали руку опытного повара и дворецкого.

— Раз уж мы заговорили о практических вопросах, — сказал Рузвельт, разрезая курицу, — хотел бы обсудить финансирование нашего экономического совета. Пока это неофициальная структура, штат не может оплачивать расходы.

— Вы имеете в виду гонорары экспертов?

— Не только. Исследования, поездки, подготовка документов — все это требует средств. По моим оценкам, около пятидесяти тысяч долларов на первый год.

Сумма была значительной, но не критичной для моих возможностей.

— Я готов профинансировать эти расходы, — сказал я. — Считайте это инвестицией в будущее страны.

Рузвельт поднял бокал воды.

— Благородное предложение. Но я не хочу ставить вас в положение единственного спонсора. Попробую найти еще несколько источников.

— Как будет угодно. Главное, чтобы недостаток средств не тормозил работу.

После обеда мы вернулись в библиотеку для заключительной части разговора. За окнами уже начинало темнеть, и дворецкий зажег газовые рожки на стенах, создав атмосферу камерной беседы.

— Уильям, — сказал губернатор, устраиваясь в кресле у камина, — прежде чем мы завершим встречу, хочу затронуть деликатный вопрос. Ваша карьера на Уолл-стрит развивается стремительно. За полтора года от младшего аналитика до партнера крупной фирмы — впечатляющий результат.

Я насторожился. К чему ведет губернатор?

— Мне повезло с наставниками и клиентами.

— Несомненно. Но некоторые из ваших прогнозов граничат с провидением. Как удается так точно предсказывать движения рынка?

Вопрос был задан якобы небрежно, но я почувствовал за ним серьезную заинтересованность. Рузвельт хотел понять, с кем имеет дело.

— Тщательный анализ данных плюс понимание психологии толпы, — ответил я дипломатично. — Большинство инвесторов принимают решения эмоционально. Кто умеет просчитывать эти эмоции, получает преимущество.

— И все же… — Рузвельт наклонился вперед. — Ваша рекомендация клиентам переводить активы в наличность была сделана за месяц до краха. Словно вы точно знали дату катастрофы.

Я понял, что нужно дать более убедительное объяснение.

— Губернатор, летом этого года я изучал статистику маржинальной торговли, сопоставил ее с историческими данными по предыдущим кризисам. Корреляция оказалась очень высокой. Плюс несколько независимых источников сообщали о нервозности крупных европейских инвесторов.

— Европейские источники?

— Банкиры из Лондона и Цюриха, с которыми я работаю по международным переводам. Они первыми чувствуют изменения настроений.

Рузвельт кивнул, принимая объяснение.

— Понятно. А какие у вас прогнозы на ближайшие месяцы?

— Кризис будет углубляться еще минимум полтора года, — ответил я осторожно. — Безработица достигнет двадцати-двадцати пяти процентов. Промышленное производство сократится наполовину. Только решительные правительственные меры смогут переломить ситуацию.

— То есть программа, которую мы обсуждали, не роскошь, а необходимость?

— Именно. Причем чем раньше она будет запущена, тем эффективнее окажется.

Губернатор встал и подошел к письменному столу.

— В таком случае нет времени на промедление. Хочу, чтобы первый проект программы восстановления был готов к январю. Это даст время для обсуждения и корректировок перед началом избирательной кампании.

Он достал из ящика календарь на 1930 год, перелистнул несколько страниц.

— Следующая встреча экономического совета — пятнадцатое ноября. Сможете приехать?

— Конечно.

— Превосходно. До встречи изучите материалы, которые я вам дал, подготовьте план банковских каникул и подумайте над механизмами финансирования программы восстановления.

Рузвельт протянул мне руку.

— Уильям, сегодняшняя беседа убедила меня, что мы мыслим в одном направлении. Впереди трудные времена, но у нас есть шанс не только пережить кризис, но и создать более справедливую экономическую систему.

— Полностью с вами согласен, губернатор. Америка заслуживает лучшего будущего.

Мы пожали друг другу руки, скрепляя союз, который через несколько лет поможет вывести страну из самого тяжелого экономического кризиса в ее истории.

Когда я покидал поместье в сгущающихся сумерках, то понимал, что сегодняшняя встреча стала поворотным моментом. Больше я не просто наблюдатель истории, использующий знания из будущего для личного обогащения. Теперь я участник команды, которая будет формировать новую Америку.

Глава 23

Подсчет прибыли

Серое ноябрьское утро Нью-Йорка встретило меня монотонным стуком дождя по крыше особняка. После Черного вторника прошло всего пару недель, а мир уже казался совершенно другим.

За окнами моего кабинета виднелись пустые тротуары. Люди боялись выходить на улицы, где каждый газетный мальчишка кричал о новых банкротствах и самоубийствах.

Фаулер постучал в дверь и вошел с утренним кофе, в другой руке он держал телеграмму.

— Сэр, вам срочное сообщение. Адресат незнакомый. Некий мистер Кат.

Это от Кляйна. Сначала я быстро проглядел шифрованное послание. Встреча в офисе «American Prosperity Investment Trust» в одиннадцать утра.

Да, это по плану. Все готово для окончательного подсчета.

Я принял чашку дымящегося кофе, крепкая смесь из зерен Ямайки, которую Фаулер готовил с педантичной точностью швейцарского часовщика.

— Скажи О’Мэлли, что выезжаем через полчаса. И пусть Мартинс проверит автомобиль особенно тщательно. У нас могут появиться недоброжелатели.

Дворецкий кивнул и беззвучно удалился. Я отпил кофе, наслаждаясь горьковатым вкусом, и еще раз пробежал глазами по предварительным расчетам, лежащим на письменном столе из орехового дерева. Цифры удивили даже меня, человека, который готовился к этому месяцами.

В половине одиннадцатого наш Packard Twin Six мягко катился по мокрым улицам в сторону Парк-авеню. За тонированными стеклами я наблюдал картины послекризисного Нью-Йорка: закрытые магазины с табличками «Распродажа всего», очереди у банков, где люди пытались снять последние сбережения, полицейские патрули, следящие за порядком у разорившихся брокерских контор.

— Господи, босс, — пробормотал О’Мэлли, глядя на толпу у здания Chase National Bank, — похоже на военное время. Только вместо бомб сейчас биржевые сводки.

— Хуже, Патрик. Во время войны люди знают, кто враг. Здесь каждый сам за себя.

Здание, где располагался офис «American Prosperity Investment Trust», встретило нас привычной атмосферой деловой солидности. Швейцар в золотых галунах принял мои шляпу и трость, словно ничего не изменилось в мире. Но его руки слегка дрожали, даже здесь, в этой крепости капитала, чувствовалось общее напряжение.

Лифт с зеркальными стенами и красным бархатным диваном доставил нас на девятый этаж. Коридор, устланный персидскими коврами, вел к двустворчатым дверям из полированного дуба с латунной табличкой.

Кляйн встретил меня в приемной, его обычно встревоженное лицо светилось необычным для него энтузиазмом. Круглые очки в тонкой металлической оправе блестели в свете хрустальной люстры.

— Мистер Стерлинг, — он потер ладони с видимым волнением, — цифры превзошли самые оптимистичные прогнозы. Это… это просто феноменально.

Мы прошли в конференц-зал, где меня ждала весьма представительная компания. За длинным столом из полированного красного дерева расположились финансовые мозги преступного синдиката.

Мейер Лански сидел во главе стола, изучая документы через очки в золотой оправе. Его костюм от лучшего портного на Пятой авеню был безупречен даже в этот хаотичный день.

Рядом с ним находился Винсент «Счетовод» Риччи, худощавый мужчина с зализанными назад темными волосами, чьи пальцы непрерывно перебирали четки из черного янтаря, странная привычка для человека, считающего миллионы.

Напротив них расположился Джакомо Вентури, финансовый советник Лучиано. Этот седовласый сицилиец с аккуратными усиками выглядел как университетский профессор, что в известном смысле и было правдой, ведь до эмиграции в Америку он преподавал математику в Палермо.

— Господа, — произнес я, занимая место напротив Лански, — надеюсь, вы готовы услышать цифры прибылей, которые нам удалось получить…

Кляйн торжественно раскрыл главную бухгалтерскую книгу в черном кожаном переплете с золотым тиснением. Страницы, исписанные его мелким почерком, содержали результаты операции, которая превратила нас в одну из богатейших финансовых структур Америки.

— Итак, — начал он, водя пальцем по столбцам цифр, — общий начальный капитал синдиката, задействованный в операции, составлял одиннадцать миллионов долларов. Средний коэффициент левериджа — один к восьми.

Риччи наклонился вперед, его обычно усталые глаза загорелись профессиональным интересом:

— Значит, общий объем коротких позиций достигал восьмидесяти восьми миллионов?

— Точно, — кивнул Кляйн. — Позиции распределялись следующим образом: тридцать процентов в акциях радиокомпаний, двадцать пять процентов в инвестиционных трастах, двадцать процентов в автомобильных компаниях, пятнадцать процентов в коммунальных предприятиях, десять процентов в банковских акциях.

Вентури сделал быструю пометку в блокноте серебряным карандашом:

— А средний уровень падения по секторам?

— Radio Corporation и подобные компании потеряли в среднем семьдесят четыре процента стоимости, — ответил Кляйн, перелистывая страницу. — Инвестиционные трасты, восемьдесят один процент. Автомобильные — шестьдесят семь процентов. Коммунальные — сорок три процента. Банки — пятьдесят девять процентов.

Лански снял очки и принялся медленно протирать их шелковым платком. Этот жест выдавал его волнение больше, чем любые слова.

— Мистер Кляйн, озвучьте, пожалуйста, итоговую цифру.

— Общая прибыль от коротких продаж составила двадцать один миллион четыреста семьдесят три тысячи долларов.

В конференц-зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в углу и шумом дождя за окнами. Даже эти закаленные в боях за власть и деньги люди были потрясены масштабом успеха.

Риччи первым нарушил молчание:

— Это больше, чем весь годовой бюджет штата Нью-Джерси.

— И больше, чем суммарные активы половины банков Нью-Йорка до краха, — добавил Вентури, быстро прикидывая цифры в уме.

Лански надел очки обратно и внимательно изучил документы:

— Мистер Стерлинг, ваша комиссия как управляющего составляет десять процентов?

— Именно так.

— Значит, вы лично заработали свыше двух миллионов долларов за неделю, — в голосе финансового гения преступного мира звучало искреннее восхищение. — Это рекорд, который не побьет никто из живущих.

Кляйн перевернул страницу бухгалтерской книги:

— Но это не все. Европейские операции через швейцарские банки принесли дополнительные три миллиона восемьсот тысяч прибыли. Лондонская биржа, Париж, Амстердам, везде мы зафиксировали позиции заранее.

— А что с физическими активами? — поинтересовался Вентури.

— Золотые резервы в швейцарских хранилищах выросли в стоимости на тридцать семь процентов, — ответил я. — Земельные участки вдоль планируемых федеральных трасс пока не изменились в цене, но через год-два их стоимость возрастет минимум втрое.

Риччи откинулся в кресле, пытаясь осмыслить масштаб операции:

— Двадцать пять миллионов чистой прибыли. Этого хватит, чтобы скупить половину разорившихся предприятий Америки.

— Именно об этом я и хотел поговорить, — я открыл принесенную папку. — Кляйн подготовил список компаний и предприятий, которые можно приобрести за десять-пятнадцать процентов от докризисной стоимости.

Кляйн развернул перед нами большую карту Соединенных Штатов, на которой красными флажками были отмечены объекты для потенциального приобретения.

— Сталелитейные заводы в Пенсильвании, — начал он, указывая на скопление флажков. — Три предприятия компании «Bethlehem Steel», которые сейчас можно купить за восемьсот тысяч долларов. До краха они стоили шесть миллионов.

— А их производственный потенциал? — спросил Лански.

— Полностью сохранен. Оборудование, квалифицированные рабочие, контракты с железными дорогами. Единственная проблема — отсутствие заказов, но это временно.

Вентури изучил список предприятий:

— Автомобильные заводы в Детройте. Текстильные фабрики в Новой Англии. Нефтеперерабатывающие предприятия в Техасе. Это же основа американской промышленности.

— Совершенно верно, — кивнул я. — Через два-три года, когда экономика начнет восстанавливаться, эти предприятия снова станут прибыльными. А их стоимость вырастет в десятки раз.

Риччи внимательно изучал цифры:

— Для покупки всех объектов из списка потребуется около восьми миллионов долларов. У нас есть такие средства?

— Более чем достаточно, — ответил Кляйн. — После выплаты комиссий участникам синдиката в нашем распоряжении остается семнадцать миллионов наличными.

В этот момент дверь конференц-зала открылась, и вошли Массерия, Лучиано и Мэдден. Старый босс опирался на трость с набалдашником в виде орлиной головы, его массивная фигура заполнила дверной проем.

Лучиано, конечно же, выглядел элегантно — безупречный темно-синий костюм, белоснежная рубашка, шелковый галстук с тонкими серебристыми полосками. Мэдден замыкал процессию, его светло-голубые глаза искрились довольством.

— Мистер Стерлинг, — произнес Массерия, садясь в кресло, которое Кляйн поспешно придвинул, — слышу, у нас есть основания для праздника.

— Более чем серьезные основания, дон Джузеппе, — ответил я, указывая на раскрытую бухгалтерскую книгу. — Прибыль превысила все ожидания.

Лучиано присел на край стола, изучая карту с отмеченными предприятиями:

— Двадцать пять миллионов? Это больше, чем оборот всех семей за год.

— И это только начало, — добавил Мэдден, закуривая сигару. — Теперь мы можем скупать активы и становиться легальными бизнесменами.

Массерия медленно кивнул, его карие глаза внимательно изучали цифры:

— Хорошо. Очень хорошо. Но у меня есть вопрос к мистеру Стерлингу.

Все взгляды обратились на меня. В зале повисла напряженная тишина.

— Как нам быть уверенными, что подобный успех можно повторить? Это была удача или мастерство?

Вопрос прозвучал мягко, но я понимал, что за ним скрывается проверка. Массерия хотел знать, стоит ли синдикату и дальше полагаться на мои прогнозы.

— Дон Джузеппе, — ответил я осторожно, — удача играет роль в любом деле. Но основой успеха стал тщательный анализ. Я изучал статистику маржинальной торговли, сопоставлял ее с историческими данными по предыдущим кризисам, отслеживал настроения европейских инвесторов.

— И что показал анализ относительно будущего?

Я сделал паузу, обдумывая ответ. Слишком точные прогнозы могли вызвать подозрения, но слишком расплывчатые — разочарование.

— Впереди долгий период депрессии. Минимум два-три года. Но для тех, кто сохранил капитал и правильно его инвестирует, это время больших возможностей.

Лански наклонился вперед:

— Какие именно возможности вы видите?

— Во-первых, скупка обесцененных активов, как мы уже обсуждали. Во-вторых, создание новых предприятий, которые будут работать на восстановление экономики. В-третьих, международная диверсификация — инвестиции в Европе, где кризис менее глубокий.

Мэдден выпустил кольцо дыма в сторону потолка:

— А что с нашими текущими операциями? Контрабанда, игорные дома, обложение налогами поедприятий?

— Их значение возрастет, — ответил я. — В кризис люди ищут забвения. Спрос на алкоголь и азартные игры будет расти. Плюс многие разорившиеся бизнесмены согласятся на наши условия защиты.

Риччи поднял руку:

— А как насчет инвестиций в политиков? Сейчас самое время покупать влияние по сниженным ценам.

— Абсолютно верно, — согласился я. — Многие конгрессмены и сенаторы потеряли состояния на бирже. Они будут более сговорчивыми в вопросах лоббирования наших интересов.

Массерия тяжело поднялся с кресла и подошел к окну, откуда открывался вид на серые крыши Манхэттена под дождем:

— Значит, кризис — это не проблема, а возможность?

— Именно так, дон Джузеппе. Для тех, кто готов действовать решительно.

Старый босс повернулся к нам:

— Тогда действуем. Мистер Стерлинг получает полномочия по скупке предприятий. Лански координирует финансовые операции. Лучиано отвечает за политические связи. Мэдден — за расширение текущего бизнеса.

— А бюджет операции? — уточнил Вентури.

— Десять миллионов на первый этап, — решил Массерия. — Если результаты будут удовлетворительными, добавим еще.

Кляйн быстро делал пометки в блокноте:

— Понял. Я подготовлю документацию для приобретений.

— И еще один момент, — добавил Массерия, снова садясь в кресло. — Мистер Стерлинг, ваша доля в синдикате увеличивается до пятнадцати процентов от общих активов. Исключительное достижение заслуживает исключительного вознаграждения.

Я почувствовал, как участился пульс. Пятнадцать процентов от двадцати пяти миллионов — это почти четыре миллиона долларов личного капитала плюс растущие доходы от управления.

— Благодарю за доверие, дон Джузеппе.

— Доверие нужно оправдывать, — жестко ответил он. — Но пока у меня нет оснований сомневаться в вашей компетентности.

Лучиано встал с края стола:

— А теперь практические вопросы. Когда начинаем скупку предприятий?

— Немедленно, — ответил я. — Каждый день промедления означает, что кто-то другой может опередить нас. Плюс цены на некоторые активы уже начинают стабилизироваться.

Мэдден погасил сигару в хрустальной пепельнице:

— У меня есть контакты среди банкиров, которые занимаются принудительными продажами. Могу организовать предварительные переговоры уже на этой неделе.

— Отлично, — кивнул Лански. — Я подготовлю схемы финансирования через наши подставные компании. Никто не должен связать покупки с синдикатом.

Встреча продолжалась еще час. Мы обсуждали технические детали операций, распределяли ответственность, назначали сроки. К концу разговора у каждого был четкий план действий на ближайший месяц.

Когда все начали расходиться, Массерия задержал меня жестом.

— Мистер Стерлинг, еще один вопрос. Личный.

Остальные покинули конференц-зал, оставив нас наедине. Старый босс подошел к окну и долго смотрел на улицу, где редкие прохожие спешили под зонтами.

— Вы изменили правила игры, — произнес он наконец. — До вас мы зарабатывали миллионы. Теперь десятки миллионов. Это большая ответственность.

— Понимаю, дон Джузеппе.

— Надеюсь. Потому что в нашем мире ошибки не прощают. Особенно дорогостоящие ошибки.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел холодную решимость человека, прошедшего путь от бедного сицилийского крестьянина до властителя подпольной империи.

— Но если вы и дальше будете демонстрировать такие результаты, то получите защиту и поддержку, о которых можете только мечтать.

— Я не подведу ваших ожиданий.

— Увидим, — он взял трость и направился к выходу. — Увидим, мистер Стерлинг. Жизнь лучший экзамен на компетентность.

Когда дверь закрылась за Массерией, я остался один в конференц-зале. За окнами продолжал моросить дождь, размывая очертания города, погруженного в кризис. Но здесь, в этом зале, только что был заложен фундамент империи, которая переживет депрессию и выйдет из нее еще сильнее.

Долго размышлять не удалось. Не успел звук шагов Массерии запихнуть в коридоре, как я услышал, что кто-то осторожно прикрыл дверь.

Обернувшись, я увидел Мэддена, который вернулся в конференц-зал. Ирландец подошел к окну и некоторое время молча наблюдал за дождливой улицей, постукивая пальцами по подоконнику из полированного мрамора.

— Оуни, я думал, ты ушел с остальными, — сказал я, собирая документы в кожаную папку.

Мэдден повернулся ко мне, и я заметил необычное для него выражение тревоги на лице. Его светло-голубые глаза, обычно искрящиеся довольством или расчетливостью, теперь выражали серьезную озабоченность.

— Стерлинг, нам нужно поговорить. Наедине, — он указал на кресла у небольшого столика в углу зала. — То, что я скажу, не предназначено для чужих ушей.

Мы пересели подальше от основного стола. Мэдден достал серебряный портсигар и предложил мне сигару, привычный ритуал, предшествующий серьезному разговору.

— Отличные результаты у нас сегодня, — начал он, раскуривая сигару. — Двадцать пять миллионов — это цифра, которая войдет в историю. Но у каждого большого успеха есть оборотная сторона.

— Какая именно? — я принял предложенную сигару, хотя редко курил.

— Зависть, — коротко ответил Мэдден. — И не только зависть. Страх перед переменами, которые ты принес в наш мир.

Он сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым в сторону потолка.

— Марранцано не забыл унижение в Атлантик-Сити. А твой сегодняшний триумф только подливает масла в огонь. Дон Сальваторе видит в тебе символ всего, что ему ненавистно — модернизации, отхода от традиций, сотрудничества с неитальянцами.

Я отложил сигару в хрустальную пепельницу. Аппетит к табаку внезапно пропал.

— Ты говоришь о конкретной угрозе или об общих настроениях?

— О конкретной угрозе, — голос Мэддена стал тише. — Мои источники в семье Марранцано сообщают о тайных встречах. Старые сицилийцы собираются на войну.

Я встал и прошелся по конференц-залу, обдумывая услышанное. За окнами Нью-Йорк выглядел серым и подавленным под ноябрьским дождем.

— И что же что планирует дон Сальваторе?

— Судя по информации, которой я располагаю, он хочет начать с устранения символов нового порядка, — Мэдден погасил сигару и пристально посмотрел на меня. — И ты, мой друг, самый яркий из этих символов.

Холодок пробежал у меня между лопаток. Попытка убийства в Атлантик-Сити была предупреждением. Теперь речь шла о настоящей охоте.

— Какие у него ресурсы для войны? — спросил я, возвращаясь к столику.

— Около ста пятидесяти человек в Нью-Йорке, — Мэдден достал из внутреннего кармана пиджака сложенную бумагу. — Плюс связи с семьями в Филадельфии, Бостоне, некоторых других городах. В сумме он может рассчитывать на поддержку трех-четырех сотен бойцов.

— А у нас?

— У синдиката? Больше тысячи, если считать всех. Но проблема в том, что война начнется внезапно. Марранцано ударит первым, пока мы не успели мобилизоваться.

Мэдден развернул бумагу, это оказалась схема расположения сил Марранцано в городе.

— Его люди контролируют часть Бронкса, несколько кварталов в Бруклине, имеют опорные пункты на Манхэттене. Плюс у него есть связи в полиции, несколько капитанов и дюжина детективов на зарплате.

Я изучил схему. Позиции Марранцано выглядели достаточно сильными для нанесения первого удара, особенно если он действительно планировал внезапное нападение.

— Оуни, а что думает Массерия? Он же понимает, что война неизбежна?

— Джо Босс надеется, что старые связи и уважение к традициям удержат Марранцано от открытого конфликта, — Мэдден усмехнулся без особой радости. — Но я думаю, он недооценивает глубину противоречий. Для Марранцано это не просто борьба за территории или доходы. Это борьба за душу организации.

Мэдден сложил схему и убрал обратно в карман.

— К тому же, экономический кризис создал идеальные условия для войны. Полиция занята беспорядками и банковскими крахами. Федеральные агенты переброшены на расследование финансовых махинаций. Пресса поглощена биржевыми новостями. Никто не обратит внимания на несколько «случайных» убийств в итальянских кварталах.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу. Внизу проехал автомобиль полиции, но даже полицейские выглядели подавленными и растерянными. Город погрузился в хаос, который мог прикрыть любые преступления.

— Какие у нас варианты? — спросил я, не отворачиваясь от окна.

— Первый — убедить Массерию нанести упреждающий удар. Устранить Марранцано до того, как он начнет войну.

— А второй?

— Попытаться найти компромисс. Предложить дону Сальваторе что-то, что заставит его отказаться от планов мести.

— Например?

Мэдден помолчал, обдумывая ответ.

— Деньги. Много денег. И признание его особого статуса в организации. Возможно, отдельную сферу влияния, где он сможет действовать по старым правилам.

Я повернулся к нему:

— Ты веришь, что это сработает?

— Честно? Нет, — Мэдден покачал головой. — Марранцано слишком горд и слишком убежден в правоте. Для него уступки будут выглядеть как признание слабости.

— Значит, остается первый вариант.

— Боюсь, что так. Но здесь есть проблема. Массерия не захочет первым нарушать мир. Это противоречит его понятиям о чести и традициях.

Мэдден встал и подошел ко мне к окну.

— Стерлинг, я говорю все это не для того, чтобы напугать тебя. А чтобы ты был готов. Марранцано может ударить в любой момент. И первой целью, скорее всего, будешь ты. Причем, возможно, это будет неявный удар. Так, чтобы его нельзя было обвинить в нападении на казначея Синдиката.

— Понятно. А что ты предлагаешь для защиты?

— Усиленную охрану. Плюс изменение привычных маршрутов, дополнительные меры предосторожности.

— Тогда остается укреплять оборону и ждать первого хода Марранцано.

— Именно. Но есть еще один момент, который тебе следует учитывать, — Мэдден понизил голос. — Если война действительно начнется, она изменит все. Деньги, которые мы заработали, могут понадобиться для покупки оружия, подкупа чиновников, финансирования военных операций.

— Ты предлагаешь отложить планы по скупке предприятий?

— Нет, но готовиться к тому, что приоритеты могут измениться. Война дорогое удовольствие. И никто не знает, сколько она продлится.

Мэдден достал карманные часы.

— Мне пора. Сегодня вечером встречаюсь с нашими людьми в полиции. Нужно узнать, что им известно о планах Марранцано.

Он направился к выходу, но у двери остановился:

— Стерлинг, будь осторожен. Особенно в ближайшие дни. Мои источники говорят, что что-то готовится. Не знаю что именно, но воздух пахнет грозой.

— Спасибо за предупреждение, Оуни.

— Мы партнеры. А партнеры прикрывают друг другу спины.

Когда дверь закрылась за Мэдденом, я остался один в опустевшем конференц-зале. За окнами дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Капли воды стекали по стеклу, искажая городской пейзаж до неузнаваемости.

Глава 24

Охота за активами

В половине седьмого утра мы выехали из гаража особняка на Пятой авеню. Packard Twin Six мягко катился по мокрым после дождя улицам, а за тонированными стеклами я изучал список объектов для приобретения, составленный накануне.

Сегодня предстояло превратить теоретические планы в реальные активы. Мои прибыли, полученные от краха требовали немедленного вложения, пока цены находились на дне.

— Первая остановка офис «Lorens Textile Manufacturing», босс, — сообщил Мартинс, поглядывая в зеркало заднего вида. — Адрес на Пирл-стрит.

О’Мэлли, сидевший рядом со мной в темно-сером костюме, проверил револьвер в кобуре под мышкой. После предупреждения Мэддена мы удвоили меры предосторожности.

— Компания существует с 1887 года, — читал я из досье. — Три фабрики в Нью-Джерси, контракты с универмагами на всем Восточном побережье. До краха стоимость активов оценивалась в два миллиона восемьсот тысяч долларов.

Автомобиль остановился у скромного четырехэтажного здания из красного кирпича в финансовом районе. Вывеска «Lorens Textile» висела криво, несколько букв отсутствовали. Уже внешний вид говорил о бедственном положении компании.

Лифт с дребезжащей решеткой доставил нас на третий этаж. Приемная «Lorens Textile» встретила атмосферой запустения: пыльная мебель, увядшие цветы в вазах, секретарша средних лет с красными от слез глазами, судорожно перебирающая документы.

— Мистер Лоренс ожидает вас в кабинете, — произнесла она дрожащим голосом. — Проходите, пожалуйста.

Джордж Лоренс оказался седовласым мужчиной лет шестидесяти с глубоко запавшими глазами. Его кабинет, некогда демонстрировавший процветание семейного бизнеса, теперь напоминал музей лучших времен. Фотографии с открытий фабрик, награды за качество продукции, портреты трех поколений семьи Лоренс, все это смотрелось горькой иронией.

— Мистер Стерлинг, — он поднялся из-за массивного стола из красного дерева, протягивая руку. — Благодарю, что согласились приехать лично. В такие времена немногие готовы даже выслушать предложения.

Я занял кресло напротив его стола, изучая разложенные финансовые документы. Цифры рассказывали печальную историю: падение заказов на восемьдесят процентов за месяц, невозможность расплатиться с поставщиками хлопка, требования банков о немедленном погашении кредитов.

— Мистер Лоренс, расскажите о текущем состоянии производства.

Он достал носовой платок и вытер лоб, хотя в кабинете было прохладно.

— Все три фабрики остановлены. Рабочие отправлены в неоплачиваемый отпуск до лучших времен. Склады забиты готовой продукцией, которую никто не покупает. Хлопок дорожает, а цены на ткани падают.

Лоренс открыл ящик стола и достал толстую папку.

— Здесь полная опись имущества. Оборудование на фабриках современное, установлено в 1925 году. Ткацкие станки «Draper Corporation», прядильные машины «Whitin Machine Works». До кризиса все это стоило полтора миллиона долларов.

Я пролистал опись, отмечая качество оборудования. Техника действительно современная, способная производить высококачественные ткани для растущего рынка готовой одежды.

— А долговые обязательства?

— Четыреста двадцать тысяч банку, триста тысяч поставщикам, сто пятьдесят тысяч по налогам штата, — голос Лоренса стал еще тише. — Плюс зарплатная задолженность перед рабочими, восемьдесят тысяч долларов.

Общие долги превышали миллион долларов, но активы все равно представляли ценность. Через два-три года, когда экономика начнет восстанавливаться, спрос на текстиль вернется.

— Мистер Лоренс, какую сумму вы просите за компанию?

Он закрыл глаза, словно приготовился к физической боли.

— Любую разумную сумму, мистер Стерлинг. Я готов продать за триста пятьдесят тысяч долларов. Этого хватит, чтобы расплатиться с самыми срочными долгами и выплатить зарплату рабочим.

Триста пятьдесят тысяч за активы стоимостью почти три миллиона. Двенадцать процентов от докризисной оценки. Даже для нынешних времен это выгодная сделка.

— Я готов заплатить запрашиваемую сумму, — сказал я. — Но с условием, что все рабочие будут приняты обратно в течение трех месяцев.

Глаза Лоренса расширились от удивления.

— Вы серьезно? В такой ситуации большинство покупателей требуют скидку, а не дополнительные обязательства.

— Квалифицированные рабочие — главный актив любого производства. Без них оборудование просто груда металла.

Лоренс протянул руку через стол:

— Мистер Стерлинг, вы спасаете не только мою компанию, но и судьбы трехсот семей. Сделка!

Мы пожали друг другу руки, скрепляя соглашение. Розенберг, мой юрист, подготовит документы в течение недели, а я получу первое крупное промышленное предприятие.

Следующая остановка «Consolidated Steel Works» в Бруклине. Автомобиль ехал через Бруклинский мост, а я изучал досье на сталелитейный завод. Предприятие специализировалось на производстве строительных балок и арматуры, имело контракты с крупнейшими строительными компаниями.

Но когда мы прибыли по указанному адресу, меня ждал неприятный сюрприз. У входа на завод стояла группа мужчин в дорогих пальто, явно не рабочие. Черный Cadillac Series 341 с затемненными стеклами был припаркован у административного здания.

— Подозрительно, босс, — заметил О’Мэлли. — Похоже, мы не единственные покупатели.

Я попросил Мартинса подождать в машине и направился к приемной завода. Секретарша, полная женщина в очках, выглядела встревоженной.

— Мистер Стерлинг? — переспросила она. — Но мистер Дженкинс встречается с другими представителями. Компания «Metropolitan Industrial Holdings».

Название мне незнакомо, но структура типичная для подставных компаний. Скорее всего, за этим стоит кто-то крупный.

— Сколько они уже там?

— Почти час. И, судя по голосам, переговоры идут успешно.

Я сел в кресло в приемной, решив подождать. Через полчаса дверь кабинета открылась, и вышел Дженкинс в сопровождении трех мужчин. Один из них, высокий худощавый блондин в безупречном костюме, показался мне знакомым.

— Мистер Стерлинг, — Дженкинс подошел ко мне с виноватой улыбкой. — Боюсь, я должен извиниться. Компания уже продана. «Metropolitan Industrial Holdings» предложила условия, от которых нельзя отказаться.

— Понятно, — я встал, пряча разочарование. — Желаю успехов новым владельцам.

Выходя из здания, я мельком взглянул на номерной знак Cadillac. Запомнил комбинацию цифр. О’Мэлли сможет проверить регистрационные данные через полицейские связи.

Третья остановка оказалась более удачной. Сеть универмагов «Midwest Department Stores» в Огайо переживала катастрофу после краха. Владелец, Харри Голдман, согласился продать пять магазинов за четыреста пятьдесят тысяч долларов, четверть от их стоимости год назад.

— Магазины расположены в центрах городов, — объяснял Голдман, разворачивая карту Огайо в своем кабинете на Мэдисон-авеню. — Кливленд, Колумбус, Толедо, Дейтон, Акрон. Каждый занимает от трех до пяти этажей, аренда заключена на долгий срок по фиксированным ставкам.

Здания действительно представляли ценность. В центрах растущих промышленных городов, с удобным расположением и развитой инфраструктурой. Когда экономика восстановится, спрос на торговые площади вернется.

— Мистер Голдман, сделка, — сказал я, пожимая ему руку. — Мой юрист завтра свяжется с вашими.

К полудню настроение заметно улучшилось. Две успешные покупки из трех — неплохой результат для первого дня. Но самая важная сделка ждала впереди.

«First Metropolitan Bank» небольшой частный банк на Лексингтон-авеню. Двадцать сотрудников, активы на два миллиона долларов, клиентская база среди среднего класса Манхэттена. Именно такой банк нужен для хранения активов синдиката и проведения деликатных операций.

Президент банка Эдвард Моррисон встретил меня в своем кабинете, обставленном с подчеркнутой солидностью. Портреты отцов-основателей на стенах, флаг США в углу, кожаные тома банковского законодательства на полках.

— Мистер Стерлинг, — он указал на кресло перед массивным столом, — не скрою, ваше предложение стало настоящим спасением. После краха половина наших вкладчиков потребовала закрытия счетов.

Моррисон достал из сейфа финансовые отчеты банка. Картина печальная: отток депозитов на шестьдесят процентов, просроченные кредиты на четыреста тысяч долларов, требования регуляторов об увеличении капитала.

— Мы готовы продать восемьдесят процентов акций за полтора миллиона долларов, — продолжил он. — Это позволит рекапитализировать банк и продолжить операции.

Полтора миллиона за контрольный пакет банка с активами в два миллиона — справедливая цена в нынешних условиях. Плюс банковская лицензия, клиентская база, опытный персонал.

— Мистер Моррисон, условия приемлемые. Когда можем оформить сделку?

— В течение недели, после получения одобрения от банковских регуляторов, — он открыл ящик стола и достал бутылку виски. — Может, отметим предварительное соглашение?

Он налил виски в два хрустальных стакана, и мы подняли тост за успешное партнерство. Моррисон выпил залпом, явно испытывая огромное облегчение.

Но через час, когда я уже вернулся в офис, раздался телефонный звонок. Голос Моррисона звучал подавленно:

— Мистер Стерлинг, боюсь, у нас проблемы. Только что звонили из «Atlantic Banking Corporation». Они предлагают два миллиона наличными за банк и готовы закрыть сделку завтра.

Еще одно незнакомое название. Но схема повторяется: кто-то перехватывает выгодные активы в последний момент.

— Мистер Моррисон, мы же договорились…

— Извините, мистер Стерлинг. Разница в пятьсот тысяч долларов слишком велика, чтобы ее игнорировать. Акционеры банка настаивают на принятии более выгодного предложения.

Я положил трубку, ощущая растущее раздражение. Две сорванные сделки за день — это уже не совпадение. Кто-то системно перехватывает интересные активы.

Вечером О’Мэлли доложил результаты проверки номерного знака Cadillac:

— Босс, автомобиль зарегистрирован на «Continental Development Company». Адрес — офис на Мэдисон-авеню.

Continental Development Company. Название слишком созвучно с Continental Trust, чтобы быть случайностью. Значит, мои старые противники тоже начали скупку активов.

— А что с «Atlantic Banking Corporation»? — спросил я.

— Юридический адрес тот же офис на Мэдисон-авеню, — ответил О’Мэлли. — Похоже, это дочерние компании одной структуры.

Значит, Continental Trust уже активно включились в операцию «Железный дождь». Они не просто наблюдает за развитием кризиса. Они активно участвуют в переделе активов, используя те же методы, что и мы. Но у них преимущество — лучшая информированность и больше ресурсов.

Я налил себе стакан шотландского виски и подошел к окну кабинета. За стеклом мерцали огни вечернего Нью-Йорка, но город выглядел притихшим и настороженным. Кризис изменил не только экономику, но и правила игры.

Теперь борьба шла не только за прибыль, но и за контроль над будущим американской экономики. Continental Trust понимал важность момента и действовал решительно. Значит, нам придется действовать еще решительнее.

Началась настоящая охота за активами. И победит тот, кто окажется быстрее, хитрее и беспринципнее.

На следующее утро телефонный звонок разбудил меня в половине седьмого. Голос в трубке принадлежал Сэмюэлю Уинтропу, владельцу старейшей брокерской фирмы «Winthrop Associates», основанной еще в 1882 году.

— Мистер Стерлинг, — его обычно величественный тон звучал надломленно, — мне нужно с вами поговорить. Срочно. Можете приехать в мой офис в девять утра?

— Конечно, мистер Уинтроп. Что-то случилось?

— Поговорим при встрече, — он положил трубку, не дав мне возможности задать уточняющие вопросы.

Фаулер принес утренний кофе и свежие газеты. «Wall Street Journal» посвятила первую полосу очередной волне банкротств брокерских фирм. Среди пострадавших значились имена, которые еще месяц назад казались незыблемыми столпами финансового мира.

Дорога до офиса «Winthrop Associates» на Нассау-стрит заняла двадцать минут. Здание из серого гранита в классическом стиле, построенное еще в 1890-х годах, всегда ассоциировалось с надежностью бостонских капиталов. Массивные колонны и бронзовые львы у входа символизировали финансовую мощь, но сегодня даже эти каменные стражи не могли скрыть атмосферы упадка.

Лифт с позолоченными зеркалами и красным ковром доставил меня на седьмой этаж. Приемная фирмы, обычно полная клиентов из высшего общества, встретила меня гнетущей тишиной. За массивным столом из красного дерева сидела пожилая секретарша в строгом черном платье, которая безуспешно пыталась навести порядок в горах документов.

— Мистер Стерлинг, — произнесла она усталым голосом, — мистер Уинтроп ждет вас в кабинете. Предупреждаю, он не в лучшем состоянии.

Кабинет Сэмюэля Уинтропа занимал весь угол здания и поражал старомодной роскошью. Высокие потолки с росписью, стены из темного дуба, витражные окна, мебель времен королевы Виктории. Портреты финансовых магнатов прошлого века смотрели со стен, а камин из каррарского мрамора напоминал о временах, когда деньги пахли стабильностью.

Сэмюэль Уинтроп поднялся из-за своего письменного стола, антикварного монстра из красного дерева с резными ножками. Семидесятилетний патриарх Уолл-стрит, некогда величественный джентльмен с безупречными манерами, теперь выглядел сломленным стариком. Его белоснежные волосы растрепались, костюм от лучшего портного на Сэвил-роу висел мешком, а в глазах, некогда пронзительных и властных, читалось отчаяние.

— Мистер Стерлинг, благодарю, что приехали, — он протянул руку, покрытую возрастными пятнами. — Простите за ранний звонок, но время работает против нас.

Я занял кресло из зеленой кожи напротив его стола. На столе лежали стопки документов, многие с красными штампами «ПРОСРОЧЕНО» и «К НЕМЕДЛЕННОЙ ОПЛАТЕ».

— Мистер Уинтроп, чем могу помочь?

Он достал из хрустального графина виски, нарушая собственное правило никогда не пить до полудня, и дрожащими руками налил в два стакана.

— Мистер Стерлинг, моя фирма на грани краха. Сорок семь лет безупречной работы могут закончиться банкротством в течение недели.

Уинтроп открыл кожаную папку с финансовыми отчетами. Цифры рассказывали печальную историю старейшей брокерской фирмы Нью-Йорка: активы под управлением сократились с тридцати миллионов до трех миллионов долларов за месяц.

— До краха мы управляли капиталами лучших семей Восточного побережья — Астор, Делано, Пибоди, — продолжал он, отпивая виски. — Наша специализация консервативные долгосрочные инвестиции. Никаких спекуляций, никакого маржинального кредитования.

— И тем не менее понесли потери?

— Колоссальные, — он покачал седой головой. — Даже самые надежные акции потеряли по пятьдесят-шестьдесят процентов стоимости. ATT, General Electric, US Steel — все рухнули. Наши клиенты в панике выводят средства.

Уинтроп встал и подошел к окну, откуда открывался вид на хаос Уолл-стрит. Внизу толпились растерянные инвесторы, многие с такими же отчаянными лицами.

— Вчера фрау Астор забрала последние семьсот тысяч долларов. Семья Делано требует закрытия счета. Остались только мелкие клиенты, которым некуда деваться.

— А долговые обязательства?

— Восемьсот тысяч банку за кредит на офисное здание. Полмиллиона поставщикам услуг. Двести тысяч по налогам, — голос старика стал тише. — Плюс зарплатная задолженность перед сотрудниками — сто двадцать тысяч долларов.

Он вернулся к столу и достал еще одну папку:

— Мистер Стерлинг, я слышал о ваших успехах. Каким-то чудом вы предсказали крах и сохранили капиталы клиентов. Ваша репутация финансового провидца быстро растет.

— Мистер Уинтроп, что именно вы от меня хотите?

Старик опустился в кресло, и я увидел, как тяжело ему дается каждое слово:

— Купите мою фирму. Станьте владельцем и попытайтесь спасти то, что еще можно спасти. У меня больше нет сил бороться.

— А взамен?

— Восемьдесят процентов акций за миллион двести тысяч долларов. Плюс я остаюсь почетным председателем совета директоров.

Предложение было разумным, учитывая репутацию фирмы и клиентскую базу. Но я понимал подводные камни. «Winthrop Associates» была слишком тесно связана с консервативными семьями старых денег, что ограничивало возможности развития.

— Мистер Уинтроп, мне нужно изучить документы более детально. Можете дать мне несколько дней?

— У нас нет времени, — он достал телеграмму с красной печатью. — Вчера пришло уведомление от федеральных регуляторов. Если к пятнице мы не представим план финансового оздоровления, лицензия будет отозвана.

Уинтроп открыл телеграмму, показывая официальный бланк Министерства финансов:

— «В связи с поступившими жалобами клиентов требуем предоставить детальный отчет о финансовом состоянии фирмы и план восстановления платежеспособности до 3 декабря 1929 года».

Я внимательно изучил документ. Ситуация действительно критическая, фирма балансировала на грани закрытия, а каждый день промедления только ухудшал положение.

— А что с персоналом?

— Из сорока сотрудников осталось двенадцать, — Уинтроп налил себе еще виски. — Лучшие брокеры перешли к Morgan Stanley или Goldman Sachs. Остались только старые служащие, которые работают здесь по двадцать-тридцать лет.

В этот момент дверь кабинета тихо открылась, и вошла секретарша с взволнованным выражением лица.

— Мистер Уинтроп, извините за беспокойство. Звонили из Chase Bank. Они настаивают на встрече сегодня, чтобы обсудить просроченный кредит.

— Что они хотят?

— Либо немедленное погашение восьмисот тысяч долларов, либо передача здания в залог банку.

Уинтроп отпил виски и устало кивнул:

— Скажите, что я буду у них в три часа дня. И попросите мистера Эдмондса подготовить все документы на недвижимость.

Когда секретарша ушла, старик повернулся ко мне:

— Мистер Стерлинг, видите, в каком положении мы находимся. Банки готовы отобрать здание. Единственный шанс ваша помощь.

Я отложил документы и встал из кресла. Предложение не лишено привлекательности «Winthrop Associates» обладала вековой репутацией и связями с элитой. Но риски перевешивали возможную выгоду.

— Мистер Уинтроп, я понимаю критичность ситуации. Но боюсь, что не смогу принять ваше предложение.

Лицо старика побледнело, виски чуть не выпал из дрожащих рук:

— Почему? Условия можно пересмотреть. Я готов снизить цену до миллиона долларов.

— Дело не в цене, — я подошел к окну, откуда был виден хаос на Нассау-стрит. — Фирма слишком глубоко увязла в проблемах. Для восстановления потребуются годы и миллионы долларов инвестиций.

— Но у вас есть капитал! И понимание рынка!

— Именно поэтому я не могу рисковать, — я повернулся к нему. — Мои средства нужны для других проектов. Проектов с лучшими перспективами.

Уинтроп опустился в кресло, и я увидел, как окончательно покидают его последние силы. Семьдесят лет жизни, из которых сорок семь посвящены созданию финансовой империи, рушились на глазах.

— Тогда что вы посоветуете? Как спасти дело всей моей жизни?

— Контролируемая ликвидация, — ответил я, стараясь говорить мягче. — Продать здоровые активы, погасить долги, честно рассчитаться с клиентами. Лучше потерять деньги, чем репутацию.

— А персонал? Двенадцать человек, некоторые работают здесь с молодости.

— В нынешних условиях увольнения неизбежны. Но лучше честный расчет, чем банкротство с судебными разбирательствами.

Старик налил себе третий стакан виски, его руки тряслись все сильнее:

— Знаете, мистер Стерлинг, мой дед основал эту фирму в 1882 году. Мой отец расширил ее во времена золотой лихорадки. Я превратил ее в одну из самых уважаемых на Уолл-стрит.

Он отпил и горько усмехнулся:

— А теперь все рухнет при мне. Я стану Уинтропом, который потерял семейное дело.

— Мистер Уинтроп, кризис временный. Через несколько лет экономика восстановится.

— Мне семьдесят лет, — он посмотрел на портреты предков. — У меня нет времени на восстановление. Это конец династии Уинтропов на Уолл-стрит.

Я направился к выходу, но у двери остановился:

— Мистер Уинтроп, если решите ликвидировать фирму, я могу помочь с оценкой активов и поиском покупателей. За разумную комиссию.

— Спасибо, — он не поднял головы, уставившись в стакан с виски. — Я подумаю над вашим предложением.

Покидая здание «Winthrop Associates», я ощущал тяжесть на душе. Отказ от предложения старика был правильным с деловой точки зрения, но оставлял горький привкус. Сэмюэль Уинтроп представлял целую эпоху американских финансов, которая уходила в прошлое.

В машине О’Мэлли заметил мое настроение:

— Тяжелый разговор, босс?

— Да, Патрик. Наблюдать крушение династий особенно болезненно. Уинтропы были на Уолл-стрит почти полвека.

— А теперь их время закончилось.

— Именно в этом и трагедия. Кризис не делает различий между достойными и недостойными. Он сметает всех подряд.

Вечером, сидя в кабинете особняка с бокалом шотландского виски, я размышлял о встрече с Уинтропом. Его фирма станет еще одной жертвой краха, а дюжина преданных сотрудников потеряет работу.

Мог ли я помочь старику? Технически — да, миллион долларов не критичная сумма для моих возможностей. Но это означало бы риск ради спасения чужой ошибки, а в бизнесе такая сентиментальность губительна.

Знание будущего давало власть, но также и моральную ответственность за каждое принятое решение.

Глава 25

Новые союзы

Packard Twin Six мягко катился по Парк-авеню в сторону знаменитого небоскреба Standard Oil Building. Ноябрьское утро выдалось ясным и морозным, солнце отражалось в стеклянных фасадах высотных зданий, превращая Манхэттен в сияющий лабиринт из стали и стекла.

Город постепенно адаптировался к новой реальности после краха. Толпы на тротуарах поредели, очереди безработных растянулись у зданий муниципалитета, а газетчики на углах выкрикивали заголовки о новых банкротствах. Тем не менее жизнь продолжалась, и те, кто сохранил капитал, получили беспрецедентные возможности.

— Приехали, босс, — объявил Мартинс, останавливая автомобиль у входа в сорокаэтажную башню из известняка и стали.

Здание Standard Oil поражало своей монументальностью. Массивный фасад с арочными окнами и резными украшениями символизировал мощь нефтяной империи Роквуда.

О’Мэлли вышел первым, внимательно осмотрел окрестности и кивнул мне. После предупреждений Мэддена мы не расслаблялись ни на минуту. Швейцар в золотых галунах и белых перчатках распахнул передо мной тяжелые бронзовые двери, украшенные барельефами нефтяных вышек.

Вестибюль Standard Oil Building производил впечатление храма современного капитализма.

Потолок высотой в тридцать футов украшала фреска, изображающая историю нефтяной промышленности, от первых скважин Пенсильвании до современных нефтеперерабатывающих заводов. Пол из полированного мрамора отражал свет люстр из венецианского стекла, а стены облицованные травертином, придавали всему помещению ощущение вечности и надежности.

Лифт с позолоченными решетками и красным бархатным диванчиком доставил меня на тридцать пятый этаж. Здесь располагался личный кабинет Дэвида Роквуда-младшего, наследника нефтяной империи и одного из влиятельнейших промышленников Америки.

Секретарша, элегантная женщина средних лет в строгом темно-синем костюме, встретила меня с профессиональной улыбкой:

— Мистер Стерлинг, мистер Роквуд ожидает вас в кабинете. Позвольте проводить.

Мы прошли через анфиладу комнат, где за дубовыми столами склонились над документами служащие в безупречных костюмах. Воздух наполняли звуки печатных машинок и приглушенные голоса, ведущие телефонные переговоры с месторождениями по всему миру.

Кабинет Роквуда занимал угол здания и поражал сочетанием деловой функциональности и утонченного вкуса. Панорамные окна открывали вид на Центральный парк, где голые ветви деревьев припорошил ранний снег. Письменный стол из полированного ореха, размером с небольшую лодку, был завален картами нефтяных месторождений, финансовыми отчетами и телеграммами из Техаса и Оклахомы.

— Уильям! — Роквуд поднялся из-за стола, протягивая руку. Высокий, худощавый мужчина, с аскетичными чертами лица и пронзительными серыми глазами, излучал энергию и решимость. Его темно-серый костюм от лучшего портного Лондона сидел безупречно, а белоснежная рубашка с накрахмаленным воротником подчеркивала строгость натуры. — Превосходно, что смогли найти время. После краха каждый день на счету.

Мы обменялись рукопожатием, и я занял кресло из зеленой кожи напротив его стола. На столике рядом дымился серебряный кофейник, а фарфоровые чашки ожидали, когда их наполнят.

— Кофе? — предложил Роквуд, наливая ароматный напиток в тонкие чашки. — Смесь из лучших сортов Ямайки и Гватемалы. В такие времена хороший кофе одно из немногих доступных удовольствий.

Я принял чашку и отпил пару глотков, наслаждаясь богатым ароматом. Роквуд присел на край стола, что не соответствовало его обычной чопорности, но выдавало волнение.

— Уильям, начну с благодарности. Ваши рекомендации спасли семейное состояние от катастрофы, — он достал из ящика стола кожаную папку с финансовыми отчетами. — Перевод семидесяти процентов активов в золото и государственные облигации перед крахом оказался спасительным.

Я изучил цифры. Состояние семьи Роквудов сократилось всего на восемнадцать процентов, в то время как большинство миллионеров потеряли половину или больше.

— А что с нефтяными активами?

— Здесь картина сложнее, — Роквуд встал и подошел к большой карте Соединенных Штатов, висевшей на стене. Красные булавки отмечали месторождения, синие — нефтеперерабатывающие заводы, зеленые — заправочные станции. — Цены на нефть упали на сорок процентов. Мелкие операторы в Техасе и Оклахоме разоряются десятками.

Он указал на скопление красных булавок в восточном Техасе.

— Только за последний месяц семнадцать независимых компаний объявили о банкротстве. Их активы продаются за четверть от стоимости полугодовой давности.

— Это создает возможности для консолидации, — заметил я, отпивая кофе.

— Именно об этом хотел поговорить, — Роквуд вернулся к столу и развернул подробную карту восточного Техаса. — У меня есть информация о двадцати трех месторождениях, которые можно приобрести в ближайшие недели. Общие запасы оцениваются в восемьдесят миллионов баррелей.

Цифра впечатляла. При текущих ценах в полтора доллара за баррель это означало потенциальную стоимость в сто двадцать миллионов долларов.

— А какую сумму потребует покупка?

— По моим расчетам, около двенадцати миллионов долларов, — Роквуд достал увеличительное стекло и внимательно изучил карту. — Но есть проблема. Такую операцию сложно провести одной компании без привлечения нежелательного внимания антимонопольных органов.

Понятно. После дробления Standard Oil в 1911 году правительство пристально следило за попытками восстановления монополии.

— И что вы предлагаете?

— Консорциум независимых инвесторов, — он достал из папки машинописный документ. — Формально разные компании покупают разные месторождения. Фактически это скоординированная операция под единым управлением.

Я просмотрел предварительные расчеты. Схема выглядела разумной и юридически обоснованной. Роквуд явно потратил недели на проработку деталей.

— Уильям, мне нужен партнер с капиталом и пониманием финансовых рынков. Ваши успехи в предсказании краха убедили меня, что вы именно тот человек.

— Сколько потребуется вложить?

— Я готов инвестировать семь миллионов долларов. Нужен партнер еще на пять миллионов, — Роквуд налил себе кофе и задумчиво помешал серебряной ложечкой. — В обмен на сорок процентов будущих доходов.

Предложение интересное, но я видел более широкие возможности. Знание будущего подсказывало, что самые крупные нефтяные открытия ждут нас в других регионах.

— Джон, техасские месторождения — хорошая инвестиция. Но я бы предложил более амбициозную стратегию.

— Какую именно?

Я встал и подошел к карте мира, висевшей на противоположной стене. Географические контуры были испещрены пометками различных концессий и разведочных операций.

— Международная диверсификация. В Венесуэле, на Ближнем Востоке, в Голландской Ост-Индии скрываются месторождения, которые затмят техасские.

Роквуд поднял бровь.

— У вас есть конкретная информация?

— Анализ геологических данных и политических тенденций, — уклончиво ответил я. — Венесуэла переживает политическую нестабильность, что снижает цены на концессии. Британцы сосредоточились на Персидском заливе, игнорируя другие регионы.

Я указал на побережье Венесуэлы.

— Озеро Маракайбо. Здесь можно получить концессии за символические суммы. А потенциальные запасы превышают все техасские месторождения вместе взятые.

— Интересно, — Роквуд достал лупу и внимательно изучил венесуэльское побережье. — А политические риски?

— Управляемые. Новое правительство нуждается в иностранных инвестициях. Правильно выстроенные отношения гарантируют долгосрочную стабильность концессий.

Я переместился к карте Ближнего Востока.

— А здесь — Саудовская Аравия. Британские геологи пока сосредоточены на Ираке и Кувейте. Но мои источники указывают на колоссальные запасы в восточных провинциях королевства.

— Источники? — переспросил Роквуд.

— Геологи, работавшие в регионе, независимые исследователи, — я сознательно оставил ответ расплывчатым. — Плюс анализ геологических формаций схожих с уже разведанными месторождениями.

Я подошел к карте мира и указал на акваторию между Норвегией и Великобританией.

— Но есть и более смелые возможности. Северное море, например. Мои геологические консультанты утверждают, что под морским дном скрываются колоссальные запасы.

Роквуд прищурился, изучая указанную область.

— Подводная добыча? Это же технически невозможно при нынешнем уровне развития.

— Пока невозможно, — согласился я. — Но технологии развиваются быстрее, чем мы думаем. Инвестиции в исследования подводного бурения сегодня окупятся сторицей через двадцать-тридцать лет.

Я переместил палец к северу, на Аляску.

— А здесь Аляска. Геологические данные указывают на крупнейшие месторождения в северных районах. Земли можно приобрести за бесценок, а когда появятся технологии добычи в арктических условиях…

— Аляска даже не штат, — заметил Роквуд. — И климат там убийственный.

— Именно поэтому конкуренции нет. Покупаем концессии сейчас, разрабатываем через десятилетия, — я указал на Мексиканский залив. — То же самое с глубоководными участками здесь. Когда научатся бурить на глубине тысячи футов под водой, эти месторождения изменят всю отрасль.

Роквуд достал лупу и внимательно изучил указанные регионы.

— Интересная стратегия. Но это же инвестиции в неопределенное будущее.

— Джон, нефтяная отрасль переживает технологическую революцию, — я вернулся к креслу. — Сейсмическая разведка, роторное бурение, крекинг-процессы в переработке. Через двадцать лет методы добычи изменятся кардинально.

— А что вы предлагаете конкретно?

— Создать отдельный технологический фонд. Пять миллионов долларов на исследования и разработки. Финансируем университетские лаборатории, молодых изобретателей, экспериментальные проекты.

Я достал записную книжку и показал несколько имен.

— Есть группа инженеров в Техасе, работающих над горизонтальным бурением. Химики из DuPont исследуют новые полимеры на основе нефтепродуктов. Норвежские специалисты изучают возможности морского бурения.

— Горизонтальное бурение? — переспросил Роквуд.

— Технология, позволяющая извлекать нефть из пластов, недоступных для вертикальных скважин. Увеличивает извлекаемые запасы в разы, — я закрыл блокнот. — Плюс нефтехимия. Пластики, синтетические материалы, фармацевтические препараты на основе углеводородов. Спрос на нефть как химическое сырье превысит спрос на топливо.

Роквуд отложил лупу и задумчиво посмотрел на карты.

— Амбициозно и рискованно одновременно. Но логика есть. Если мы правы хотя бы в половине прогнозов, прибыль будет фантастической.

— А если ошибемся в половине, все равно останемся в выигрыше, — добавил я. — Диверсификация рисков — основа успешного инвестирования. Зато и потенциальная прибыль несопоставима с техасскими приобретениями, — я вернулся к креслу. — Джон, через десять-пятнадцать лет спрос на нефть вырастет в разы. Автомобилизация, авиация, химическая промышленность, все требует углеводородов.

— А что с текущими проблемами? Мои люди в Техасе сообщают о массовых увольнениях. Целые города рискуют опустеть, — Роквуд подошел к окну, за которым виднелся заснеженный Центральный парк. Редкие прохожие торопливо пересекали аллеи, кутаясь в пальто. — Уильям, у меня есть социальные обязательства перед людьми, которые строили нефтяную империю. Мы не можем просто бросить их в трудную минуту.

— А кто говорит о том, чтобы бросать? — я присоединился к нему у окна. — Техасские приобретения станут основой для помощи разоренным нефтяникам. Рабочие места, справедливая оплата, социальные программы.

— Продолжайте.

— Создаем фонд реконструкции нефтяной отрасли. Пятьдесят миллионов долларов начального капитала. Тридцать процентов на скупку обесцененных активов в Техасе и Оклахоме. Сорок процентов на международные проекты в Венесуэле и Аравии. Тридцать процентов на социальные программы и технологические инновации.

Роквуд повернулся ко мне, в его глазах загорелся интерес.

— Пятьдесят миллионов серьезная сумма. Какую долю вы готовы взять?

— Половину. Двадцать пять миллионов наличными.

— И взамен?

— Равное партнерство. Пятьдесят на пятьдесят во всех операциях фонда.

Роквуд медленно кивнул, обдумывая предложение.

— А управление? Кто принимает оперативные решения?

— Совместно по стратегическим вопросам. Вы отвечаете за техническую сторону — геологию, бурение, переработку. Я за финансирование, международные отношения, рыночную стратегию.

Мы вернулись к столу, где Роквуд развернул чистый лист бумаги и начал набрасывать схему организации.

— Фонд регистрируется как независимая компания? — уточнил он.

— Именно. «American International Petroleum Corporation». Штаб-квартира в Нью-Йорке, филиалы в Хьюстоне, Каракасе, Лондоне.

— А сроки реализации?

— Первые приобретения в Техасе в течение месяца. Венесуэльские переговоры начинаем в январе. Арабские концессии летом тридцатого года.

Роквуд отложил карандаш и внимательно посмотрел на меня.

— Уильям, откуда такая уверенность в успехе международных проектов? Разведка нефти дело крайне рискованное.

Вопрос ожидаемый, но деликатный. Слишком точные прогнозы могли вызвать подозрения.

— Анализ геологических данных плюс понимание политических тенденций, — повторил я. — Венесуэла находится в сфере влияния США, что гарантирует защиту инвестиций. Саудовская Аравия нуждается в доходах для модернизации. Конкуренция пока минимальная.

— А технические аспекты? Бурение в пустыне Аравии или венесуэльских болотах требует специального оборудования.

— Привлечем лучших специалистов мира. Голландцев из Royal Dutch Shell, американцев из Texaco, британцев из Anglo-Persian. Деньги решают технические проблемы.

Роквуд встал и прошелся по кабинету, обдумывая услышанное. Его шаги звучали глухо по персидскому ковру, покрывавшему паркет из красного дерева.

— А что с конкурентами? Standard Oil of New Jersey, Shell, Anglo-Persian, они не станут спокойно наблюдать за нашей экспансией.

— Рынок достаточно велик для всех, — ответил я. — Плюс мы предлагаем партнерство, а не конкуренцию. Совместные проекты, разделение рисков, технологический обмен.

— Интригующе, — Роквуд остановился у стола.

— Время сейчас идеальное, — согласился я. — Кризис снизил цены на активы и услуги. Конкуренты сосредоточены на спасении существующих операций. Правительства готовы предоставлять льготы ради привлечения инвестиций.

Роквуд вернулся к столу и достал из ящика печать компании.

— Уильям, я готов принять ваше предложение. Но с одним условием.

— Каким?

— Первые полгода работы фонда покажут жизнеспособность стратегии. Если результаты не оправдают ожиданий, пересмотрим подход.

— Справедливо, — я протянул руку. — Договорились.

Мы обменялись рукопожатием, скрепляя соглашение, которое положит основу одной из крупнейших нефтяных империй XX века.

— А теперь практические вопросы, — сказал Роквуд, доставая календарь. — Когда регистрируем компанию?

— На следующей неделе. Мой юрист Розенберг подготовит все документы.

— А первое заседание совета директоров?

— Двадцатого ноября. Обсудим детали техасских приобретений и начальные шаги по Венесуэле.

Роквуд сделал пометки в кожаном блокноте золотым карандашом.

— Уильям, еще один вопрос. Как поступаем с персоналом разоряющихся компаний?

— Лучших специалистов переманиваем в наш фонд. Остальным помогаем найти работу в других местах или предоставляем переподготовку.

— А владельцы месторождений? Многие из них мои давние знакомые.

— Честные условия и быстрые расчеты. Никого не принуждаем к продаже, но и не переплачиваем из сентиментальности.

Роквуд кивнул, принимая условия.

— Тогда считайте меня вашим партнером по «American International Petroleum Corporation».

Я допил кофе и встал из кресла. Переговоры завершились успешно, но впереди предстояли месяцы напряженной работы по реализации амбициозных планов.

— Джон, спасибо за доверие. Уверен, через несколько лет мы будем вспоминать сегодняшний день как начало новой эры.

— Надеюсь, вы правы, — он проводил меня к двери. — В любом случае, бездействие в нынешних условиях равносильно поражению.

Спускаясь на лифте, я размышлял о достигнутых договоренностях. Пятьдесят миллионов долларов колоссальная сумма для совместного проекта.

Но знание будущего гарантировало успех предприятия. Венесуэльская нефть и саудовские месторождения сделают наш фонд одним из влиятельнейших игроков мирового энергетического рынка.

Packard ожидал у входа, О’Мэлли уже сидел на переднем сиденье. Пока Мартинс заводил двигатель, я наблюдал за редкими прохожими на Парк-авеню. Большинство выглядели подавленными последствиями краха, но среди них попадались и те, кто шел с прямой спиной и уверенными шагами. Кризис создавал не только жертв, но и новых победителей.

Америка меняется, и те, кто правильно понял направление перемен, получат шанс сформировать ее будущее.

— Куда теперь, босс? — спросил Мартинс.

Я посмотрел на шофера.

— А теперь поехали в мой банк. В мой будущий собственный банк.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Оракул с Уолл-стрит 5

Content

Оракул с Уолл-стрит 5

Глава 1 Конференция

Глава 2 Последствия

Глава 3 Первые признаки

Глава 4 Подготовка

Глава 5 Надвигается буря

Глава 6 Огни камина

Глава 7 Казначей мафии

Глава 8 Резервный план

Глава 9 Тучи на горизонте

Глава 10 Танцы на краю пропасти

Глава 11 Грозные признаки

Глава 12 Разговор с тенью

Глава 13 Последние предупреждения

Глава 14 Политики

Глава 15 Первые трещины

Глава 16 Затишье перед бурей

Глава 17 Олененок

Глава 18 Черный четверг

Глава 19 Черная полоса

Глава 20 Идеальный шторм

Глава 21 После катастрофы

Глава 22 Советник губернатора

Глава 23 Подсчет прибыли

Глава 24 Охота за активами

Глава 25 Новые союзы

Nota bene