Федор Челноков

Эмигрантские тетради. Исход

© Издание на русском языке. ООО «Издательская группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибр®

Рукопись Федора Челнокова

Дмитрий Новиков

У этой рукописи необычная судьба. Даже в том, как она стала вновь доступна через сто лет, есть некая случайность. Ведь свидетельство противостоит безликим силам истории, его голос возвращает прошлому нечто сокровенное, идущее сквозь время, – рассказ очевидца. Его обретение выглядит как исторический роман, где рукопись наконец дошла до адресата. У этого романа множество поворотных моментов, без которых эта книга не стала бы возможной. Первый раз открыв файл с рукописью на высоте 11 тыс. метров в самолете, который летел из Парижа в Москву, я испытал чувство человека, который вдруг соприкоснулся с жизнью давно ушедшей, но говорящей со мной так, как будто все происходило снова и сейчас. Такова была эмоциональная сила текста, обращенного к неизвестному мне адресату, что дистанция, отделяющая от прошлого, исчезла, и у меня возникло пробирающее до дрожи ощущение, что я первый, кто через сто лет, на высоте одиннадцати километров читает это письмо, постепенно переходящее в дневник. На первой его странице значилось: «1919 г. 29 июля нового стиля, Белград». В этом состоит особенность рукописи, относящейся к тому жанру дневников, где желание автора рассказывать о происходящем приподнимает его над временем, превращая личную историю в свидетельство об эпохе.

Еще в самолете, не зная, кому было адресовано это письмо-дневник, не предвидя его ценности как документа о периоде «исхода», последовавшего за революцией и приходом большевиков в Крым и Одессу, я ощутил прикосновение истории – чувство, которое до сих пор полагал литературным изобретением. Мне стало понятно, что рукопись будет опубликована, хотя в тот момент я с трудом лишь продирался через незнакомый почерк. Читая дневник, я постепенно погружался в чужую жизнь, пытаясь увидеть, перенести его в знакомые мне обстоятельства, представить его себе нашим современником или, наоборот, самому перенестись в прошлое. Казалось бы, не так много лет прошло и писал он на русском языке, но все же это был другой язык, за которым стоял другой мир. Не так ли устроена всякая память – и историческая память в частности? Мог ли предполагать автор дневника, что его будут читать как историческое свидетельство? Читал ли кто-нибудь эти строки до меня или прошло сто лет, прежде чем послание дошло? Примерно такие мысли были у меня, пока, поглядывая в иллюминатор, я медленно продвигался по рукописи, угадывая слова, ощущая себя путником, провалившимся в катакомбы, где на него уставились глаза людей, нарисованные на стенах.

Что мне было на тот момент известно об авторе текста? Федор Васильевич Челноков (1866, Москва – 1926, Берлин), потомственный почетный гражданин Москвы, промышленник, был прадедом родившейся и живущей в Париже Наташи Никулиной-Бахрушиной. Она и передала мне рукопись. Встреча с Наташей оказалась поворотным пунктом исторического детектива, продолжением которого была лежащая на самолетном столике рукопись. Это случилось так. Как-то Сергей Митурич, директор издательства «Три квадрата», посетовал, что сейчас, когда они готовят публикацию международного академического труда по Русско-японской войне, сложно подобрать фотографии с российской стороны фронта. Я сказал: «Что за проблема? У меня же они есть». Я имел в виду большую тумбу со стеклами, которая всегда, сколько я себя помню, стояла в дальнем темном углу. В ней хранились фотографии моего прадеда Сергея Васильевича Челнокова (1861, Москва – 1924, Копенгаген), про которого я лишь знал, что он эмигрировал после революции и умер в Дании.

Фотографии на стекле в стереоскопическом формате рассматривать нужно через специальный прибор – стереоскоп. В нем они становятся объемными, в чем и состоят волшебство и тайна. В детстве я рассматривал их: там были снежные горы, водопады, парусники, дети, играющие на улицах незнакомых городов, там застыли причудливые экипажи, франты и дамы в костюмах не нашего времени. По остановившемуся, безмолвному миру, напоминавшему фантастику Герберта Уэллса, путешествовать можно было долго, пока не уставали глаза, хотя путеводителя по прошлому не прилагалось. Дело в том, что на фотографиях редко где были подписи, а если и были, они указывали либо время, либо место: «Рим», «Мытищи», «Порт-Артур», так, будто все остальное само собой понятно. Посмотрев новыми глазами на эти фотографии, я впервые удивился тому, что никогда не пытался узнать что-то об этих фотографиях, что мне ничего не известно о прадеде-фотографе, что не осталось никаких записей: ни дневника автора, ни писем, ни документов. Как могло случиться, что от прошлого остались только изображения? Удивительным, всегда думал я, было лишь другое время, где пешеход, идущий вдоль Собора Св. Петра, не коснется башмаком брусчатки и где ребенок, играющий в чехарду, так и будет вечно висеть в воздухе. Да, там все было как в перевернутой подзорной трубе, и лишь магический аппарат оживлял стекла.

После разговора в издательстве я задумался о том, почему молчит время. Молчание в семье о прошлом было частью негласного контракта, который делал жизнь нормальной, исключая то, было опасно. Но и сама опасность была тоже скрыта молчанием. Лишь позже, изучая прошлое семьи, я узнал, что брат моей бабки Наталии Челноковой, дочери фотографа, погиб в лагерях в 1944 году. За исчезнувшими дневниками, уничтоженными письмами действительно стоял тектонический сдвиг, затронувший «связующую нить времен». Тот разговор с Сергеем Митуричем заставил меня посмотреть на эти фотографии иначе: кто он, фотограф? Что я знаю о нем, его семье, его жизни?

Для нашего рассказа важен именно фотографический след, который приведет нас к обнаружению рукописи Федора Челнокова. Фотографии, будучи вытащены из тумбы в углу комнаты и представлены публике, открылись в новом качестве: это были очень выразительные работы, за которыми угадывалась фигура неординарного, мыслящего мастера. И действительно, вскоре обнаружилось, что Сергей Челноков был членом Московского художественно-фотографического общества, входил в его правления и жюри, а также был лауреатом дореволюционных фотографических выставок. Фотографии С. Челнокова производили впечатление на всех, кто их видел, и вскоре, в 2015 году в Музее Москвы состоялась большая выставка «Сергей Челноков. Открытие коллекции». На выставке среди семейных фотографий оказался небольшой снимок, на котором была запечатлена девочка с куклой. Такая же фотография обнаружилась на комоде в парижской квартире Наташи Бахрушиной-Никулиной, правнучки Федора Челнокова. Федор и Сергей Челноков были родными братьями, оба эмигрировали после революции, однако, если дочь Федора Лидия (1897, Москва – 1978, Париж), девочка с куклой, осталась в Берлине, а затем перебралась в Париж, то дочь Сергея Наталия после смерти отца в Копенгагене в 1924 году возвращается вместе с матерью в советскую Россию. Благодаря фотографиям Сергея Челнокова, которые оказались хранителями прошлого, стоило вытащить их из зоны молчания, стал доступен еще один фрагмент памяти – на этот раз письменной.

Тогда, в самолете я спросил себя: как происходит, что в истории нечто оказывается утаенным, а потом выходит на свет? Как из этой вечной игры видимого и утаиваемого складывается время истории, с которым мы имеем дело? Вынырнув из ниоткуда, фотографии и тексты начинают говорить сильнее, проникновеннее, за ними едва различимым шумом обозначает себя коллективный опыт целого века. Так устроена история дневников и фотографий: через них мы прикасаемся к общему опыту, где история эмигранта-фотографа Сергея Челнокова и история эмигранта-мемуариста Федора Челнокова оказываются лишь эпизодами в огромной общей истории России, пережившей в XX веке небывалые потрясения. Отсюда эффект чудесного выживания, который сопровождает восприятие этих документов. Ведь в том, как фотоархив Сергея Челнокова уцелел после революции в подвале дома в Чистом переулке, в том, как хрупкие стекла бережно сохранялись при переезде из одной коммуналки в другую, уже есть типическое для эпохи, когда все письменные семейные документы по соображениям безопасности уничтожались. И точно так же есть нечто типическое в том, как благодаря сохраненным фотографиям через сто лет в Париже обнаруживается рукопись другого русского эмигранта, который писал в Берлине, без надежды, что его рукопись когда-либо будет опубликована на родине. Слова о «небывалом бедствии, постигшем Россию», которые мы встречаем на первой странице «Исхода», все эти белые пятна и стертое прошлое помогают понять ту драматическую ситуацию, в которой Федор Челноков ведет свой дневник эмигрантских скитаний, а затем, живя в гостинице в Берлине, пишет, пытаясь рассказать для кого-то в будущем о жизни, которой уже никогда не будет.

Федор Васильевич Челноков, 1922 г., Ялта

Именно этот мотив свидетельства для неких неведомых потомков и стал мне открываться как ведущий, по мере того как я знакомился с текстом Федора Васильевича. Вполне возможно, что этот мотив и был тем, что связывало его с жизнью до поры до времени, поскольку, подобравшись в воспоминаниях к тому дню, в котором он писал, Федор Челноков сводит счеты с жизнью. Сам этот факт заставляет относиться к рукописи иначе – как к некоему предсмертному слову, в котором говорящий хочет сказать самое главное. И действительно, драматические обстоятельства отразились и на самой рукописи, и на ее судьбе: часть дневника Федора, описывающего повторный исход из России, оказалась утрачена еще в Сербии, а часть воспоминаний, написанных уже в Берлине, была уничтожена дочерью Федора Лидией. Почему? За этим жестом смятения девушки, оставшейся без средств к существованию в чужой стране после самоубийства отца, стоит слишком много, чтобы мы могли об этом здесь рассказать, он лишь позволяет догадаться о той пропасти отчаяния, на краю которой писались воспоминания, и о тех невысказанных в тексте мыслях, которые автор унес в могилу. Вот эта, ненаписанная драма жизни, оставила свой след на рукописи, изъяв из нее неизвестную нам часть. Что было в ней? Почему именно она вызвала такую реакцию «девочки с куклой»? Возможно, там было нечто, с чем дочь была категорически не согласна? Отразился ли в этом ее конфликт с отцом? Или там был текст, как-то объясняющий его самоубийство?

Лидия Федоровна Челнокова, дочь автора рукописи Федора Челнокова

На рукопись падает и отсвет последовавших времен – это повороты судьбы, позволившие ей сохраниться. Ведь Лидия Челнокова полагала, что отец ее предал, оставив одну, однако она все же решила сберечь его текст, понимая, что он уже принадлежит не только ее семье. Возможно, теми же чувствами сохранения «связующей нити» руководствовалась ее двоюродная сестра – Наталия Челнокова, когда в ноябре 1917 перетащила хрупкий фотоархив отца в подвал дома напротив и затем не дала ему погибнуть при переездах.

Из наших разысканий в итоге сложилась такая картина. Вот Федор, Сергей, Михаил и Василий Челноковы – четыре брата, потомственные почетные граждане Москвы, принадлежащие к купеческому семейству, обосновавшемуся в городе еще в середине XVIII века. Вот их дед, он заложил в Мытищах кирпичный завод, и благодаря закупленным передовым технологиям кирпичное производство Челноковых стало одним из самых востребованных: из кирпичей с клеймом «Челноков» построено здание МХТ, северное крыло Политехнического музея, здание Московской думы (ныне музей Отечественной войны 1812 г.) отстроена почти вся Остоженка. Клейма «Челноков и Шапошников» встречаются на Пречистенке и в районе Чистых прудов, их можно увидеть в подвале дома 24 по Мясницкой в ресторане «Петрович», если вглядеться в слегка потемневшие кирпичные своды подвала. Челноковы состояли в родстве с многими известными московскими купеческими династиями: Третьяковыми, Бахрушиными, Боткиными, Алексеевыми, Ильиными. Это тот исчезнувший мир, о котором рассказывает Федор, начиная воспоминания с детства, где его повествование вписывается в жанр автобиографии. Сцена всей предшествующей московской жизни абсолютно необходима для понимания дневников «Исхода». Становится понятным, почему автор оказался вместе со своим братом Михаилом (1863, Москва – 1935, Панчево, Сербия) на борту парохода, стоящего на рейде в Одессе, «где, по слухам, творятся всякие безобразия». Проясняется общая тональность, в которой он пишет.

Дневник «Исхода», в котором герои сразу оказываются во власти судьбы, начинается с описания противостояния в распоясавшейся на набережной Одессы толпе, с сопротивления анонимным силам истории. Но что же, Федор Челноков до этого момента почти ничего не знал о политической ситуации в России? И здесь мы подходим к особенности его текста-воспоминания: он не только был хорошо о ней осведомлен, но семейство Челноковых было активно вовлечено в политическую жизнь страны. Михаил Челноков – последний московский городской глава, лидер партии кадетов в Думе, а после ноябрьского переворота – участник подпольной организации сопротивления «Правый центр». Брат Сергей, фотограф – гласный московской Думы от партии кадетов. В декабре 1916 Михаил входил в одну из групп либеральной оппозиции, готовившей отстранение царя. И вот, находясь вместе с Михаилом на борту парохода в Одессе, он опять избегает любого содержательного разговора о политике, словно он исключительно честный человек и все политические фигуры, с которыми встретится их делегация, – от барона Врангеля до одного из рода Рюриковичей, – будут интересны для него лишь как характеры. Этот любознательный, умный взгляд, который будет нас сопровождать на протяжении всех страниц дневника, превращает описание балканских скитаний Федора и Михаила в непринужденный, местами ироничный рассказ об одном из драматичных эпизодов истории Белого движения. Свидетельство Федора Челнокова тем более ценно, что он, казалось бы, стремится держаться позиции стороннего наблюдателя. И здесь нам не стоит удивляться тому, что некоторые портреты деятелей Белого движения не совпадут с каноническими – именно в свободе языка и оценок притягательность его текста, имеющего незамысловатую драматургию дневника.

Слева – Михаил Васильевич Челноков, справа – Федор Васильевич Челноков, 1922 г., Ялта

Продвигаясь по тексту воспоминаний, я спрашивал себя: кто он, Федор Челноков? Мог бы я найти с ним общий язык, были бы у нас какие-то общие взгляды, смог бы я с ним по-дружески поболтать? Или меня бы отрезала от него подчеркнутая отстраненность, ироничность, местами язвительность Федора Васильевича, то самое пушкинское, из эпиграфа к Онегину «внутренне высокомерие», о котором поэт добавляет: «быть может, необоснованное» ("sentiment de supériorité, peut-être imaginaire"). Вопрос у меня возникал, поскольку, как всякий читатель, я хотел бы знать, полагаться ли мне на то, что он мне рассказывает, в какой мере я могу принять его видение, его картину мира? Ведь читая, мы в какой-то мере соглашаемся с автором, а в какой-то мере спорим, вступаем с ним в диалог.

Михаил Челноков с женой Елизаветой и сыном Васей в дверях своего дома в Белграде, 1922 г.

Вот о чем я думал, когда, уже неоднократно прочтя текст, получил фотографию Федора Васильевича периода эмиграции, когда он писал свои воспоминания в Берлине. Ее мне прислала Наташа Бахрушина в ответ на просьбу найти хоть какие-нибудь свидетельства жизни Челнокова в эмиграции. Она неожиданно нашлась в доме матери Наташи, в Антибе. Эта фотография человека с бородкой, спокойно смотрящего прямо в объектив, вполне совпадала с моим представлением об авторе текста. Рядом с ним его брат Михаил, тот самый последний московский городской голова, о котором Столыпин сказал, что из всех людей он хотел бы иметь дело только с ним, поскольку он – «человек дела». Вот этот ровный, спокойный, созерцательный взгляд и сопровождает нас в воспоминаниях Федора Васильевича, поразительно перекликаясь с фотографиями его брата, Сергея, которые и привели нас к предложенным здесь воспоминаниям.

Текст Федора Челнокова изначально представлял собой рукопись, состоявшую из 16 пронумерованных тетрадей. Тетради не были разбиты на главы в соответствии с предметами, о которых идет речь: это были воспоминания в той изначальной форме, в которой они записывались Федором. Текст не был как-либо правлен самим автором, и новые воспоминания, к которым он возвращался, писались в продолжение уже написанного, а не вставлялись в соответствующее место в более раннем тексте, где о предмете шла речь.

Оригинальный текст рукописи распадается на две различных по содержанию и манере письма части. Первая описывает эмиграцию из России и скитание по Балканам с последующим возвращением в Крым, вторая содержит воспоминания о московской жизни. Дневник эмиграции, публикуемый в настоящем издании и названный нами «Исход», описывает путь русской делегации, возглавляемой Михаилом Челноковым и представляющей Белое движение. Часть дневника, описывающая повторное бегство из России, судя по обнаруженному письму дочери, Лидии Челноковой, была утрачена еще в Сербии.

Первая тетрадь

Ялта – Одесса

Друзья мои, милые и дорогие, друзья, нет дня и часа, чтобы я не думал о вас и чтобы сердце мое не болело о вас[1]. Слава Богу, слухи доходят до нас, что Крым освобожден и думается, что живете вы опять в сносных условиях, если только недостаток питания не дает себя чувствовать. Тем больней думать мне о вас, что живем мы здесь с Михаилом Васильевичем[2] и В. Н. Смольяниновым в весьма хороших условиях. Правда, что великое по неожиданности бедствие, заставившее нас бежать из Одессы, было потрясающе, а для меня невыносимо, ввиду насильственной разлуки с вами, но теперь эти переживания отошли довольно далеко назад. Факт остался фактом, и приходится терпеть и ждать того счастливого момента, когда можно будет нам опять соединиться.

[Я выхал из Ялты в среду, 13 марта[3] 1919 года, на пароходе «Константин». Еще в Ялте, сидя на палубе, мне почему-то думалось, что эта поездка, рассчитанная всего на дней восемь – десять, принесет что-то неприятное. Одно то, что пришлось ехать 13-го числа, да еще в среду, поддерживало это предчувствие, но в то же время, желая себя успокоить, я задавал себе вопросы: что же может случиться? Правда, в городе поговаривали о скором приходе большевиков, но к этим разговорам все уж привыкли и настоящей цены им не давали.

Мои предчувствия еще поддерживались странным сном, который я видел за несколько дней до отъезда. Сон был странен и потому, что вообще я снов почти никогда не вижу. Сон заключался в том, что какой-то большевик меня ударил, тогда я размахнулся палкой и сильнейшим образом хватил его вдоль головы. Тогда большевик, обратясь ко мне своей скверной рожей, говорит: «Ну, помни апрель месяц». И действительно, наступавший апрель принес мне самые тяжелые переживания. Еще почему мне неприятно было выезжать 13 марта, было то, что год назад в этот самый день мы со Швецовым выехали в Симферополь в надежде проехать в Москву, но, кроме неприятностей и простуды, из этой поездки ничего не вышло. Однако мои плохие финансы все-таки заставили меня уехать в Одессу, где незадолго перед тем Франше д‘Эспере[4], командовавший там всеми французскими силами, высказался, что честь Франции требует, чтобы Одесса и ВЕСЬ юг России были ограждены от нашествия большевиков. Кто же в то время мог полагать, что честь Франции подобна флюгеру, а слова их верховного командования ложь?

15-го марта я благополучно прибыл в Одессу и вместо того, чтобы 22 марта возвращаться на «Константине» в Ялту, мы с Михаилом Васильевичем 23-го числа попали на «Грегор». ] Я уже имел билет и койку на пароходе, чтобы ехать к вам. С великой трудностью взобрался на пароход, причем из кармана у меня украли 6000 руб., но оказалось, что машина развернута, а рабочие разошлись по домам. Пришлось вернуться домой, а по дороге узнаю́, что наши «надежные и верные» союзники, несмотря на все их высокопарные слова, решили бросить город на произвол судьбы, а жителей предать наступающим врагам, которых всего-то было 3500 человек, а союзников 90 000[5].

«Великая победоносная армия»[6] решила сделать свое второе отступление из России. В первый раз в 1812 году легла вся победоносная армия, а теперь были брошены в море аэропланы, автомобили, танки и множество всякого добра, оцениваемого в десятки миллионов. «Непобедимые воины» валялись по улицам в пьяном естестве и палили в небеса, вероятно, по ангелам, так как, надо думать, уже не находили на земле существ, достойных сражаться с ними.

В городе все и вся забе́гали, как в развороченном муравейнике, все думали о своем спасении, но все это случилось так неожиданно, что никто толком ничего сообразить не мог, и мы с Михаилом Васильевичем оставались хотя и взволнованы внутренне, но никуда не метались и ничего не предпринимали, решив не двигаться с места. Однако нашлись люди, подумавшие о нас. В 11 часов вчера мы получили категорический приказ от наших друзей быть в шесть часов утра на пристани, где нас заберет баркас и доставит на пароход, заарендованный Швецовым и другими. Пароход должен был забрать до 200 лиц и доставить в Константинополь. К этому мы совершенно не были готовы.

Михаил Васильевич принялся заканчивать свои многочисленные дела, рвать бумаги, подводить итоги и, наконец, укладывать вещи. Я-то был налегке и в первом часу ночи улегся, чтобы встать в пять, а Михаил Васильевич провозился почти всю ночь, во время которой там и тут были слышны выстрелы. К шести утра, в виде исключительного благополучия, нам удалось найти двухколесную тележку, взвалили на нее багаж и отправились на пристань; если бы не эта тележка – мы не могли бы двинуться с места, так как не смогли бы дотащить даже части багажа до пристани, которая отстоит далеко.

Одесса – Константинополь

С этого начинаются наши злоключения, не принесшие нам, слава Богу, никакого зла. На баркасе под дождем мы мокли часа два, наконец добрались до громадного парохода «Грегор», но на нем не оказалось винта, руля, канатов, пищи, воды и еще разных других необходимых принадлежностей для плавания. У нас с Михаилом Васильевичем оказалось семь бутылок коньяку, которые нас и прокормили. Мы нашли тех, у кого были съедобные вещи, а потому нас угощали охотно.

Взобравшись на пароход, мы узнали, что с нами должно было выехать 2000 французских солдат; французы за это взялись буксировать наш пароход до Константинополя, за вывод же парохода из Одессы эти господа взяли 200 000 руб. Начались томительные ожидания прихода буксира и французов, но все напрасно. К вечеру узналось, что французы в последний момент отказались от условий, оставив у себя деньги. Положение наше было ужасно, пароход двигаться не мог, есть и пить нечего; так как я́коря у нас не было, то мы были привязаны к другому пароходу «Юпитер», команда его была вся большевистская, и каждую минуту можно было ждать, что она явится к нам и устроит что-нибудь безобразное; с берега запоздалые пассажиры привозили известие о начавшихся грабежах и безобразиях, один из наших спутников вернулся с простреленной рукою. Причем за лодку ему пришлось заплатить 1500 руб. Говорили, что какого-то офицера голышом замотали в колючую проволоку и таскали по городу; к нам на пароход доставили даму, у которой только что ограбили все жилище, а ее саму выгнали на улицу.

Словом, на берег возврата нет, а на пароходе такие перспективы, что не дай бог. Наступила дождливая, сырая ночь, мы потягивали коньячок, а у кого что было подкармливали нас. Особенно милы были Ирина Владимировна и Николай Алексеевич Швецовы. Нужно, однако, было где-нибудь успокоиться. Наше помещение с Михаилом Васильевичем кто-то захватил, пришлось делать скандал почти до драки, хотя и дрались за ложе, больше похожее на гроб, чем на что-либо другое. Ночь прошла в этом ужасном ложе.

Встав, услыхали пальбу из пушек и пулеметов. Кругом нас стоят громады французских, греческих, английских броненосцев, а мы всё так же беспомощны. В городе набережная видна в бинокль, залитая народом. Что там творится? Говорят, идет грабеж лучшей части города, пушки палят, трещат пулеметы. Ирина Владимировна поит нас чаем, мы разливаем коньячок, кто-то отпускает нам колбасы, а едем ли или не едем – нет ответа. Вот уж 12 часов. Час, два, три – все та же неизвестность. Говорят, надо перебираться для чего-то на «Юпитер». А зачем? Почему там лучше? Никто не знает, а все тащат куда-то свои багажи. Сумятица, озабоченные лица. Хозяева, т. е. Швецов и компания, что-то шепчутся между собой. Жуть на душе, а саквояжи тащу.

Вдруг слух – не надо на «Юпитер», будем пересаживаться на другой какой-то пароход. Но время идет, оказывается вранье, никакого парохода нет. Опять жуть – опять вопрос – что же с нами будет? Уж вечереет, а просвета нет. Опять ночевать в «гробу» – а там что? И вдруг, как из-под воды, у самой кормы появляется какой-то пароход, совершенно черный, мрачный, а рупор кричит: «По приказу английского адмирала все пассажиры «Грегора» принимаются на борт «Капуртала», для доставки в Константинополь». «Ура!» – грянуло из освобожденных грудей. Ура! – в честь спасителей англичан. Все, как один, закопошились, ожили, бросились к своим вещам и мигом-мигом весь багаж и 250 человек оказались под английским флагом, т. е. неприкосновенны и обеспечены всем необходимым.

Прибыл адмирал, кто-то обратился к нему с горячей благодарностью, он выслушал, закусив нижнюю губу (видно, это его обычное состояние), и сквозь сжатые зубы процедил: «Рад, что это вас устраивает» – и уехал. Оказалось, что один моряк, наш спутник, довел до сведения англичан, что «Грегор» находится в состоянии аварии. По морским законам ближайший корабль должен немедля подать помощь, и помощь была дана. С этого момента мы попали под покровительство англичан – великое счастье в наше несчастное время! Это счастье мы оценили на другой день, когда узнали, что команда «Юпитера» собиралась ночью открыть кингстоны и утопить нас вместе с пароходом. Как только мы оказались на «Капуртале», случилось нечто, давно не виданное в России, – открылись его склады и, как град, из верхнего трюма в нижний посыпались большие жестянки с бисквитами, консервами и всем, что было нужно, чтобы нас кормить; град этот продолжался с час; с грохотом и шумом по доскам мчались эти жестянки, некоторые вскрывались, сыпались галеты, и мы ходили по белому хлебу, усеявшему пол.

Накормив и напоив всех, англичане предоставили каждому устраиваться, где как кто может. Дамам была отведена столовая и каюты, куда нас, бедных, не пускали. Кормили их вареньем и всякой штукой, но барыни не забывали нас и приносили всякие вкусные вещи. Все были счастливы и веселы. На другой день в самое Благовещение отслужили молебен (попы́ между нами тоже оказались). Во время этого молебна «Капуртала» снялась и направилась в Констанцу. Над Одессой шел грохот пушечной пальбы, мы были спасены, хотя и лишались родных и родины. Смутное ощущение радости за свою шкуру, надвигающейся беды на вас, незнание, что вы предпримете и где увидимся, – да и увидимся ли когда? – давило голову и грудь, и, несмотря на радость спасения, на душе тяжело.

А пароход уходил из Одессы, она исчезала под пушечную пальбу, наконец открытое море и видны лишь силуэты громад иностранных флотов, покинувших город и несчастную Россию. Ощутив безопасность, все отдыхали душой и считали появление «Капурталы» за чудо. Всем становилось все ясней, что если б не она, то судьба наша была бы действительно ужасна. Утром англичане подвели к нашему пароходу другой, отправлявшийся в Новороссийск. На нем поехал Новгородцев. Мы просили капитана этого парохода, если будет возможно, зайти в Ялту сообщить о нашей судьбе и просили его доставить вас в Константинополь. Мы же в Новороссийск не поехали, считая, что падение Одессы так отзовется на Новороссийске, что все равно придется бежать в Константинополь.

Константинополь – Салоники

[Итак, 24 марта мы перебрались на параход «Капуртала», который 25-го, в самое Благовещение, вышел в море. В тот же день мы были в Констанце. ] Поручив Новгородцеву позаботиться о вашей судьбе, мы с Михаилом Васильевичем решили остаться в Константинополе и оттуда выжидать событий и ожидать вас. Но вышло все не так, как мы думали. Новгородцев к вам в Ялту не попал, так как пароход туда не зашел. Мы, прибыв в Констанцу, были спущены с парохода только на пристань, которая была оцеплена солдатами и никого в город не пустили.

[В Константинополь прибыли утром 26-го, с парохода никого не спускали, говоря, что пароход будет отведен в карантин. ] Постоял он в одном месте, постоял в другом – все никого не спускают. Были люди с французскими визами на Константинополь – и тех не пускают. Наконец выясняется, что Константинополь – это французская зона, что никто из русских на берег спущен не будет и что «Капуртала» скоро снимется и нас повезут куда-то дальше. Куда, что, зачем? Ответа нет. Мы не то пленники, не то гости «Капурталы».

Простояв целый день на рейде Константинополя, любуясь этой очаровательной панорамой, мы дождались изумительного по красоте захода солнца, и к вечеру «Капуртала» снимается и, оказывается, нас влекут в Салоники. Французы не позволили ни одному русскому высадиться.

Судьба наша осложнялась, но делать было нечего. Милые наши спасители кормили и поили нас, ухаживали за дамами и, по существу, мы под английским флагом чувствовали себя хорошо, а поездка была очаровательна. Мы вошли в Мраморное море и шли Дарданеллами. Тут и там были видны следы только что окончившейся войны. Там разбитый турецкий форт, затопленный пароход, разгромленное здание, опять пароход и много их, и зданий, и фортов, берега красивы, светит луна, море неподвижно, компания многочисленна, чего бы еще желать? Кругом тишина, голые матросы-малайцы делают свое дело, офицеры-англичане приветливы. Эх, если б быть на воле, да о доме не болела душа, все было бы хорошо. А тут неизвестная будущность. Что ждет нас впереди? Салоники опять французская зона, что будет с нашими деньгами? В Константинополе за три-четыре апельсина еще берут николаевские 25 руб., а об украинских и говорить не хотят, а у нас только «укра́инки» и небольшое количество думских денег.

Однако ночь проходит, утром [27-го марта] все еще идем Дарданеллами. Вот место, где погибло шесть громад английского флота и на берегу погибло больше 100 000 войска. Идем дальше и входим в Эгейское море. Вдали видны очертания греческих островов Самотраки, Лемнос и других; наконец, обрисовывается конусообразный Афон. Он красуется вправо от нас голубой, стройный, воздушный и неподвижный в продолжении всего дня. А «Капуртала» все бежит и бежит. Опять ночь. Говорят, утром будем в Салониках.

Просыпаюсь часов в шесть, Афон все еще не скрылся, а стал только значительно меньше и вправо, но позади нас. А левей и впереди чудная розовая цепь гор. Это жилище богов. Мы перед Олимпом и Оссой. Пароход бежит по Салоникской бухте. Вдали виднеется значительный город, на рейде много судов, мы останавливаемся между ними, кто-то смотрит в бинокль и говорит – «вот странно, ведь это одни развалины, а где же город?» Кто-то вспоминает, что года два назад в Салониках был громадный пожар, пожравший почти весь город. Мы сидим на «Капуртале» и ожидаем своей судьбы. Наконец узнаем, что здесь французская зона, что мы прибыли неожиданно и не знают, что с нами делать, что к вечеру нас пересадят на другой пароход, а наш друг «Капуртала» получает другое назначение.

День идет, а мы все на нем, наконец, часа в четыре, подходит другой англичанин, пересаживают нас на него. Офицеры, малайцы провожают нас трогательно; некоторые из них еле скрывают свои волнения, переглядываются с нашими дамами, машут платками, утирают слезы и т. д. Оказалось, что команда парохода три года не была в обществе дам и за этот переезд кое-кто был сердечно ранен.

[На «Капуртале» на должностях матросов были малайцы – люди, которых прежде видеть не приходилось. Команда парохода состояла из восьми офицеров англичан, а матросов и других служащих было человек 30, костюм их состоял из очень пестрого полотенца, которое обертывается кругом бедер, и больше ничего, вместо обуви у них была дощечка с шишкой, которая пропускалась между большим и вторым пальцем ноги; похлопывая этой дощечкой по полу, малайцы ловко и скоро двигались куда им было нужно. Тело этих молодых ребят было темно-бронзовое, как жареный кофе, волосы коротки, жестки, совершенно черные, матовые, немного курчавые; тело их, без признаков жира, было сухо, но красиво мускулисто, роста среднего; некоторые по типу напоминали китайцев с жидкими рваными бороденками; сложение их было совсем особенное – прямые, широкие плечи, но с очень тонкой талией, так что верхняя часть тела походила на рюмку. Другие же по сложению подходили, скорей, к неграм, но лица их были красивы, глаза дико жгучи, и ох как заглядывались эти глаза на наших дам! Да, пожалуй, взгляды эти оставались небезответны. Двигались эти люди плавно, медленно. По утрам они усиленно мылись. На носу парохода были устроены краны, подававшие большое количество воды. Малайцы группами человека по три-четыре намыливались с головы до ног и долго методически мылись, обливаясь водой из этих кранов. Было ли это по требованию англичан или сами они так чистоплотны, кто их знает. Говор у них гортанный с носовыми звуками, по-английски понимали мало и толковать с ними [было] трудно. Наши пытались с ними дружить, шутили, давали на чай, делились папиросами и вообще допускали фамильярность. Англичане были этим очень недовольны: они считают их низшей расой, не заслуживающей человеческого обхождения. Требуя от них работу, англичане кормили и поили их хорошо, но во всем остальном обходились, как со скотом.

Пока мы были на пароходе, показывая расположение этим несчастным, допускали некоторую фамильярность с ними, малайцы как бы распустились, особенно по отношению к дамам. Дорого обошлось это малайцам. Как только мы покинули пароход, они были сильно избиты одним здоровенным офицером, который особенно сильно ухаживал за М. П. и по случаю расставания с ней хватил лишнию порцию виски. Когда потом узналось об этом избиении, М. П. стала сильно упрекать своего ухаживателя. Он ответил ей, что малайцы совершенные дикари, что им нельзя давать никакой подачки, что они страшно коварны и, если не держать их в трепете, может случиться, что они перережут всю офицерскую команду парохода. Может быть… может быть… они и правы, но на наш взгляд, это очень жестоко.

Интересно было видеть, когда их посылали на авральную работу. Сходилась почти вся команда в их пестрых повязках на темном теле, эта движущаяся радуга была очень красива. Нужно было поднять на борт лодку. Одни хватались за канат, другие подвешивались на другом, все они двигались, болтались в воздухе и кричали непривычными нам звуками какой-то мотив, напоминавший нашу «Дубинушку». Ловкость этих полулюдей-полуобезьян была поразительна. Болтаясь на канатах, им приходилось выкидывать разные акробатические штуки. В общем, картина была красива, страшно оживленна, а для нас, не видавших ничего подобного, очень интересна.

Малайцев кормили главным образом рисом, который перепадал и нам, с английским соусом кури[7] и разогретыми мясными консервами, или еще вкусней, с малиновым сиропом или другими вареньями. Хотя это полагалось только нашим дамам, которые в виде контрабанды приносили нам это кушанье, несмотря на то, что малаец-буфетчик старался изловить милых контрабандисток.

Еще нельзя без удовольствия вспомнить громадные тумбы оранжево-золотистого «честера» вышиной и толщиной в пол-аршина. Каждому из нас полагалось по четверть круга этого сыра в полтора пальца толщиной, и мы ели его, как хлеб. Было на пароходе и хорошее продажное вино, но его скоро запретили продавать, так как наши пассажиры так накинулись на него, что в офицерской среде стали случаться крупные скандалы. Вообще офицеры народ удивительный. Большинство из них вырвалось из Одессы с ничтожными средствами, а как только появилось вино, пошел шум и гам, и Бог знает откуда появились деньги.]

Но неумолимая судьба гонит куда-то наш новый пароход по направлению к выходу из бухты, где-то останавливается, с кем-то ведет какие-то переговоры, после чего пароход опять снимается и нас опять везут к городу. Слов нет, эта прогулка на пароходе в течение двух часов была очень приятна. Но оказалось, что у французов опять ничего не готово и нас тащат на какой-то итальянский пароход для ночлега. Оттуда нас погнали самым энергичным образом, и пароход наш вышел опять на рейд, всюду зажглись огоньки, очень красиво, но куда же везут нас? И – о чудо и радость! – мы опять увидали наш милый «Капуртала».

Вся команда, начиная с капитана и до последнего малайца, высыпала на палубу и под звуки «гип-гип, ура!» пароход наш пристал к «Капуртале». Никто нас не принял, а на «Капуртале», по случаю разлуки с нами, офицеры устроили попойку, и все оказались сильно пьяны, но, увидав наше возвращение, пришли в порядок, устроили нам самую радостную встречу. Опять угощали дам, опять пили вино, состряпали хор и долго в ночь неслись его звуки по шири Салоникского рейда, а в укромных углах парохода раздавались – не то тихий лепет, не то сладкий поцелуй опять увидавшихся дорогих друзей.

В то же время в недрах парохода в одной из кают жизнь совершала свое великое дело, у одной пассажирки наступили роды. Кому это следовало знать, переполошились, поднялась беготня, но ни акушерки, ни врача не было на пароходе. Что делать? Надо даму отправить на берег, но – французская зона! Как быть? Наконец после целого часа ругани между англичанами и французами даму посадили на катер и отправили в город, где все устроилось благополучно, но муж не получил права сопровождать свою жену.

Между тем жизнь на нашем пароходе шла своим порядком. Часть пасажиров осталась ночевать на «Капуртале», другая на пароходе, который катал нас так бесплодно по бухте, и я в том числе. Перед отходом ко сну я, Швецов, А. И. Шамшин и еще кто-то посиживали на палубе парохода и потягивали коньячок и еще какой-то напиток. Михаил Васильевич отправился на «Капурталу», где у него у одного была особая подвесная очень удобная койка.

Жизнь и событие и того и другого парохода были перед нами. Тот или другой пассажир приходил и сообщал нам о том, что и где было интересного, а величественная, чудная ночь распростерла свое необъятное небо над нами. Звезды и луна лили свой свет и на нас, и на близкие от нас жилища богов. Наша жизнь [и жизнь][8] необъятного неба сливались во что-то одно, что вливало в душу и покой, и смирение, и надежду, что если все так величественно кругом, то все, что случилось с нами и окружало, – ничтожно и легче смотрелось на себя. Эта ночь на водах Салоникской бухты останется у меня в памяти. Тут во мне произошел какой-то поворот. Я увидал, что в этой тайне рождения, и в сближении этих людей, и в этом небе надо всеми нами есть что-то высшее, какой-то покров, и стало тихо и покойно на душе.

Французский лагерь

Утром все зашевелилось, все ночевавшие на «Капуртале» переселились опять на наш пароход, началась укладка одеял, подушек и всего, что было вынуто из багажа. При этом я забыл свой знаменитый плед. Пароход двинулся опять в глубь бухты, нас оделили консервами и хлебом и на каких-то дрянных плотах сдали в руки дезинфекторов-французов.

Двадцать девятого марта, после почти недельного плавания на параходе «Капуртала», мы покинули его и перешли из английских рук во французские. Не стану говорить о гнусных и глупых приемах, показанных нам «самой цивилизованной нацией мира», скажу только, что часами нам пришлось валяться на вытоптанной траве, под которой протекала вода из дезинфекционной камеры, что вещи всех и так ограбленных людей были навсегда испорчены, что в дамской камере французы снимали фотографии с дезинфицируемых дам «в костюмах Евы», что я, намыленный, не получил [ничего], чтобы освободиться от мыла и грязи, накопленной за всю дорогу. Что об этом говорить, это произошло, но с этой минуты мы попали в лапы французов и должны были взобраться на грузовые автобусы, которые с бешеной быстротой помчали нас в стоячем виде куда-то в какие-то лагери, где нам нужно было отбыть карантин.

Надо удивляться, что все после этой дезинфекции и бешеной скачки целы и здоровы прибыли в лагери, занявшие громадное поле и представлявшие целый большой город длинных сараев с деревянными цементными или земляными полами. В каждом таком сарае находилось штук 30 или 40 приличных кроватей, но белье и одеяла требовали самой тщательной дезинфекции, а грязь белья и пыль одеял уподоблялись дезинфекционной камере и дороге, по которой мы приехали. Но что же было делать? Пришлось устраиваться и в этой образцовой обстановке.

Счастье наше, что мы прибыли на «Капуртале», офицеры которого, зная милые французские порядки, приехали скоро в лагерь, чтобы ознакомиться, как мы устроены и не нужно ли нам чего. Мы пропутались с этой ерундой до девяти часов вечера, благодаря чему никто толком не ел, пить и совсем было нечего. Англичане сейчас же распорядились: появилось молоко, хлеб и еще что-то, а мы с А. И. Шамшиным, обладая хорошим чутьем, мигом нашли кабачок, запаслись красным вином, вытащили консервы, и кружок наш мирно поужинал, болтая о пережитом.

В общем, чувствовалось, что компания наша сильно поредела; по дороге это было одно общество, а попав в лагерь, все разбились по своим группам. У нас образовалась торгово-промышленная – буржуи. В нее вошли мы, Чудаков, Н. А. Михайлов с сыном, Швецовы, Шамшин, Крестовниковы, Анпенов, В. А. Смирнов, Сапожков, И. Ф. Юницкий, В. С. Вишняков, сенатор В. Н. Смольянинов, генерал Леонтович, семья генерала Дурново. Образовалась другая военная группа из полковников и младших чинов, но с ней у нас было мало сношений, связующим звеном с ней были названные генералы. Еще была группа Охотниковых, теперь это наши друзья. Были еще две гречанки, около которых таяли такие старички «а ла Шамшин» и Швецов Борис. Была еще милейшая и безалаберная Мария Петровна Мешкова, вскружившая головы англичанам на «Капуртале», благодаря чему мы ели отличные шоколадные конфеты.

Поужинав, стали мы собираться ко сну. В нашем бараке оставалось еще несколько свободных кроватей. Б. Швецов и А. И. Шамшин куда-то ушли, и мы не слыхали, как они вернулись, но утром просто умерли со смеха: рядом с Б. Швецовым, чистеньким и аккуратным, спала отвратительная, кудластая, ободранная и грязная мегера. Бог знает, когда и как попала она в наш барак, но, видно, зайдя в него, она увидала свободную койку и устроилась на ней. Поднялся шум и гам, смеялись над Борисом, и после больших усилий эту даму выставили из барака. Жизнь пошла своим чередом.

Благодаря англичанам мы пользовались полной свободой, уходили и приходили, куда и когда хотели, чего не было с другими беженцами, прибывшими с другими пароходами; тех несчастных загнали в бараки, окруженные проволокой, и в течение двух недель никуда не пускали и кормили самым скверным образом. Мы же были на особом положении. Стол полагался нам два раза в день из четырех блюд с красным вином – все это было плохо и скоро опротивело, почему, у кого были деньги, уж на третий-четвертый день стали ездить в город кормиться, но для безденежных и это было благодеянием.

Конечно, первое, что с прибытием на берег вызвало наш интерес, это газеты, которых не видали давно, особенно иностранных. Каждое сообщение о России и творящегося в ней вызывало общий интерес, всем хотелось разгадать одесскую катастрофу – что принудило французов бросить ее, но ясного определенного ответа не было. То французские войска заражались большевизмом и не хотели драться с ними, то Клемансо где-то сказал, [что] положение Франции таково, что Россия только со временем будет в состоянии понять этот поступок и, узнав, извинит Францию. Вообще же газетные сообщения о России были ничтожны и не заслуживали веры, как исходившие в большинстве случаев из большевистских источников, но газеты все-таки покупались во множестве и из-за пользования ими доходило почти до ссоры. В остальном же жили дружно, играли в преферанс, и даже Михаил Васильевич принимал в нем участие, проигрывая ежедневно Шамшину, большому мастеру этого дела.

Дни шли за днями, и единственно интересное, что было у нас под руками, это город, ныне Салоники, а раньше, в давно прошедшие времена, Солунь и Фесалоника. В нем сохранились остатки римского владычества в виде триумфальной арки, прекрасные базилики, относящиеся к первым векам христианства. К великому горю дивная базилика, где хранились мощи святого Димитрия Солунского, большая, великолепная, с античными колоннадами и мозаикой, превращена последним пожаром в полную развалину. Другая базилика обращена в трехэтажную ночлежку, понадобившуюся для погорельцев, так как до 80 000 осталось без крова. Храм Софии стоит, на счастье, в полной неприкосновенности: раньше он был обращен в мечеть, а с переходом Салоник к грекам стал опять православным. Город же почти весь уничтожен пожаром и напоминает собой развалины Помпеи. Чудом сохранились старинные Турецкие бани, говорят, им уж 600 лет. Это очень интересное здание, которое так и дышит Востоком. За три недели, что пришлось мне прожить в Салониках, я раз пять побывал в них, стараясь очиститься и от дорожной грязи, и грязи французской дезинфекционной камеры.

Над городом высилось множество белых, тонких как свечи, минаретов, многие из них были с обвалившимися верхушками, а мечети погибли в пожаре. Сам город расположен на склоне горы, увенчанной старинной генуэзской крепостью, куда, к сожалению, я не попал. Видно только, что она очень большая, стены и башни ее спускаются по направлению к городу и там высоко сливаются с ним. За последние годы Солунь приобрел исключительное в военном отношении значение как база союзных войск, потерпевших полную неудачу в Дарданеллах и зацепившихся за это место. Союзники стали стягивать сюда силы для нанесения того удара германцам, который разрушил тысячелетнюю монархию Габсбургов и с непреклонной головы Вильгельма сорвал корону, а самую Германию заставил подписать неслыханный позорный мир. Результаты этого страшного напряжения, развитого здесь союзниками, сказываются на каждом шагу. Недаром Вильгельм выразился о Салониках как о человеческом зверинце.

В то время, когда мы попали туда, война фактически кончилась, но мир еще не был подписан, почему город и окрестности его были переполнены войсками, кажется, всех национальностей и всевозможных окрасок. Больше всего было видно англичан, прекрасно одетых, здоровых, статных, таких же шотландцев с голыми коленками, множество французов в их голубых мундирах, мелких и плюгавых; крупные великолепные сербы, пленные болгары, немцы, австрийцы, американцы; наши бедные русские солдаты со всего ее необъятного пространства; итальянцы, греки, турки. Но особенно выделялись богатыри, совершенно чернокожие французские колониальные войска, великолепно обмундированные в голубые мундиры и красные фески. Они, статные, своеобразно красивые, так и бросались в глаза своими могучими фигурами; нам говорили, что между ними были даже людоеды, которых можно было узнать по какому-то особому устройству зубов, искусственно оттачиваемых. Были тут и индейские войска, и маленькие юркие тонкинцы, и японцы, и алжирские арабы в их живописных хламидах, и бог их знает каких видов людей тут только не было. И весь этот человеческий муравейник в военных мундирах кишмя кишел на всем пространстве, которое не было уничтожено пожаром и где производилась торговля или были кафаны, обязательно с дрянными сценами и соответствующими певицами.

При всех почти торговлях находились меняльные лавки, так как сюда стекались деньги всех государств. И вот тут-то мы постигли всю горечь того погрома, который произошел в России. За 1000 думских рублей, купленных в Одессе по 1450 руб. украинских, мне дали 180 французских франков, греческих же драхм давали еще меньше, так как курс греческих денег был выше французских. Недаром говорят, что грек надул жида. Принимая самое ничтожное участие в войне, они сумели значительно расширить свои владение и удержать курс денег на невиданной вышине. Мы же, несчастные, пожертвовали миллионами людей и всем своим благосостоянием, своей культурой, всем своим прошлым и получали за свои деньги как бы милость. Тяжело это было, и поднимался вопрос – как же мы будем существовать, когда украинские деньги никак не ценились? Денежный вопрос вообще наводил на размышление. Дело в том, что до сих пор ни англичане, ни французы не требовали с нас денег за содержание, помещение и проезды, и мы могли жить как птицы небесные, но лишь до окончания карантина, а там всякий должен был устроиться по своему разумению.

Начались толки, кто куда едет из Салоник, так как там было делать нечего, да и, благодаря пожару, жить было негде. Через месяц или два вообще они должны были опустеть, так как эвакуация войск и учреждений началась и шла своим порядком. Французская зона ставила нас, русских, в такое положение, что дальше Греции, где мы и так находились, ехать было некуда. В Салониках делать было нечего, следовательно, взоры всех обратились на Афины, в надежде, что в столице, где находилось наше посольство, во главе которого стоял князь Демидов Сан-Донато[9], наши дела разберутся легче. Масса охотников была выехать в Владивосток, так как между нами было много сибиряков, другие же думали этим путем добраться до Колчака, в том числе многие офицеры. В Салониках же сообщили нам, что выезд на восток – вещь невозможная. Немцы утопили такое количество пароходов, что даже английский флот не может для этого выделить одного судна, те же, которые имеются, необходимы для эвакуации войск и ликвидации войны.

Мы с Михаилом Васильевичем, считая дело на юге России потерянным на весьма продолжительное время, тоже думали о Владивостоке, но полученное сведение расстраивало этот план, да и о вас я не имел никаких известий. Ходили, однако, смутные слухи, что подтверждалось прибытием большого количества беженцев во французский лагерь. По справкам оказалось, что это были одни греки, бежавшие из России, боясь мести большевиков за то, что в Одессе и Севастополе главную массу союзных войск составляли они. Однако эвакуация была произведена еще на остров Ха́лки[10] близ Костантинополя, в Во́лос[11], Афины и на Мальту. Где искать вас и как? Обратились к русскому консулу в Салониках с просьбой запросить телеграфом, которым не могли пользоваться частные лица, нет ли вас в числе прибывших в одно из них, но сколько ни ждали, ответов не получалось, а между тем гнет французской зоны был противен, отношение греков не обещало ничего хорошего. Выезд куда-либо за границу обставлен всюду невероятными трудностями. Что делать? Я очень был подавлен неизвестностью о вас, финансовое положение не радовало, и на меня нашла полная апатия, мне было все равно. Разрешение этого вопроса я оставил на решение Михаила Васильевича, но и он ни на что не решался, так как и для него все было не ясно.

Между тем с нами на «Капуртале» ехал молодой черногорец, доктор, учившийся в Одессе. Он бежал вместе с нами, чтобы попасть в Белград, и устроился в нашем бараке, ни с кем особенно не дружил, хотя и был знаком со всеми. Звали его Иван Маркович Клисич. Ближе всех подошел он к Михаилу Васильевичу, знакомился с его политической деятельностью и рассказывал много интересного о Сербии, о громадной симпатии сербов к России. Он выказывал большой интерес к политике и любовь к России. Разговоры с ним, начатые Михаилом Васильевичем еще на «Капуртале» и продолжавшиеся в нашем бараке, открывали новый горизонт. Для Михаила Васильевича там была возможность развить свою деятельность. Для меня сравнительная близость к России и ко всем местам, где вы могли оказаться, давала возможность либо самому присоединиться к вам, либо выписать вас к себе.

Тем временем и остальные наши спутники начали определяться. Большая часть их тянула к Афинам, меньшая – к Сербии. Началось обследование этого вопроса. Шамшин и Б. Швецов, по обычаю своему, действовали таинственно, с утра куда-то пропадали, то же было с их спутниками Смирновым и Анпеновым, собираясь в бараке, они о чем-то шептались; даже Н. А. Швецов не посвящался в эти таинственные совещания. Вообще отношение Б. Швецова к семье брата было какое-то отчуженное. Николай Алексеевич с женой и ребенком жили в другом бараке, все время канителясь с этим беспокойным мальчуганом, они оба измучились заботами о его питании и уходом в такой необычайной обстановке. Не было молока, приходилось прибегать к консервированному – спасибо англичанам, они в виде подарка снабдили им их; другую еду в виде каш и т. п. приходилось варить на спиртовке; белье, отданное в стирку во французском госпитале, было украдено уезжавшими войсками. Словом, Николай Алексеевич и Ирина Владимировна бились как рыба об лед, и жалко было смотреть на них.

А Борис «большой» ухаживал со стариком Шамшиным за гречанками; [они] потягивали в городских ресторанах за роскошными завтраками шипучку и, шепчась между собой, устраивали свои денежные и дорожные дела. Но Борис не ограничился ухаживанием за гречанками, всем было очевидно, что он сильно конкурировал с молодым Шамшиным около певицы, не помню ее фамилии, дамы скорей противной, чем интересной, вывезенной Шамшиным из Одессы. Это зрелище какого-то менаж а труа[12] было странно для меня, знавшего Бориса скромным и скорей забитым в присутствии его Аполинарии Алексеевны, оставшейся в Ялте, и судьба которой для него была такой же загадкой, как и ваша судьба для меня.

Вообще я не узнавал этого милого человека. Он проявился в беде в виде крайнего эгоиста, человека, желающего жить лишь в свое удовольствие и забросившего все свои старые привязанности. Другие Швецовы были одного со мной мнения и удивлялись на невероятное превращение старшего брата. А жить весело он мог, так как компанией «Шамшин – Швецов» только что был основан экспортно-импортный банк, деньги которого им удалось удачно вытащить из Одессы, и ими был набит целый большой саквояж их доверенного В. А. Смирнова. И так эта компания, веселясь, устраивалась в тиши, и в один прекрасный день открылось, что они в числе наших спутников нашли богатейшего английского жида, который сумел добыть места в Афинском поезде, и в день окончания карантина Б. Швецов, жид, Шамшин-отец и два брата Крестовниковых с женами и детьми покидают нас, а Швецовы младшие, Смирнов и Анпенов отправляются дня через три-четыре в другой партии. И так начинался разъезд, а у нас ничего еще не определилось. Уезжая, Швецов и Крестовникова, очень милый человек, обещали принять все меры для поисков вас в Афинах. Но ожидание мои не оправдались: я не получил от них ни в Салониках, ни в Белграде ни строчки.

Тем временем Михаил Васильевич познакомился с сербским консулом, оказавшемся очень милым человеком, подтвердившим большие симпатии сербов к России и русским, и высказал уверенность, что русские встретят там самый серьезный прием. Одновременно состоялось знакомство с представителем сербской военной миссии пуковником[13] Стаевичем, который пригласил к себе на вечерний чай группу русских. На самом же деле сербы народ простой и воинственный, никаких европейских штук не признают и не понимают. Этот пуковник, милейший человек, долго жил в России, сильно полюбил ее и, сочувствуя русским в беде, позвал их в свою семью, радушно поил вином и чаем, угощал пирожками и сладостями, приготовленными ручками его милых дочек. Вечер прошел чрезвычайно приятно. Я там не был, так как никакой официальности не люблю и на раут ехать не имел охоты в силу моего подавленного духа.

Туда на присланных автомобилях отправилась группа, собиравшаяся в Сербию, в том числе некий Щепетовский, еврей или русский, так это и не выяснилось, но «Хлестаков» определенный. Он пристроился при выезде из Одессы около богатого фабриканта Сапожкова и милейшего гражданского генерала Ивана Федоровича Юницкого, пропитанного юмором и насыщенного неисчислимым количеством интереснейших и смешнейших анекдотов. Эта троица всегда была неразлучна. Щепетовский помог Сапожкову и Юницкому выбраться из Одессы, почему плотно притерся к ним и, несмотря на то что они прекрасно знали, что он выскочил из Одессы лишь с 60-ю руб., в присутствии их ежедневно рос в своем богатстве и ученых степенях. Таким образом он добрался до Салоник уже магистром химии, доктором медицины, обладателем золотых рудников, московским домовладельцем и очень крупным обладателем громадных имений и в конце концов хозяином изумительной виллы где-то во Франции. Этот кавалер вырядился в смокинг и тоже отправился к Стаевичу.

Там были и генерал Леонтович, и Дурново, и сенатор Смольянинов, пихавший каждому в нос, что он сенатор. Свое гофмейстерское звание он выказывал меньше, так как это звание придворное, а двор-то уж больше не существует. Он, маленький, горбатый, с большой бородой на большой голове, сделался теперь нашим сожителем, оказался милым человеком, но всегда служил темой потешных разговоров по случаю его начальнического тона, генеральских приемов, курьезнейшего хвастовства в очень серьезной форме по поводу происхождения его действительно красивой жены, оставшейся в Одессе: она из рода Годуновых, который по бывшему съезду монархистов был там признан как единственный имеющий право претендовать на русский престол. Он страшно деятелен, невероятно настойчив, но из рамок отъявленного чиновника не выходит. Он злится на людей, которые, по его мнению, не работают теперь на благо России (вероятно, в это время он думает о своем престоле). Он грозит им, что, когда он опять будет у власти, а это несомненно, он будет мстить им всеми средствами, какие предоставит ему власть.

К нему еще много раз придется возвращаться, а пока наша компания отправилась пить чай к Стаевичу, где, можно сказать, окончательно выяснилось, что мы едем в Белград. Выяснилось, что на днях военная миссия возвращается туда, для этого из Сербии будет прислан вагон, что у пуковника, оказывается, 14 свободных мест и что он согласен предоставить их русским и взять их под свое покровительство.

Вернувшись, стали соображать кто поедет – в первую голову оказался генерал Дурново, чрезвычайно обделистый, бравый, сухой генерал с усами на моложавом лице, при нем супруга, еще красивая дама, две очень молоденькие милые дочки и сын 17 лет, еще глупый, растущий, как громадный щенок, нескладный, добрый молодой человек. Оборотистый генерал обладал багажом в 35 мест, причем большинство из них были сундуки, требовавшие шестерых здоровенных сербских солдат, тюки с перинами, подушки и т. д. (грешный я человек, пользовался их двумя тюфячками, в то время, когда мадам Дурново спала на досках «Капуртала»). Сей генерал доблестный во время войны был где-то начальником кадетского корпуса. Он так устроил свои отношения к Стаевичу, что обеспечил себя, и своих, и свой багаж квартирой у пуковника в Белграде. Мы потом были у Стаевича и видели последствия предприимчивости генерала. Маленькая квартира была совершенно реквизирована под генерала, но это продолжалось недолго, видно, генерал сам догадался, что жить так невозможно и, воспользовавшись сербскими симпатиями, сумел забраться в очень малую, но бесплатную квартиру какого-то военного, находившегося в отъезде.

За Дурново следовал генерал-лейтенант Леонтович, господин среднего роста с легкой полнотой и не совсем ясной репутацией по части его деятельности в Одессе, но надменно бросаемые взгляды его черных, как уголь, глаз, важно закинутая коротко остриженная голова с усами на круглом полноватом лице даже не допускали мысли о возможности критики столь высокопоставленной особы. На войне он командовал значительной армией где-то в Добрудже, раньше принимал участие в других частях громадного фронта, а еще раньше был военным агентом в других частях громадного фронта, а еще раньше был военным агентом в Румынии и Болгарии. Он был хорошо знаком с Сербией, имел большое знакомство в Сербской армией и отправлялся туда с видом победителя, зная наперед, что встретит там отличный прием. Важность его доходила иногда до смешной глупости. В каком-то неважном разговоре Михаил Васильевич обратился к нему, назвав «генералом». Возможно, что в интонации голоса Михаила Васильевича мелькнула маленькая доза иронии, а может быть, этого и не было, а самолюбивый генерал сам изобрел ее, но генерал так обиделся, что потом заявил всем, что с Челноковым не говорит, что такого мужлана знать не желает, и когда главный врач лагеря, узнав, что Михаил Васильевич – командор ордена Почетного легиона и московский Городской Голова, захотел оказать любезность ему и такому важному генералу, пригласив их к себе, чтобы предложить отдельное удобное помещение, то генерал отказался идти вместе, а пошел отдельно и воспользовался предложением. Михаил Васильевич, однако, предложение не принял и от нашей сжившейся компании не отбился.

К отъезжающим в Сербию причислили нас двоих и Владимира Николаевича Смольянинова – сенатора и гофмейстера двора Его Императорского Величества, проживавшего в отдельной комнате особого барака. Но он забега́л в «буржуйный» барак, зная, что пока что с высокими чинами теперь далеко не уедешь, а в буржуйном бараке и сведений, и возможностей больше, чем [где-]либо. Он сближался со всеми, особенно с Михаилом Васильевичем, с которым был давно знаком еще в Москве, встречаясь у Веденисовых, где чувствовал себя сильно влюбленным в Ольгу Ивановну, сестру Петра Ивановича. По словам его, он собирался жениться, но что поделаешь, когда мамаше нравишься, а дочке нет. Так этот счастливый брак и не состоялся.

Отправлялись с нами Сапожков, Юницкий и Щепетовский, прозванный Радио, так как он сообщал всегда самые последние и обычно невероятные новости, оказывавшиеся всегда полнейшим враньем. Такая-то группа намечалась для отъезда с сербской миссией и под ее покровительством.

В Сербию собиралась еще группа Охотникова, но она была довольно многочисленна, состоя из Михаила Михайловича Охотникова с женой, урожденной Потапенко, дочерью писателя, и двух дочерей десяти и двенадцати лет, Владимира Дмитриевича Пенинского, гардемарина Сергея Ивановича Москвина и барона Врангеля[14] – безукоризненного барона, с сухим лицом, острым носом, изумительным петроградским наречием и немецкой ориентацией. Когда его спросили, чей баронский род самый древний в прибалтийском крае, он без осечки заявил, что он представитель самой древней фамилии. Ехал с ними еще молодой человек Экерсдорф. Заговорив о бароне, я вспомнил, что, живя в салоникском бараке, мы уподобляли себя бывшим людям горьковского «дна», а за «барона» у нас был Б. Швецов, иногда, в виде шутки, недурно входивший в эту роль.

Итак, группа Охотникова не могла войти в состав группы полковника Стаевича за отсутствием мест, а потому должна была ехать отдельно. Эта группа догнала нас в Нише[15], откуда мы, уж не расставаясь, совершали наш путь. Поездка в Сербию была решена, но день отъезда еще не был назначен. Тем временем компания «Шамшин – Швецов» покинула нас, и в бараке нашем стало пусто и неприветливо, да еще какой-то офицерик, кажется летчик, втесался ни к селу ни к городу в нашу компанию. Держал он себя скромно, отличался от жителей барака лишь тем, что спал всегда совершенно голым и возвращался иногда вечером в нетрезвом виде, жалуясь постоянно, что, несмотря на свои изумительные таланты, никак не может справиться с алкоголизмом, который причиняет ему много бед. Такая-то беда с ним и случилась: в другом бараке его здорово напоили, он устроил грандиозный скандал, по дороге домой с кем-то подрался и, наконец добравшись домой, тихонько стал укладываться спать, еле справляясь с громадным одеялом, только что подаренным ему и другим неимущим Русским Обществом Американского Красного Креста. Это занятие он сопровождал то бурчаньем чего-то под нос, то икотой, то, наконец, рвотой, что, впрочем, случилось у нас уж не в первый раз, так как такой же случай был с Б. Швецовым, но об этом не буду распространяться.

Случай с офицером привлек к нам наутро в барак французского офицера, бывшего учителя французского языка в Феодосии и плохо говорившего по-русски. Этот герой орал, кричал, махал своим стеком по направлению всего барака, вел себя, пожалуй, не лучше несчастного алкоголика, но, конечно, в совершенно трезвом виде. Поведение этого нашего надсмотрщика было так возмутительно, что весь барак притих, а я, лежа в кровати, трясся от злости, и, кажется, продлись эта сцена еще немного, по адресу этого надсмотрщика полетели бы подушки и сапоги, но, на счастье, в это время проснулся виновник этого скандала, еще не совсем протрезвленный, и, стыдясь своей наготы, он не мог сообразить, в чем дело. Наконец, собравшись с мыслями, он медленно начал облачаться, потом долго умываться и, одевшись тщательно, отправился с офицером к старшему врачу. Какая постигла его судьба – не знаю, но впечатление этого происшествия было так отвратительно, что мы решили перебраться в другой барак, что тут же и осуществили под водительством А.М. Чудакова.

Новый барак оказался поменьше нашего первого, а потому мы его и заполнили, присоединившись к жившим в нем жильцам. Между ними оказался тот моряк, который дал знать англичанам о положении «Грегора». Это был капитан 1-го ранга Шишмарев с женой и дочерью. Он был очень милый человек лет 50-ти с расчесанной надвое маленькой бородой, с серединным пробором седых волос на голове, в пенсне, с немного выдавшимися вперед зубами и сильным басом. Как моряк он объездил весь мир, видал множество интересного. Не обладая большим умом, он в своих рассказах при исключительной болтливости доводил слушателей до отчаяния. Какой-либо пустой вопрос к нему подвергал вас опасности сделаться его слушателем на час и два. В нашем положении такой господин был, пожалуй, полезен: он не давал задумываться и, утомив вас своими жестами, басом, вытаращенными глазами, давал возможность проспать потом лишний час. К нему у меня сохранилось доброе чувство как за то, что выручил нас в Одессе, так и за то, что в нем не было ничего напыщенного. Это был тип русского хорошего моряка. Где он теперь? Уже в Салониках ему приходилось продавать украшения жены, хотя в то же время мы видали его в дорогой кофейне с семьей за чашкой кофе с дорогими пирожками.

В числе наших спутников была и другая семья моряков. Это был небольшой, русый, бритый, с торчащими усами и носом на красном лице адмирал и его сын – высокий, довольно красивый, с бородкой, лейтенант. Этот адмирал должен был принять пароход «Грегор» после его ремонта в Константинополе как капитан, а сын должен был быть его помощником. «Грегор» предполагалось отправить за чаями Швецова во Владивосток, где было их 10 000 000 фунтов. Пароход был заарендован компанией «Шамшин, Швецов и Коломейцев» на 3 года за 3 000 000 руб. с их ремонтом, определявшимся тысяч в 200, с их топливом, командой и т. д. Одесское происшествие перевернули это предположение, и адмирал с семьей попал на мель. Он, кажется, предъявил какие-то требование к компании, хотя при таинственности поведения этой публики мы не узнали ничего, но адмирал не унывал. Было слышно, что он с сыном определился в какое-то кафе: отец – играть на виолончеле, а сын на скрипке, причем заработок определяли в довольно приличную сумму.

Начав говорить о бедном адмирале, нельзя не вспомнить о сомнительной личности господина Коломейцева. Это был молодой человек, высокий, стройный, довольно красивый, но с какой-то бабьей улыбкой. Одет он был великолепно, особенно бросались в глаза чудесные желтые сапоги из тонкой кожи на шнуровке, почти до колен. Он держал себя как-то изнеженно, говорил красивым тенором, и по его наружности было трудно угадать, что это делец последней формации. Б. Швецов, как видно, познакомился с ним в Киеве, где зародился экспортно-импортный банк. С приходом в Киев петлюровцев, а затем большевиков положение банка стало опасно, почему пришлось перебираться в Одессу. Банковские капиталы были вывезены шамшинской певицей, за что компания «Шамшин – Швецов» ее особенно ублажала. Эта дама сумела добыть себе паспорт на имя портнихи и, приняв пролетарский вид, благополучно прошмыгнула с громадными деньгами в Одессу, где вскоре банк открыл свои действия. Уже в Киеве Коломейцев имел какое-то отношение к банку, а в Одессе он явился уже компаньоном Швецова по аренде «Грегора».

Нужно иметь в виду, что когда я говорю о компании «Шамшин – Швецов», то говорю о сыне. Отец в этих делах участия не принимал, а вертелся около них от нечего делать и выказывал прямо какое-то обожание по отношению к Б. Швецову. Личность ли Швецова или его колоссальное состояние вызывали это обожание, до сих пор неясно, могу сказать одно, что оба Шамшина и певица облепили его, как мухи, а Борис, довольный их ухаживанием, не выходил из их компании. Коломейцев притерся к ней и, надо думать, устраивал тут свои дела, о которых за незнанием судить не берусь, а постараюсь припомнить происшествие, обнаружившееся на «Капуртале» после пересадки с «Грегора».

Началось это еще на «Грегоре», где было обнаружено, что на пароходе нет ни фунта провизии. Сейчас же была выбрана комиссия, казначеем которой сделали Н. А. Михайлова, он открыл сбор денег и мигом было собрано больше 20 000 руб. Предполагалось с этими деньгами послать кого-нибудь на берег купить хлеба, консервов и т. д., но выполнить эту задачу было очень трудно, так как в городе все было уж закрыто: всякий старался подальше запрятать свои товары, да и с какими-либо свертками было небезопасно показываться на улицах. Однако на это рискованное предприятие вызвалась наша милейшая, но отчаянная, Мария Петровна Мешкова, бывшая в течение шести лет в сожительстве с молодым Шамшиным, но почему-то отставленная им. Попала она на «Грегор» потому, что Шамшин обманул ее, сказав, что певица с ним не едет – и вот обе соперницы оказались на одном пароходе. Позиция весьма двусмысленная, а для наблюдения интересная. Мария Петровна ускакала на берег на первой попавшейся лодке, купила разной провизии, вина, водки, закусок, сладостей, консервов и задумала переночевать в городе у А. А. Швецова, с которым была очень дружна. Покупки были с кем-то отправлены на пароход, куда прибыли благополучно ночью и так, что этого никто не видел. Каково же было удивление Марии Петровны, когда, вернувшись на пароход и зайдя в комнату Коломейцева, застала у него целую компанию, которая уписывала ее покупки и угощала ее вином ее [соперницу]. Истратить удалось ей всего тысячи две. Когда Мария Петровна подняла шум по этому поводу, то Коломейцев вернул часть консервов, сказав, что, когда провизию вносили на пароход, сверток развязался и часть провизии упала в море. Словом, мы с Михаилом Васильевичем получили на нашу долю 4 банки консервированного перцу, обошедшегося нам в 100 руб., а компания Коломейцева потягивала винцо, которого нам и понюхать не пришлось.

Эта история осветила личность Коломейцева. Борис молчал и только ёжился, но дальше стали открываться другие дела, покрупней. Кампанию начал Щепетовский криком и гамом на всю «Капурталу», что компания парохода «Грегор» ограбила его, взяв с него 10 000 руб. за вывоз из Одессы, а пароход оказался недвижимым, что это не только грабеж, но и обман, от которого пострадало много пассажиров. Унять Щепетовского было невозможно. Смирнов, старик Шамшин и другие всячески пытались уговорить его, но шум разрастался, положение Швецова было отвратительно, так как он считался главным хозяином «Грегора». Наконец Щепетовскому после длинной торговли деньги вернули. Вероятно, эти деньги принадлежали Сапожкову. Таким образом оказалось, что Щепетовский кричал не напрасно. Следом за ним выяснилось, что за каких-то несчастных офицеров одна сомнительная дама, наша спутница, уплатила много тысяч, чтобы взяли их на пароход, а в довершение всего выяснилось, что богатый английский еврей заплатил 100 000 руб.

Для Бориса эти открытия были равносильны разорвавшейся бомбе. Он пришел к нам с Михаилом Васильевичем и сказал, что рад бросить свои 200 000, что у Коломейцева на «Грегоре» оказалась целая организация, строившая свое благополучие на горе и несчастье людей. Однако Борис связал себя договором по аренде «Грегора» с этим господином, и интересно чем кончится это предпрятие и во сколько оно обойдется Борису. Неизвестно, какое отношение к этой «панаме» имел молодой Шамшин. Он остался в стороне, а грязь валилась на одного Бориса.

Благодаря А. М. Чудакову мы перебрались в новый барак. Чудакова знала вся Москва; благодаря его женитьбе на Гарелиной он управлял ее громадным состоянием, был общественным деятелем и во время войны сильно работал по приему и распределению раненых. Он завел громадные мастерские по ремонту казенного имущества, превращая совершенно истрепанную обувь и одежду в новые вещи, и вообще во время войны стал очень видным человеком. Благодаря своим делам он был в постоянных сношениях с Городской управой, где и сблизился с Михаилом Васильевичем. Теперь судьба соединила их в Одессе и, благодаря его категорическому настоянию, мы и выбрались из нее на пароход «Грегор». Фамилия его несколько отвечает его характеру. Выпроводив нас на «Грегор», он сам явился туда не со всеми, а как-то отдельно со своим «лича́рдой»[16] Ванюшей, как потом звали его мы, или короткое, резкое – Иван, как звал его хозяин. Со всей компанией был он в хороших отношениях, но держался от всех отдельно, узжал в город всегда один, обедал один, в наших чаях участия не принимал, а если кто-нибудь был принужден перехватить у него денег, то при первом случае и в довольно резкой форме он их требовал обратно. Он очень любил командовать, хотя над нами мог делать это только в шуточной форме.

Во избежание возможного в бараке воровства мы учредили между собой дежурство, которое исполнялось плохо, так как по утрам все стремились в город. Заметив, что старик Шамшин и Борис Швецов исчезали особенно усердно, Чудаков, вставая утром, когда все еще находились в кроватях или в одном белье, самым резким и повелительным тоном кричал: «Александр Иванович, вы сегодня дежурный». Александр Иванович с всклоченной бородой, взъерошенными волосами на голове, в пенсне, в одной длинной рубахе, без кальсон, смущенно оборачивался в сторону Чудакова и довольно сердитым тоном отвечал, что лица свыше шестидесяти лет от несения таких обязанностей всюду освобождаются, а кроме того, ему сегодня необходимо нужно ехать с Борисом в город. Чудаков начинал самым резким образом кричать на вес барак, что это безобразие, что если Александр Иванович не желает, то это его дело, но тогда все найдут причины отлынивать, что это невозможно и безобразно. Шамшин старался уверить Чудакова, что принуждать старого человека, вот это безобразие. Тогда кто-нибудь пускал вскользь фразу: «Знаем, ему надо ехать завтракать с гречанками», начинался смех, расспросы, как вчера он провел время. Шамшин огрызался понемногу, одеваясь и надев брюки, исчезал в уборную. Такое подтрунивание над Ш. повторялось почти ежедневно. Кончалось тем, что и Шамшин, и Чудаков сбега́ли в город первыми, а домоседы дежурили.

Чудаков был самый ярый покупатель газет, почему Иван должен был рано утром покупать ему парижские и местные, если какой-либо не хватало, Чудаков яростно накидывался на Ивана, Иван же нисколько не боялся крика хозяина и в грубой фамильярной форме отвечал, что «Матен» сегодня из Парижа не привезли. Курьёзно было видеть Ивана в совершенно сбитых набок длинных сапогах, в картузе и какой-то полувоенной-полуштатской одеже, покупающим французские газеты. Для Чудакова Иван был просто вещь, он орал на него при всякой возможности. Зачем потащил его Чудаков с собой, он, кажется, и сам не знал [зачем], но, дотащив до Одессы, ему стало жаль расстаться с ним и Ванюха попал за границу. Иван был обязан ухаживать только за Чудаковым, и в виде особого уважения Чудакова к Михаилу Васильевичу допускалось, что Иван чистил наши сапоги.

В течение дня Чудаков пропадал в городе, «личарда» был совершенно свободен, и от нечего делать он целыми днями валялся на кровати и бо́льшую часть времени спал, что не портило его ночного сна, во время которого он нередко бредил, вскакивал, и видно было, что во сне он тревожился военными воспоминаниями. Моя кровать стояла почти рядом с его, и однажды ночью я слышу, он бормочет: «Ай Чудаков – настоящий Чудаков». В конце концов уже перед самым нашим отъездом на Ивана нашла тоска по родине, где у него осталась жена с двумя ребятами, и Ванюха наш, найдя подходящую компанию, здо́рово загулял и совершенно пьяный предстал пред очи грозного хозяина, но Чудаков отнесся к этому снисходительно. В сущности, Чудаков был очень скромный человек, в жизни же порывистый и безалаберный, но очень милый человек, очень расположенный к нам, и весь барак его любил.

Вообще жизнь у нас в бараке была похожа на коммуну, особенно вечером, когда собиралась вся наша компания. Электричества почему-то у нас не было, почему приходилось жечь свечи, вставленные в бутылки. Ставились они на длинном столе, прислоненном к концам кроватей, на которых спали Николай и Иван Ивановичи Оловянниковы, о которых я забыл упомянуть. Люди они были смирные и этому не сопротивлялись. А было чему, так как сидеть приходилось нам на полуразвалившихся скамьях; кому не было места, лезли к ним на кровати, тут же ели, пили чай, воду для которого доставал Иван из кухни, где были русские повара, тут же пили красное вино, откупоривали консервы, сардины; на столе в жестяных банках стояли два нескладных букета, падавшие постоянно. Грязь и хаос на столе были невообразимые, что отражалось на кроватях Оловянниковых.

За этим же столом происходила игра в преферанс, к игравшим присоединялись не игравшие, подходила публика из других бараков. Все старались учить, давали советы, и наконец у стола собиралась целая толпа народу, стоял гам, шум, превращавшийся в страшное орание, когда удавалось кого-нибудь обремизить без двух, без трех, а случалось, и без четырех. Конечно, когда ремизился А. И. Шамшин, то поднимался наибольший шум, но это бывало редко, чаще попадал Б. Швецов и Михаил Васильевич, который не желал считаться ни с какими правилами игры, да он их и не знал. А. И. Шамшин не признавал игры дешевле полкопейки, почему игра оканчивалась проигрышем руб. в 50, но расчитывались карбованцами, которые, казалось, больше ни на что не были пригодны, а потому легко проигрывались, не доставляя большой радости выигравшему. Вообще же карбованцы совершенно не имели цены, только офицеры умели сбывать их в городе единственно за коньяк, причем приходился он по невероятной цене, но они предпочитали получить хоть что-нибудь, чем таскать с собой эти несчастные деньги, да еще получали возможность напиться с горя, что в их среде было явлением нередким. Часто на одном конце стола шла игра в карты, а на другом Михаил Васильевич играл с Анпеновым или Смирновым в шахматы. На одном конце шум, а на другом страшная сосредоточенность. Обыкновенно били Михаила Васильевича: партнеры были сильные, а [его] голова была занята другими вопросами.

Анпенов был настоящий джентльмен. Происходя из крестьянской семьи, он получил образование в семинарии, потом попал на службу к Губкину и Кузнецову в Коломбо. Он прожил там больше 30 лет, совершенно англизировался, а в последние годы стал там русским консулом. По-английски говорил он, конечно, как англичанин. Кроме знания языка он знал все обычаи, приемы и взгляды англичан, почему для нас был неоценимым помощником при всех сношениях с англичанами. Со Швецовым был он старый приятель. Анпенов был человек долга, и всем, чем только и где только мог, он старался облегчить положение беженцев. Так он принял на себя хлопоты, чтобы деньги наши менялись по более приличному курсу, что было чрезвычайно важно для всех. Это ему не удалось, но как у нас полагается, многие взялись его ругать. Он это знал и не обижался.

На «Капуртале» им был поднят вопрос о том, что мы бесплатно пользуемся гостеприимством англичан, что мы обязаны отблагодарить их. Его просили обсудить этот вопрос с капитаном, который ответил, что англичане исполнили свой долг, а потому никакой благодарности не подлежат; хотели дать на чай команде – ответ тот же. Однако было собрано 15 000 руб., которые в конце концов с ведома капитана были переданы русскому консулу в Салониках для оказания помощи беднейшим офицерам и беженцам. Тогда решили послать благодарственную телеграмму английскому королю. Ее составил Михаил Васильевич, а Анпенов перевел. В этой телеграмме было особенно удачное выражение, в котором говорилось, что русский народ не забудет отношение к его бедам союзников и оценит их по заслугам. Конечно, в телеграмме упоминалось с благодарностью отношение к нам команды «Капурталы».

Как денежные дела, так и вопрос о благодарности и еще другие вопросы обсуждались, когда были на пароходе, на его палубе, а в лагере – около нашего знаменитого стола. Председателем обычно выбирался Михаил Васильевич, а исполнение постановлений поручалось комиссии, не обходившейся без Анпенова. О Смирнове мало что можно сказать. Этот человек был предан душой и телом Швецову. Человек тихий, занимавший крупный пост в Туркестане по делам Купеческого банка. Он намеревался через Владивосток пробраться в Туркестан, где находилась его семья, с которой он не видался два года и ничего о ней не знал, как и она о нем.

Жил у нас в бараке еще Валентин Семенович Вишняков, двоюродный брат С. Н. Урусова. Это был человек молчаливый, всегда в себе. Забрался он в самый отдаленный угол барака и никакого участия в жизни барака не принимал. По утрам, с самым сосредоточенным видом, чистил он щеткой свои чулки. Говорили, что он был человек страшно нерешительный и все не знал, куда ему деваться. Кажется, наконец он уехал на Афон.

Жил с нами Николай Алексеевич Михайлов с 14-летним сыном, длинным парнем. Жена Николая Алексеевича, урожденная Ильина, с другими детьми осталась в Харькове. Николай Алексеевич всю жизнь провел в работе, торгуя мехами в Москве. Это был человек дела, по характеру полная противоположность Чудакову, почему, вероятно, они очень дружили. Николай Алексеевич тоже принимал живое участие в наших комиссиях; он всегда старался чем-нибудь заняться и жестоко ворчал на сына, когда видел его без дела. Бедный юноша по возможности огрызался и не упускал случая напасть с ворчанием на родителя. Один раз было очень слышно. Николай Алексеевич захворал. Пошли у него нарывы то на лице, то на шее, ходил он с забинтованной головой, должен был держать диету, почему еду приходилось ему готовить самому для себя. Послал он Алешу за яйцами, а юноша ловкостью не отличался. Возвращается Алеша с пакетом и роняет его к ногам отца, конечно, все яйца разбились. Последовала безмолвная картина. Папинька употребил громадные усилие, чтобы сдержать себя. Сын ожидал грома и молний, а папинька остался без ужина. Так текла наша жизнь.

В конце барака находились две комнаты для семейных. В одной жили муж и жена Крестовниковы, а в другой поместился молодой Шамшин со своей певицей, при которой состояла горничная, близко познакомившаяся с русскими и французскими солдатами, а в этих поклонниках недостатку не было.

Певица принимала участие в карточной игре, играя вместе либо с молодым Шамшиным, либо с Борисом, причем обычно сидела, обнявшись со своим соигроком, величая обоих на ты, дело доходило и до поцелуев. Молодой Шамшин, умный, грубый, решительный человек, сравнительно редко появлялся в нашей компании. С отцом у него были отношения особенные – они друг другу уже не мешали. Только старик, с которым я перешел даже на «ты» и звал его «Саша́», говорил мне: «Удивляюсь, чего Тихон нашел в этой бабе», и мы между собой ее часто ругали. Она, вероятно, это чувствовала и была со мной холодна, может быть… может быть… потому, что я был в очень хороших отношениях с ее соперницей, жившей в другом бараке. А потом, благодаря своей безалаберности, она так испортила себе желудок, что попала в госпиталь и лежала в отдельной комнате. Поправившись, она не захотела покинуть госпиталь, так как один из врачей напоминал ей ее первую любовь. Было ей лет 28–30 – и сколько она пережила всяких увлечений. Скрутив головы команде «Капурталы», она влюбилась и влюбила в себя красавца-англичанина, занимавшего крупное положение в салоникском порту. Дошло до того, что он сделал ей предложение. Она была в страшном затруднении, так как у нее в России остался муж, с которым она давно не жила, но развода не было, а какой же теперь развод, когда в России все развалилось. Негде было искать концов, а англичанина упустить жаль, уж больно парень хорош и красив. Мария Петровна[17] уехала в Афины с семьей Н. А. Швецова, и как разобралась эта сложная история, знает Бог.

Молодому Шамшину жилось в его отдельной комнате не всегда сладко. Часто слышались оттуда истерики и его грубый, укрощающий голос. Вероятно, его двусмысленное положение создавало условие для накопления электричества, которое разряжалось в таком виде. Однажды, часов в 11 ночи, к моей кровати подходит доктор Клисич, я уж засыпал. Клисич спрашивает: «Вы слышите, что творится у Шамшина?» А, что? Во сне я ничего не слыхал. «Ведь он хочет ее зарезать» – и, действительно, слышится у них шум и гам. Шамшин орет: «За каким чертом ты увязалась со мной, я погублю твою карьеру! Я задушу тебя!» И действительно, из комнаты слышится хрип человека, которого душат. Я подумал и говорю – «А шут с ними, нам какое дело!» Повернулся и стал спать. Клисич, горячий черногорец, удивился моему хладнокровию, но послушался. На другой день эта счастливая чета мирно гуляла под ручку по всему лагерю. Вот приблизительно все, что припоминается о наших сожителях и спутниках.

Жизнь большинства была полна тяжелой заботой по случаю создавшегося положения, но заботы эти каждый носил про себя, так как выхода все равно не было, а жить было нужно, нужно было отбыть это карантинное время, а там – что Бог даст. По существу, в этом жилье ничего неприятного не было, а было много своеобразного, чего никто из нас не переживал, а если б год назад было сказано, что мы будем жить в такой обстановке, то это показалось бы невероятным. День наш начинался рано. Часов в 7 утра с шумом открывалась дверь барака и вваливался наш надсмотрщик-француз. За ним два пленных болгарина тащили: один – ведро с еле теплым отвратительным кофе без молока, с самым минимальным количеством сахара, другой – нарезанный хлеб. Всем нам были выданы цинковые кружки.

С приходом этой троицы барак просыпался. Еле продрав глаза, наши сожители начинали искать около себя свои кружки, у некоторых счастливцев были ночные столики, у большинства этой роскоши не было, а потому кружка обыкновенно оказывалась Бог знает где. Найдя кружку, кто в чем спал, отправлялся получать свою порцию. Так как я спал рядом с Иваном, а с другой стороны с Михаилом Васильевичем, то Ванюша устраивал нам это дело. Выдача была строгая, каждому полагалось по кружке кофе и по куску хлеба, но Ванюха ухитрялся стибрить по второму, да еще нацедить в чайник кофе, говоря, что кто-то вышел и поручил ему удержать его порцию. Раздав еду, шествие удалялось, а жители «дна» начинали шевелиться вразброд: одни вставали, другие валялись, Чудаков науськивал Швецова и Шамшина, Швецов заявлял по-горьковски, что «в былое время он привык пить в кровати шоколад», и принимался за свой скверный кофе; Чудакову подавались газеты, купленные Ванюшей, Михаил Васильевич старался проникнуть в них скорей, Чудаков ругался, Вишняков чистил в углу щеткой свои чулки, я поддразнивал Шамшина, он подходил ко мне и таинственно рассказывал, как они обедали вчера в ресторане против белой башни и как мила была гречанка, а последние волосы торчат у него на голове прозрачным хохлом. Голый летчик выбирается из-под одеяла и ищет свою рубаху; Анпенов шпыняет Швецова, что тот закурил папиросу, когда обещал не курить. Доктор Клисич, лежа на кровати, наблюдает эту невинную болтовню только что проснувшихся людей.

Постепенно начинали одеваться и выходить к водоразборному крану, где мы сперва умывались. По всему лагерю был устроен водопровод, но потом нас погнали от этого крана, так как около него мы развели настоящее болото. Нам указали, что для умывания есть специальный дом, в котором над двумя параллельными очень длинными корытами проведена водопроводная труба, в которой на расстоянии метра были вделаны краны. Было это очень хорошо, но на практике оказалось, что краны эти все разболтались, вода прорывалась сквозь них и наполняла помещение тонкими фонтанами, которые перекрещивались между собой, благодаря этому пол всегда был залит водой и нужно было большое искусство, чтобы добраться, не намочив ноги, до досок, которые лежали около корыт, и выбрать такое место, чтобы фонтаны эти не мочили рубашку и штаны. Умывшись, возвращались в барак, отстоявший саженях в 50-ти от умывальной. Ходить туда приходилось и в солнце, и в дождь, а проходили по дорожкам мимо прекрасной зеленой травы, усеянной густо краснами маками и еще какими-то белыми полевыми цветами. Это было очень красиво, и почему-то это место осталось особенно резко в моей памяти.

Тут же приходилось проходить мимо «необходимого учреждения». Французы наставили их на самых видных местах и в огромном количестве по всему лагерю, но они содержались так чисто и хорошо, что даже самому щепетильному человеку не могли доставить какого-либо неудовольствия. Устройство их было, однако, особенное: это был небольшой сарайчик, совершенно открытый сверху; он был разделен на восемь отделений перегородками ниже человеческого плеча, в каждое отделение вела дверь такой же вышины, почему из окон нашего барака можно было видеть, кто и когда занимал это помещение. Нам-то было все равно, но положение наших дам было не особенно приятное. Бывало, певица посылает на рекогносцировку свою горничную, и когда та удостоверялась что все благополучно, вызывала ее на этот трудный путь, но так как домик этот стоял ближе к мужскому выходу, то опасность могла настигнуть эту даму неожиданно; приходилось возвращаться и опять ждать удобного момента, чтобы прошмыгнуть в столь необходимое учреждение. Приходилось наблюдать это постоянно, так как окна барака выходили в эту сторону.

Вернувшись из умывальной, заканчивали свой туалет. Михаил Васильевич, громадный, в сером офицерском плаще, сам выносил что-то под ним по направлению к названному помещению; он как хромой пользовался особой привилегией, но убирать приходилось самому, так как приставленный к бараку болгарский пленный с буквами P.G. на спине голубой куртки (буквы означали военнопленный[18]) только подметал пол, а на деле лишь поднимал пыль, которая так насытила наши одеяла, сделанные из солдатского сукна.

Этот болгарин был лени удивительной: помахав огрызком когда-то хорошей метлы по небольшому участку пола, усаживался на чью-либо кровать и куда-то бессмысленно устремлял свои взоры, а парень был здоровый, рослый, в великолепно сшитом мундире, как видно, немецкой работы. Просидев неопределенное количество времени в этом «долче фарниенте»[19], он опять принимался за свою работу; посидит опять – и так до конца барака. Большого труда стоило заставить этого здорового человека и за хороший «на чай» промыть наш пол, сильно испачканный ногами после случившегося дождя; почва же была там липкая, глинистая. Выполнил он это просто. Парень этот принес десятка два ведер воды, разлил ее по полу и дважды промел его, выгоняя воду к выходу. Стало как будто чище, когда грязь прилипла, но потом еще пыльный барак отсырел, и белье на кроватях стало все волглое. Разумеется, что из-за этой стирки шумел больше всех Чудаков, но зато потом все цука́ли[20] его за то, что он способствовал разведению этой сырости. Устроив свой туалет, все разбредались кто куда. Первым исчезал, конечно, Чудаков, потом Шамшин с Швецовым и Смирнов с Анпеновым, реже Михайлов и Оловянниковы. В начале мы с Михаилом Васильевичем были домоседами, а потом и мы стали обращаться в бега. У нас в городе было мало дел, однако мы возвращались только к ужину. Что делали другие, можно было угадать лишь из отрывков их разговоров. Они мыкались по всем командованиям, консульствам, банкам, пароходствам и т. д. и устраивали свои дела. Мы же с Михаилом Васильевичем занимались больше покупками, осмотром развалин города и насыщением собственных желудков. Вернувшись из города, отправлялись либо ужинать, либо присоединялись к нашей собравшейся в бараке компании, либо отправлялись с Саша́[21] на главную дорожку, где гуляли наши спутники, жившие в других бараках. Затем возвращались к нашему столу, у которого каждый выкладывал полученные сведения и разные новости. Никакой политики или чего-нибудь реального тут не осуществлялось, обычно эта болтовня заканчивалась партией в преферанс и шахматы. Если же в город поехать не приходилось, то до 12 часов толкались по лагерю, а потом отправлялись в барак № 10. Там накрывался длиннейший стол, покрытый скатертью из простынной материи, для каждого стояла жестяная глубокая тарелка, вилка и ложка с такими острыми краями, что она служила и за ножик. Вдоль стола стояли кровати, на которые все усаживались, как на скамейки.

Приходили болгары, они приносили в ведре тепловатый суп, похожий на какие-то обмывки, по верху которых плавали редкие кружки жира, а в супе виднелись какие-то ошметки неведомой зелени. Затем приносились такие же ведра, наполненные кусками вареного мяса, но редко выпадало счастье получить кусок настоящей говядины, обычно получался комок сухожилий или еще чего-то, что мог бы лучше объяснить доктор Клисич как хирург; к этому мясу полагался отвратительный густой, коричневый, всегда застывший соус и какая-нибудь зелень на манер бобов, чечевицы, консервированной фасоли или чего-нибудь в этом роде. Наконец приносилось что-нибудь сладкое, иногда бисквиты. Особенно вкусно было варенье из апельсинов или лимонов, последнее блюдо было всегда самым лучшим и вкусным, так как было всегда на что-то похоже. На каждого полагалось по кружке красного вина и куска по два хорошего хлеба. У тех, у кого не было средств, эта еда была настоящее благодеяние, но каждый день и два раза в день эта говядина поселяла чистое отвращение. Сперва мы ходили в барак № 10, но однажды засиделись у Ирины Владимировны. Она меня позвала в свою столовую, там служили алжирские арабы вместо наших болгар. У них не было большого стола, а сидели человек по восемь за небольшими столиками, что было уютно и приятно, у служащих не было этого болгарского педантизма, и мы ухитрялись получать по три кружки вина, что делало эту трапезу если не вкусней, то веселей, тем больше, что в этой столовой было много дам, почему и арабы были много приветливей и добрей по части вина.

Приближалась Пасха. Капитан Шишмарев очень хлопотал, чтобы в бараке устроить заутреню, позвав попа служить ее, но это почему-то не удалось, и вот Шишмарев, зная на память всю заутреннюю службу, собрал хор, но, по нашему небрежному обычаю, срепетироваться не успели. Кто-то заказал в городе куличей, которые вышли красивы, но несъедобны, так как на три четверти были из творогу, однако дня через четыре-пять были все-таки съедены, чтобы не пропадало добро. Все мы с куличом получили по два крашеных яйца, что с куличами обошлось очень дорого (потом оказалось, что заказ сделал господин Радио). Время приближалось к 12 часам, накрапывал дождь, наши приоделись, а барыни по возможности и расфрантились. Все отправились ко второй столовой, где, с разрешения старшего врача, столы были убраны и было устроено что-то вроде алтаря, на стену был повешен чей-то образ, убранный цветами и зеленью, на алтаре среди цветов горело много свечей, помещение столовой было тоже все в зелени и цветах. В общем, вид был торжественный и красивый.

Шишмарев стоял во главе своего импровизированного хора. Он пел сильным басом «Воскресение Христово видевши», «Пиво пием новое» и т. д. «Христос Воскресе» выходило лучше всего как более известное, но остальное пение часто оставалось на одном Шишмареве, который один из всех знал эту службу. Тем не менее по окончании службы все разошлись вполне удовлетворенными, а многие и со слезами на глазах. Вдали от погибающей родины, живя под влиянием враждебной и ненавистной французской зоны, мы услыхали всем дорогие, наши русские пасхальные напевы. Спасибо капитану Шишмареву, что в эту ночь он сумел [порадовать] всех, кому они были дороги. Вспомнились только что ушедшие благополучные времена, и крепла надежда, что еще увидим мы свою родину возрожденной.

По окончании службы многие перешли в другую часть барака, где был накрыт большой стол, на нем стоял громадный самовар, извлеченный из багажа Дурново, там же нашлась и вся сервировка. Тут же красовался большой окорок, дар Ирины Владимировны Швецовой; разные закуски, редис и сладости доставили другие участники этой трапезы. Выпили виски, отличного портвейна, закусили горячей ветчиной, которую резал Михаил Васильевич, и за чаем просидели часа два в мирной беседе, а потом все разошлись по своим баракам в умиротворенном состоянии и думалось: пока живы эти песнопения, жива будет Россия и, хоть и попала она в лапы мерзавцев, но вырвется из их жестоких тисков и заживет она, наша матушка, своей самобытной жизнью.

Так дождались мы Пасхи, а об вас так и нет известий. Где вы? Что вы? В каких условиях встречаете ее? Мне все думалось, что вы покинули Ялту, а потому представление о вас не связывалось ни с каким местом. Вы представлялись мне как бы в пространстве и было мне горько, и злоба брала, что милые союзники разбросали нас по белому свету, а как соединиться, как найти друг друга, не помогали. Да и не один я был в таком положении, решительно все были так или иначе оторваны от своих семей, от родных, от источников существования. Думается, что в этот день на головы французов пало много и много тяжких проклятий. На первый день праздника, конечно, нужно было сделать визиты, хотя они делались каждый день к Н. А. Швецову, М. П. Мешковой, по случаю же Пасхи прибавились [визиты] к двум братьям Крестовниковым – один жил в нашем бараке, а другой в швецовском. Еще нужно было зайти к Дурново.

В семейном бараке, где жил Н. А. Швецов, были натянуты веревки, а к ним на английских булавках подвешены простыни. Таким образом помещение Швецова имело две койки и кроватку маленького Бориса, у Крестовниковых было четыре койки, таким образом весь барак был разгорожен простынными перегородками, за которыми жили и другие семьи. Эти эфемерные перегородки ни от чего не охраняли; крик маленького Бориса носился по всему бараку; ворчанье и капризы Крестовниковой, с которой я встречался в Москве у Мимоши, но крик Бориса было слышно по всему бараку, почему отношение Ирины Владимировны к Крестовниковым было натянутым, и Ирина Владимировна постоянно жаловалась на ее притязание и передавала мне, как Крестовникова критиковала с кем-то деятельность Михаила Васильевича. Словом, почва для разведения сплетен была самая благоприятная. А если принять во внимание, что Борис совершенно измотал своих родителей, а у сына Крестовниковой сделалась дизентерия, то становилось понятным, что дамы эти изнервничались, утомлены и разбиты, особенно после всего пережитого. Тяжко было избалованной Крестовниковой, которая, казалось, всю жизнь только красовалась, а о детях и обо всем, что ее окружало, не имела ни малейшей заботы. Моя забота была смягчать сердце бедной Ирины Владимировны, у Крестовниковых же бывал я редко, так как дама эта была язвительна и перцевата во всех отношениях, хотя болтовня с ней была довольно любопытна, так как не было пределов и границ для болтовни на любую тему. Сам же Крестовников, как и другая их семья, жившая в нашем бараке, были люди тихие и очень солидные.

У Крестовниковых и у Швецовых всегда был радушный прием и в изобилии шоколад, а у Николая Алексеевича и отличный портвейн или коньяк с закуской. Было очень мило, когда чей-то барачный ребенок подбирался к занавескам швецовского жилища, потихоньку раздвигал их и глазами искал Бориса. Этот малыш еле выучился ходить, Борис же только что научился стоять, и вот эти два маленьких человечка встречались глазами, говорить еще оба не могли, а наблюдали друг друга долго и молча. Ходившему хотелось поиграть с Борисом, недвижимый Борис впивался глазами в своего двигающегося приятеля, это продолжалось подолгу, наконец малыш скрывался за занавеской, а Борис начинал орать. Родителям он не давал ни отдыха ни сроку: то он был голоден, то желудок у него испортится, то мама ушла, то посторонний дядя хочет взять его на руки – и бедный Николай Алексеевич кротко и безмолвно нянчится с этим пудовиком, оттянувшим своей особой руки мамаши. Он был так велик и тяжел, что она, бывало, вся перегнется, нося его, чтобы хоть этим остановить его постоянный крик, да и Николай Алексеевич совершенно извелся с ним.

У Дурново я был всего несколько минут. Умея устраиваться исключительно, генерал сумел в своем бараке выгородить угол, где поставил большой стол, покрытый скатертью, на нем кипел громадный самовар, блестели серебряные подстаканники, а генеральша, приятная во всех отношениях, принимала гостей. Ее милые и простые дочки пучили глаза, трещали и верещали вовсю. Словом, визит был самый визитный, и я откланялся очень скоро.

Что касается визита к Марии Петровне, то он не отличался от ежедневных: поврали всякую ерунду, послушав рассказов о докторе, который не давал ей касторки, и о том докторе, что был так похож на ее первую любовь, что этого доктора она даже заставила обрить усы, чтобы лучше в этом убедиться; о своей новой любви к англичанину, о том, какая мерзавка шамшинская певица и т. д., чесали зубы насчет Александра Ивановича и его гречанок. Словом, тут переворачивались языком все злобы дня, а Мария Петровна была в курсе всего, что творилось, так как все, любя ее, ходили навещать ее в госпитале, причем все животрепещущие вопросы обсуждались самым подробным образом.

Похворав несколько дней, Мария Петровна опять пустилась во все тяжкие. За ней кто-то прилетал в автомобиле, и она исчезала в облаках легкого газа, крутившегося и порхавшего, раздуваемого ветром. Не иначе то был интересный англичанин. Пошли опять обеды в ресторанах, то на «Капуртале». А «капуртальцы» были рады нашим дамам и кормить любили и умели. По рассказам молоденькой Дурново и Марии Петровны, они закатывали им обеды в 11 блюд с чудесными винами, цветами, конфетами и всякой штукой. Голые малайцы в таких случаях появлялись в прекрасных ливреях и обращались в отличных слуг. Мария Петровна возвращалась с целой грудой картонок, свертков, коробок. По-видимому, денег у нее было много и она, дорвавшись до магазинов, тратила их в большом количестве. Было куплено уж семь шляп, пар пять ботинок и пропасть всяких тряпок и безделушек. Друзья англичане устраивали ей льготный размен, так что она получала вдвое больше за русские деньги, чем мы. Она получила еще право покупать в английском и французском магазинах, где могли покупать только военные этих национальностей.

Нам с Михаилом Васильевичем после долгих хождений удалось получить право покупать во французском магазине потому, что он имеет [орден] Почетного легиона. На этих складах был самый разнообразный товар и значительно дешевле против городских магазинов. Я купил там здоровенные башмаки и еще немного нужных вещей, а Михаил Васильевич накупил целую гору белья, саквояжей, одеколона, ножей, писчей бумаги и еще много всего, причем случилось так, что французы забыли поставить в счет бутылку отличного красного вина. Я радовался, что хоть этим была сделана им неприятность за всю ту беду, которую они устроили с нами.

Когда мы добрались до Салоник, то 70 офицеров оказались без белья, одежи, денег. Наш Сенатор, по душе очень добрый человек, снабжал их небольшими деньгами и принялся хлопотать всюду, чтобы добыть этим несчастным необходимые им вещи. Прежде всего он обратился к французам. Было известно, что они забрали в Салониках разного русского интендантского имущества на 28 000 000 руб. золотом, но французы отказали наотрез. Англичане были очень любезны, но ссылались на необходимость снестись с Лондоном, что требовало много времени, и указали Сенатору на американцев. Туда он и обратился.

На разговор с ними потребовалось две минуты. Американец взял список, посмотрел на часы и сказал, что завтра в 20 минут 12-го вещи будут доставлены в лагерь. И действительно, на другой день свершилось – ровно в 20 минут 12-го примчался автобус, нагруженный тюками и ящиками, все это было тут же сложено в кучу, и автобус с той же быстротой, как появился, исчез. Все присланное было лучшего качества, точно подобрано по списку. Стоимость этой жертвы была не меньше 150 000 рублей. Ширина американской натуры сказалась во всю. Но имущество это попало теперь в русские руки, и началась безалаберная раздача. Многие, увидав удачу, жалели, что записали мало; другие о записи не знали и старались урвать из этой порции хоть что-нибудь для себя. Благодаря этому некоторые не получили того, на что имели право. Пошли толки, что часть вещей украдена, и указывали на одну девицу, вероятно, самозваную сестру и, наверное, большевистского агента. Эта особа плакала и уверяла, что воровством она не занималась. В конце концов выяснилось, что Сенатор хоть и выхлопотал эти вещи, но почему-то генерал Дурново раздачу забрал в свои руки. Любя умножать свой грандиозный багаж, он с сыном как военный отобрал себе две пары американских сапог, и из-за них-то и поднялся шум. Не знаю, вернул ли он их или нет, но девица плакать перестала, и скандал ликвидировался сам собой.

Мы с Михаилом Васильевичем, ожидая окончания карантина, думали найти в городе комнату, найти же ее было определенно невозможно. Однако слышали мы, что подворье Афонского монастыря уцелело от пожара и что монахи могут устроить нам комнату. Мы отправились к отцу Феодору, настоятелю этого подворья, но напрасно. Отец Феодор, монах обыкновенного типа русских монахов, объяснил нам, что третий этаж подворья сильно пострадал от пожара, а остальные два этажа заняты, и только что отдана последняя комната. Оказалось, что взял ее наш ловкий Радио, наболтавший монаху разных турусов на колесах. Да монах и не ошибся, отдав комнату, так как у Сапожкова было много денег и выпить он был не дурак, а старичок Юницкий обладал таким запасом всевозможных анекдотов, что с ним не соскучиться; Радио же был ловок на все руки, что давало возможность под кровом афонской крыши хоть несколько дней прожить так, как душе хотелось.

Таким образом мы с Михаилом Васильевичем распрощались – и вон, вдруг видим: во дворе сидит та самая девица, что плакала из-за сапог. Я и говорю Михаилу Васильевичу: «Как же это? Ведь женщины не имеют права входить в афонские учреждения». Но она сияла невинностью. Нельзя сказать, чтобы лицо этой особы было тупое – нет, но в нем отсутствовало всякое выражение; она была недурна собой, темные волоса, красивые темные глаза, недурной овал лица, хороший румянец. На голове у нее был надет розовато-лиловый легкий шарф, завязанный узлами против ушей, что шло к ней, но никогда я не видал такого деревянного лица. Кажется, ей можно было говорить все что угодно, и лицо это ни при каких условиях не теряло своей деревянности. Мы считали ее большевистским агентом, что я ей и сказал, но она не повела даже бровью. Прибыла она с нами на «Капуртале», а познакомилась лишь на втором английском пароходе, когда мы сидели ночью на палубе. Она предложила нам что-то купить, но не купила, и видно было, что ей хотелось втереться в нашу компанию. С ней пошутили, поболтали, но с первого раза она показалась мне подозрительной, почему я в довольно грубой форме ее от нас спровадил. Приятели мои стали надо мной трунить, я их ругнул за неразборчивость, они со мной согласились и рады были, что она исчезла. Теперь мы накинулись на нее во дворе афонского монастыря.

На мой вопрос к Михаилу Васильевичу она без ответа встала и вышла за нами на улицу, где спросила: «Вы направо или налево?» Михаил Васильевич говорит – направо. Значит, я иду с вами, так как это мне по дороге. С этой минуты она прилипла к нам на целых четыре часа, несмотря на всю мою нелюбезность и откровенное заявление, что она провокатор, и на явное мое желание отделаться от нее. Началось с того, что она спросила Михаила Васильевича, знаком ли он с солунскими древностями. Михаил Васильевич приветливо ответил, что мало. Тогда она предложила указать дорогу к наиболее интересным церквям. Оказалось, что она уж всюду побывала и ознакомилась, с кем и чем было ей интересно ознакомиться. Михаила Васильевича это заинтересовало, разговор шел дальше и больше и наконец добрался и до большевиков. Выяснилось, что она была чрезвычайно близко знакома с их организациями. Она говорила, что большевики прежде всего навербовали большое количество легкомысленных дам, снабдили их крупными деньгами, дали инструкции и пустили в среду рабочих и солдат, куда они внесли пьянство, разврат и всяческое разложение. Эта особа говорила, что должна была бежать из Одессы, так как была на службе у контрразведки, служа в то же время большевикам. Она говорила, что благодаря ей было схвачено много большевиков. Тут-то я и преподнес ей, что она провокатор, но она нимало не смутилась, и мы продолжали свой путь к храму Софии, о котором я уже упоминал, затем пошли к базилике Параскевы.

Эта базилика представляет собой храм, близкий к языческим по своей внутренности. Внутри он окружен прекрасной колоннадой зеленого мрамора, между каждой колонной находится красивая арочка, обделанная мозаикой, теперь сильно закоптелой, полы сильно испорчены, перекрытие деревянное, всюду видно разрушение. Этот редкий храм, можно думать, уж задолго до городского пожара пришел в великий упадок, почему решили в нем устроить ночлежку для погорельцев. За колоннадой на полу сделали первый этаж, высокие колонны приспособили для поддержки еще двух рядов полов, и таким образом получилось громадное трехэтажное помещение, приютившее большое количество бедняков. Когда мы обходили эти галереи, мне ясно представилось, что жилища наши, а особенно семейных, ничем не отличались от жилья этих ночлежников. В длину галереи шел коридор, образовавшийся из двух рядов подвешенной грубой ткани, она висела на такой вышине, что свободно можно было видеть, что творится за ней. Пространство, находившееся за этой низкой перегородкой, было теми же тканями разделено на большие или меньшие отделения, смотря по количеству жильцов. Некоторые клетки были обставлены даже с признаками комфорта, другие хуже, в зависимости от благосостояния жильцов.

Отсюда отправились мы к церкви Димитрия Солунского. Горестно было видеть, как она пострадала от пожара. Видны были ряды прекрасных тонких колонн розового мрамора, некоторые из них лопнули от жара, другие рассыпались и кучей лежали у своего подножия, местами виднелась прекрасная мозаика, но, увы, в совершенно испорченном виде и малыми кусками, напоминавшими о погибшем великолепии храма. Даже трудно было себе представить, что тут было, а видавшие этот храм до пожара говорят, что это было чудо архитектуры. Вероятно, он был нечто среднее между храмом Софии и базиликой Параскевы.

Салоники представляют как бы стык между Римом и Византией, почему особенно жаль, что погиб храм Димитрия да и много других остатков древней архитектуры, носившей на себе отпечаток географического положения Солуни. Видели мы еще храм VI века в романском стиле, название его узнать не пришлось. Это небольшой, сложного фасада храм, глубоко ушедший в землю. Осмотреть его не пришлось, так как не нашли сторожа, а наружний вид его был очень интересен. Так бродили мы часа 3, а девица все с нами. Михаил Васильевич с ней любезен, я все злей. Наконец пришло время идти обедать. Михаил Васильевич зовет ее с собой, что ты будешь делать? Она, конечно, не отстает. У меня кусок не идет в горло, а она так и уписывает. Михаил Васильевич поглядывает на меня, я на него, а ничего не поделаешь, и обошлась она нам дорого. Пришло время домой нам ехать, мы на трамвай – она за нами. Дошло дело до того, что мы обратились в постыдное бегство, сказав, что сойдем в одном месте, а сошли в другом. Она сговорилась с Михаилом Васильевичем, что [придет] на другой день, чтобы тащить его еще куда-то. Но ни завтра, ни послезавтра ей это не удалось, так как каждый раз он оказывался занятым. Так она от нас и отстала. До сих пор не могу без отвращения вспоминать эту доскоподобную красавицу.

Я все рассказываю о нашей жизни днем, но интересно припомнить, как проходили наши ночи. Про первую ночь на «Грегоре» я уже сказал, что пришлось спать в такой койке, которая больше была похожа на гроб. Забравшись в нее с вечера и устроившись кое-как на ее голых досках, утром [я обнаружил], что выбраться из нее очень трудно. Надо мной находилась койка Михаила Васильевича, она отстояла так близко, что сесть было невозможно, боковая же доска моей койки была вершка в три шириной, и между ней оставалась узкая щель до койки Михаила Васильевича. Следовательно, ныряя головой вперед, туда можно было проникнуть, но выбраться попросту было чрезвычайно трудно. Я попробовал выбраться ногами вперед, но мне так свело ногу, что почти со слезами на глазах я ввалился обратно в свое логово и был принужден долго оттирать ее. Наконец я решил выбраться плашмя на краевую доску, повернулся и вывалился на пол.

Вторая ночь была на «Капуртале». Мы в своей компании долго проболтали на палубе. Все места были разобраны, а у нас был коньяк, которого выпили довольно много. Тем временем подошел здоровенный английский матрос, мы разговорились с ним, видно, он хватил тоже солидную дозу алкоголя. Желая скорей кончить нашу бутылку, я вылил ее содержимое в стакан, который оказался полным, я его и поднес матросу. С великим удовольствем опустошил он его и взялся указать мне место для ночлега. Он завел меня за целую гору саквояжей, за которой была свободная скамейка. Я завалился на нее, но опять беда, она так узка, что валюсь с нее, а так как в голове и ногах нагроможден багаж, то не могу вытянуться, а нужно лежать с подогнутыми ногами, почему они оказываются на весу, повернуться некуда, так и проканителился до утра.

Не спав две ночи, я на третью стал искать более удобного пристанища. Оказалось, что Н. А. Швецов устроился в нижнем трюме на матрацах Дурново. Было положено два матраца рядом на каких-то ящиках и пустых жестянках от съеденных галет. Ложе было великолепное. Спал на нем Н. А. Швецов и Дурново-отец с сыном. Обсудив вопрос насчет меня, решили, что четвертому места хватит, и я улегся рядом с Николаем Алексеевичем. Сперва казалось, что устроился я хорошо, но, полежав, вижу, что край матраца висит на воздухе, благодаря чему я того и гляди, что свалюсь на пол. Подушка тоже лежит ненадежно, однако ночь прошла без особых приключений, только раза два подушка выскакивала из-под головы. Наутро, когда я осмотрелся, оказалось, что подушка мокрая и грязная. Обследовав причину, я увидал, что благодаря большому количеству народа, спавшему в трюме, потолок и стены его вспотели, и сырость стекала в канавки, окружавшие трюм. Вот в эту канавку, полную грязной жидкости, и сползала моя подушка.

Меня перекоробило и пришлось думать о следующем ночлеге. Днем Николай Алексеевич перебрался в каюту к жене, куда он и намеревался отправиться спать. Дурново куда-то исчезли, а их сын сказал мне, что тюфяки им на ночь не потребуются, тогда я забрал их на палубу. Ночь была тепла и суха, я разложил тюфячки на пол, позвал в соседи старшего Шамшина и улегся спать. После трех плохих ночей я заснул скоро и сладко, но вдруг, не знаю почему, проснулся разом, открыл глаза и вижу: стоит Коломейцев, а в его объятиях одна из гречанок, за которой потом так усиленно ухаживал старичок Шамшин. Застал я их в момент самого крепкого поцелуя. Сделав вид, что я ничего не замечаю, я повернулся с шумом, гречанка мигом исчезла за дверь дамского отделения, а Коломейцев, лениво, как бы потягиваясь, направился к месту своего ночлега, а днем-то как он ухаживал за своей женой! Держал ее демонстративно почти в таких же нежных объятиях. Тут же я заметил, что жена Дурново спит на скамье без всякой подстилки, мне стало как будто немного стыдно, но жаль было расставаться с теплым матрацом, было уж три часа ночи, я закрыл глаза и скоро заснул. Захватив тюфяки Дурново, я зорко охранял их и все время до Салоник пользовался ими. Попав в лагерь, я получил удобную кровать с отвратительным бельем и пыльным одеялом. Но сну это не мешало, а оказалась новая беда.

Закончив день, вся наша компания часам к 11 была уж в кроватях, большинство мирно спало. Мой же сон был всегда тонкий и чуткий, я слышал все, что совершалось кругом. Как только все затихнет в бараке, по среднему проходу его начиналась кавалькада крыс: они бегали, скакали, прыгали и резвились на свободе. Чем дольше мы жили, тем развязней становились они. Видно, они понимали, что мы бессильны причинить им зло. Они стали красть у нас яйца, доставая их со стола или из мешочков, куда они убирались, и крали так, что не оставалось и скорлупы – должно быть, они укатывали их в свои норы; пожирались свечи, наконец в бараке поднимался невообразимый шум, рушилась и разбивалась посуда, падали прибранные сапоги – словом, покой пропал. Иногда просыпался почти весь барак, начиналось хлопание в ладоши, свист, стук чем не попало по полу, крысы затихали, но лишь наступала тишина, опять начиналась вакханалия крыс. Эти крысиные нашествия сыграли значительную роль при нашем переселении в другой барак. В новом бараке полы были цементные, и те немногие ночи, что провели мы в нем, прошли спокойно. Михаил Васильевич видел меньше ночных бед, так как на пароходе ему одному была предоставлена подвесная к потолку койка, на манер гамака. Когда англичане увидали его в ней, у них сделался смущенный вид, но, узнав, что он хром и обладатель крупного английского ордена, успокоились.

Так пережили мы солунское сидение, и время приближалось к отъезду в Сербию. Нужно было проделать формальности. Мы бежали из Одессы без всяких заграничных паспортов. Нужно было добыть виды на жительство и визы. Для всех это была страшная канитель. Русский консул Лобачев, племянник московского богача-мясника, ходившего в сальном долгополом сюртуке и сапогах с бурками, в грязнейшем картузе с громадным козырьком, оказался любезным и культурным человеком, он все устроил для Михаила Васильевича. Наши формальности заключались лишь в том, что я отправился к главному доктору лагеря. Конечно, он был француз, а кроме того и граф, коротконогий пузатый господин. Принял он меня сидя ко мне спиной. И несмотря на мой «бонжур» даже не кивнул головой, грубо и резко спросил, что мне надо, спросил наши имена, написал свидетельство, что мы отбыли карантин, и через плечо сунул его мне. Конечно, после такого приема я повернулся и ушел, не сказав слова. А за барынями этот мужлан так и ухаживал, чуть было не рассыпался.

Это свидетельство было передано Лобачеву, а потом пришлось зайти в Сербское консульство за паспортом, на котором была готова виза. Другим же приходилось с французским свидетельством идти к греческому доктору, от грека во французское командование, потом в греческое, от грека в русское консульство, а потом уж в сербское и наконец, при отъезде, к железнодорожному врачу.

Вот эти хождения были проделаны кавасом[22] нашего консульства. Лобачев заготовил нам проходные свидетельства на Белград. Большой лист этого свидетельства попал к нам в руки весь измазанный штемпелями. Свидетельство это пришлось еще украсить нашими фотографиями, причем моя рожа была похожа на черт знает что, только не на меня. Идти в фотографию я не хотел, почему я снялся у странствующего по улицам фотографа, изготовившего это «чудо искусства» в 15 минут. Такие фотографы шатались там в большом количестве. Потребность в фотографии объясняется, конечно, тем, что в Солуни все население состояло из солдат всего мира и понятно, что они рассылали свои карточки тоже во весь мир, а солдаты сниматься любят. Только и портреты производили эти странствующие фотографы.

Итак, у нас все готово, бумаги в порядке, запаслись нужными вещами. Разменяли 17 000 думских денег на 7000 динаров[23] и были готовы к отъезду, который назначался на воскресенье 21 апреля. Поезд отходил на Ниш в восемь часов утра. Из нашего лагеря надо было двигаться в пять, так как он отстоял очень далеко от вокзала и на всякий случай лучше было приехать туда раньше. С вечера началась усиленная упаковка вещей, которых у Михаила Васильевича прибавилось много. Наши сожители по бараку – капитан Шишмарев, два брата Оловянниковы, Н. А. Михайлов с сыном, Чудаков со своим Ванюшей – в последний раз напились с нами чайку. Было грустно отбиваться от компании, с которой сжились и привыкли друг к другу в такой необычайной обстановке. Было, пожалуй, жаль бросить и этот барак: ведь мы ехали неведомо на что. Тут оставались наши москвичи, а кого найдем там? Компания же, отправлявшаяся с нами, была совсем не наша. Единственно, с кем мы сошлись, был В. Н. Смольянинов. С ним мы сговорились насчет отъезда из лагеря, и с этого времени судьба наша тесно связалась с его судьбой. Впоследствии мы и жили вместе, и делали одно дело.

Салоники – Белград

После мирной болтовни и обсуждения наших проектов и всяких предположений мы попрощались с нашими сожителями и улеглись, чтобы встать в четыре часа утра. Мы не проспали бы, но каково было наше изумление, когда вечно сонный Ванюша стал будить нас поутру. От произведеннного шума проснулись и наши сожители. Сборы были непродолжительны. На дворе уж светало. Экипаж с консульским кавасом прибыл вовремя. Без особых осложнений, заехав за Смольяниновым, у которого оказался лишь маленький саквояж, мы двинулись в путь. Стало уж совсем светло, когда мы покидали лагерь. С нами одновременно должны были выехать и другие спутники на лагерном автобусе, которому мы не доверяли в смысле аккуратности и прочности. Главный врач уж прохаживался по главной дорожке, желая, вероятно, лично увериться в нашем отъезде. Не помню, пошли ли прощаться с ним Михаил Васильевич и Смольянинов, но я прощаться не пошел.

Мы выбрались из лагеря 21 апреля утром, чтобы ехать в Белград: выехали на пыльную дорогу и скоро свернули на бесконечную улицу, по которой ходил трамвай, шедший в город и дальше на вокзал. Путь этот на трамвае особенно длинным не казался, но на лошадях он показался бесконечным. Улица была совершенно пуста. Вид ее не был никогда привлекательным, хотя она и обстроена довольно богатыми виллами, но они перемежались с дрянными домишками, кафанами, бараками для американских и английских войск и авиаторов; растительность была вся пропыленная, смотреть было не на что. После долгой езды добрались мы, наконец, до города, где нас догнал автобус, набитый битком семьей Дурново и ее невероятным багажом. Мы ехали по набережной салоникской бухты. Справа тянулись невзрачные, погорелые дома, кое-как приспособленные под склады, кафаны, кафешантаны, а слева открывался вид на бухту. Мелкие суда, одно к другому прижавшись, доверчиво уткнулись носами в каменную стенку набережной, их мачты и натянутые веревки переплелись на фоне неба в одну сплошную путаницу. За мелкими судами начинался длинный ряд пароходов из Японии, Америки и бог их знает откуда. На рейде стояли большие и малые военные суда. Зрелище красивое, раскинутое на большое расстояние.

Мы миновали набережную, опять въехали в пыльную улицу и добрались наконец до маленького и скверного вокзала. Времени у нас было довольно, чтобы еще зайти в кафану[24] напиться кофе, а затем уж отправились на вокзал. Пуковник Стаевич находился уж там со своей женой, сыном, двумя дочерьми и пятью офицерами его миссии. Все они поздоровались с нами, как со старыми знакомыми. Спутники наши были тоже тут: генерал Леонтович, генерал Дурново с женой, сыном и двумя дочерьми, Иван Федорович Юницкий, Георгий Константинович Сапожков, Щепетовский, я, Михаил Васильевич и Смольянинов. На вокзале мы увидали целый ряд будок разной величины, вытянувшихся вдоль деревянной неприкрытой платформы. Эти будки принадлежали военным ведомствам всех тех различных войск, собравшихся в Салониках. Тут была французская, итальянская, американская, бельгийская, английская и другие будки. Каждая из них служила при прибытии или отправке войск своей национальности. Нам пришлось идти в Греческую, где нужно было получить последнюю докторскую визу. Нам нужна была еще и Сербская, но с ней возился Стаевич.

Совершенно неожиданно мы вдруг узнаем, что вагон, прибывший из Сербии специально за миссией, притом очень хороший, забран французами, а для миссии будет предоставлен вагон третьего класса. Стаевич говорит: «Что поделаешь, они всюду поступают так с нами; против силы не попрешь. Как-нибудь доедем». Подают вагон. Наша публика, как водится, бросается на вагон, как на приступ. А чего лезут? Ведь все равно он предназначен только нам. Стаевичи размещаются в отделении с Дурново и офицерами миссии. Для нас остается другое отделение. Ванюша и кавас мигом сунули туда наши вещи. Леонтович в это отделение садиться не желает, так как тут едут Челноковы, но больше деваться некуда, и, скрепя сердце, лезет и он. Составляется мужская группа из Сапожкова, Юницкого, Щепетовского, двух Челноковых, Леонтовича и Смольянинова. Отделение набито битком, теснота страшная, по концам его две двери прямо на воздух. Одна дверь заваливается багажом, багаж под ногами, багаж над головами, тыкаемся ногами либо о саквояжи, либо о ноги соседей.

Но ехать нужно в условиях, какие французы считают для нас достаточно хорошими. Другого выхода нет. Забирается к нам еще серб, не то военный, не то студент русского университета. Он успел уж войти в приятельские отношения с кем-то из наших. Потом оказалось, что он служил в контрразведке. Вел он себя прилично, и, когда поезд пошел, стал нам очень полезен.

Сдвинувшись с места, поезд медленно подтащил нас к Скопле – древнему сербскому городу, находящемуся в Македонии. Поезд постепенно выбирался из пригородных поселков и, освободившись от них, выехал на места свободные и низменные, благодаря которым в Салониках многие из наших спутников хворали лихорадкой. Зная хорошо окрестности города, наш серб начал указывать нам в разных направлениях, где что находилось. Вот тут автомобильное поле англичан – и действительно, нет конца рядам этих самодвижущихся машин; там французские ангары для аэропланов, там склады снарядов; вон туда видны целые поля, занятые снарядными ящиками, конюшнями, пушками; и еще, и еще – громадные поля отведены под страшные склады всевозможных приспособлений только что окончившейся войны. Да это что! Посмотрели бы вы, что тут творилось еще несколько месяцев назад, а теперь это только остатки. Наибольшую массу всех этих запасов союзники увезли, но и того, что пришлось увидать нам, казалось, хватило бы на добрую войну.

И долго поезд идет мимо этих складов, вдали открывается целый лагерь белых палаток:

– А это что?

– Да это лагерь русских солдат третьей категории.

– Какой такой третьей категории?

– А это те, что ни работать, ни воевать не захотели, а просились домой, так как Россия из войны вышла.

– А какие же еще две категории?

– Первая хотела воевать, вторая воевать не хотела, но от работ не отказывалась.

– Как же численно разбились люди на эти категории?

– Приблизительно на три равные части.

– Ну что же из этого вышло?

– А вышло то, что из 32 000 в живых пока только половина.

– А другая?

– Умерли на войне, погибли от ран, от болезней, от малярии и – о ужас! – от голода!!

– Как же это могло случиться?

– Очень просто: тех, кто был причислен к третьей категории, хотели принудить голодом, а они предпочитали смерть и умирали. Конечно, не все – кто мог, старался бежать, кто был счастлив, уходил и подвергался своей участи, другие попадали в плен к беспощадным болгарам; некоторые не выдерживали голодовки и шли на работы, но, истощенные, истощались больше и погибали. Те, которые шли на работы, принуждались по большей части к земляным работам в этой местности, зараженной малярией, и от нее гибли, как мухи. Те же, которые шли на войну, гибли от войны и от малярии, и все три категории гибли, опять-таки, от голода. Дело в том, что провиант для наших солдат доставлялся англичанами в достаточном количестве и хорошего качества, но шел этот провиант через французские руки, так как тут была французская зона, и у них-то он и застревал. Наших же кормили бог знает как и чем, и голод царил во всех категориях. Прошло много времени, пока разобралось это дело, и англичане его исправили, но было поздно, люди истощились, а малярия, да и не одна она, и тиф, и дизентерия работали над этими несчастными белыми рабами великой, непобедимой армии союзников. Так гибли наши отборные войска.

Сюда были присланы лучшие полки из лучших людей, собранных по всему лицу нашей матушки России – и из Сибири, и Кавказа, и средней, и северной России. Наши хотели удивить мир красотой русского народа, беззаветными храбрецами-богатырями. Когда они после длиннейшего пути из Архангельска прибыли в Марсель, восторгам не было границ, не знали, как чествовать их, носились с ними, как с чудом, город полыхал флагами, овациям, цветам не было конца; пышные банкеты, восторженные речи напутствовали их в Салоники – несомненно, победа реет над этим войском, ничто не устоит перед его могучим натиском! Правда, потом нашим офицерам был прислан счет за все пышные обеды, хотели, чтобы они из своего кармана оплатили эти пышные речи, этот искрений прием.

Приехав в Салоники, наши из отрывочных слухов, неясных речей, через пропагандистов стали узнавать, что дома неладно: царя прогнали, народ землю делит, болтают – мир заключен!

– Пустите нас на родину, там землю делят, нам теперь не до войны. Поймите! Ведь делят землю – это вопрос нашей жизни!

– А, большевики! В концентрацонный лагерь! За проволоку!

И пошел мор и жесточайшее уничтожение детей той России, которая принесла миру такие жертвы, что он их и понять не может, так он низко пал.

Поезд медленно ползет мимо этой страшной могилы, вырытой французами для своей «чести и славы». Мы удаляемся дальше и попадаем в пространство, где остались живые следы того, что причинило столько смертей, что уничтожило жизнь на земле и внесло хаос на многие и многие годы. Смотрите – вон, вон воронки от снарядов. И перед нашими глазами громадные, развороченные среди камней, вывороченных деревьев, исковерканной растительности – зияющие ямы. А вот разбитые хаты, обезлюдившие селения; вон идут по склонам гор, по берегу реки, в оврагах, балках проволочные заграждения, многорядные, страшные, ощетинившиеся, как еж. Безумно страшно. Все это сделано людьми, теми людьми, которые пишут теперь законы миру, владычествуют над ним. Чего ждать от их озверения? Самые страшные звери не страшны так, как эти «носители закона и права». Чьи это окопы? Не все ли равно – одни взяли верх над другими. Одни превзошли в зверстве других. Звери стали владыками мира, другие раздавлены, уничтожены. А чем же оказались мы на кровавом пиру этих перешедших всякое зверство тиранов? Мы? Мы, мечтатели, идеалисты, как были, так и остались. Под дудку жидов и невидимую работу союзников поем о братстве народов, о равенстве людей и поем эти упоительные песни, поверженные во прах перед нечеловеческим рылом, обезумевшем от крови и победы и несущем миру вражду и ненависть. Ужасно! Бедная Россия! Воспрянешь ли ты среди этого сверхозверелого стада или придется тебе принять образ такой же ужасный и перегрызть горла всем тем, кто так презирает тебя теперь и в то же время тянется своими алчными лапами за твоими теперь слабо охраняемыми богатствами?! Добро бы так, только не хотелось бы мне видеть этого отвратительного превращения.

А поезд ползет себе потихоньку. То часок постоит, а то и другой, неведомо где, неведомо почему. Мы выходим из наших тесных отделений расправить кости и гуляем близ нашего вагона. В Скопле думали быть часам к девяти вечера, а ночью поездом еще ходить опасно, так как путь еще не приведен в порядок, почему поезд и задерживается часами в пути даже между станциями. Мы надеемся, что, приехав в Скопле, можно будет переночевать в гостинице, только с этими простоями, пожалуй, опоздаем. А как ночевать в вагоне, когда и днем не знаешь, как быть в такой тесноте; не знаешь куда девать ноги, почему они затекают и болят, так как не найдешь свободного места между чужими ногами и багажом.

Поезд наш бесконечно длинный. Товарные вагоны набиты сербскими солдатами, они возвращаются из Салоник и подбираются по дороге. Все стремятся домой – наконец-то кончилась эта проклятая бойня! Она замучила их; она отняла половину мужского населения у этой маленькой страны, разоренной, разграбленной и немцами, и австрийцами, и мадьярами, и болгарами, но больше всего оскорбленная собственными союзниками – французами и итальянцами. Их, кажется, ненавидят здесь больше, чем немцев, причинивших колоссальное зло. Но такой ненависти, какая лежит между сербами и болгарами, пожалуй, не видал мир, и бог знает во что она еще выльется.

Мы впервые видим это удивительное сербское войско, которое при малочисленности своей и бедном вооружении дважды так разгромило австрийскую армию, что она еле унесла ноги, несмотря на всяческую немецкую поддержку, и потребовался тот страшный, подлый удар, который был нанесен Сербии в спину гнусными болгарами. Конечно, сербы никогда этого не забудут. Удар был ужасен, но не смертелен, и Сербия не погибла, тем больше, что армия ее была необходима, нужна союзникам. Начался неслыханный отход к горам Албании, грозным летом и почти непроходимым осенью и зимой. Но весь народ поднялся и двинулся вослед престарелого краля Петара[25], несомого в носилках. Не так страшен был путь через бездорожные дикие горы, как страшно было двигаться по стране, населенной диким, недружелюбным народом. Подлые пули, пущенные невидимыми стрелками, уносили все новые и новые жертвы, и этот крестный путь устилался бесчисленными телами этого народа-мученика, но народа, в своем героическом величии достигшего недосягаемой высоты. Так шло отступление до берега Адриатического моря, где союзники, оценив этот несравненный боевой материал, приняли его на суда и переправили на недосягаемый остров Корфу, где этих несчастных людей, покинувших родину из-за любви к ней, разбитых, раздавленных невыносимой мукой отступления, привели в стройное войско. Все слабое и больное гибло сотнями и сотнями – эти увозились с острова на специальных судах для похорон в водах Адриатики. Кто считал их? Кто знает, сколько дивных героев пошло в пищу акулам? Но сербский народ не досчитывается теперь половины своего мужского населения. Из остатков сербской армии, прибывших на Корфу, была образована та армия, появление которой в Салониках дало ту победу союзникам, которая передала им власть над миром и право презирать Россию, да и тех же сербов.

План наступления от Салоник был разработан Сербским штабом. Под руководством маршала Мишича он был осуществлен. Победное шествие сербской армии было неудержимо, одна твердыня врагов падала за другой. Каждый день давал победу. Через два месяца с начала наступления Сербия была освобождена от вражеского нашествия. Неприятель бежал, не задерживаясь, в паническом страхе перед этим огненным потоком невероятной энергии, невыразимой любви к родине. Все пределы Сербии и не только Сербии, где происходила борьба, но Черногория, Далмация, Босния, Герцеговина, Крайна, Бачка, Банат, Словения – словом, все, что десятки и сотни лет было под игом Австро-Венгрии, все освободилось уж без боя от этих пришельцев, угнетателей славянства. Уход австрийцев и немцев был так стремителен, что они не успели взорвать или уничтожить ни одной крепости, ни одного форта. Все колоссальное достояние крепостей и все имущество Австрии, оцениваемое в десятки миллиардов и многие годы труда, осталось неиспользованным и в полной сохранности. Выглядело так, будто из дома только что вынесли покойника.

А что делали союзники – они красовались всюду, где не было опасности, на приступах и штурмах их не было видно; но лишь наступала победа, и сербы с радостью стремились войти в освобожденный город или местечко, как появлялись нарядные французы, и во главе измученного, истерзанного боем войска Сербского вступали победителями, приветствуемые толпой как освободители и спасители. Дивная, «честная» роль, за нее «благодарные» сербы возносят им достойную «хвалу».

Вот с этим-то войском, возвращавшемся домой, нам пришлось ехать вместе. Из их вагонов слышались звуки гармошки и сербской народной песни, носящей в себе что-то неуловимо родное для нас. То ли это звуки славянской речи, то ли созвучие родственных душ. Все солдаты как-то на одно лицо. Высокие, тонкие, с удлиненными лицами, небольшими красивыми усами, тонкими, прямыми носами, а взор небольших глаз тверд и спокоен, большинство из них русы. Оттого ли, что обмундировка их цвета хаки? В закрытых куртках и шапочках из такой же материи, они как-то все похожи друг на друга. Обращаясь к нам с вопросом, говорят:

– Ти русс?

– Да, русский.

– Добро русс, добрые солдаты руссы.

Кивает в знак одобрения головой, ласково улыбается. Ведь тех наших солдат, которые не отказались идти воевать, французы гнали в самые опасные места, и русский солдат ложился рядом с сербским, а из-за чего? Из-за какой идеи?

Сербы шли спасать свою отчизну. Французы, прячась за спины всех народов, тряслись за свою шкуру. А эти наши солдатики умирали здесь на чужбине неведомо за что. Родину спасать нечего, война там кончена; французы поедали для них приготовленный хлеб, ведь все это знали. За что же гиб этот цвет русского народа? Да, видно, с отчаяния, что попали в такое безвыходное положение.

Попав под начальство генерала Леонтьева, желавшего изображать из себя Скобелева под Плевной, богатыри наши гибли тысячами, безумно направляемые этим бездарным и неумным человеком. Впоследствии мы познакомились с ним и уверились в справедливости рассказов о нем. Сама его наружность говорила об этом. Голова у него была толкачем с заваленным лбом, с громадным горбатым носом и черными небольшими противными глазами. Эта «умная голова» только и думала о том, что могло служить его славе и честолюбию – для этого он губил людей, как мух. Но и в этом бесправном для русских месте нашлась сила, которая прогнала этого честолюбца. После какой-то исключительной глупости, взявшей особенно много русских жизней и не только не принесшей пользы союзникам, но сделавшей им определенный вред, штаб его устранил и отдал команду генералу Дитерихсу, которого солдаты любили. Но по мере разложения наших солдат, которое несомненно должно было наступить благодаря отношению к ним французов, он должен был уйти и отправился в армию Колчака в Сибирь. Сербы благодушно вспоминали своих русских товарищей, приговаривая – «добрые солдаты».

Вдруг погода изменилась, поднялось что-то вроде бури, полил дождь с сильными порывами ветра. Дождь и ветер врывались в наше разбитое окно: мы то ехали, то опять стояли и наконец так застряли, что стало ясно, что в Скопле мы опоздаем часа на три-четыре. Прощай ужин и удобный ночлег. У всех наших спутников был запас провизии, а нас с Михаилом Васильевичем на этот раз спасал чай и сахар. Каким-то чудом в нашем бараке нашелся целый ящик хорошего цейлонского чаю. Так как хозяин его обнаружен не был, то он был разделен между жителями барака, а чай уж стал для всех редкостью. Михаил Васильевич отвалил его порядочную порцию Леонтовичу, тот как будто обмяк и стал угощать нас водкой собственного изготовления.

Так, меняясь провизией, мы просуществовали весь день. Воду для чая кипятили на спиртовке, и чуть не устроили пожар. Спирт воспламенился, пламя хватило в самый потолок, но тут же и погасло. Из соседнего отделения прислали нам от Дурново печенье, мы послали в виде шутки пустую коробку от папирос, тогда они стали колотить кулаками по перегородке, которая была так тонка, что тем, кто прислонился к ней, пришлось почувствовать несколько порядочных толчков.

Наступал вечер, близилась ночь. Она наступила мучительная. Мы сидели с поникшими головами в темноте. Поезд еле двигался. Два, три, четыре часа ночи, а Скопле нет. Вот уж рассвело. Мы подъезжали усталые, рады выбраться из вагона, рады проглотить хоть глоток горячего чаю. Но Стаевич говорит, что на вокзале ничего получить нельзя, а надо идти в офицерское собрание, которое совсем рядом. Ну что же, куда ни идти, только бы отдохнуть от нашего мучительного вагона, побыть на свободе, где можно двигать руками и ногами.

По дороге в собрание Стаевич встречает какого-то пуковника, между ними оживленный разговор, он подводит его к нам и рекомендует как распорядителя офицерского собрания. Он громадный, толстый, глаза на выкате, улыбка до ушей. Он очень жалеет, что поезд так опоздал, ведь по случаю нашего приезда в собрании был назначен банкет, а потом бал. Собралось больше 200 человек, все ждали и разошлись огорченные. Удивленные, мы тронуты его сообщением, но что поделаешь, все наделал поезд.

[В 6 часов утра 22 апреля] мы входим в собрание и видим накрытый стол, и должны уничтожить утром то, что не было уничтожено вечером. Общество наше растет, прибыл губернатор, Городской Голова, высшие представители военной власти, и все это в шесть часов утра. Садимся за поздний ужин или ранний завтрак. В первый раз знакомимся с национальной ракией, т. е. водкой из слив, без которой, кажется, ничто не обходится в Сербии. Еда начинается закусками, появляется целый баран, жаренный на вертеле, и еще много всякой еды, а вино не пересыхает в стаканах. Произносятся первые речи на сербской почве. Они искренни и полны признательности России за все прошлое. Отвечают Михаил Васильевич, Леонтович. Видна настоящая радость, льется чистосердечная речь. Мигом устанавливаются самые милые, дружественные отношения.

Время, однако, мчится, скоро уж два часа, как мы здесь, и поезд готовится к отходу. Нужно расставаться. Встаем неохотно, только что косточки расправились после тяжелой ночи; а тут опять забирайся в нашу нору. Все общество идет на вокзал, происходит прощание, и мы в своем отделении. В это время Стаевичу подают целого жареного барашка и большую бутыль с ракией – это нам на дорогу. Поезд трогается. «Живио, живио» – несется ему вслед. Это первый привет Сербии. И всюду, где и куда бы мы ни показывались, видим тот же привет и слышим то же «живио». Веселые, забыв тяжелую ночь, мы едем дальше, обсуждая неожиданную встречу, вспоминая новых знакомых.

В нашем отделении появляется Стаевич, рассказывает, что скоро мы будем проезжать мимо Куманова, где его артиллерия нанесла страшное поражение болгарам. Здесь начался прорыв фронта, приведший всемирную войну к победному концу, а Сербию избавивший от нашествия врагов. Около 500 лет назад на этом месте была решена судьба Сербии, бросившая ее тогда под владычество турок. Мы ехали мимо совершенно разрушенных станций, представлявших собой остатки стен, торчавших из груд строительного мусора. Злобные болгары взрывали все, вплоть до самых незначительных железнодорожных зданий. Было страшно смотреть на следы такой невероятной ненависти, которая целые сотни лет держит оба народа в постоянной военной подготовке, напряжении и наблюдении друг за другом. Сам железнодорожный путь, еле-еле приведенный в такое состояние, чтобы пропускать поезда, не давал возможности скоро двигаться вперед, чем и объяснялись наши продолжительные стоянки среди поля, а уж если добирались до станции, то стояли подолгу. С радостью выбирались мы из наших отделений на полотно железной дороги и гуляли, не отходя далеко от поезда.

Вдруг слышим музыку в стороне разбитого вокзала. Что такое? Идем и видим бесконечную вереницу солдат, статских, девушек, женщин, селяков, ребят. Они держат друг друга за руки и, перебирая ногами, медленно продвигаясь слева направо, сосредоточенно смотрят в землю и, по существу, в такт музыке, топчутся ногами на одном месте, но не все одинаково. Какой-то русский офицер, едущий с солдатами, отдирает такие «па» в тот же такт, что все с удивлением и даже с уважением взирают на него, такого ловкача. Люди входят и выходят в эту бесконечную цепь; вот и пуковник Стаевич вошел в нее. Рядом с ним простой селяк в грубой, домашней работы, куртке и штанах национального фасона, расшитых тесемками и тесно обхватывающих нижнюю часть ноги, на нем чулки с широкой шитой каймой ярких цветов, и обувь как лодочка с поднятым кверху носом, сделана она из куска кожи, заменяющей подошву, сверху же красивый переплет из тонких ремней. Это ко́ло[26] – то ко́ло, о котором приходилось так много слышать. Музыка тянется бесконечно, мотив мало варьируется, иногда учащаясь, тогда и ноги начинают ходить быстрей – и вдруг музыка оборвалась. Музыканты устали дудеть; танцоры как будто удивлены, как будто их разбудили после гипноза, руки расцепляются и люди медленно разбредаются в разные стороны. Это развлечение повторяется на каждой остановке, тем больше, что музыка даровая: с нами едет пленный болгарский оркестр, который дудит часами, а ко́ло сосредоточенно и медленно, как бы переливаясь, движется на одном месте.

Мы ехали до Скопье берегом красавца Вардара. Эта могучая горная река, красуясь голубизной своих вод, несется к морю, пренебрегая всеми препятствиями, которые нагромоздили ему горы в тесных ущельях, в широких разливах, загороженных скалами и порогами. Но вот мы достигли перевала, и путь переходит на берега Моравы. День вечереет, на небе весенние тучки. Нам предстоит перебираться пешком на другую сторону реки по разрушенному болгарами мосту. За нами пришлют другой поезд с той стороны, а этот надо оставлять. Багаж выбрасывают на полотно. Появляются целые стаи мальчуганов, они подхватывают багаж, и мы по настланным на мосту доскам отправляемся на другой берег широкой Моравы, располагаемся на тюках и саквояжах и начинается ожидание поезда. Солнце заходит в розовых облаках, бросая прощальные лучи на розовые, лиловые, темные горы. Какая красота! А еще так недавно воздух содрогался здесь ревом пушек, а воды Вардара и Моравы текли полные крови, теперь же окрестности уходили в мир и тишину наступающей ночи.

Тихо льется наша беседа и легче дышится после душного и тесного вагона. Смольянинов вступает в разговор со своим носильщиком, 12-летним мальчуганом, и спрашивает: «А любишь болгар?» У мальчугана делаются злобные глаза, он хватается за пояс, где у него нож, и, показывая на шею, говорит: «Всех их надо резать». Какая ненависть! И есть за что. Бедные села разрушены, как и железная дорога, жители ограблены дочиста, родители мальчика ими убиты, сам еле спасся с войсками; святыни осквернены, десятки и десятки священников замучены, а ведь те же православные! Другие мальчики вторят ему – надо резать. Вдруг появляется мальчуган с отличными сладкими слоеными пирожками (слойка в Сербии – специальность[27]). Мы покупаем и едим пирожки и начинаем раздавать их мальчуганам. Они сперва не понимают, в чем дело; торговец смущен, но, получив деньги, успокаивается, а мальчуганы мигом справляются со своими пирогами. Славные мальчишки, чисты и честны, нет у них попрошайничества.

Поезда же все нет, начинает темнеть. Наконец вдали мелькают фонари, мальчики кричат: «Воз!» И правда, долгожданный поезд приближается, его берут приступом, нигде не приткнешься. Вереница мальчуганов с багажом разрывается, разбрасывается, а у нас семь мест, т. е. семь мальчуганов, да еще и Смольянинов со своим, где-то отстает Михаил Васильевич. Ах ты боже мой, как же добудем места́? Но Стаевич уж позаботился обо всем. Навстречу поезду он послал на дрезине четырех офицеров, и они реквизировали для нас целый вагон, охраняемый солдатами. Нам помогают взобраться в вагон. Большое отделение уже почти завалено багажом Дурново. Мы с Михаилом Васильевичем кое-как размещаемся в разных углах за баррикадой всяких тюков, сундуков, саквояжей, наши семь мест тоже тут. Маленький Смольянинов запрятался в уголок. Все благополучно, трогаемся в дальнейший путь.

У Валентины Сергеевны Дурново появляется гитара, образуется хор, но он что-то не клеится, тогда Стаевич затягивает: «Вниз по матушке по Волге», его милые дочки подтягивают, очень музыкальная семья Дурново подхватывает – и дело пошло на лад. Стаевич же лучше всех знаком с русскими песнями. И вот на берегах Моравы устраивается русский концерт, продолжающийся больше часа.

Но все утомлены трудным переездом, всем хочется спать, а устроиться удобно нет возможности, опять ночь надо проводить сидя. Михаил Васильевич достал было свои подушки, но, прижатый с одного бока мадам Дурново, а с другого бока господином Дурново, решительно не может устроить свою ногу, а мадам Дурново растягивается на скамье, укладывает голову на подушку Михаила Васильевича, и тот окончательно лишается последних удобств, мучаясь с ногой, так как господин Дурново с сыном расположились тут же на полу. Мое положение было лучше: тыкаясь носом, часа два-три я поспал.

В шесть часов утра 24 апреля прибыли мы в Ниш, оставаясь почему-то долго на вокзале. Случилось же это потому, что в городе всего три извозчика. Идет мелкий дождь. Что же будет дальше? Ехали мы все-таки с терпением, надо бы и отдохнуть, а что ждет нас впереди? Наконец появляется полковник со своими офицерами, хватают наши вещи, кладут на извозчика, нас усаживают, дают извозчику адрес, и он нас увозит.

Город похож больше на большую деревню, дома маленькие, улицы широкие, невзрачно, да еще и ки́ша (дождь). Привозят нас к двухэтажному хорошему дому, на крыльце ожидает нас господин и говорит: «До́бродо́шли[28], мо́лим»[29] – и ведет в верхний этаж. Мы входим в небольшую спальню с двумя кроватями, они покрыты шелковым одеялом с шитьем, гора подушек, все в кружевах и шитье.

Мы приступаем к омовению, а Михаил Васильевич ложится на кровать и моментально засыпает. Хозяин же волнуется, не зная, как с нами быть: надо поить кофеем, а он спит уж целый час. Положение становилось неудобным, я зашумел, он проснулся и нас вводят в соседнюю комнату, гостиную, за ней другая – все к нашим услугам. На серебре, из отличной посуды, угощают нас кофеем. Хозяйка – сильная, крупная женщина – пытается говорить с нами по-французски, но ей трудно, все переходит на сербский, в результате же мы понимаем друг друга. Они, как и все население Ниша, ограблены, магазин разорен, украдено множество всяких товаров. Что осталось дома, это только остатки, и то они были запрятаны в скрытые места. Однако осталось всего много, полы сияют яркими коврами, во второй гостиной и стены затянуты ими.

Нам показывают целую кучу фотографий и рассказывают при этом, что вот это брат, он убит, так же как и другой, и вот это братья мужа, они все погибли. В Константинополе семья наших хозяев потеряла 11 человек, сами же они бежали в Италию, а оттуда переехали в Афины. Так прожили всю войну и теперь вернулись из Афин; живут тут всего месяца три после возвращения. Но ведь это были богачи, и теперь еще припрятано у них много, магазин опять наполняется. А каково-то селякам да беднякам приходится! Ведь все посевы на полях произведены бабами. Всю Сербию бабы вспахали и засеяли, всходы хороши, только киша донимает, как бы не погиб урожай. А киша так и льет, не обращая внимания на ворчание и ругань Михаила Васильевича.

Обедать и ужинать ходим мы в кафану, там собирается кое-кто из наших спутников и обязательный наш сочлен Смольянинов. У него тоже очень хорошее помещение у вдовы, она за ним ухаживает. Эта кафана – место свидания со Стаевичем, он приходит сюда справляться, хорошо ли нам, и сообщает о своих делах. Отъезд наш задерживается дня на три. Чтобы ехать в Княжевац[30], нужны автобусы, так как на этом пути железная дорога совершенно уничтожена, даже рельсы и шпалы сняты и увезены болгарами. Ну, что же делать, ждать – так будем ждать, может быть… может быть… и дождь угомонится, да и отдохнуть от нашего путешествия неплохо. Дни проходят в еде и сне. Едим специальность Ниша «кисло млеко» и сербское кушание чибакчичи – палочки из рубленной баранины, которые жарятся просто на железных палках, расположенных над углем. Очень вкусно и дешево. Знакомимся мы тут с паприкой, которая находится в каждой еде, от нее во рту пожар, а вкусно.

В городе смотреть почти не на что, только разрушенный болгарами мост в крепость, старую и непригодную для современной войны. Прекрасный мост из железа обрушился на середину реки; быстрая, насыщенная дождем река приволокла откуда-то пирамидальный тополь, зацепившийся за мост, а на него нагнало водой сучья, кусты, вода в них ревет, крутится вся желтая, грязная, шумная. На улицах грязь, дождь вздохнуть не дает. Все-таки мы пробрались к собору. Он новый, большой, пятиглавый, внутри пуст и беден, только видно, что строил его талантливый человек. Особенно интересны в нем хоры и всходы на них.

Рядом с собором мы заметили постройку, похожую на сарай, сбоку которого находится терасса, сильно ушедшая в землю, пожалуй, не меньше, чем на аршин. Мы спросили сторожа, и он рассказал нам, что это самая старинная в городе церковь, что ей много столетий и что видела она много всяческих мусульманских гонений. Мы сошли на терассу, открыли дверь, но и за ней нужно было спуститься по нескольким ступеням, чтобы попасть в церковь. Трогательное впечатление производит она своим бедным иконостасом, бедными образами и тьмой. Должно быть, нарочно строили его глубоко в земле, чтобы не бросался в глаза иноверцам, да и время заставило его уйти в землю.

[Во время турецкого] владычества эта церковь была запечатана, служба не производилась, и православные, собираясь во дворе церкви, молились с пастырем своим, для которого и было сооружено это седалище. Недалеко от него в углу забора заметили мы отставленными три или четыре деревянных бруса, как бы столбы от ворот, и действительно, оказалось, что это были ворота, сделанные из столбов, служивших туркам виселицами, на которых было удавлено в свое время много мучеников-сербов. Небогатая, но весьма выразительная иллюстрация той жизни, которая совершалась здесь. Недаром выковался здесь такой мужественный и стойкий народ, неисчислимыми жертвами и муками добившийся полной самостоятельности. Дай бог, чтобы твердость эта послужила ему для теснейшего слияния с его братьями-славянами, представляющими из себя цель для порабощения всеми, так называемыми цивилизованными народами. Со двора по нескольким ступеням мы спустились в глубину пасмурной старой-старой церкви. С трех сторон она представляет из себя галерею, отделенную от церкви тонкими столбами; на стенах и столбах галереи укреплены без особого порядка старые, бедные, сильно испорченные сыростью образа́.

Внутри церкви ничто не привлекает взора, все бедно, пасмурно, серо, опять малые образа – и та же порча, что-то унылое во всей обстановке. Только много-много лампад почти перед каждым образом обращают на себя внимание особенной красотой своих длинных, как стакан, форм; они сделаны из серебра, прекрасной ажурной работы всевозможных рисунков. Но и они от времени потеряли свой блеск и слились в общей тусклой гармонии этого печального храма, и дивно, что рядом с величественным, прекрасным магометанским храмом эта церковь, пережив все преследования и муки, оказалась победительницей. Единственно, что поразило нас, так это грандиозные свечи, поставленные по бокам царских дверей. Ничего подобного у нас на Руси не видать. Эти свечи вершка в два с половиной толщиной и вышиной в сажень, укрепленные на подсвечниках, достигали почти потолка. Вид их был так необычен и странен, что невольно казалось, что находишься в капище какого-то Бога, которому приносятся такие громадные и странные жертвы. Из церкви пошли в ризницу, выстроенную дедом моего Диспича. Там под стеклом оказалась целая коллекция султанских фирманов, выданных церкви в разные времена.

В бытность нашу в Нише мы узнали, что в двух-трех километрах от него есть интересный памятник, который обязательно нужно посмотреть. Взяли извозчика, с которым и прибыли к зданию, напоминающему часовню, дверь в него была открыта. Войдя в нее, мы очутились перед пирамидой, вершиной своей достигавшей почти потолка. Пирамида была сложена из неправильных камней размером приблизительно в человеческую голову, все они были связаны цементом, в котором правильными рядами были видны углубления. Заинтересовавшись, что это такое, от сторожа мы узнали, что в этих углублениях были вставлены черепа сербских героев, павших более 100 человек в стычке с турками. Черепа их были собраны и с надписями их имен помещены в углублениях, что остались теперь на пирамиде. Во время этой войны ворвавшиеся сюда болгары разбили и уничтожили все черепа, и только случайно остался один перед самым входом в часовню, другой сбоку пирамиды и третий лежал на столе под стеклянным колпаком. Последний принадлежал предводителю этих героев и был узнан по пролому в верхней части черепа. Злоба болгар не пощадила и этой сербской святыни.

Прошло три дня. Завтра, в восемь часов утра, англичане обещали прислать автобусы, чтобы нам ехать в Княжевац. Мы старались быть аккуратными и еще до восьми часов, распрощавшись с нашими хозяевами, отправились на площадь к нашей кафане. Отъезжающие все собрались, но англичане не были так аккуратны, как мы ожидали. Лишь в девять часов прибыл один автобус почти полный нервнобольными женщинами. Для нас с Михаилом Васильевичем и Смольяниновым, пожалуй, хватило бы мест, но неприятно было ехать в таком обществе, почему мы решили дождаться следующего дня, чтобы ехать с другим автобусом, а то и просто нанять лошадей, так как расстояние до Княжеваца всего 60 километров. Сапожков, Юницкий и Радио, однако, не испугались поездки с больными дамами и уехали. Тут же Леонтович уехал со знакомым сербским офицером, а семья Дурново так прилипла к Стаевичам, что решила ехать только с ними. Мы же не захотели дольше беспокоить наших любезных хозяев, предоставивших нам помещение бесплатно, забрали свой багаж и поместились в гостинице, оказавшейся при нашей кафане.

Таким образом наша компания временно разбилась на несколько групп. В гостинице прожили мы до следующего утра, когда был прислан другой автобус, на котором и двинулись в путь вместе со штабом Стаевича. Пока мы жили в Нише, туда прибыла отдельная партия Охотникова, состоявшая из него, его жены, двух девочек и четырех молодых людей, тащившихся за ним и его скудным карманом. Попав в Сербию, они устроились так, что не трогали ни одного гроша. Их возили, кормили, давали помещение, и все неизвестно за чей счет. То же было и в Нише. Они пришли нас провожать и сообщили, что автобуса для них не находится, а что им дадут телегу с парой волов, на чем они и доберутся до Княжеваца.

На счастье, к нашему отъезду погода исправилась. [Утром 28 апреля] сияло солнце, и наступил прекрасный весенний день. Никогда не ездив на автобусе, я волновался за ногу Михаила Васильевича, боясь, что она может пострадать от сильной тряски, но шоссе оказалось исправным и даже хорошим, а автобус шел спокойно, почему опасения мои были напрасны. Дорога от Ниша пошла все в гору. На полпути в каком-то селении была сделана остановка, и мы позавтракали в местной кафане, причем ехавшие с нами сербские офицеры проявили большую любезность и внимание, стараясь поделиться с нами своими запасами. Закусив, мы продолжали наш путь, который пошел все в гору и в гору. Отъехав недалеко, мы нагнали свадьбу. На разукрашенных лентами лошадях, в открытом деревенском экипаже, везли невесту. Мы ехали слишком скоро, чтобы лучше разглядеть этот выезд невесты. Заметили только, что автобус наш сильно напугал лошадей, и они бросились в сторону от дороги. Скоро мы достигли перевала, откуда открылся нам громадный, многорядный горизонт гор – краса изумительная. Миновав перевал, мы скоро достигли Княжеваца. По дороге нам пришлось несколько времени ехать параллельно с железнодорожным путем, но от него, кроме насыпей и нескольких небольших мостов, не осталось и помину. Не было ни рельсов, ни шпал, вместо станционных построек лежали кучи мусора. Чистая немецкая работа сказалась тут. Они приводили сюда паровозы со специально приспособленными крючьями, которые зацеплялись за шпалы и этими крючьями выдирали из земли шпалы вместе с рельсами, все это нагружалось на вагоны и увозилось. Так был уничтожен путь в 60 километров. Работа эта производилась во время отступления с такой точностью, что на всем этом пути не осталось ни одного целого здания, все было взорвано до полного уничтожения.

Княжевац еще больше, чем Ниш, походил на деревню. Мы остановились в гостинице. В городе для осмотра ничего интересного не оказалось. Подъехали Стаевич и Дурново. Охотниковы добрались на своих волах тоже благополучно, хотя большую часть пути им пришлось идти пешком, лишь временно отдыхая на возу.

В Княжеваце прожили мы два дня, а затем по железной дороге поехали дальше в Прахово, где находится пароходная пристань на Дунае. Выехали мы в вагоне 3-го класса, в котором теперь соединилась опять вся наша компания. Ехать было просторней, ехалось веселей, чему помогало прекрасное розовое вино, какого я никогда не видал. Дорога шла среди незначительных гор. К вечеру мы были в Прахове. Тут возник вопрос о ночлеге. У пристани не оказалось никакого поселения. Пароход должен был прийти только утром, а поезд – вернуться обратно. Свою провизию мы за день уничтожили, и нет и капли напитков, а пить хочется. Но Стаевич опять выручает нас. На берегу нашлась баржа, на которой мы и поместились. Здесь собрались все наши спутники в закрытом помещении на палубе и стали располагаться на полу, пустив в дело пальто, пледы и у кого что было. Дурново, ехавшие с целым хозяйством, скоро устроили для себя чаепитие, но нам не предложили, а пить хотелось ужасно. Скрепя сердце, я попросил у них стакан чаю, которым поделился с Михаилом Васильевичем. Скоро все стали укладываться спать и все сладко уснули.

Вдруг среди ночи в соседнем помещении произошел шум. Был слышен женский голос, детский плач и мужская ругань. Все разом проснулись, офицеры быстро вышли, и все угомонились. Потом Стаевич объяснил нам, что только благодаря нашему присутствию оказалось возможным воспользоваться этой баржей. На днях только на ней вышел большой скандал из-за того, что офицеры заняли ее для своего ночлега: об этом узнали солдаты и захотели присоединиться к ним, офицеры не согласились и вышло побоище. То же могло случиться и в эту ночь, но, когда было узнано, что баржа занята русскими, которых сопровождают офицеры, дело обошлось мирно.

Перед отходом ко сну, гуляя во время дождя по палубе, я впервые увидал могучий Дунай и особенно многоводный благодаря весне и продолжительным дождям. Его мутные коричневые воды так и катили мимо нас на широком и далеком пространстве. Наш берег – незначительно возвышенный, противоположный – низкий, шириной же Дунай в этом месте, как Волга в Нижнем.

Наутро у пристани оказалось несколько сот человек солдат, неизвестно где ночевавших. Пароход «Карагеоргий» прибыл вовремя, с него сходило множество людей, в то время как пасажиры с берега стремились попасть на него. Образовался настоящий людской водоворот. Одни сходили, другие напирали на них. Ничего не оставалось делать нам, как перебраться на пароход, по специально для нас положенной доске с нашей баржи, к которой он пристал. И вот по этой зыбкой переправе, высоко над водой, без всякой опоры, пошел Михаил Васильевич. Я отвернулся – если упадет, все равно я помочь не могу. Но, слава богу, переход обошелся благополучно.

За Михаилом Васильевичем пошел маленький, неловкий, горбатый Смольянинов, но с ним разговор вышел простой: как только солдаты, охранявшие этот путь, смогли достать его руками, они взяли его как ребенка – и наш бородатый Сенатор только мелькнул в воздухе и оказался на пароходе. Я перебирался с жутью в сердце, никогда не любил таких экспериментов. Но ничего не поделаешь – на людях и смерть красна. Всем пришлось проделать этот путь и, слава богу, благополучно. На пароходе из-за коек вышло недоразумение. Они все были запроданы, но наши офицеры устроили дело так, что, придя к нам, указали места и сказали, что они наши и никто беспокоить нас не будет, что и оказалось в действительности. Мы только вернули деньги тем, кто раньше нас купил эти места. Таким способом нам было оказано исключительное внимание. Русские не могли ехать без коек, а сербы должны уступить им свои. Такой смысл носило разрешение этого вопроса.

Пароход этот еще недавно был австрийский, а теперь носил имя «Карагеоргий». Всюду на пароходе видны немецкие и венгерские надписи. Неужели и вправду, что нет больше Австрии? Что за диво такое случилось? А пароход благоустроенный, большой, красивый, весь битком набит сербскими солдатами. Едут они с войны по домам. «Ти русс? А, добро, добро русс!» – смотрят ласково, приветливо. В ресторане все переполнено, сесть негде, а пришли мы, и тотчас же были уступлены нам места. Спрашиваем себе чаю. «Ти русс чай пьешь, пей наш српски[31] чай». И из-под стола показывается приземистая оплетенная бутыль и в стаканы льется «бело ви́но» несмотря на то, что еще раннее утро. Пошел в ход «српски чай», пошла беседа о России, о войне, о большевиках. Понимаем друг друга не свободно, но если говорить не быстро, то почти все понятно, и тебя понимают.

Пошел я в «некоторое место». Оно занято, надо обождать. Присаживаюсь рядом с солдатиком. «А, ты русс, я был с вашими в плену у немцев, выучился говорить по-русски, добры, много добры ребята, русс добрый». Кручу папиросу, табак действительно отличный. «Да что табак, вот, на». И передо мной такая же приземистая оплетенная бутыль. Солдат подносит горлышко к моему рту и говорит: «Пей, пей, вино доброе, мое вино, из дома везу». И вино льется и в рот, и в горло, и по одеже. «Пей! ви́но до́бро, своего сада». Ожидание мои приходят к концу, и я расстаюсь с милым, любящим русских солдатом, любящим потому, что был в плену вместе с нашими. Сошлись славянские души, полюбили друг друга. А потом много пришлось видеть таких же солдат, сошедшихся с русскими пленными, научившихся у них русскому языку и полюбивших Россию, не видав.

Извиваясь по изгибам могучей реки, пароход наш пробирается между гористыми ее берегами. Впечатление такое, будто плывешь по озеру, берега которого открывают тебе все новые перспективы, новые пейзажи, оторваться от них нет сил, до того все красиво. Но восприимчивость не бесконечна, утомляют эти беспрерывные перемены бесконечной красоты, а чистейший воздух клонит ко сну. Иду и ложусь. Проснувшись, узнаю, что часов в 9 вечера мы будем проходить «железные ворота». Это то место, где горы сдавили, сжали могучие воды Дуная, в этом месте он глубже ста саженей, но зато ширина не больше 40–50 саженей. Течение страшное. Машина с максимальным напряжением еле может осилить его. Взошла луна и осветила высокие, гористые берега; мягкий свет ее прерывался сквозь разодранные тучи. Пароход шел мимо румынских берегов, а дальше оба берега принадлежат теперь Сербии.

А давно ли была тут сплошная Австрия? А с исчезновением ее у новых хозяев по наследству завелся большой речной флот и даже военный. Даже не верится, что совершилась такая победа. Как-то маленькая Сербия переварит и усвоит плоды такого невероятного переворота? Ведь население и пространство увеличилось теперь в несколько раз против первоначальной Сербии. Как-то наладится жизнь в Югославии, населенной хотя и братскими племенами, но совершенно разной культуры? Найдется ли у них общий язык, чтобы обсуждать мирно свои нужды? Так прошел этот день, полный самых разнообразных впечатлений.

Вечером все наши сошлись в помещении, где были наши койки и расположились кто на них, а кто и просто на полу, и составился все тот же кружок. У молодой Дурново в руках опять гитара, пришли наши сербские офицеры со Стаевичем, да присоединились к нам еще два русских офицера, ехавшие из Афин в Белград. Незаметно полились русские песни и так же незаметно затихли, после чего все разбрелись на покой.

Наутро Дунай явился нам во всей своей необъятной широте. Он вырвался из теснивших его гор и залил необозримое пространство. Весна была в полном разгаре, и он еще не освободился от весенних вод, да излишние дожди дали ему новые силы. Куда ни взглянь – все вода, низкие острова, заросшие кустарной ивой, между ними видны рукава, а там целые озера, и куда ни кинь – все вода и вода. Она залила низменные берега, видно много деревьев, только шапками своими высунувшихся из-под нее. Стаи различных птиц, спугнутые нашим пароходом, с шумом перелетают на другое место. Это единственный звук, что нарушает эту девственную тишину, да пароход наш разрезает тихие, зеркальные воды. Какая разница против вчерашнего дня, когда окружали нас дикие скалы, а над ними витали орлы! Сегодня путешествие наше закончится. К вечеру будем в Белграде, но где остановимся – никто не знает. Мы знаем только, что треть города уничтожена бомбардировкой и свободных жилищ нет. Ловкий Дурново прилип к Стаевичу и едет к нему на квартиру со всей своей семьей и скарбом. А мы куда? – неизвестно. День идет, пейзаж все тот же – голубое небо и голубые, мутные воды Дуная.

Минуем древнюю сербскую крепость Смедерево[32], сослужившую множество раз добрую службу сербам во время их бесконечной борьбы с турками и арнаутами[33]. В один ряд стоят ее 12 башен, как стражи по берегу реки, и столько же виднеется под углом к ним. Потемнела от древности эта каменная стража, и до сих пор стоит она прямая, строгая, без всяких украшений, только с зубцами по стенам и на вершинах башень. Безмолвно стоит эта твердыня и лишь грозным видом своим напоминает о минувшей тяжелой доле народа, вырвавшегося, наконец, как и Дунай, на широкий простор новой жизни, свободной от всяких притеснителей, как грозные, тяжкие скалы, давившие его самобытность, всегда нависавшие над глубинами его жизни. До Белграда теперь недалеко, еще часа три, и будем там.

В Белграде

К вечеру 4 мая мы прибыли в Белград. Таким образом, мое путешествие от Ялты до Белграда взяло два месяца без восьми дней. Прибыли мы, когда было уж совершенно темно, и не пришлось увидать, как выглядит город с воды. Об его присутствии говорили только там и тут разбросанные скудные фонари, да висящие в воздухе, как цветные звезды, сигнальные огни множества судов на Дунае и на впадающей в него здесь Саве. Остановиться нам негде, а потому приходится воспользоваться гостеприимством парохода и эту последнюю ночь провести на нем, но при условии, что в семь часов утра мы его покинем, так как он должен идти дальше.

Пятого мая с наступлением утра положение наше не выясняется, и, чтобы освободить пароход от нашего присутствия, выносим наш багаж на берег и начинаем думать, что же делать дальше. Дурново, прицепившись к Стаевичу, уехали с ним еще вечером на его квартиру. Остались Охотниковы и мы со Смольяниновым. Рассудивши, выяснили, что Охотников еще с детства знаком с Пилехиным, заместителем русского посла в Сербии; почему жена Охотникова с Михаилом Васильевичем командируются к нему с тем, чтобы он так или иначе устроил нас, а оставшиеся будут сторожить багаж, сваленный в кучу на берегу реки. По уходе Михаила Васильевича начинаем думать, что недурно бы выпить чаю, и после усиленных поисков находим какую-то аркаду, под которой стоят столы с самоварами, что-то вроде чайной, отправляемся туда и получаем скверный чай с булками, но рады тому, что и это нашлось.

А время идет: уж девять, десять часов – известий о наших послах нет. Компания Охотниковых поспешно расползается, и у багажа остаемся только я и Смольянинов, наконец и он исчезает, но ненадолго. Он надумал вычистить свои сапоги, ведь он Сенатор и Гофмейстер, занимал должности 2-го класса! Мерещится ему, что вот-вот явится посол, посадит его в автомобиль и устроит его в посольстве и что в этакое время быть ему в нечищенных сапогах неудобно.

Но время идет, посла не видно, сапоги светятся напрасно. Вот уж 12 часов и час, а мы все сидим на наших тюках и нет никого, кроме мальчишек, ковыряющих в носу, и с любопытством разглядывающих каких-то странных людей, так долго не уходящих с берега. Только во втором часу, как из-под земли, вырастает перед нами доктор Клисич и ректор Новороссийского университета доктор Кишинский, бывший подчиненный Смольянинова. Они обнимаются, целуются. Клисич сообщает, что для меня и Михаила Васильевича комнаты готовы в санатории доктора Генчич, где живет и он в рентгеновском кабинете, а что касается Сенатора, то пусть идет к послу и требует, чтобы он устроил его в посольстве.

Наконец-то дело наше разобралось, нанимаем с Клисичем подводу, наваливаем на нее наши вещи, я взбираюсь на них и вижу удаляющегося пешком Сенатора в обществе Кишинского и Клисича, несущего его крохотный багаж. Моя подвода по тряской и отвратительной мостовой отправляется по адресу, который Клисич сообщил извозчику.

Тем временем появление Сенатора в посольстве не производит ожиданного впечатления, так как Пилехин решительно ничего сделать не может. Во время канонады Белграда австрийцы уничтожили третью часть нашего небольшого посольства, а то что осталось, уж забито беженцами. Он в помощь Сенатору дал посольского каваса, который забирает сенаторский багаж, и они отправляются в гостиницу «Лондра», где свободных комнат не оказывается. Уже в посольстве Кишинский и Клисич расстались со Смольяниновым, а кавас покидает Смольянинова в гостинице. Не зная, что делать, Сенатор решил пообедать тут и посоветоваться с прислугой. Беспомощный, с саквояжем в руках, обратился он после обеда к лакею со своим вопросом, а лакей, проведя Сенатора к выходной двери, указывает ему на глинобитный домик, находящийся на противоположном углу, говорит, что там отдаются отдельные койки. Измученный Сенатор рад устроиться хоть и таким образом. Он идет туда, и правда, находит свободную комнату с двумя кроватями, ему отдают одну, и, на счастье, в это время появляется Пенинский и берет другую, и они вместе устраиваются в этом несчастном помещении, напоминающем ночлежку, а на самом деле, как это выяснилось потом, это был секретный родильный приют. Так разлетелись грезы Сенатора об автомобиле, после и посольстве.

Я же на своем возу добрался до санатории, где для нас действительно были приготовлены две небольшие комнатки. По случаю ограбления ее немцами, австрийцами и болгарами в этой санатории ничего санаторного не осталось, тем больше, что она была хирургической, а инструменты-то и пригодились грабителям. Таким образом, санатория оказалась чем-то вроде гостиницы. Доктор Генчич величественно сообщил нам, что с русских он платы взимать не может, но чрезвычайно скоро согласился с нашими вознаграждениями и сказал, что в таком случае он возьмет минимальную цену, т. е. по 15 динаров за комнату. От такой «дешевизны» у нас с Михаилом Васильевичем в глазах позеленело, но торговаться не приходилось, так как все равно деваться было некуда. Жилищный вопрос стоял так, что молодым офицерам штаба Стаевича пришлось устроиться еще хуже, чем Сенатору.

Пойдя в приготовленные нам комнаты, я там не застал ни Михаила Васильевича, ни Клисича, а часы показывали уж 4 часа. С утра я ничего не ел. Бросив тут наши вещи, пошел я искать ресторан, где, по словам Клисича, находился Михаил Васильевич. Кое-как добрался я до главной улицы Милана Обреновича, спрашиваю, где «Гранд-Отель», говорят, надо идти километра полтора еще. Что делать, иду, но все напрасно, ресторана я не нашел, и по простой причине – на нем не было вывески, а спрашивать наскучило, тем больше, что сербы не понимали меня. Махнув рукой на «Гранд-Отель», зашел я в маленькую кафану и еле упросил, чтобы дали мне поесть. По белградским обычаям люди едят там от 12 и до 2 часов, а после проси не проси, умри хоть с голоду, в ресторанах ничего съедобного не остается, и могу сказать, что мне очень повезло, что в этой кафане нашлись объедки от обеда.

На обратном пути вижу: Михаил Васильевич уже франтом стоит у ворот парламента с Леонтовичем. Они направились в парламент, а я бросился домой, измученный этим самым отвратительным днем за всю нашу поездку. Прибежал я домой и повалился на кровать. От усталости не могу спать, вдруг слышу: тук-тук в дверь. Она открывается, и передо мной наш бедный, но верный Сенатор. Он говорит, что полтора часа искал наше жилище и еле нашел. Ведь прежде скажешь лакею адрес – ну, тебя у нужного подъезда и высадят; а теперь пришли времена – самому искать приходится. Еле бедняга добрался, да к тому же все дневные мучения перетерпеть нужно. Он усаживается и начинает рассказывать свою печальную эпопею по квартирному вопросу. Жаль стало мне старика, хотя он только на год старше меня. От таких чинов и такого положения – и вдруг секретный родильный приют.

А Михаил Васильевич, приехав в Белград, разом закрутился в среде парламентских деятелей. Уж седьмой час, а его все нет. Мы с Сенатором прождали его еще несколько времени, и голод заставил нас идти в тот ресторан, в котором [Сенатор] так позорно был покинут посольским кавасом. От нас ходьбы было туда всего минут десять. Рестораном это учреждение назвать было невозможно, это была просто грязная кафана под громким названием «Лондон». Вернувшись домой, я опять не застал Михаила Васильевича, он все еще не возвращался. Целый день я не видел его и, ложась спать, все думал, что вот-вот он вернется, но заснул и не слыхал его возвращения, и лишь на другой день узнал об его похождениях. Отправляясь утром с Охотниковой, он решил, что еще рано идти к Пилехину, а потому лучше зайти в кафану и напиться кофе. Как это часто бывает, они попали в самое дорогое кафе. Здесь они стали обдумывать, что им делать дальше и, как это иногда бывает, случай выручил их.

Неизвестно по какой причине, но в эту раннюю пору и очень отдаленное от санатории место попал доктор Клисич. Заглянув в окно кафе, он увидал Михаила Васильевича и присоединился к ним. Сколько времени они провели тут, не знаю, но Михаил Васильевич обратил это кафе в свою штаб-квартиру. Клисич был отправлен к Генчичу устроить помещение для нас. Пока Клисич летал к Генчичу, пока вернулся, да пока они завтракали в кафе, мы с Сенатором жарились на берегу реки, охраняя всеобщий багаж. После завтрака Охотникова и Михаил Васильевич отправились к Пилехину, но он ничего сделать не мог. Посольство было переполнено беженцами, от которых надо было освободиться, так как со дня на день ожидался приезд назначенного парижским русским правительством посла Штрандмана. Правительство же это представлялось кн. Львовым, Сазоновым и другими. Получив отказ от Пилехина, Охотникова бросилась искать мужа и их компанию, которая тем временем уже как-то устроилась.

Михаил Васильевич вернулся в свою кафану, где его ожидал уже Клисич. Клисич был командирован к нам на берег, но в это время подвернулся Кишинский, и они оба отправились к нам. Пока я ехал на возу, Сенатор в компании Клисича и Кишинского присоединились к Михаилу Васильевичу. Клисич с ним отправились на нашу квартиру, а Смольянинов подвергся своей горькой доле, которая привела его в родильный приют. Пока Михаил Васильевич шел домой, я уже побывал там и ушел обедать, почему мы с ним разошлись. Придя домой, Михаил Васильевич переоделся и вместе с Клисичем отправился к парламенту, где я его и видел в обществе с Леонтовичем. Клисич же имел между депутатами несколько хороших знакомых, в том числе находился Марко Цемович, бывший раньше сербским консулом в Одессе, а потом при посольстве в Петербурге. Через него Михаил Васильевич перезнакомился с другими депутатами. Побывав в парламенте несколько времени, он отправился к Пилехину, к которому пришли и Охотниковы.

У Пилехина они пробыли часов до 11 вечера, не зная, что к 11 часам в городе гаснут все огни. Попав по дороге в полную тьму и не ознакомившись еще хорошенько с улицами, Михаил Васильевич хоть и взял правильное направление, но не заметил, как прошел мимо нашего жилища. Он шел и шел все прямо, пока не попал в городскую больницу, куда его завел какой-то спутник. Михаил Васильевич спрашивал санаторию, а тот понял – больницу. Во все время этого странствования шел сильный дождь, благодаря чему развелась страшная грязь. Больница же находилась на самом краю города минутах в 20 хода от нас. Дойдя до больницы, Михаил Васильевич каким-то чудом оказался в квартире врача, находившегося уже в кровати со своей супругой. Врач этот оказался евреем, говорившим по-русски. Чета эта приняла участие в положении Михаила Васильевича и, снабдив его коробкой спичек, указала ему дорогу. Благодаря таким скитаниям бедный Михаил Васильевич добрался восвояси лишь в первом часу ночи, промокший насквозь, башмаки же оказались в такой грязи и так мокры, что сушились потом целых три дня. Так началось наше жительство в Бео́граде, как зовут его сербы.

По своему расположению столица Сербии представляет из себя, кажется, самый нескладный город, какой когда-либо пришлось видеть. Она расположилась на слиянии Савы и Дуная и главным образом вдоль берега Савы, от которого самый город несколько отодвинулся, образовав бесконечно длинную главную улицу, составившуюся из нескольких. На мысу, находящемся при слиянии обеих рек и где находятся всевозможные развалившиеся и разрушенные остатки старой крепости, начинается городской парк Каммегдан. К нему примыкает улица Князя Михаила; эта довольно длинная улица переходит в «пиацу»[34], бесформенно удлиненную, представляющую из себя расширенную улицу Михаила. Пиаца в другом конце суживается и дает начало бесконечно длинной улице Милана Обре́новича. На этой линии, разбивающей город на две части – одну, несколько нагорную, спускающуюся к реке, и другую, совершенно ровную, – совершается вся жизнь.

На улице Обреновича находится дворец, занятый теперь Скупщиной[35], а немного наискосок от него живет наследник в маленьком особняке в шесть окон[36]. Наследник престола ввиду старости короля Петра является правителем Сербии. Против дворца находится наше посольство. Наряду с этими зданиями гнездятся торговые помещения и министерства, кафаны и банки – словом, все то, что творит жизнь. Но все это на таком расстоянии, что совершенно убе́гаешься, если нужные учреждения лежат не в том порядке, какой требуется вам. Близ парка находится много запутанных улиц, а чем дальше по улице Обреновича, тем больше она пересечена новыми прямыми улицами вроде Милоша Великого, Рессавской, Студенички и других. Эти улицы обсажены кудрявыми, толстыми липами, но хорошие тротуары и мостовая украшают только главную артерию, остальные же улицы и тротуары замощены крупным круглым булыжником, что делает ходьбу по ним очень трудной для ног и вредной для обуви, особено в сырую погоду, когда все эти камни покрываются тонким слоем склизкой глины, почему во время ходьбы все время надо выбирать место куда поставить ногу.

Сам город по своей площади мог бы, кажется, вместить многомиллионное население, но сербы живут в маленьких особняках в три-четыре окна, при каждом особняке садик, и выходит то, что на этой громадной площади живет не больше 100 000 жителей. Единственный громадный европейский дом находится на пиаце и принадлежит Страховому обществу – обществу «Россия». Даже в самом центре жизни дом в три этажа является большой редкостью. Последней бомбардировкой город страшно искалечен, говорят, треть жилищ уничтожена, но это не бросается в глаза, так как дома по большей части испорчены с задней стороны. Например, наше посольство: с фасада оно даже не тронуто, а со стороны сада, обращенного к реке, оно все разбито. Надо сказать, что австрийцы особенно усердствовали, чтобы его уничтожить. Громадный дом «России», представляющий великолепную мишень, не имеет вида большого разрушения, но левая его часть внутри вся провалилась и требует громадного ремонта. Проходя по боковым улицам, сплошь и рядом видишь разрушенные особняки, но тут же, рядом, стоят домики в полной неприкосновенности, и люди живут в них, как будто ничего не случилось. Видно, и тут какая-то лотерея: одни разорены, а другие благоденствуют.

Церквей в городе очень мало. Во время нашего сидения на набережной я поднялся от скуки на гору, на которой помещается собор с высокой колокольней и крышей в стиле барокко. День был воскресный, и я вошел в него, он был полон народа. Служба ничем, казалось, не отличалась от нашей, только в произношении славянской речи слышался акцент, сербы как-то смягчают ее. Внутри собор невелик, и ничего интересного я в нем не нашел. В смысле религиозности сербы не богомольны и в церковь ходят лишь по исключительным случаям, но материально не жалеют средств на поддержание ее. Бобринский рассказывал мне, что в Триесте группа богатых сербов выстроила великолепный храм, но созидатели его никогда в нем не бывают, отпуская, однако, крупные суммы на содержание причета и храма, который содержится в отличном порядке.

Сербы не справляют своих именин, но зато каждый дом имеет своего покровителя, День Ангела которого справляется самым торжественным образом, и день этот называется «Славой». Даже бедняки продают свой последний скарб, чтобы отпраздновать этот день. Празднество Славы длится целых три дня, на него приглашаются родные и знакомые; начинается оно в церкви, куда приносят особо испеченные хлебы, носящие название «калач». Хлебы эти преломляются священником во время, когда поются специальные молитвы, часть их остается священнику, а другую несут домой, где начинаются пиры утренние, дневные и вечерние. На этих пирах произносятся традиционные тосты и разные пожелания, между прочим пьют за души прежде убитого скота и за здоровье живущего. Праздник Славы имеет свое начало из древнейших времен и начинается в каждой семье с того дня, когда первый член ее сделался христианином и был крещен. Святой, который поминался в этот день, становится патроном семьи, его изображение является единственным образом во всем дому и занимает в нем самое видное место в лучшей из комнат, а не так как у нас, по углам. Обычай этот очень интересен, и жаль, что его нет у русских. Он придает крепость семье ежегодным напоминанием о предшественниках, в память которых осушаются чаши с вином.

Впоследствии во всем городе я нашел еще только две церкви, из которых одна, в честь Саввы, лежит на самой окраине города и такая маленькая, что ее ниоткуда не видно. Другая, хотя и бо́льших размеров, но расположена в яме на улице Милоша Великого и окружена таким густым лесом елок, что она не является украшением города, так как ее почти не видно за его гущей.

Благодаря отсутствию в городе красивых зданий, церквей, колоколен общий вид города монотонен, и не будь он расположен на покатом, довольно высоком берегу Савы, то и совсем не имел бы никакого вида. Можно было бы ожидать, что вид из парка Каммегдан на слияние этих громадных рек должен быть исключительно красив, но против ожидания, он ничего особенного из себя не представляет и не [может] идти в сравнение с видом из Нижегородского кремля или тем больше с видом в Киеве. Как-то эти реки сливаются неинтересно. Правда, видишь громадное водное пространство, перебитое множеством низких отмелей, сплошь заросших кустами ивы.

В парке Топчидере, мне рассказывали, имеется старинное дерево, под которым в былые времена князь производил суд над своими подданными. Дерево это чрезвычайно велико и раскидисто, почему для охранения его выстроено целое металлическое сооружение, на котором покоятся его тяжелые сучья.

Что еще несколько разнообразит вид, так это город Земун или Землин[37], лежащий на другом берегу Савы. Он служил австрийцам базой для артиллерии, которая громила Белград, но это так далеко, что глазом еле разберешь, что это город. Требуется целых полчаса чтобы доехать до него на пароходе. Единственно, что еще оживляет пейзаж, так большое количество лодок, пароходов и буксиров, влекущих за собой баржи, нагруженные теперь целыми горами изломанных на войне котлов, вагонов, локомотивов и всяких трофеев, доставшихся сербам, и с которыми они не знают, что делать. Самый город должен пережить сильнейшую строительную горячку, чтобы принять вид европейского города. Надо залечить военные раны и заполнить многие пустыри, которые зияют в самом центре города. В конце же концов мы привыкли к нему и сжились с его особенностями.

Вскоре после прибытия нашего в Белград кто-то сообщил нам, что в соборе будет совершена служба в память усопших на войне воинов. Мы с Михаилом Васильевичем, да и вообще наша русская колония, почли долгом быть на этой службе. Собор был полон народу, дамы в трауре. Направо от алтаря, на свободном месте, стоял престолонаследник, регент государства[38], со своей свитой из нескольких генералов. Я увидал его здесь в первый раз. Он среднего роста, хорошего, стройного сложения, черные волосы его, довольно коротко остриженные, тщательно причесаны с боковым пробором, лицо продолговато с маленькими усиками, красивые, чрезвычайно близорукие глаза в пенсне. Он стоял вытянувшись, почти не поворачивая головы, опираясь на длинную саблю в стальных ножнах. Служба была, конечно, самая торжественнная, началась панихида.

Служба у них та же, что и у нас, но все-таки имеет свои особенности. В служении принимало участие не меньше 30 митрополитов, архиереев-священников и другого духовенства. Но эти лица не вышли, как полагается в России, на середину храма, а стали полукругом перед алтарем от одних боковых дверей в алтаре до других, причем очень древний митрополит Сербский Димитрий занимал среднее место перед Царскими вратами, рядом митрополит Черногорский и т. д. Среди духовенства находился и красавец архимандрит Московского Сербского подворья Михаил. Все эти духовные лица были в самых разнообразных по цветам и рисункам облачениях, что свидетельствует о бедности соборной ризницы или о том, что у сербов нет положения, чтобы в таких случаях все являлись служить в облачениях одного цвета, как это бывало у нас. Но, несмотря на это разнообразие, зрелище было чрезвычайно торжественное и красивое. Служба кончилась коленопреклоненно. Все ожидали отбытия регента, который, неся высоко голову, раскланиваясь направо и налево, легкой, молодой походкой вышел из храма. После этого весь народ двинулся к выходам и разошелся по домам.

Через несколько дней после этой службы пришлось нам опять попасть в собор и видеть повторение этой торжественной службы, но только вместо престолонаследника находился в соборе его представитель. Служба была в годовой день кончины нашего бывшего посла Гартвича[39]. Как известно, Гартвич скончался в самом начале войны Сербии с Австрией, вернувшись домой от австро-венгерского посла. Было даже предположение, что он был отравлен в этом посольстве, но доказать этого, как видно, не пришлось, да и время было не то, чтобы в этом долго разбираться. Похороны Гартвича были настоящей всенародной сербской манифестацией. Изо всех углов ее прибыли депутации, всякие делегации, вся королевская семья шла за гробом и процессия была так велика, что гроб уже внесли в собор, а процессия еще двигалась мимо нашего посольства, которое отстоит от собора не меньше, чем полторы-две версты.

Гартвич был похоронен за государственный счет, на что русское правительство дало свое согласие, а родственники согласились, чтобы прах его остался навсегда в Сербии. Дочь Гартвича не выехала из Сербии и приняла сербское подданство. Она лучший друг престолонаследника, который часто посещает ее, хотя ей уж лет под 40. Как слышно, заслуги Гартвича начались с того, что он помог Карагеоргиевичам получить сербский престол, а потом, сделавшись русским послом, сумел так войти в интересы государства, что все нужды его удовлетворялись Россией, благодарность за что мы и получали там на каждом шагу.

Кредитуя, Россия ни разу не требовала от Сербии обратно своих денег. Туда отправлялось все военное снаряжение, из Франции была доставлена лучшая артиллерия, и благодаря этому Сербия могла дважды нанести армии Макензена такие страшные удары, что немцам приходилось делать громадные усилия, чтобы продолжать начатую борьбу, и если б не гнусный удар Болгарии, то еще неизвестно, смогли ли бы Австрия с Германией ворваться в эту героическую страну. Кончина Гартвича была громадной потерей для Сербии. Заступивший на его место князь Трубецкой плохо справлялся со своей задачей и, несмотря на опасения сербов насчет болгарской опасности, не верил ей и словом своим заверял, что ее нет. А когда она обнаружилась, то бежал вместе с сербами в Албанию и на Корфу, а затем вернулся в Россию.

Что касается регента, то приходилось видать его почти ежедневно едущим куда-нибудь в открытом автомобиле с адъютантом. Автомобиль его можно было узнать издалека по развевавшемуся с левой стороны шоферского места королевскому флагу. Однажды, идя по улице Обреновича, я увидал у подъезда какого-то дома автомобиль, но не успел еще подойти к подъезду, как из него вышел регент. Тогда я свернул с тротуара и обошел автомобиль со стороны улицы в то время, когда он в него усаживался. Таким образом можно сказать, что держит он себя чрезвычайно открыто и по нынешним временам бережет себя плохо.

Во время войны он принимал самое деятельное участие в военных действиях. Со слов Марко Ци́мовича, которому рассказывал сам регент, он обязан жизнью воеводе Мишичу, которому королевич отплатил тем же. Проезжая однажды близ штаба Мишича, он увидал, что противник, открыв его место пребывания, выставил артиллерию и готовится открыть по ним стрельбу. Не теряя времени, регент пришпорил своего коня и, примчавшись в штаб, успел предупредить о грозящей опасности, чем спас всех находившихся там, в том числе и Мишича. Через самое короткое время после этого предупреждения от здания, где находился штаб, ничего не осталось.

Мне пришлось видеть его еще в двух торжественных случаях. В первый раз, в Троицын день, идя по улице Милоша Великого, я увидал большую толпу народа близ находившейся там церкви. Я ускорил шаг и поспел в то время, когда из церковного сада, густо заросшего елями, на улицу вышел крестный ход и двинулся по направлению к улице Милана Обреновича. За крестным ходом шел престарелый митрополит Димитрий, а непосредственно за ним регент: он сопровождал крестный ход до самого дома, где живет, шествие же направилось к собору. Никакой видимой полиции или охраны мне заметить не пришлось, и он шел среди народа, валившего валом во всю ширину улицы. В этот день, кажется, предполагалось сойтись нескольким таким же процессиям у собора, чтобы служить благодарственный молебен по случаю окончания войны, но хлынувший дождь нарушил это торжество.

Во второй раз видел я его в день Петра и Павла, именины его отца. В этот день был устроен военный парад. Я, опять-таки случайно, попал на улицу Обреновича. Против дома, занятого королевичем, в каре стояли войска, которые были вытянуты вдоль тротуаров до самого собора, перед дворцом на коне красовались Мишич и много разных военных. В десять часов заиграла музыка – народный гимн – и из ворот дворца выехал этот юный правитель верхом на серой лошади. За ним двинулся Мишич и большая свита верха́ми. На [регенте] была ярко красная лента, ордена, а мундирчик, как видно, самый новенький. По обеим сторонам улицы стояла несметная толпа народу, по которой при появлении его покатилось довольно громкое «живио». К собору добраться было немыслимо, а в собор публика допускалась только до известного часа. Таким образом, я дальше и не двинулся, и не видал, как по окончании службы он принимал парад войск, двигавшихся потом по всему городу, направляясь к своим казармам. К жилищу же королевича все время, то пешком, то на автомобилях, стремилась публика, чтобы расписаться в книге.

Я все время называю дом, где живет регент, его жилищем, потому что дом этот нанимается для него у какого-то купца. Он имеет всего шесть окон, выходящих на улицу и въездные ворота. Правда, это прекрасный особняк, но, по словам Михаила Васильевича, бывшего в нем, он ограблен не хуже других жилищ Белграда, а обстановка внутри просто сборная и совершенно не похожа на дворцовую. Настоящий дворец короля занят теперь под Скупщину, для которой выстроено новое великолепное здание, но, по случаю войны, осталось незаконченным и стоит теперь еще без крыши. Новый дворец, выстроенный рядом со старым, тоже стоит недостроенным. Маленький же особняк королевича бросается в глаза всем потому, что у ворот стоят две будки, а при них по часовому – обычно рослым и красивым парнем в малиновых штанах, зеленом мундире и меховой шапке, что-то вроде королевской гвардии – да из слухового окна с крыши выставлено большое очень цветистое и красивое государственное знамя, за отсутствием флагштока.

Наша жизнь потекла спокойно, ровно, да и на душе стало легче, так как благодаря исключительной заботливости сербов о русских беженцах им был предоставлен льготный размен денег, что их отлично устроило. За 1000 рублей казначейство выдавало 800 динаров, причем контроль за разменом производило наше посольство, к которому за этим делом можно было обращаться раз в месяц. От посольства зависел размен меняемой суммы, принималось во внимание общественное и семейное положение, таким образом мы с Михаилом Васильевичем имели возможность менять в месяц на обоих 7500 рублей. Это был максимум. Кроме того, по приезде менялось единовременно 3000 рублей и на отъезд 5000. Значение этой меры станет понятно, когда я скажу, что менялы не давали больше 250 динаров за 1000 рублей. Благодаря этой льготе многие даже разжились. Занимая у кого-либо русских денег, они шли с ними в посольство и обменивали их в казначействе, а затем шли к менялам и покупали русские деньги. Эти деньги передавали людям, имевшим право на размен, но безденежным, уплачивали им комиссионные. При такой операции количество динаров возрастало с неимоверной быстротой. Такая даже не спекуляция, а грабеж сербской казны поддерживала стоимость рубля. Тогда более предприимчивые стали отправляться в Салоники за русскими деньгами, где они почти не имели цены, что при обмене в Белграде давало невероятные барыши.

Таким образом очень хорошо устроилась компания Охотниковых. Приехав в Белград, эти молодые люди не имели решительно никаких средств, но ко времени отъезда из Белграда у каждого оказалась довольно солидная сумма денег, не считая того, что они безбедно прожили в Белграде по несколько месяцев. Бедный профессор Кишинский прожился окончательно, работы не было и дошло до того, что пришлось ему занять у Михаила Васильевича денег, но для расплаты источников совершенно не предвиделось. Тогда Михаил Васильевич, дав ему 3750 руб., посоветовал прибегнуть к этой мере, но честнейший профессор, проведший всю жизнь за книгами, ничего понять не мог, и Михаилу Васильевичу пришлось проделать для него всю эту процедуру, из которой Кишинскому выпало только получить право размена у посла. Эта операция в конце концов вышла так: за 3750 руб. было получено 3000 динаров, а на них куплено 12 000 рублей. Вернув Михаилу Васильевичу 3750 рублей, Кишинскому очистилось 8250 рублей, которые впоследствии, конечно, опять были обменены на динары. Кишинский смотрел на Михаила Васильевича и хлопал глазами, не понимая откуда ему сие. Для себя мы, конечно, никогда к этому фортелю не прибегали, но в исключительных случаях ничего другого не оставалось делать, чем многие были избавлены от голодовки. Но некоторые господа эксплуатировали эту штуку чрезмерно, о чем, конечно, проведали сербы; они смотрели на это безобразие сквозь пальцы, что отчасти послужило к охлаждению отношений, зная, какое благодеяние они оказывали всей массе беженцев.

Наплыв же их все увеличивался, и в числе их все рос процент всяких прохвостов, оказавшихся неожиданно с порядочными деньгами. Началось пьянство, пошли скандалы, появился какой-то самозваный граф де Шапо, с ним дело дошло до того, что, напившись, он взобрался на единственный в городе памятник князю Михаилу, изображенному на коне, который стоит на высоком постаменте. Взобравшись на плечи князя, этот негодяй взялся орать на всю площадь «Боже, Царя храни». Это бесчинство привело к тому, что власти выслали его за границу, пришлось высылать и других нахалов. Особенную развязанность проявляли представители нашего воинства. Сербы с пренебрежением смотрели на эту необузданную, некультурную публику, потерявшую чувство собственного достоинства и патриотизма. Они роняли русское имя в глазах людей, старавшихся всячески прийти им на помощь. Наконец, сербы стали удивляться, чего ради эти люди громят их мостовые в то время, когда Россия гибнет и нуждается в каждом человеке.

Но беда-то и была в том, что лучшие люди Добровольческой армии уже погибли, а сюда выбрались либо совершенно больные люди, либо такие, которые оказывались самозванцами или послужившие уж и большевикам, и Добрармии и поставившие себя в такое положение, что и там и тут ждала их петля. Как только желали их выяснить, они исчезали либо в Чехию, либо в Венгрию или в Болгарию. Таким оказался полковник Нейман, сумевший втереться в особое доверие к генералу Леонтовичу, но и генерал был тоже хорош. Он с Нейманом, конечно, на улице не орал и скандалов не устраивал, но была другая причина, сближавшая генерала с полковником, – это была дама, состоявшая при Неймане. Нашлись люди, видавшие Неймана в Одессе, ничего общего с полковничьими погонами не имевшего; об этом было сообщено военному агенту, предложившему ему представить свои документы, но с этого момента Нейман со своей дамой исчез бесследно, а Леонтович оказался в одиночестве. Надо отдать [должное], что и господа генералы пользовались до нахальства своими чинами, что, конечно, не служило к украшению русского имени. Потому ли это случилось, что за границу выскочили люди самого низкого разбора, или потому, что наши русские совершенно сбились с толку и не ведали что творили. В Белграде было уж человек 500 русских, но нашей маленькой группе пришлось изолироваться и жить особняком, не входя в соприкосновение с людьми, не известными нам.

Отношение же со Смольяниновым становились все ближе. Дня через четыре после приезда оказалось возможным перетащить его в нашу санаторию из его убогого и даже, можно сказать, скандального места жительства. Он говорил: с кем я подружусь – тому останусь верен до гроба. Об его курьезах можно написать целую книгу, он их сам не замечает.

Однажды в порыве особого расположения ко мне, он говорит: «Когда вы вздумаете выдавать замуж вашу дочь, напишите мне, я приеду, где бы я ни был, и скажу вам, стоит ли жених, чтобы получить ее в жены». По его представлениям, девушки – это такие предметы, которые можно отдавать или не отдавать, можно получить и не получить. Как-то он говорит мне: «Вы, конечно, можете себе представить, что я, по моему положению, привык властвовать, но я вижу, что Михаил Васильевич умней меня – я ему подчинился».

Он выбрался из Одессы с маленьким саквояжем и сумочкой, плетеной из веревочек, с какими ходят на базар, теперь это все его имущество. Сидя в своей убогой обстановке, он любит, однако, рассказать о своем минувшем житье-бытье. Он был директором Смольного института, потом стал попечителем Одесского учебного округа – фигура большая, пользовавшаяся казенными квартирами и репутацией грозы. Про него говорят, что он был до того черносотенец, что разогнал Одесский университет, а потихоньку болтали, что своей блистательной карьерой он обязан Распутину, хотя это было больше злословие, так как проверить было трудно. Происходя из старинной, очень богатой дворянской семьи, имевшей значительные связи, не мудрено, что при его исключительной настойчивости и работоспособности ему не трудно было из простых учителей выдвинуться на эти высокие посты. Он говорит, что счастливейшее время его жизни было, когда он учительствовал. Отец его, обладая богатыми имениями в Рязанской и Костромской губерниях, жил широко, и под конец проигрался в карты, но мать сумела сохранить свои средства. Она была из богатой купеческой вологодской семьи. Смольянинов рассказывал, что Бог спрашивал его мать во сне: «Хочешь ли иметь сына-красавца? только будет он кутила и дурак; или умного урода?» Она пожелала умного, «Вот, – говорит, – я уродом и родился». Удивительный он человек тем, что говорит о своих делах, ничего не скрывая и не прикрашивая. Например, насчет своей женитьбы. Жена его из рода Годуновых. «Когда я сделал ей предложение, она и говорит, на что вам такая жена, я человек нездоровый, у меня катар желудка, а я ей – катар-то вам я вылечу, а сам, каков есть, такой и останусь – и катар ей вылечил», – говорит он твердо, подтверждая свои слова жестом с вытянутым длинным указательным перстом.

Он был любитель верховой езды. Однажды какая-то девица подбила его ехать на карусель[40]. Во время одной из фигур он упал с лошади, последствием чего оказалось повреждение и без того искривленного хребта, благодаря чему одна нога стала у него короче другой вершка на полтора, да на целый вершок стал он ростом ниже и еще более горбат и кривоног. На ходьбе он ковыляет, голова громадная с громадной бородой и большим висячим носом, глаза у него резкие, серые, очень близорукие, почему он всегда в очках, рот большой некрасивый, руки длинные с длинными сухими пальцами. Словом, урод-уродом, но успех сопутствовал ему во всем, и даже в женитьбе. Жена его красива, образована, богата, из аристократической семьи Вельяминовых-Зерновых[41]. Очень он любил вспоминать, что у него в столовой висит 18 портретов его предков. Чрезвычайно трудно удержаться от смеха, когда он рассказывает о воспитании своего сына: «Ведь я пишу расход времени, ни одна минута, как ни одна копейка, не должна пропадать даром, потому-то я и добился такого успеха. Вот и сына я приучаю к такому же порядку». А от Кишинского я слышал, что мальчуган этот страшный баловник, любит передразнивать походки и движение разных тетушек, а в том числе и отца. «Сын мой, – говорит он строго, – должен умываться ежедневно весь, но, чтобы не терять времени зря, я приучаю его к определенным движениям, и он начинает показывать, как надо мыть руки, ноги и т. д.». Чистая умора! Походка у него, несмотря на все изъяны, решительная и быстрая, характер настойчивый, и часто жалели мы с Михаилом Васильевичем его жену.

В доме у него ведется полный инвентарь всего имущества. Все занумеровано и выдается по порядку нумеров, почему все в строжайшем порядке и ничего пропасть не может. Жена долго смеялась над этим, но когда из ее 56 сундуков пропали два, то она не знала, что в них было. «Я победил!» Был сделан инвентарь[42], и она подчинилась. Он коллекционировал фарфор, и особенно любил вещи с вензелями и портретами, и добивался того, что знавал, кому принадлежали эти вензеля и портреты, что мне всегда казалось невозможным. Стоимость своей коллекции он определял в 150 000!? Он любил поговорить и насчет своих доходов. Жалование получал 18 000, да от бумаг, принадлежавших ему и жене, набегало доходов тысяч 25. Жить было можно, держал пару лошадей, лакея, по воскресеньям у него обедали.

Был он, как видно, очень влюбчив. Я уже писал об его одностороннем романе с О. И. Веденисовой, но был и другой. Жил он в Москве за Москвой-рекой и всегда в одно и то же время ходил на свою службу, по дороге постоянно встречалась ему какая-то барышня, фамилию ее он не назвал. Однажды приходит к нему незнакомая дама и предлагает познакомить его с этой девицей, а девица оказывается из первостатейной замоскворецкой купеческой семьи с громадными капиталами. Дама дает ему понять, что знакомство это она устраивает неспроста, что можно будет устроить и свадьбу. Почему нет? Он знакомится и начинает часто бывать в этом доме. Девица его заинтересовывает, она очень умна и хорошо образована и воспитана. Мамаша к нему благоволит, а он еще только учитель гимназии, самолюбия море. Однажды у них к обеду собрались родственники, все миллионеры. «За обедом кто-то из них и скажи: в нашем обществе, как бы намекая, что к ним притесался какой-то учителишка. Я глазом не моргнул, но, когда обед кончился, незаметно исчез. Прошла неделя и другая, я к ним ни ногой. Вдруг получается от маменьки письмо с вопросом – куда пропал? Я молчу. Получаю другое и, подождав еще, пошел к ним. Дама была умная, поняла и постаралась сгладить напряженность. Знакомство возобновилось. «Захожу как-то к ним днем. Захотелось дочке прокатиться в парк, а ехать не с кем. Мать и говорит: “Поезжай с Владимиром Николаевичем”, она согласилась. Выезды у них чудесные, кучер пузатый, коляска от Маркова, спинка у нее в добрый аршин вышиной, ну, все как требовалось по моде того времени. Выходим, садимся, смотрю, для меня положена особая толстая подушка. Сели, укатили. Вот я и думаю: велела положить подушку, значит, так-то мы друзья, а как на публику показаться, потребовалась подушка. Ну, думаю, матушка, ты мне не жена – и постепенно начал кончать знакомство. А она скоро нашла себе жениха красавца, настоящего гвардейца».

Была у него сестра, жила она постоянно в имении с матерью. «Захотелось ей учиться музыке, вот нашел я одного немчика, учителя музыки, и командировал его в имение. Немец поселился у них, дает уроки, а сестрица возьми да и влюбись в него. Приезжаю я как-то к ним, отца уж в живых не было. Смотрю, дело-то дрянь. Я к матери. Это что? Разве вы не видите? Мать пожимает [плечами] и говорит: замуж за него хочет. Как?! Что бы этот немчура… я его из грязи вытащил, никогда этому не бывать! Пошел и объявил немцу, чтобы через 24 часа и духу его в дому не было. Сестре – ни слова, а она приходит и просит дать ей лошадей, верхом покататься. А с кем? Да вот, мы с немцем постоянно катались. Не захотел я показать ей, что немцу уж отказано, велел лошадей оседлать; да и все равно, думаю, завтра его тут не будет. Они уехали, проходит час, другой, а их нет, подождал еще, а их все нет. Что такое? Иду к матери, а она будто воды в рот набрала, молчит, точно ее это не касается. Старик-лакей ходит какой-то чудной. Ничего понять не могу. Я волнуюсь, злюсь, а им как бы все равно. Сколько я ни волновался, так их и не дождался, так как они заехали в первую церковь, да и обвенчались; оттуда на железную дорогу – и укатили, а лошадей с железнодорожным служителем домой вернули. Все до́ма об этом знали, но никто мне сказать не посмел. Но ведь подумайте! Смольянинова – и какой-то немчура. Как жить-то будут? (У него ничего нет, у сестры средства небольшие, как я[43] понял, тысяч 20.) Мать передала ей потом ее деньги. А немчик велит передать: скажите Владимиру Николаевичу, что через год будет у нас вдвое, а его беспокоить не будем.

Прошло лет пять, знать я их не хотел, но пришлось-таки заехать к ним. Смотрю, отличная обстановка, прекрасная квартира и даже лошадей держат. Какими судьбами? А немчик говорит: ведь я просил передать вам, что через год будет вдвое, а теперь прошло уж пять лет. Вот тебе и раз! Немец-то стал важен и меня же носом ткнул. Потом узнаю́, бросил он свою музыку, поехал в Германию, нашел там торговые связи, вернулся в Москву, устроил контору – и пошли дела его расти и шириться. Н-н-да-с!» И в этом «да-с» чувствуется и уважение к немцу, но, видно, что все 18 портретов в столовой, как и сам Владимир Николаевич, не могут до сих пор переварить этого кушания.

Роду он придает громадное значение. Он знает всех своих дедов до XIV столетия. Он доискался, что происходят они из Швеции, а оттуда перебрались в Смоленскую губернию, но фамилия происходит не от названия губернии, а от какого-то шведского слова. Благодаря этому он изучил даже шведский язык. Он говорит: «Ведь мои предки – это я сам, и я должен знать их, чтобы узнать себя! Я женился только для того, чтобы иметь сына». Но с его наружностью устроилось это, видно, нелегко. Женился он лишь после сорока лет, но женился удачно. Назначение его в сенаторы указывает, что карьера его была кончена, но он носился с этим званием как с писаной торбой. Ни одному новому человеку он не забывал рекомендоваться: «Сенатор Смольянинов».

С этими представлениями бывали курьезы. В Сербии никаких сенаторов нет, почему иногда ему приходилось добавлять: русский сенатор! Он заказал себе карточки: «Владимир Смольянинов, Сенатор», а в скобках «Руссия». В одном большом собрании появился некий бывший министр, каких в Сербии множество. Министр был громадного роста, его сейчас же окружили. Нашему сенатору необходимо представиться ему. Бочком, бочком пробирается он сквозь густую толпу, выжидает удобного момента, делает ножкой, протягивает руку и рекомендуется: «Сенатор Смольянинов». Но громадный министр среди толпы и шума его и не заметил, продолжая разговор с окружающими. Сенатор наш не унывает и называет себя вторично, но тот все еще его не замечает. Тогда Сенатор, расхрабрившись, в третий раз рекомендуется, дотронувшись до министерской руки. Тот спохватывается, раскланивается с высоты своего гигантского роста, а Сенатор, съежившись и ставши еще меньше, скрывается в полном удовольствии.

Туалетом он своим очень озабочен. В обществе он появляется в изумительных галстуках, подбираемых так, чтобы они шли к его белокурой громадной бороде, которую он постоянно и самым немилосердным образом растаскивает в обе стороны. Иногда я поддразнивал его насчет галстуков, а он совершенно серьезно говорит: «Эх, милый мой Федор Васильевич, посмотрели бы вы, сколько осталось их в Одессе, ведь не меньше 100 штук. К каждой паре, к каждому случаю были приспособлены, а сколько осталось сапог, ведь не меньше 20-ти пар, и лаковые, и разные другие». Зная свое безобразие, он одежей хотел скрасить себя. Весело было слушать, когда он с важностью начинал рассказывать о роде своей жены и о тех претензиях, которые питал этот род на трон Московский. Это он рассказывал всем, хотя не так навязчиво, как со своим «сенаторством». Слушаешь в десятый раз и думаешь: как это ты, так называемый умный человек, можешь городить такую чушь?

Очень он любил заставлять людей что-нибудь работать, говоря: всякий должен вечером спросить себя, что сделал он за минувший день для России? Пытался он понукать и меня. Когда нужно было сделать что-нибудь с утра, тогда он с наивным [нахальством] стучал мне в дверь и, входя, говорил басом: «Федор Васильевич, а, вы еще спите! Когда же вы успеете сделать то-то и то-то?» Будучи и сам очень заботлив, я его скоро отучил от этой манеры, сказав, что, когда меня понукают, у меня пропадает всякая охота что-либо делать – он перестал, но как будто был мною недоволен. Михаил Васильевич часто говорил, что беда служить с таким человеком, он замучает.

Был в Белграде молодой человек, Копыткин, сын коменданта царского поезда. Он ничего не делал и имел вид рыхлого франта с кукольной физиономией. Каким-то образом юноша этот попал за наш стол в ресторане. Все на него косились, а Сенатор был очень ласков, и как только показывался этот юнец, он начинал петь ему: «Вот я бегал сегодня туда-то видел тех-то и тех-то, а вы с кем-нибудь повидались, может быть… может быть… слышали что-нибудь интересное? Я прочел уж 40 газет, может быть… может быть… вы вычитали что-нибудь новенькое из английских?» А юнец сидит развалясь и курит с глупым видом. Сенатор предлагает ему делать переводы с английского, я сделал ему тоже одно предложение. Но нет, жирный юноша только уписывает обеды за нашим столом. А сенатор все свое поет: «Стыдно в наше время ничего не делать для родины, а вы вечером спрашиваете себя, что сделали за день для нее?» У юноши все тот же глупый вид. Наконец он исчез и не только из нашей компании. Он бежал от Сенатора в Рагузу[44].

Но зато самому Сенатору жестоко попадало от доктора Клисича. Как начнет эта горячая голова разводить свои теории, так Сенатор и подожмет хвост и обижается, а доктор орет: «Бюрократия задушила Россию, сама сгнила, а за ней и все остальное. Безумные, продажные чиновники всему виной; вон в Одесском университете 75 % жидов. Неужели Россия должна тратить свои деньги на образование этих паразитов? А кто пустил их туда? Ведь существуют для этого определенные нормы, а какая это норма – 75 %?» Бедный Сенатор ежится – жиды его больное место. Благодаря им ему пришлось покинуть Одесское попечительство. Он взялся, было, воевать с ними, да не осилил, и получил звание Сенатора.

Беда его вся в том, что хоть он и бюрократ, но честный человек и никогда взяток не брал. А какие случаи были! За время его попечительства в округе было выстроено много тысяч школ и от него зависела отдача подрядов – необозримое поле для взяточничества. Взятки же давались просто. Узнает подрядчик, где у такой персоны текущий счет, идет в банк и вносит на счет крупную сумму. И шито и крыто, и все кончено. С ним так было нельзя. Дворянство какой-то губернии поручило ему выстроить громадное здание для образовательных целей, ассигновав на это дело 600 000 руб. Дело было кончено, и составлен самый точный отчет. «Являюсь в собрание и собираюсь делать доклад, а мне кричат: какой там отчет, и так верим. Если я плохо сделал, вы должны меня осудить, а если хорошо – похвалить. Я хочу получить свое. Ну, делать нечего, выслушали и похвалили».

Появившись в Белграде, он вдруг исчез. Застать дома его было невозможно. Мы сходились с ним только в ресторане «Павон»: «Лондон» из-за [его] неимоверной грязи был покинут. Где он бывал, разобрать было трудно, но постепенно это стало выясняться. Он знакомился с учительским персоналом, профессорами, митрополитами, добрался и до министра народного просвещения, и через месяц добился уроков в духовной семинарии по русскому языку, и стал получать 450 динаров в месяц. Жалование ничтожное, но он уж зацепился. Наш доктор Клисич, еле получивший звание врача, разом получил место в городской больнице с окладом в 850.

Но Сенатор не унывал, на первое время было у него с собой несколько тысяч, а там видно будет. Он расчетлив и мелочен в расчетах до противности. В дороге, а потом и в Белграде бывали у нас общие расходы и самые мелочные, но он вычисляет все с самым серьезным видом и настаивает, чтобы деньги были с него получены. Черта очень почтенная, но так как это повторялось при всяких удобных и неудобных случаях, то меня это сильно раздражало, и я начинал его дразнить, придавая голосу его интонацию и повелительно заявлял: «Вы должны мне полторы короны[45] за хлеб и второй день не отдаете». Но не дай бог, если он затратит своих пять-шесть корон, он не даст с ними прохода и при всем честном народе в ресторане он вдруг выпалит: «Михаил Васильевич, вы должны мне шесть корон». Михаил Васильевич равнодушно вынимает деньги, не спрашивая, за что, и отдает, в то время, когда Сенатор должен ему шесть динаров. Дома Михаил Васильевич напоминает ему об этом. «А почему же вы не получили их в ресторане?» – говорит удивленно Сенатор. «Просто потому, что считал это место неудобным для наших домашних дел». Но таким образом его пронять было нельзя, в следующий раз повторялось то же.

К Михаилу Васильевичу относился он с величайшим почтением, слушался и слушал его как оракула, только не мог помириться с его широкой натурой и разбросанными бумагами. «Да, – говорит, – очень талантлив, исключительно умный человек, но неаккуратен, все разбросано, ничего разом не найдет, однако меня подчинил». Да, как видно, без подчинения кому-нибудь он существовать не мог. Это настоящая душа чиновника, над которой всегда кто-нибудь да есть. Он был в самых лучших отношениях с Кассо́[46], с поразительной пунктуальностью и неуклонностью исполнял все его предуказания, благодаря чему и шел в гору. Так и всю жизнь прожил, неукоснительно исполняя приказание начальства.

Пожалуй, я и наскучил с ним. Приехав в Белград, мы скоро перешли в ресторан «Павон». Обедали и ужинали там. Приходилось во всякую погоду совершать туда четыре конца ежедневно, погода же была дождливая, и было это не особенно приятно, но иначе устроиться мы не могли, так как в санатории Генича цены были очень дорогие. Как только мы устроили свою резиденцию у «Павона», так туда стали сходиться русские, и цены сейчас же поднялись. К нам стал приходить Кишинский и генерал Добровольский[47] из Одессы. Он прибыл через Румынию раньше нашего и по дороге со своей группой попал в неприятную историю. На границе Сербии их арестовали как большевиков, несмотря на то, что они пробирались вместе с сербскими офицерами, спасавшимися тоже из Одессы. Каким-то образом об этом происшествии узнал доктор Клисич; он бросился в парламент и поднял страшную бучу среди ему знакомых депутатов, оттуда бросился к наследнику престола, добрался до министра Двора, нашумел там. Не успокоившись, на следующий день опять явился в парламент, но там уж было созвано экстренное заседание. В парламенте к нему подходит незнакомый человек и требует, чтобы он шел с ним. Почуяв недоброе, Клисич упирается, боясь ареста, но тут подвертывается знакомый депутат, которому он говорит, что если через час он не вернется, значит, его «схапсили»[48] и тогда пусть его выручают. После этого он спокойно следует за приглашавшим его человеком. Его привели к начальнику полиции, который делает ему допрос. Клисич ему отвечает, но и добавляет: «Не вздумайте меня арестовать, за мной весь парламент, я устрою вам такой скандал, что будете помнить». Допрос окончен, и свидание заканчивается тем, что начальник полиции говорит: «Зачем было поднимать такой шум – и парламент, и наследник – просто пришли бы ко мне, и все уладилось бы». А Клисич думает: «Знаю я вас, посадили бы и меня».

Последствием этого происшествия было то, что ворота Сербии открылись и русские стали вливаться в нее без всякого контроля, а компания Добровольского немедленно была освобождена, получив извинения. Добровольский – очень хороший человек, и его забрали напрасно, но после него стали проникать люди, которым было бы лучше дорогу загородить. Добровольский, чрезвычайно красивый и элегантный человек, как-то говорит мне: «Я никогда не думал попасть в генералы – танцевал целый век, а вот пришлось – все война наделала». Был он очень богат, водил в Одессе знакомство с Смольяниновым и в конце концов переманил у него лакея, дав ему 350 рублей в месяц жалования. Смольянинов [был] огорчен этим, говоря, «не мог же я платить такое бешеное жалование»; но Добровольский нахвалиться не мог человеком – уж как вышколен! Смольянинов самодовольно улыбается – моя школа!

В «Павоне» крутилось около нас много и хороших, и плохих офицеров. Приходил к нам и Марко Це́мович, один из видных депутатов – худой, тонкий, с козлиной бородкой с проседью, с карими глазами и ласковой хорошей улыбкой. Какой-то он тихий, но в парламенте с ним считаются. Мышление его совсем особенное, он идет всегда в разрез всем ораторам и очень часто берет верх над ними. Он философ и уж написал много по этой части. Любит страшно Россию, где подружился с Клисичем и особенно сошелся на этой симпатии с ним. За нашими обедами возникали всевозможные вопросы и обсуждались исключительно дружеские чувства сербов к России. По мере нашего сближения стало выясняться, что что-то нужно сделать, чтобы оформить эти отношения и способствовать их развитию. Казалось, что Сербия как победительница без поддержки России с трудом будет справляться с плодами победы и что нужно восстанавливать Россию во что бы то ни стало. А что касается союзников, то надежды на них мало. Но и не одним сербам нужна поддержка России, она нужна и чехам, окруженным со всех сторон немцами, да и Польше грозит от них большая опасность.

За нашими обедами стал появляться и генерал Леонтьев, о котором я уже упоминал. Он сделал визит Михаил Васильевичу и изложил ему свою деятельность, придавая ей какую-то таинственность. Нельзя было понять, что он из себя представляет, но из разговоров выяснилось, что с княгиней Димидовой Сан-Донато, женой русского посла в Афинах, ездил он в Рим устраивать что-то в помощь русским, потом был в Париже, попал в Прагу, при чем об этих поездках говорил много, ничего не договаривая, как бы считая, что Михаил Васильевич – недостаточно видная особа, чтобы посвящать его во все дела генерала Леонтьева. Конечно, говоря, он картавит по-петербургски и дополняет свою речь мягкими жестами выхоленной руки.

Вероятно, он и не представлял, как проклинали его войска нашего Солунского фронта, а может быть… может быть… и воображал, что проклятия эти, при его олимпийском положении, до него дойти не могут, но, тем не меньше, тысячи и тысячи людей, погибших ради его честолюбия, окутали этого человека облаком своих проклятий. О чем он не говорит – все это он и без него ничего быть не может. Он живет здесь уж целый месяц. Видел всех, начиная с наследника, с которым играет в карты, знаком со всеми министрами, депутатами и влиятельными кругами. Он уж ознакомился со всем, что считал нужным для создания Общества, цель которого – спасение России. Он говорил, он делал, он писал, у него масса корреспондентов, из Чехии пишут, что там еще не созрели. По нашим сведениям, он выкатился оттуда горошком. Странно, что и в Париже он не задержался. «Моя беседа с В. А. Маклаковым продолжалась полтора часа, но потом, видно, у него так прибавились дела, что он больше пяти минут мне уделять не мог». И неудивительно. Михаил Васильевич отдал ему визит, а разговоры в ресторане шли своим чередом, и дней через 10 потребовалось устроить заседание, в котором надо обсудить, какое Общество будет учреждаться, какие его цели и устав. Леонтьев любезно предложил свою квартиру, очень хорошо обставленную.

Пока шли разговоры и визиты, Клисич действовал. Утром с семи часов он уже бывал у Михаила Васильевича, и они обсуждали вопрос организации Общества и пришли к тому, что Общество должно быть сербское. В него надо привлечь всех виднейших представителей сербской политической жизни, в председатели надо избрать чрезвычайно популярного профессора Любу Стоя́новича, главу республиканской партии. Но Стоянович отказался за неимением времени, а выставил кандидатуру профессора Жуевича, председателя Академии наук, бывшего раньше министром. Выяснив председателя, составили список желательных членов, заручившись их согласием. Так как Общество должно быть славянское, то оно делится на секции.

Прежде всего образовалась русская [секция] под председательством Михаила Васильевича. Таким образом, вся программа заседания на квартире Леонтьева уже осуществилась в комнате Михаила Васильевича посредством доктора Клисича. Целыми днями он исчезает в городе и является вечером с докладом к Михаилу Васильевичу. Утром получает инструкцию, и дело кипит невидимо без всяких «я говорил, я видел, я писал». Кому особенно нужно, Михаил Васильевич делает визы, сговаривается с ними и наконец вся его бесшумная работа выкатывается в заседание у генерала Леонтьева. Собрались сербы и русские. Леонтьев говорит один, он предлагает, но не настаивает. В конце концов все осуществляется так, как надумал Михаил Васильевич. Даже Клисич думал, что появление на свет нового Общества – дело его рук. Так Михаил Васильевич умеет поставить себя в таких делах.

Пришло время, когда новое общество должно было получить свое название. Все предлагают свое, но Леонтьев, предлагая и не настаивая, так запутывает этот вопрос, что в конце концов оказывается необходимым назначить новое заседание дня через три. Леонтьев, видимо, очень доволен, во время заседания он играл роль любезного хозяина, сам подавал кофе «а ла тюрк» и пирожки, потирая свои белые, выхоленные руки. Вопрос же вертелся около трех-четырех слов. Названию Общества нельзя не придавать значения, но говорить два дня по три часа о том, назвать ли его Обществом Славянского единения или Славянской взаимности, как будто не стоило, однако говорили; каждый оратор старался блеснуть своим красноречием и лучшие люди Сербии, [такие] как председатель академии наук Жуе́вич, умнейший и известнейший профессор Люба Стоянович, депутат парламента Марко Це́мович и другие, все люди занятые, должны были явиться на второе заседание, чтобы ломать голову над «единением» или «взаимностью».

Ко второму заседанию люди готовились со своими речами. Михаил Васильевич злился, я удивлялся. После блистательного обмена речами на втором заседании, наконец, все сошлись на «взаимности» и народилось новое «Сербское общество Славянской взаимности» с местопребыванием в Белграде. Оно могло расчленяться на любое количество секций по мере вхождение в него новых членов славянской семьи. Первая секция оказалась русская. Цель, которую преследовало Общество, была объединение славян всех наименований на основе взаимного доверия для осуществления их национальных задач, как политических, так и экономических. Ввиду того, что Россия находится в болезненно-хаотическом состоянии, главнейшим пунктом было признано возрождение единой неделимой России на началах демократических. В уставе пункт этот поставлен первым; тем больше придавалось ему значения, что без возрожденной России остальное славянство чувствует себя бессильным в мировой борьбе.

На заседаниях в квартире генерала Леонтьева собиралось человек 20. Был Михаил Васильевич, я, Смольянинов, Леонтьев, Леонтович, профессор Вергун, доктор Клисич, граф Бобринский, прибывший к этому времени из Константинополя. На втором заседании появился князь Урусов, а при нем два франта – Вырубов и Урсати, петроградский директор гимназии Лавров, Охотников; из сербов были Жуевич, Стоя́нович, Цемович, доктор Ивкович и другие. На втором заседании было решено устроить третье в здании Академии наук, но уж в более многочисленном составе. На этом, так сказать, «учредительном» собрании нужно было выбрать председателя и должностных лиц Общества и членов его.

Оно состоялось через неделю. На нем появился председатель парламента Дража Павлович, представители всех министерств, много депутатов, общественных деятелей, профессоров и мы, русские, в сравнительно небольшом количестве. Избрали председателем Жуевича, секретарем доктора Клисича – «правую руку» Михаила Васильевича. Постановление первых двух заседаний были прочитаны и приняты этим собранием, а затем приступлено к выборам и единогласно был избран Жуевич. Новую свою должность принял он просто, без ломания, и приступил к делу. Жаль, что говорил он по-сербски и содержание его вступительной речи я не понял.

После его речи пошли выборы президиума, что прошло необыкновенно просто, и наши, привыкшие к всевозможным формальностям, только удивлялись. Жуевич и Стоянович вышли в другую комнату и минут через 15 вернулись с готовым списком, который тут же был прочитан и без возражений принят. Можно сказать, что это были не выборы, а назначение, которое, конечно, раньше было заготовлено Клисичем. Сербы не любят лишних разговоров и формальностей, они быстро и прямо подошли к делу. Через несколько дней то же было проделано и в русской секции. Михаил Васильевич стал председателем, а Сенатор и Леонтьев его товарищами, причем Смольянинов делался председателем отдела пропаганды. Я оказался кассиром или, по-сербски, «благайником», а Охотников – секретарем. В сербской секции было избрано три казначея, причем я значился там вторым. Мое избрание туда надо было понимать как вежливость и как связь центра с Русской секцией.

Однако за все четыре месяца, что я прожил в Белграде, мне так и не пришлось познакомиться с моим старшим коллегой, адреса которого я добиться не мог, почему так и не узнал, в каком положении находилась касса центрального учреждения, да оно и не собиралось после учредительного собрания. Что касается избрание членов Общества, то это было обставлено некоторыми формальностями, дабы оградить общество от вхождения в него нежелательных членов. Каждый новый член должен был быть представлен двумя учредителями Общества. Это представление шло в секцию, а после его одобрения шло к утверждению в сербский комитет, где учредители русской секции были членами комитета.

Сорганизовавшееся новое общество должно было объявить о своем нарождении, для чего был взят громадный зал на Теразии[49] при ресторане «Париж». В этом зале имеется эстрада, а вместимость его больше чем на 1000 человек. Было напечатано воззвание с приглашением на сбор в будничный день к десяти часам утра. Нам этот выбор казался странным, и мы опасались, что торжественное открытие Общества провалится, но мы еще плохо знали сербов. Когда мы с Михаилом Васильевичем в половине 10-го прибыли в зал, то он оказался совершенно пустым, что, как будто, оправдывало наши ожидания. Время подходило к десяти – и все то же, зал пуст, стали только подходить люди близкие к делу. Но, к нашему удивлению, в десять часов народ повалил так, что скоро мест в большом зале не оказалось, люди сплошной стеной стояли по стенам и проходам. Заседание открыл Жуевич речью, в которой объяснил значение и цели Общества. Когда дело касалось России, речь его прерывалась восклицаниями: «Тако! тако!» Речь была закончена под громовые возгласы – «Живио Руссия!» Нам, русским, сидевшим в двух первых рядах, пришлось встать и поклонами и пожатием протянутых рук благодарить за овацию. За Жуевичем говорит хорват, потом словенец и наконец граф Бобринский, принятый громовыми приветствиями, многократно возникавшими в продолжении его речи. Заседание кончилось грандиозной овацией по адресу всех русских. Народ повалил к выходу, с шумом и говором рассыпался по Теразие и разбрелся куда кому было нужно. Успех был несомненный, выявившиеся симпатии велики и определенны. Несомненно, Общество и цели его имеют в Белграде крупное основание и великое сочувствие.

После этого выступления наступила очередь и Русской секции заявить о себе, но оно было совершенно без денег. Членских взносов поступило мало. Люди с деньгами, как Дурново, Леонтович, не дали ни одного гроша. Другие вносили по 20, 25, 100 динаров. Устраивать же открытие секции на манер, только что описанный, не годилось, так как повторения бывают всегда неудачны. Поэтому было решено устроить раут в залах «Гранд-Отеля». Князь Урусов, прибывший с какой-то дипломатической миссией из армии генерала Деникина, как мы узнали, имел при себе полмиллиона рублей на расходы миссии. Его уговорили взять на себя расходы по рауту.

В назначенный день в этот отель прибыл весь цвет Белградского общества. Среди него оказался министр Двора, было несколько митрополитов, председатель Скупщины Павлович, министры, масса духовенства, офицеров и всевозможных людей. Раут был оживленный и людный. Гостей угощали чаем, кофе, вином, конфетами и другими сластями. Присутствовали и наши дамы, [такие] как Охотникова и семья Дурново. Первым с большой речью выступил Михаил Васильевич, потом говорил доктор Клисич, Марко Це́мович. Здесь выяснилось, что сербы плохо понимают русскую речь, почему речь Михаила Васильевича в значительно сокращенном виде была переведена на сербский язык и дня через два появилась в газетах. Сенатор наш, конечно, оказался в самой гуще митрополитов и попов. Дипломат Урусов совершенно стушевался, и Михаилу Васильевичу пришлось играть роль хозяина. Раут удался великолепно, было завязано много знакомств, в честь русских опять неслись овации. Когда речи закончились, стали просить Жуевича тоже сказать свое слово. Он долго не хотел, но, наконец, встал и обратился к своим соседям, сказав: «Вы хотите, чтобы я говорил, но я ничего приятного не скажу. Мы сидим тут, пьем вино, едим прекрасные пирожки, в то время, когда Россия голодает. Не лучше ли бросить эти излишества и усердней приняться за восстановление ее, сохраняя деньги на благо Общества славянской взаимности?» Конечно, это было сказано в виде шутки, но она показала отношение сербов к роскошным русским привычкам и приемам.

Скоро все стали разъезжаться, а многие собрались в Калимегдан, где Югославянское общество помощи русским беженцам в этот день устроило гулянье. Парк этот недалеко от «Гранд-Отеля», и мы скоро добрались до него пешком, встретив по дороге знаменитого воеводу Мишича, возвращавшегося в автомобиле с этого гуляния. Парк оказался переполненным людьми, в кассах при входах короны и динары лежали целыми кучами, цветы и разные безделушки быстро раскупались. Гуляние имело большой успех. Отдав и свою дань, мы скоро собрались домой, возвращаясь среди густой толпы народа, уходившей из парка и шедшей туда. Не пришлось мне потом узнать, в какой цифре выразился сбор от гуляния, но он должен был быть весьма значительным. Отчета в газетах не появилось, но сербы таковы, они верят своим представителям и отчетами не интересуются.

Югославянское благотворительное общество организовалось несколько раньше Общества Славянской взаимности. Инициатором его был доктор Мамчила Константинович И́вкович – человек, пламенно любивший Россию. Он получил образование в Новороссийском университете и долго жил в Одессе, где и женился. С появлением в Сербии русских беженцев, памятуя, что делалось в России для сербов, он с женой стал всеми мерами помогать русским, и наконец деятельность их вылилась в создание этого Общества. Оно начало свое существование с момента, когда организовался Комитет под председательством очень известного генерала Жива́новича, в комитет вошли Ивкович с женой, и дело закипело. По всей Сербии было разослано воззвание или «при́глас» о необходимости помочь русским братьям. Со всех сторон потекли деньги в Комитет и всевозможные другие пожертвования. К времени моего отъезда из Сербии, т. е. за четыре месяца, поступило туда свыше миллиона динаров деньгами.

Общество реквизировало в Белграде большой дом и устроило в нем 80 бесплатных коек и предоставило их беженцам, с полным содержанием, а многим оказывалась еще и денежная поддержка. Муж и жена Ивковичи отдали этому делу всю свою душу и все свое время, но, с огорчением надо сказать, что население дома плохо отблагодарило эту любвеобильную чету. Как у нас, русских, полагается, в самом скором времени начались всевозможные скандалы, пьянство, драка, обвинение Ивковичей в воровстве и всевозможнейшая грязь. Ивковичи старались все уладить и сора из избы не выносили, и всю тяжесть этих неприятностей несли на себе, но, наконец, не стало силы, он пошел к Штрандману, русскому посланнику, рассказал ему о своих бедах, и было решено устроить комитет из русских людей, ему вверялось наблюдать за всем, что творилось в доме, и он получил полномочие по приему и высылке жильцов.

Комитет был составлен из меня, Охотникова и Сапожкова и, конечно, Ивковича. Имелось ввиду при учреждении этого комитета снять с серба Ивковича возможность обвинять его в злоупотреблениях, поставив его под русский контроль. По указаниям Ивковича был составлен список лиц, подлежавших выселению. Узнав об учреждении комитета и первом его постановлении, лица, попавшие в список, взмолились и пытались сопротивляться нашему решению, но Ивкович, ссылаясь теперь на комитет, выполнил в точности его постановление, что как будто подтянуло оставшихся жильцов. Зная, что мне в Сербии жить недолго и уж начинался разговор о том, что хорошо бы Обществу Славянской взаимности совершить объезд вновь присоединенных к Сербии провинций, я не стал сильно углубляться в дела дома, так же как Охотников, почему все заботы по комитету легли на Сапожкова, человека сурового, очень пунктуального и по прежней практике знакомого с такими делами. Он приступил к разработке правил для жильцов дома, от которых не уклонялся ни при каких условиях. Измученный Ивкович рад был такому помощнику и решил на месяц выехать в Париж, чтобы отдохнуть и привезти оттуда инструменты для его медицинских целей. Его прекрасно устроенный кабинет для производства исследований всевозможных болезней и постановки диагнозов был разграблен немцами, так же как и научная его библиотека.

Деятельность Югославянского общества не ограничивалась Белградом, она распространилась и по другим городам Сербии, и по провинциям. К Ивковичу постоянно поступали письма с просьбой присылать русских, которых с радостью и любовью желали прютить. В некоторых местах бывшей Венгрии, где опустели замки бежавших венгерских магнатов, население желало заселить их русскими. Некоторые замки были так велики, что могли принять до 200 человек, им предлагалось полное бесплатное существование и даже ежемесячная помощь до 1000 динаров. Но что было очень странно, попавшие в Белград не хотели покидать его и нужно было насильно выживать поселенцев русского дома, чтобы они выезжали в провинцию. Это обстоятельство причиняло Ивковичу всяческие неприятности. Случалось так, что ему удавалось уговорить кого-нибудь, начиналась по этому поводу переписка, и, когда положение выяснялось, согласившееся лицо или семья отказывалась покинуть русский дом, а у Ивковичей на место уезжавших были готовые кандидаты, получалась путаница, и все были недовольны, и все это падало опять-таки на Ивковича, доведенного, наконец, до полного раздражения.

Обладая исключительной силой, ему иногда приходилось пускать и ее в ход. Однажды в дому он застал драку между какими-то солдатами, он схватил одного за горло и поднял на воздух, тот хрипит и в ужасе болтает руками и ногами. Окружающие, ошеломленные таким зрелищем, бросаются на колени и умоляют Ивковича простить их. Такие драки повторялись часто, и на этот раз Ивкович решил всех этих драчунов выселить из дома, что и было выполнено на другой день. Тогда в дому поднялся шум и гам, что здесь сербы душат русских и выгоняют их на улицу. Бывали случаи, что интеллигентные люди воровали друг у друга что попало, и Ивковичу приходилось исполнять роль сыщика. Но что было особенно отвратительно, так то, что некоторые, имея возможность менять в месяц по две-три тысячи рублей, ходили в этот дом получать бесплатные обеды.

К стыду нашему, главные безобразия совершались представителями нашего воинства, как солдатами, так и офицерами, да и вплоть до генералов. Отличалось именно то сословие, которое в Сербии так высоко и почетно несет свой долг. Из этого нетрудно понять, что мнение сербов по отношению к русским вообще с каждым днем стало падать, и они стали пренебрежительно смотреть на эту шатающуюся, бездельную, пьяную толпу, украшавшую себя русскими кокардами и погонами. С появлением нашего комитета и с развитием деятельности Сапожкова в дому появилась некоторая дисциплина. Жителям дома предоставлялось оставаться в нем 10 дней, после чего они могли отправляться в провинцию или лишались помощи от Общества. Конечно, тут поднялся шум и пошли сплетни по адресу Сапожкова. Вероятно, они его доведут до того, что он бросит это дело, и по вине самих же русских это учреждение, задуманное и выполненное с такой любовью, будет закрыто.

Председатель Общества генерал Живанович чрезвычайно интересный человек. Он высокого роста с высокой и широкой грудью, округлым животиком всегда великолепно одет в статское платье. Голова у него круглая, черные волосы острижены коротким бобриком, лицо круглое, лоб невысокий, но широкий, глаза карие, необыкновенно решительные, усы черные, холеные. Кулак у него небольшой, но твердый, как железо. Разговаривая с Михаилом Васильевичем, он говорил на отчаянном французском языке и высказывался в том смысле, что России не обойтись без царя, положение которого может укрепиться лишь благодаря великой милости, которую ему придется явить при воцарении, что, вероятно, ему придется прибегнуть к тому способу, к которому прибегал генерал во время последней войны с Турцией. «Нужно занять какой-нибудь город, знаешь, что тюрьмы там переполнены всякой сволочью, да и в городе ее много, а милость явить необходимо. Ну, вы понимаете, у меня комитаджи[50], я мигну им глазом, они отлично знали, что это значит, я несколько задержусь, а потом въезжаю в город и объявляю помилование всем, все очень довольны, но тех, кого помилование касается, уж нет, комитаджи хорошо знали, что значит, когда я мигну глазом. Ну, ту сон контант[51], тюрьмы пусты, выпускать некого, в городе мерзавцев убавилось, все уж похоронены». Таков был председатель Общества, причем он производил впечатление милейшего и добрейшего человека.

Что касается Общества Славянской взаимности, то официально оно открылось и нужно было приступать к деятельности с информацией сербского общества по части того, что творилось в России и в каком зверстве проявляли себя большевики. Тем больше это было нужно, что и в самой Сербии после только что окончившейся войны было не все благополучно. Никто не хотел работать. Хотя в старой Сербии фабрик и очень мало, но в Белграде рабочее население все-таки было: на железной дороге, трамвае, водопроводе, на пароходах, фабричках и всякого рода промышленности. Во вновь присоединенных землях, отнятых у Австрии, полагаю, количество рабочих должно было быть довольно значительным, почему спокойное отношение сербов к большевизму казалось нам не совсем правильным. Нам же приходилось наблюдать, что рабочие руки дорожали каждый день, сапожники отказывались чинить буржуям сапоги, предлагая покупать новые. Портные плакались, что с мастеровыми чистая беда, их требование за работу ни с чем не сообразны, а требовать от них хорошей работы нет возможности. На треть разрушенный город совершенно не ремонтировался за отсутствием рабочих.

Таким образом, нельзя было отрицать, что почва для большевизма существует и нужно было вовремя внести свет, чтобы люди увидали, к какому ужасу приводит такое разложение, которое, очевидно, стало пускать корни и здесь. Конечно, против забастовки правительство приняло свои меры и по-свойски пустило бы их в дело, так что все остались бы довольны (по выражению генерала Живановича). Но для чего было бы доводить до таких крайностей? Большевики действуют пропагандой – нужно противодействовать им тем же, но для этого требуются громадные средства, которых у нас не было, а потому положение нашего Сенатора было чрезвычайно трудно. Однако он не терял духа и, благодаря своей несравненной настойчивости, добивался хороших результатов. Ему ежедневно стали доставлять вырезки из всевозможных газет местных и иностранных. Весь этот материал он просматривал и извлекал из него что было пригодно для нашего дела, и на другой день эти сведение попадали в сербском переводе в местные газеты.

У Сенатора образовалось, таким образом, небольшое пресс-бюро, и за четыре месяца, что я прожил в Белграде, ему удалось поместить до 1200 сообщений. Это бюро обходилось Обществу недорого, в месяц в 1000 динаров. Кроме того, распространялись в книжках отчеты заседаний Общества, но это было нам не по средствам: было выпущено всего три выпуска с сообщением о зверствах большевиков, об украинском вопросе и к моему отъезду готовился выпуск о деятельности Общества, где помещались речи русских и сербских ораторов в разных заседаниях Общества. Средств у нас не было, один украинский вопрос обошелся в 15 000 крон. Делалось это уж за счет Бобринского. Денег у него было тоже с полмиллиона рублей, привезенных из Одессы, не знаю, от какого Общества, но цели наши совпадали, и он субсидировал Общество с охотой.

Что же касается князя Урусова, приехавшего из Добровольческой армии с такими же деньгами, то он со своей делегацией, состоявшей из восьми человек, в том числе Родичев, Урсати, Валуев и другие, оставшиеся в Праге, кажется решили проесть эти деньги, положив себе в виде суточных по 100 французских франков, что по курсу составляло 1500 руб., а на всю компанию 12 000 руб. в день. А результатов от их деятельности не было никаких, кроме того, что Урусов в Праге наделал массу бестактностей и был принужден ее покинуть, оставив там Ефимовского, Молова, Варгуна и еще кого-то исправлять свои глупости.

Наше же дело, за отсутствием денег, хоть и хорошо началось, но не могло свободно развиваться. Однако отдел пропаганды с Сенатором во главе, не унывал, собирая по воскресеньям в помещении Академии наук собрание для выслушания докладов, читанных на злободневные темы Бобринским, Родичевым, Башмаковым и другими. Собрание эти заинтересовали публику, и количество посетителей возрастало с каждым разом, доходя до 100, 150 человек. Сенатор председательствовал как маленький гном – был очень доволен.

Однако этого ему было мало, ему хотелось ввести русских в сербское общество, которое живет очень закрыто. В домашней жизни у сербов женщина считается лишь матерью детей и всю жизнь занимается только хозяйством, и в обществе она почти не появляется, не выходя из узких домашних рамок. Сенатор, будучи в хороших отношениях с митрополитом Черногорским, навел его на мысль устроить у себя раут, на который приглашалось все выдающееся общество Белграда и русские – по рекомендации Сенатора. Этот раут назначался в самый день моего отъезда, почему не знаю, что из этого вышло. Михаил Васильевич мой ворчал: «Беда с этим Сенатором, гоняет нас каждое воскресенье шут знает куда и по каким мостовым», а Академия была от нас далеко и ходить ему туда было трудно. Но, не желая огорчать Сенатора, он ходил, и лишь однажды пропустил одно заседание, за что был принужден выслушать от Сенатора целую нотацию, но я заступился за Михаила Васильевича: напугал Смольянинова тем, что Михаил Васильевич натрудил свою больную ногу и тогда ему придется лечь в кровать на целый месяц, а ухаживать за ним придется мне. Сенатор наш смутился и, поджав хвостик своей визитки, потихоньку из комнаты скрылся, а на другой день даже извинялся, а Михаил Васильевич продолжал ворчать: «Выдумал теперь еще митрополита! И среди недели таскайся шут знает к кому, и все для удовольствия Сенатора». А он и действительно [мог] устроить так, чтобы еженедельно то у одного, то у другого устраивались такие собрания. Словом, Сенатор наш ни себе, ни людям не давал ни отдыха, ни срока, и нужно отдать ему справедливость, что отдел пропаганды, в котором работал один он, шумел на вес Белград, а Центральный Комитет, т. е. сербский, как родился, так и застыл. Я уж говорил, что сербы не любят всяких разговоров и лишнего шума, а так как выступать ему было не с чем, то он и молчал.

Но пришло время выступить и ему. К Жуевичу явился некто Вербене́ц, украинец. Он доставил Жуевичу письмо, в котором изложил желание вступить в члены Общества не как русский, а как представитель самостоятельной Украины. Не зная, как отнестись к такому заявлению, Жуевич передал его в русскую секцию. Секция высказалась в том смысле, что никакой самостоятельной – или, как выражались, «самостийной» – Украйны на белом свете не существует, а потому заявление доктора Вербенца должно быть поставлено на обсуждение Общества Славянской взаимности, где доктор должен дать свои объяснения, которые тут же будут обсуждаться, и таким образом он получит ответ на свой запрос. Было назначено специальное заседание, на которое повестками приглашались наиболее выдающиеся представители парламента, министры, весь ученый мир, словом, подняли весь Белград. Клисич наш сбился с ног, подготовляя это собрание. Наша группа сильно волновалась, так как это был вопрос действительно громадной важности по своему политическому значению. Клисич пустился даже на хитрости, прикинувшись благожелателем Вербенца, желая выманить у него то, что Вербенец станет говорить в этом собрании, но хитрый хохол, хоть и уверился в дружеских чувствах Клисича, ни словом о своей речи не проговорился. Толгда Клисич сочинил отличную речь, переполненную всяким ехидством, обличая хохлов в измене Славянству, что выразилось на Брестском мире. Он укорял их за то, что они действуют за немецкий счет и по их инструкции, что расчленение России и отделение ее от Черного моря полезно только Германии, и еще много подобных укоров собирался Клисич обрушить на голову Вербенца.

Пришел, наконец, день этого заседания, собралось на него не меньше ста человек самых выдающихся деятелей Сербии. Наши же собрались в полном составе. Вышел Жуевич, за ним как секретарь Клисич. Заседание открылось чтением письма Вербенца. Оно было написано хорошо, с целью разжалобить сербов горькой участью украинцев. Клисич читал это письмо монотонно, без знаков препинания, не разбирая рукопись, благодаря чему письмо оказалось скучным и неинтересным. От такого чтения могло погибнуть самое гениальное произведение литературы. По окончании чтения встает Вербенец и говорит чуть ли не целый час о всяческих притеснениях, какие несли в России украинцы. Он пытается доказать исторически, что это самостоятельный народ, ничего общего не имеющий с русскими, опирается на самостоятельный язык и литературу и даже антропологию берет в свидетели. Словом, в дело было пущено все, чтобы доказать сербам, что Украина должна быть самостоятельным и независимым государством. Речь его закончена, и Клисич просит слова, и из плохого чтеца обращается вдруг в пылкого оратора. На лице Вербенца появилась довольная улыбка, он ожидал в лице Клисича найти единомышленника и поддержку, но скоро улыбка стала исчезать, заменившаяся удивлением, потом беспокойством. Он сделался весь красным, стал отмечать в своей книжке те места, на которые потом нужно было ответить. Разочарование Вербенца было ужасно. После Клисича стал говорить Родичев. Севши рядом с Вербенцом в полуобороте, разогретый речью Клисича, этот семидесятилетний старик с горячностью юноши, жестикулируя перед самым лицом Вербенца, начал громить его так, что зала смолкла. Вербенец глупо ухмылялся и, видимо, был смущен. Родичев ловил его на слове, поставив его в унизительное положение человека, отказавшегося от своего слова, данного два года назад. Вербенец был разбит и уничтожен, но это было только начало. Встает Спала́йкович, бывший сербский посол в России, и произносит громовую речь, которая заканчивается словами: «Отыди от меня, Сатана!» Говорит еще Люба Стоянович. Тут же в зале находился незаметный человек, который, попросив слова, открекомендовался галичанином, и начинает разоблачать деятельность Вербенца и его единомышленников как прислужников Германии. Вербенец оказывается в положении волка, попавшего на псарню. Заседание затягивается так, что очевидно, что вопрос не может сегодня получить ответа. Жуевич назначает второе заседание, и все с шумом выходят на воздух; по улице валит возбужденная толпа, и все только дивятся, как этот господин мог вынести все то, что было высказано по его адресу и его товарищей.

Второе заседание было назначено через неделю, и многие ожидали, что тем временем Вербенец сбежит, чтобы не являться на него, так как того что было, было совершенно достаточно, чтобы уяснить себе отношение сербов к этому несчастному украинскому вопросу. У многих было такое чувство, что не стоило поднимать такого шума, что Вербенец слишком ничтожная личность, а на него напустились лучшие ораторы Сербии и России, что из всего вышло, что называется «гора родила мышь». Но день второго заседания наступил, наши ожидали, что если Вербенец не сбежит, то выпишет себе на подмогу новых людей, почему наши не опускали рук, и у Михаила Васильевича была заготовлена уничтожающая Вербенца резолюция. Вдруг мы узнаем, что Жуевич со Стояновичем заготовили свою. Как? Что? Надо узнать, что выдумали эти господа. Конечно, летит Клисич, возвращается и увлекает Михаила Васильевича к ним, но все благополучно, больших расхождений нет. В резолюции Михаила Васильевича переставляется несколько слов – и дело в шляпе, но резолюция такова, что лучше Вербенцу провалиться сквозь землю, тем больше, что будет она принята единогласно.

Собрание состоялось, но уж при меньшем количестве людей. На этот раз говорили Бобринский, Михаил Васильевич; Марко Цемович стал говорить так, как будто он стал на точку зрения Вербенца и закончил полным разгромом этого самостийца. Речи закончились, и встал Вербенец, все ждут его ответной речи, а он изобразил из себя невинного младенца, опровергает все сказанное с невинной улыбкой, стараясь придать всему происшествию ничтожное значение. Встает Жуевич и произносит заключительное слово, в котором вспоминает свое путешествие на Урал и впечатления от сытого и привольного житья в Малороссии и печальных хижин в коренных русских губерниях на Севере. Он заканчивает свое слово осуждением политики самостийцев, затем читает резолюцию, которая принимается единогласно. Она гласит приблизительно так: врагам Славянского Дела в «Обществе Славянской взаимности» места нет, а потому ходатайство доктора Вербенца о вступлении в Общество отклоняется. Посрамленный доктор принужден удалиться.

Дело в том, что самостийники ведут всюду за границей сильнейшую агитацию за отложение Украйны от России, субсидируются они очень обильно Германией. В Чехии почему-то правительство относится к этой идее сочувственно и в Праге даже издается ими специальная газета. Такая же пропаганда ведется и в Париже, и в Лондоне, денег расходуется много в этих центрах – вершителях народных судеб. Там находится много сторонников этой идеи, жаждущих расчленения России, поэтому наша резолюция имеет большое значение, как вынесенная в центре славянского государства, народ которого по родству ближе всего стоит к нашим малороссам. Даже язык, костюмы и обычаи у обоих народов почти одни и те же. Значение этих заседаний приобретает особый интерес, потому что сербы в лице самых выдающихся своих представителей различных профессий высказались в том смысле, что русские и малороссы – один народ, что косвенно говорит о том, что сербы считают и себя чем-то единым с русскими. Есть один анекдот. Кто-то с некоторым пренебрежением спрашивает черногорца: «Да сколько вас, черногорцев?» На что тот, подумав, отвечает с высокомерием: «Нас-то? Да около 200 миллионов, если считать вместе с русскими». Сербы не называют русских иначе как братья, почему отношение украинцев к русским им удивительно и неприятно, и это послужило к тому, что они так ополчились на Вербенца. Обсуждение украинского вопроса явилось важнейшим событием в жизни Общества, и как Вербенец ни старался придать ему ничтожное значение, это ему не удалось. Его крушение в украинских кругах сделало то, что через месяц стали поговаривать, что в Белграде опять появилась и уж целая шайка этих господ, околачивавших приемные министров, и что они намереваются издавать свою газету в Белграде. Очевидно, борьба должна была продолжаться, что нашему Обществу, за отсутствем средств, было трудно. К сожалению, по случаю моего отъезда я не мог наблюдать за развитием этой борьбы.

Что касается нашей жизни в Белграде, то проходила она довольно монотонно. Мой день начинался часов в 9 тем, что, поболтав с И. М. Клисичем, заходившим ко мне еще до моего вставания, о текущих новостях, я принимался кипятить воду для чая и отправлялся к Михаилу Васильевичу за чайными принадлежностями. Обыкновенно я заставал у него Пенинского, приходившего к нему в половине девятого для занятий французским языком. Сидит, бывало, Михаил Васильевич на своем liebessessel[52] в красной феске, уже одетый, и читает вслух французскую книжку, а Пенинский его поправляет и переводит незнакомые места. С чаем они уж покончили, причем обычно за ним присутствовал Клисич, получая инструкции на текущий день, и Смольянинов. Собственно, в комнате Михаила Васильевича была наша официальная столовая, и во время еды, и после нее на стоявшем посредине комнаты столе был невероятный кавардак. Тут стоял большой умывальный кувшин, приносившийся из санатории, с горячей водой, красовались эмалированные кружки, ложки, длинный хлеб, от которого на вечно залитой скатерти валялась целая масса крошек, скатерть же менялась только в две недели раз, а потому вид у нее был невообразимый. Здесь же валялась шелуха от яиц, грязные тарелки, жестянки из-под сгущеного молока, тут же валялись газеты, книги, письменные принадлежности, окурки. Словом, порядок был такой, что всякая хозяйка, увидав его, упала бы в обморок.

Забрав что было мне нужно, я уходил к себе. Смольянинова обычно в эту пору уж дома не было, он уходил в свое пресс-бюро. Мои же занятия по казначейству были очень несложны, так как оно было очень бедно. После чая я шел к Михаилу Васильевичу, закончившему занятие с Пенинским, он сообщал мне газетные новости, так как гораздо легче разбирается в сербском языке, чем я. Либо он сводил в это время свою кассу, которая была всегда в удивительном порядке.

Иногда приходилось нам заниматься чисто спортивным делом – избиением мух, набиравшихся в неисчислимом количестве, чему способствовал наш единственный порядок. Производилось это посредством полотенец. Однажды случилось так, что полотенце Михаила Васильевича попало концом в таз с водой и намокло, что дало меткость и силу удара. Мухи так и сыпались от него. Увлекшись удачей, Михаил Васильевич не учел силы удара при мокром полотенце, хватил им по оконному очень большому стеклу, которое в один момент обратилось в мельчайшие дребезги. Мы только разинули рты и покатились со смеху, уж очень нам стало весело. Но потом выяснилось, что тут дело не до смеху. В Белграде в это время и маленьких стекол нельзя было купить, а о таком большом нечего было и думать. Пришлось с повинной идти к нашему портье, вечно пьяному Ду́шану, исполнявшему в санатории миллион должностей, в том числе и маляра. После долгих поисков он тремя стеклами заменил одно большое, и удовольствие это обошлось в 50 динаров, а на наши деньги – рублей в 300. Но, тем не меньше удовольствие получили мы большое и хохотали до упаду, и ума не набрались.

Через два дня мухи наделали уж совершенно непоправимую беду: я расшиб в своей комнате большой стеклянный колпак висячей лампы. Как это случилось – и понять невозможно, помню только, что от удара полотенцем колпак очень нескладно подскочил в своем кольце, и целый град осколков посыпался через мою голову и с шумом разлетелся по полу. Такого колпака купить было уже невозможно, благодаря чему происшествие это, кроме неприятности, нам ничего не стоило.

После утренних домашних занятий мы с Михаилом Васильевичем расставались, и к двум часам сходились сперва в «Лондоне», потом в «Павоне». Но это были довольно грязные кафаны, почему мы твердо обоснавались в ресторане «Славия», который все-таки напоминал настоящий ресторан, хотя и с сильным сербским надцветом, что выражалось в том, что прислуга служила гостям, [лишь] когда ей приходила фантазия. Самые, наконец, жалостные возгласы «мо́лим», «еловник»[53] ни к чему не приводили. Сенатор пускал в дело свой низкий сенаторский бас и кричал: «Мооолим», но и его слушать не хотели. Еда во всех этих учреждениях была очень однообразная. Ежедневный «супа» был не что иное, как наша лапша, прозывавшаяся «ре́занцами». Затем «пиле́чье, тиле́чье и прасе́чье пе́ченье» т. е. жареные цыплята, телятина или свинина. На третье бывали «палачи́нки», а по-нашему блинчики или просто тесто, под которым понималось какое-нибудь мучное блюдо на манер слойки или в этом роде. Вот меню, которым мы пользовались ежедневно, за хлеб платилось отдельно. Такой обед с пол-литром «це́рно ви́но» обходился в 30 крон или семь с половиной динара.

Замечательно, что за все время в Сербии, питаясь в самых разнообразных кафанах, никто не пострадал желудком, хотя еда всегда была насыщена непривычной нам паприкой, луком и была очень остра. Михаил Васильевич мой, не переносивший раньше даже запаха лука, уписывал его за обе щеки и ворчал, когда на столе не было паприки, которой он посыпал густо хлеб и находил, что это очень вкусно. После обеда, в самую жаркую пору, все расходились по домам. В эту пору весь город закрывался, а кафаны переполнялись обедающими; после чего все отдыхали часов до четырех.

Те рестораны, куда мы ходили, постепенно обращались в сборные пункты для нашей компании, которая сходилась к нашему столу, днями становившемуся очень длинным. За ним перебывали Родичев с женой, Бобринский с семьей, Кишинский, компания Охотниковых, студент Бабичев, состоявший при Кишинском, Каразин с женой, князь Путятин, юный Копыткин, доктор Клисич, секретарь Великой Княжны Елены Петровны, дочери короля, Смирнов. За соседними столами помещались разные знакомые нам сербы: депутаты, редакторы газет, министр народного просвещения и другие. Обедал тут и некто Маркович, работавший прежде и в «Новом Времени», и в «Русском Слове». Потом он оказался большевистским агентом, пытавшимся через их газеты портить наше дело, а впоследствии сопровождавший нашу делегацию по Сербии, посылая с нашего пути телеграммы, бросавшие дурное освещение на деятельность делегации. Но это плохо ему удалось, так как до него добралась полиция и куда-то его спрятала.

Таким образом, обеды в «Славии» были очень оживленные и интересные, так как там обсуждались все новости, читались газеты и шел обмен мнениями. После 4-х часов иногда у Михаила Васильевича в комнате собирался комитет русской секции и к нему приходили Бобринский, Родичев, Леонтьев, уехавший потом, ко всеобщему удовольствию, в Париж. Приходил инженер Максимов, говоривший всегда всем поперек, из чего, впрочем, ничего не выходило. Красовался, конечно, наш Сенатор. Охотников сидел за секретаря, его Сенатор всегда бранил за бездельничанье. Приходил и князь Урусов, а без Клисича не проходило ни одно заседание. Все кое-как размещались на стульях, которые приносились из моей комнаты и приемной. Максимов почему-то всегда усаживался на кровать Михаила Васильевича, а Михаил Васильевич сидел обычно на своем liebessessel, изображавшем из себя французскую букву S. В одном изгибе сидел он, а в другом лежали книги и разные нужные ему вещи. В конце концов там набралась целая куча разного добра, и ничего найти вовремя было невозможно, что приводило Сенатора в гневный, но скрытый трепет. На собраниях этих обсуждались текущие дела Общества.

На мой взгляд, собрания эти делались лишь на утешение Сенатора, который вел им счет и иногда говорил, что Общество плохо работает, так как было всего 35 заседаний, а откуда он набрал их столько, мы понять не могли, вероятно, он считал каждый разговор о делах Общества за заседание, так как настоящие бывали реже чем раз в неделю. Сенатор же гнался главным образом за цифрами, внося на обсуждение всегда какие-то пустяки, будучи главным расходователем общественных денег. Он всегда старался удивить меня своей пунктуальностью и аккуратностью по отношению к деньгам, я же требовал, чтобы счета были проверяемы и им подписаны, а личные его расходы чтобы удостоверялись нашей «Управой». Благодаря такому порядку, ему приходилось докладывать о разных чая́х и мелочах, пока в его распоряжение не было отпущено 100 динаров. Ему не нравились мои придирки, но все-таки он очень одобрял мое строгое отношение к делу, а я просто потешался над его непомерным педантизмом. Иногда он говорил большие пустяки. В одном заседании, когда обсуждался вопрос, какую реальную помощь может оказать Сербия России, он с важностью высказал мнение, что сербы могли бы послать кадр людей в места, которые будут освобождаться от большевиков, для удержания и установления порядка. Все промолчали, но всем было ясно, что в Сербии даже численно такого кадра собрать невозможно.

Вообще же эти заседания собирались больше для того, чтобы санкционировать то, что было уж сделано Михаилом Васильевичем и Клисичем. Нового и своего решительно никто не приносил. В дни, когда заседаний не бывало, время уходило бог знает куда. Михаил Васильевич уходил иногда к Охотниковым или лежал, читая газеты, то подсчитывал свою кассу, доставлявшую ему вечные неприятности неизвестно куда истраченными деньгами. В такие дни я сиживал у него, болтая про наши злобы дня, прохаживаясь насчет Сенатора и других. Едим черешню и нельзя сказать, чтобы мы скучали.

Ужинали мы часов в семь, причем хождение в рестораны нам наскучило, и я взял на себя хозяйские заботы – участниками этих ужинов были Сенатор и Клисич. Собственно, время от 7 до 10–11 часов бывало всегда самое интересное, так как не проходило дня, чтобы кто-нибудь из наших знакомых не приходил к нам. Если же чужих не бывало, то было достаточно Сенатора с Клисичем. Любопытно было видеть, как этот старый чиновник и молодой социалист-революционер, да еще с черногорской кровью, сцеплялись на всевозможные темы. Если же не удавалось стравить их, то Михаил Васильевич своими разнообразнейшими разговорами занимал нас.

Чаще других приходил к нам Охотников, у которого домашняя обстановка была очень невеселая. Он не сходился с женой, которая иногда появлялась у Михаила Васильевича, чтобы изливать свои горести. Наконец, они решили разойтись. На мой взгляд, она, воображая себя великой писательницей, искала в жизни чего-то особенного. Ей все наскучило, пила она очень много вина, непрерывно курила, когда-то была морфинисткой, потом кокаинисткой, словом, подхлестывала себя всеми способами и, наконец, имея трех ребят, хотела освободиться от всех тягот жизни и начать ее с начала. Она была худа, тонка, сутуловата, носила облизанную прическу со средним пробором. Личико маленькое, красотой не отличалось, выручали только глаза и какое-то хищное выражение в лице.

Вдруг она задумала устроить концерт, вообразив себя танцовщицей. Она между беженками нашла пианистку, а юный гардемарин должен был быть ее партнером, причем он, кажется, никогда не взял ни одного урока танцев. Он был здоровенный парень с походкой молодого медвежонка и должен был изобразить танец апа́ша. Эта пара являлась главными действующими лицами концерта. Правда нашлась еще дама, желавшая петь под аккомпанемент девицы Дурново. Офицерское общество любезно уступило для этого случая свой зал. Белградская публика, давно ничего не видавшая, так как городской театр разрушен бомбардировкой, с охотой бросилась на это представление, несмотря на дорогие цены. Спектакль начался в девять часов при переполненном зале, публика горячо приветствовала русских артистов, но это было только потому, что они были русские.

Ничего более отчаянного мне ни видеть, ни слышать не приходилось даже и в любительских спектаклях. Танец апашей даже не был безобразен, это было одно отвращение. Такое терзание более чем снисходительной публики продолжалось часа полтора, в том числе и длиннейший антракт. Закончилось оно «русским танцем», причем Охотникова нарядилась в черный сарафан и белый повойник, изобразив таким образом глубокий траур. Во время пляски она вдруг выхватила из-за пояса русский и сербский флаги, помахивая которыми закончила танец. Этот трюк спас все положение. В честь флагов поднялась целая овация, и спектакль закончился благополучно, дав порядочный сбор, но куда он ушел – так отчета и не последовало, хотя на афишах и значилась благотворительная цель. Правда, Ивковичу была передана какая-то незначительная сумма.

Приписав овацию исключительно своим талантам, эта дама решила ехать в Загреб, Любляны и еще целый ряд городов во вновь присоединенных областях. В Загребе, старом, культурном городе, ей удалось надуть публику. Сбор с одного концерта дал 8000 корон, но, увы, после него в газетах появилась маленькая заметка, гласившая, что это не только не артистическое представление, а просто кафешантанное упражнение – и то самого низкого разбора. Заметка сделала то, что, куда бы она ни приезжала, публика отсутствовала, и загребские 8000 обратились в воспоминания, а Охотникову пришлось приплачивать еще из своего кармана. Мы с Михаилом Васильевичем всячески старались отговорить [ее] от этой авантюры, она же с необыкновенным цинизмом оправдывала свою фантазию – и заслуженно нарвалась. А бедный М. М. Охотников, деликатный, отлично воспитанный, на затеи жены смотрел с отвращением, можно сказать, что его всего корежило, но, не ввязываясь в эти дела, ее отговорить тоже не мог.

Очевидно, вся их жизнь была полна такими происшествиями, и потому в дому ла́ду быть не могло. Не будучи поклонником новой литературы, я не был знаком с ее произведениями, но псевдоним ее был известен, и произведения ее не ругались. Однажды она познакомила Михаила Васильевича с задуманным ей новым романом. Потом он передавал мне, что поставил ей вопрос: где и при каких условиях пришлось ей познакомиться со всем тем развратом, который она собиралась отобразить? Ответ был, что жизнь всему учит. Учит-то, может быть, и учит, но на кой черт переносить всю эту гадость на бумагу?

Такова была мадам Охотникова, но зато девочки у нее были славные. Они вели их домашнее хозяйство, и иногда присылали пригласительные билеты на их обеды, и кормили нас стерлядями, которые в Белграде хороши и недороги, а за это мы угощали их очень сладким какао и кондитерскими пирожками. Учиться они ничему не учились, и трудно было это организовать в Сербии, отправить же за границу было невозможно за отсутствием средств. Младшая дочь их осталась в Курской губернии, и Михаил Михайлович стремился выручить ее оттуда, но это было невероятно трудно и из-за средств, и общего положения. Денег же у него было всего тысяч 15 динаров, нажитых посредством льготного размена. А были они богатые люди, было у них старинное имение, дававшее до 80 000 дохода, были лошади, автомобили, сам он был председателем Тамбовской земской управы, несмотря на свои 33 года. Питер был полон родни, жизнь улыбалась ему полной улыбкой.

Теперь же он был секретарем Русской секции, и вечерние его визиты носили и деловой характер, только со своей работой он справлялся довольно небрежно, чем Сенатор был всегда недоволен. Он хотел, чтобы протоколы заседаний писались начерно, а потом переписывались начисто, а Михаил Васильевич находил, что время и бумагу напрасно тратить не стоит и надо писать их начисто во время заседания. Сенатор, подчиняясь Михаилу Васильевичу, не ворчал громко, но зато мне высказывался потом, что Михаил Васильевич человек очень талантливый, но легкомысленный. Михаил Михайлович пристроился еще в посольстве, занимаясь там часа два в день регистрацией прибывавших беженцев. Эта работа не оплачивалась, но зато он ежедневно бывал в посольстве, что давало ему возможность пользоваться льготным разменом тем больше, что и раньше был он близок с Пилехиным, а теперь это зависело от него. Компания же Охотникова была велика. Он устроился в прекрасной квартире, красиво обставленной, и жил, не отказывая себе ни в чем.

Благодаря Сенатору, искавшему себе квартиру, мы попали в осаду монахами, которая продолжалась несколько дней, но зато мы узнали кое-что интересное. Во время этих поисков Сенатор познакомился с настоятелем Дечанского монастыря, славящегося на весь полуостров своей древностью и святыней. Познакомившись с Сенатором, монах от него узнал о Михаиле Васильевиче как о московском Городском Голове, узнал, что и Бобринский, товарищ председателя Государственной Думы с нами. [Монах] под предлогом, что ищет квартиру Сенатору, повадился вечерами ходить к нам пить чай. Цель же своих визитов он раскрывал постепенно, она была интересна, и мы получили возможность взглянуть на людей этой «касты». Он рассказал нам, что Дечанский монастырь пришел в великий упадок, благодаря тому, что сербы не имеют никакой склонности к монастырской жизни.

В монастыре жило всего несколько древних стариков, которые ни молиться, ни работать не могли. Монастырь же с древних времен был обеспечен обширными и плодородными землями, не приносившими теперь ничего, надо было только найти предприимчивых людей – и благосостояние их было бы обеспечено, тем больше, что слава монастыря утвердилась в стране с незапамятных времен. Про такое положение пронюхал наш гость, звали его, кажется, отец Амвросий, и вот лет 15 или 20 до войны через наше правительство он подъехал к сербскому и учинил с ним формальный договор, заключавшийся в том, что сей отец брался доставить в этот монастырь партию русских монахов, которые должны восстановить монастырь, производя в нем службу, словом не дать пропасть этой святыне.

Лежит этот монастырь далеко на юге от Белграда, недалеко от Черногорской границы, но далеко от глаз правительства. За свои труды монахи на условии полной автономии пользовались как монастырем, так и его угодьями. Эта комбинация удалась Амвросию, и он получил от сербов соответствующую бумагу. Он набрал в России нужный комплект монахов и устроился как у себя дома. Дела их пошли отлично, монастырь отремонтирован, земли обработаны, в Россию пошли воззвания о пожертвованиях, потекли деньги в монастырскую кассу, а монахи стали кататься как сыр в масле тем больше, что сербы, не любя ходить в церковь, любят поддерживать ее материально, а как только в монастыре завелся настоящий хозяин, симпатии населения пошли ему навстречу.

Но случилась беда, грянула война, в страну ворвались болгары и австрийцы, добрались они и до монастыря. Монахи организовали защиту из окрестного населения, но это не могло долго продолжаться, монастырь принужден был сдаться, явились болгары и захотели украсть мощи царя Ду́шана, уважаемого всей Сербией. Но хитрый настоятель устроил так, что автомобиль, на который были уж положены мощи, отъехав недалеко от монастыря, испортился и поневоле пришлось вернуть [их] монастырю обратно. После болгар явились австрияки и забрали в плен всю братию вместе с настоятелем, они отправили их в крепость Петроварден и там заключили.

Пришла монахам жизнь плохая. Захваченные деньги быстро таяли. Из крепости переправили их еще дальше внутрь страны, и так они мыкались до окончания войны, после чего вернулись в Сербию без гроша денег, открыли сапожную мастерскую, устроившись в подвале. Начали проситься обратно в монастырь, подали прошение, а оно попало под сукно. Прошли благодарные времена, когда русское правительство оказывало им поддержку. Спохватились теперь сербы, что дали автономию русским монахам на знаменитейший свой монастырь. А Амвросий настаивает на своей бумаге, говоря, что за его настоятельство им истрачено в монастыре 2 000 000 динаров. Вероятно, сербы это знают и тем больше не хотят пускать Амвросия туда, и дело пошло в затяжку. Однако дали монахам пенсию с правом жить только в Белграде. Из-за этого-то дела повадился Амвросий к нам в сопровождении другого монаха. Толковали они с Михаилом Васильевичем и Сенатором и однажды наткнулись на Бобринского, принимавшого близко к сердцу все поповские дела. Потом в посольстве навели справки и узнали, что все это так, но отец-то Амвросий такой шельма, что лучше с ним не вязаться. Тем знакомство и кончилось.

Мирно шла наша жизнь, дела Общества незаметно направлялись Михаилом Васильевичем, но все знали, что без него деятельность Общества повиснет в воздухе. Народилась мысль ознакомлять газеты о русских делах посредством собраний деятелей прессы в Академии наук с тем, чтобы они ставили нам вопросы на интересующие их темы. Но из этого ничего не вышло. Первое собрание было довольно многолюдно, на втором [людей было] меньше, а третьего и собирать не стали. Вопросы, возбуждавшиеся на этих собраниях, вертелись больше в прошлом, и о живом деле не говорилось. Журналисты интересовались судьбой царской семьи. Когда все знали о расправе с ней, их интересовало участие в войне царицы и правда ли, что у нее был прямой провод для сообщения с Берлином, спрашивали об участии Англии в свержении Николая и ее помощи в организации революции, и самый настойчивый вопрос ставился о том, желает ли Россия обладать Константинополем. Они не сознавали всей щепетильности этого вопроса и невозможности получить определенный ответ, так как все они были журналисты и каждый из них мог на другой день поместить его в своей газете, что было совершенно нежелательно. Поэтому ответы были либо двусмыленные, либо уклончивые, пока Штрандман не объяснил так, что для того, чтобы что-нибудь взять, нужны руки и сила, а Россия связана по рукам и ногам, а потому бессильна, и говорить на эту тему – только терять время. Вопрошавший же стал сердиться и говорить, что вот-де Россия отказывается, а мы, сербы, иначе и мыслить не можем, что [Константинополь] должен быть русским. Вот, дескать, до чего дошли. И действительно, дошли, и этот вопрос доказывал только, как плохо были осведомлены господа журналисты о положении несчастной России. На второе заседание я уж не пошел, тем дело и кончилось.

Тем временем дела благотворительного Общества развивались, и однажды мы получили приглашение на открытие дома для беженцев в Панчеве. Этот еще так недавно австрийский городок лежит по ту сторону Дуная и на пароходе до него надо плыть один час. Это торжество послужило как наше первое официальное выступление. На принявшем нас пароходе нам была отведена капитанская рубка. Делегация наша состояла из нас двоих, графа Бобринского, Смольянинова, Охотникова и, конечно, Клисича. Сопровождал нас Ивкович. По дороге, во время чудной погоды, Сенатор, сидя в центре нашей компании, стал распространяться на всем честном народе насчет претензии рода Годуновых на трон Московский. Эта тема, уже не раз приводившая нас в веселое состояние, в этом случае довела меня и Охотникова до исключительного веселья, и когда мы приехали в Панчево и были на пристани встречены разными делегациями и представителями власти, то мы с Охотниковым пришли к тому заключению, что встреча была бы гораздо пышней и торжественней, если б бедные панчевцы знали, что к ним прибыл в гости претендент на должность регента великой России. Хотя панчевцы этого и не знали, но встретили торжественно. Только что сходня была сдвинута на пристань, как навстречу нам двинулись какие-то люди, любезно жавшие нам руки и говорившие «до́бро до́шли», а как только мы сошли на пристань, из группы детей, стоявших с цветами, раздались клики – «жи́вио, руссы». Какие-то дамы и мужчины тянули к нам руки под звуки тех же слов. Ивкович кому-то нас представлял, и наконец все двинулись по улицам чистенького городка, украшенного флагами.

В этот день наследник престола должен был проехать через Панчево, и в честь его были сделаны эти украшения; не зная об его проезде, мы с Охотниковым, прохаживаясь на сенаторский счет, решили, что флаги выкинуты в честь его. Пройдя минут 15, мы подошли к дому, предназначенному для общежития беженцев-офицеров. Тут встречали нас очень милые дамы все тем же «жи́вио, руссы», произошел обмен приветствиями и нас пригласили к столу, накрытому в просторной светлой комнате. Те дамы, которые встречали нас, обратились в служанок и начали обносить нас кушаниями. Начались речи, полные ласкового привета по нашему адресу, наши отвечали благодарностью за радушие и Бобринскому удалось сказать речь, которая всем очень понравилась. Конечно, в среде сербов оказался некий пуковник. Большой, толстый, с сияющей физиономией. По его адресу была сказана речь. Он сказал, что как и раньше, так и здесь нам приходится находиться под покровительством пуковника. Все мы, русские, приехавшие сюда разными путями – кто через Болгарию, кто через Румынию, кто через Салоники, – в настоящее время дожили до совершенно непримиримого разногласия, так как каждая из названных групп ехала под покровительством своего пуковника, и теперь каждая расхваливает своего так, что все готовы перессориться. Попав теперь в Панчеве под покровительство нового пуковника и опять очень милого человека, он предлагает выпить за его здоровье как за представителя всех пуковников, с которыми нас свела судьба, и что он надеется, что на этом пуковнике сойдутся все группы и рознь кончится. И правда, пуковники сербские заботились о нас всех как о малых детях.

Открываемый дом занимал помещение бывшего австрийского детского приюта, закрытого во время войны; он мог вместить до 70 человек. После обеда нам предоставили место, где можно было отдохнуть от обильных яств и еще более обильных возлияний. Это было особенно нужно, так как вечером в лучшем ресторане ожидал нас грандиозный банкет, устроенный нам сюрпризом. Уезжая из Белграда, мы и не воображали, что эта поездка обратится в целую манифестацию, о которой Ивкович нас не предупредил.

Часам к 8 вечера большая зала ресторана заполнилась представителями лучшего общества города, сюда собиралось больше 150 человек, дамы были в элегантных туалетах, в бриллиантах, а мужчины в смокингах и фраках, чего мы так давно не видели. Под звуки оркестра и «жи́вио руссы» вступили мы в залу. Представитель города произнес приветствие, начались представления, а затем и ужин, во время которого было произнесено множество речей, сводившихся к благодарности России за ее заступничество во время войны и признание, что если бы не Россия, то не существовала бы и Сербия, да и вообще исход войны был бы не тот, о чем забыли союзники. А она, истребив все свои силы, лежит поверженная, но сербы верят, что это долго продолжаться не может и что она скоро воспрянет и опять явится могучей объединительницей всего славянства. Много тут было высказано нам комплиментов, и хорошо, что на банкете не было французов. Этот банкет показал нам, как в Сербии справляются такие торжества. Каждая речь или тост заканчивался обязательно каким-нибудь гимном или патриотической песней. Удивительно, как не забыли их сербы за время мадьярского ига, продолжавшегося целых 400 лет, за время, когда все сербское национальное запрещалось.

С банкета мы ушли незаметно в дом госпожи Ива́нович, где нам был приготовлен ночлег. Этот прекрасный дом принадлежал ее мужу, имевшему книжную торговлю. Он был чрезвычайно богат и все свои средства передавал Сербии на борьбу за освобождение. Когда началась война, его с братом взяли заложниками, запрятали в тюрьму и там уморили этих двух патриотов, бывших уже глубокими стариками. Дом [госпожи] Ива́нович выходил на ту же площадь, где находился ресторан и был дан банкет. Проснувшись в четыре часа утра, я слышал, что там гремело ко́ло и неслись все те же патриотические песни, а в шесть часов мы были уж на пароходе и уехали в Белград в обществе Смольянинова и Охотникова.

Новый Сад

Скоро после Панчева мы получили приглашение присутствовать на слете «со́колов» со всей Югославии в главном городе Баната[54], в Новом Саде[55]. После войны и объединения Сербии это был первый слет, почему он должен был быть обставлен особенно торжественно. Ожидался приезд престолонаследника и всевозможные торжества. В назначенный день я с Михаилом Васильевичем, Охотников, Бобринский и Родичев съехались на пароходе, чтобы отправиться в Землин[56] или по-австрийски Земун, чтобы ехать дальше по железной дороге. В это время железнодорожный мост, взорванный во время войны, еще не был восстановлен и железнодорожное сообщение Белграда с заречной стороной не существовало.

Мы увлекли с собой еще Юрия Николаевича Померанцева, бывшего дирижера балетного оркестра московского Большого театра. Незадолго до торжеств в Новом Саде он приехал в Белград из Рима, где был помощником нашего военного агента. Померанцев, благодаря своим исключительным музыкальным талантам, вошел в Риме в самое высшее общество, концертировал во дворце и устроился там чрезвычайно интересно. Теперь он ехал с нами. В Землине мы заняли места 3-го класса и поехали на станцию Индия[57], куда должен был прибыть поезд из Люблян с «со́колами», с которыми нам предстояло совершить путь до Нового Сада. Станцию Индия мы нашли утопающей во флагах. День был великолепный. По станции уже разгуливало несколько «со́колов» в их красивых одеждах, состоявших из красной рубашки, а на спине, в виде ментика, накинута короткая, горохового цвета, курточка, штаны из той же материи, а на голове лихо надетая красная шапочка с соколиным пером. В Индии пришлось нам ждать люблянского поезда целых пять часов, на что все наши усиленно ворчали. Но делать было нечего, таков уж у сербов в это время был порядок, пришлось сидеть и ждать и наконец дождались.

Показался бесконечный поезд, весь украшенный зеленью и всевозможными флажками славянских цветов, т. е. белый, синий и красный. Изо всех окон, на всех площадках и подножках сияли красные рубашки и шапочки «со́колов». Поезд был похож на зеленое поле, покрытое красными маками. Лишь он приблизился к вокзалу, как грянул оркестр «Гей, славяне», с поезда грянула какая-то другая песня, которую играл оркестр «со́колов». «Со́колы» рассыпались по всему пространству бесконечного поезда, толпа приветствовала их кликами «Живио!», махали платками, шапками, гремели оркестры. Зрелище было необычайно красиво своей оживленностью.

Мы скоро устроились в одном из купе, где «со́колы», узнав, что мы русские и едем на их торжества, предоставили нам место. Народ это все молодой, молодец к молодцу. Мы пытались заговаривать с ними, но плохо понимали друг друга. После знойного дня, поезд прибыл в Новый Сад часам к пяти вечера. На вокзале творилось что-то невообразимое, он весь был во флагах и переполнен ожидающими. Прибывшие слились с ожидавшей толпой, неслись приветствия, «Живио» переливалось с одного конца вокзала до другого, и вес этот шум и гомон покрывался звуками оркестров, игравших народный гимн. В первый момент мы даже растерялись и не знали, как нам быть, но отрекомендовавшись одному из «со́колов» с распорядительским значком, попали под его покровительство, и он провел нас к председателю слета, который сейчас же распорядился, чтобы нас проводили до экипажей для доставки нас в городскую Думу, где должны были позаботиться о нас. Только что мы разместились в экипажах, как началась гроза и полил сильнейший дождь, испортивший начало торжества. Это было чрезвычайно досадно, так как в это время «со́колы» начинали строиться на вокзальной площади, чтобы церемониальным маршем вступить в город. Дождь разогнал густые толпы народа, «со́колы» накинули на себя черные плащи, и хоть и вступили в город под музыку, но зрелище потеряло всю свою красоту, так как все промокли до ниточки.

Тем временем мы прибыли в Думу, где нам вручили каждому по пакету, заключавшему в себе адрес квартиры, программы празднеств и пригласительные билеты на банкеты и т. п. Мы с Михаилом Васильевичем, Охотниковым, Родичевым и Померанцевым получили номера в гостинице, но когда пришли туда, то увидали, что это были отвратительные комнаты где-то на задворках, кровати плачевные, и так и казалось, что все углы кишат клопами. Было очень неприятно, но если принять во внимание, что с нами прибыло больше 1000 «со́колов» да из окрестностей города и другими поездами наехало множество народу, то и трудно было поместить нас лучше, так как все население города равняется 35-ти тысячам человек. Но Михаил Васильевич примириться с этим не захотел. Мы пошли в ресторан обедать, а он пошел в Думу, сказав, что может быть удастся устроиться получше.

Сидим мы за обедом, а его нет. Куда пропал – не понимаю. Через несколько времени ко мне подходит молодой человек и передает записку от Михаила Васильевича [и] Жива́новича, председателя югославянских «соколов». Узнав, что мы помещены плохо, он мигнул, по своему обыкновению, глазом, и мы оказались устроенными изумительно. Оказалось, что престолонаседник по каким-то причинам прибыть не мог, а потому Штрандман остался тоже в Белграде, и вот его конверт был передан Михаилу Васильевичу. Таким образом помещение, приготовленное для посла, было предложено нам. Оно было приготовлено у директора Австро-Венгерского банка, куда Михаила Васильевича и проводил молодой человек, доставивший мне его записку.

В записке значилось, что тот же человек проводит меня в это помещение, где меня ожидают к обеду, а я уж тут заканчивал свой. Что было делать? Я скорей расплатился и скоро предстал перед семьей директора Пе́тровича. Давно не был я в такой роскошной обстановке. Михаил Васильевич уж ораторствовал на весь дом, а кругом его расположились хозяин, хозяйка, их красавица дочь Владими́ра, ее жених и брат хозяйки. Все они с изысканной, чисто венской любезностью встретили меня. Очевидно, все были голодны и тотчас отправились к столу. Мужчины были в смокингах, а дамы сильно расфрантились. Обед был тонкий, вкусный, а лучше всего оказалось 20-летнее карловачское[58] вино. Оно было так приятно и вкусно, что пилось совсем незаметно. Да, кажется, и сам хозяин был рад случаю добраться до своего погреба. Вино появлялось каким-то невидимым способом, и так же исчезали пустые бутылки. К концу обеда было выпито их семь штук. Любезность и радушие хозяев было прямо несравненно. Конечно, хозяин произнес подходящий к случаю спич, Михаил Васильевич ответил комплиментом. Говорили все по-немецки.

Молодая Пе́трович, блистая красотой, играла как драгоценный камень. Ее зубы сияли как жемчуг, а глаза горели как звезды, причем она удивляла своей грациозной простотой. Жених не мог оторвать от нее глаз, и неудивительно: она была так очаровательно красива, что, пожалуй, во всю мою жизнь я не видал девушки красивей ее.

За обедом мы хорошо познакомились, и уж хорошими друзьями перешли в гостиную пить кофе. Там стоял рояль, и Мирра – так звали домашние нашу молодую хозяйку – без всякого ломания села за него и стала петь прекрасным сопрано различные народные сербские песни и закончила «Ты не шей мне, матушка, красный сарафан». Когда она пела, она становилась еще очаровательней, отдаваясь музыке всем своим существом; все ее движения, вся фигура – жили в том, что она пела. Вечер прошел необыкновенно приятно.

На другое утро нам предстояло присутствовать за богослужением, которое должно было состояться во дворе казарм, в память погибших на войне. За богослужением присутствовал воевода Мишич, военные и гражданские представители и масса народу. «Соколы» стояли в каре, в центре которого происходила служба. Нам предоставили место направо от Мишича. По окончании службы соколы прошли церемониальным маршем мимо Мишича, за «соколами» маршировали и «соколики».

После богослужения открывалось заседание «со́колов», для чего был отведен театр больше чем на 1000 мест. Нам была отведена ложа рядом с ложей Мишича, а на противоположной стороне была ложа министров, а рядом с ней – для представителей иностранных держав, главным образом славянских, так как «со́колы» – чисто славянское общество, и в него люди других национальностей не принимаются. Весь театр заполнился «со́колами» в их красных рубашках, что было чрезвычайно красиво. На эстраде разместился президиум.

Заседание открылось речью председателя слета. В начале своей речи он ознакомил собравшихся с тем, что в их среде находится русская делегация, причем не преминул воздать великие хвалы России. В ответ на эти его слова весь зал поднялся как один человек, все обернулись в сторону нашей ложи, и мне пришлось пережить незабвенные минуты, когда вся эта масса людей стала приветствовать нас кликами «Живио, Руссия!». После председателя стал говорить Мишич, за ним министр народного просвещение и, наконец, посол Чехии, и ни один из этих ораторов не обошелся без привета и благодарности России, и каждый раз мы должны были вставать, чтобы выслушать горячие и громкие овации. Наконец и от нас вышел на эстраду Родичев и от лица России и нас принес свои поздравления с объединением Сербии и благодарность за горячий привет и чувства к России, и закончил речь призывом к единению всех славян. Речь его закончилась среди бурной овации. По окончании речей началось длинное и скучное заседание, тем больше, что мы мало что понимали. Но уйти было невозможно, и до завтрака нам пришлось не покидать своей ложи.

После завтрака ожидало нас самое интересное зрелище – «со́кольские упражнения». Для них за городом было отведено обширное поле и выстроена трибуна для гостей, где и для нас были оставлены места поблизости от воеводы Мишича. Кажется, все население города высыпало сюда и окружило место упражнений, которые продолжались часа два под горячими лучами солнца. Упражнения в виде перестроений поражали своей отчетливостью и быстротой, одна фигура сменяла другую как в калейдоскопе, затем были упражнения на трапециях, прыжки и закончилось пирамидой, составившейся из «со́колов», взгромоздившихся друг другу на плечи. В этих упражнениях принимали участие и женщины, проделывая то же самое, что делали мужчины, но в их упражнениях недоставало той стройности, какой достигали мужчины.

Просидев все время с исключительным интересом, мы вернулись в город, чтобы вечером быть на парадном концерте в театре. По программе последним номером должны были играть «Двенадцатый год» Чайковского, которым очень заинтересовался Померанцев, благодаря чему нам пришлось просидеть весь затянувшийся концерт. Но им еще не заканчивались испытания этого дня. Из театра мы были еще приглашены в городскую Думу на банкет.

Задержавшись из-за «1812 года» в театре, мы прибыли в Думу, когда банкет уже начался. В длину залы увидали мы длинный стол, в центре которого сидел Мишич. По левую руку его было пустое место: оно было приготовлено для Охотниковой, но она, за отсутствием туалета, не приехала. По правую – сидела жена Родичева, рядом с другим воеводой. Дальше сидели представители разных держав, в том числе посол Чехии и француз, занимавший восьмое место от Мишича. К главному столу по ширине залы примыкало еще три стола, причем средний соединялся с главным аккурат против места, занятого Мишичем. В этом соединении сидел Городской Голова, а затем начинались наши места, перепутанные с местами министров и представителей сербской администрации.

Опоздав, мы, к сожалению, не слыхали речи Мишича, но зато, как только мы заняли свои места, поднялся Городской Голова и произнес речь, полную хвалы и благодарности России. Его умная речь не была обращена исключительно к нам, но в ее сложном построении всюду было отведено место для русских и в окончательном выводе получалось так, что не будь России, не было бы Сербии, о союзниках в ней не упоминалось ни единым словом. Ему ответил Бобринский. Речь Головы и последовавшая речь Бобринского проходили под шумные одобрения и выклики «та́ко», «есть». Настроение все поднималось и перешло наконец в одну сплошную, бесконечную овацию. То же случилось, когда Голова обратился к чеху. Последнее обращение Головы в виде нескольких вежливых фраз было сделано к французу, они прошли при гробовом молчании. Француз, еле приподнявшись со стула, произнес «merci» и сел. Так сказалось отношение сербов к победителям.

Михаил Васильевич молчал, был мрачен и все держал себя за голову. Я не понимал, что с ним, но вернувшись домой узнал, что чувствует он себя нехорошо. Разболелась голова, и он приписывает это слишком продолжительному сидению на солнце во время упражнений «со́колов». Он даже опасался, что это солнечный удар. Я перепугался, а вдруг он расхворается в чужом городе, в чужом жилище. Но, слава Богу, проглотив хины и пролежав следующий день, он к вечеру оправился. Это обстоятельство не позволило нам присутствовать на второй день в Петроварденской крепости на водяных упражнениях «со́колов». Мы только и видели, как рано утром все «со́колы» и «соко́лихи» промаршировали мимо нас на вокзал под звуки их оркестра. Это было действительно великолепное зрелище.

День был великолепный, хозяева наши куда-то уехали, город был совершенно пуст. У Михаила Васильевича был небольшой жар, он больше дремал. Мне было нечего делать, и я пошел бродить по городу. По населению он равнялся нашим большим уездным городам, больше похожим на деревни, а этот оказался вполне европейским городом с большим католическим и таким же православным соборами. Нигде не было видно каких-либо развалюшек или зданий, пригодных для слома, не видно было и пустырей. Главная улица обстроена многоэтажными домами с красивыми фасадами, нижние их этажи заняты магазинами с большими зеркальными стеклами, а за ними интересные выставки товаров. Городская ратуша, построенная на большой красивой площади, представляет из себя монументальное здание, украшенное двумя красивыми башнями. Всюду ходят трамваи, город освещается электричеством и представляет собой совершенно законченный европейский город.

С главной улицы я свернул в сторону и очутился в старинном, очень большом парке; чем дальше я углублялся в него, тем ясней мне становилось, что он был когда-то разбит на старинных укреплениях. Идя все дальше, я вышел на берег Дуная и увидал на другом берегу громадное, все потемневшее крепостное здание с бойницами и другими признаками крепости. Мрачная громада отражалась в светлых водах реки вместе с окружавшей его зеленью – картина была чрезвычайно красива. Заинтересованный ею, я спросил у стоящего тут солдата, что это за крепость, но он не понял меня. Тогда подошел другой и объяснил, что это Петроварден, и стал говорить со мной на хорошем русском языке, рассказывая, что крепость эта не совершенна и служит теперь как казарма и склад военных припасов, а также и как тюрьма, в которой сидел монах Амвросий с братией. Я поинтересовался узнать, где солдат научился так говорить по-русски. Обнаружилась обыкновенная история: он попал в плен к русским, был в Москве, Орле, Саратове, а потом через всю Сибирь добрался до Владивостока и оттуда морем прибыл на родину.

Я спросил его, хорошо ли было ему в России. Солдат взглянул на меня и говорит: «Так хорошо, что только и думаю, как вернуться туда». А потом, обращаясь к своим товарищам, собравшимся вокруг нас целой гурьбой, говорит: «А знаете ли вы, что такое Россия? Я полгода ехал по ней и еле добрался до конца, а люди там – будто пришли с неба. Долго ехал я на корабле, узнал англичан, французов, это все люди плохие, а вот русские – это люди». Тут же в толпе оказался черный французский солдат. Он, указав на него пальцем, продолжал: «Вот и эти люди хорошие, я узнал их в Суэце, где мы с пароходом задержались на две недели. Лучше же русских нет на свете, они поделятся последним куском хлеба». И удивительное дело, каждый солдат, бывший в русском плену или живший с русскими в немецком или австрийском плену, всегда трогательно отзывается о наших соотечественниках и всегда вспоминает, что русский поделится последним. И все они мечтают попасть в Россию, чтобы устроиться там навсегда либо для того, чтобы увидать своих друзей по плену. Распрощавшись с компанией солдат, я вернулся домой.

Михаил Васильевич дремал, но к вечеру ободрился и стал чувствовать себя лучше. Обрадовался я этому, так как на следующий день нам предстояло возвращаться в Белград. Я рассказал об официальных торжествах, на которых пришлось быть.

Теперь стоит вспомнить, как с торжественного заседания в театре мы затащили к себе Померанцева и Охотникова, рассказав им, какая у нас красавица молодая хозяйка и как хорошо она поет. Померанцев сперва упирался, говоря, что неудобно ему идти без хозяйского приглашения, потом стал говорить, что играть не станет, и, наконец, согласился идти с нами, говоря, что если его хорошо примут и угостят хорошим завтраком, то, пожалуй, он немного и поиграет. Но прием был так любезен, а завтрак так хорош, да еще и с карловацким вином, что Померанцев задал настоящий концерт. Он играл вещи невероятной трудности. Лицо Мирры сияло и выражало изумление и восторг, а ее папинька, сидя в кресле со стаканом карловацкого вина, только покачивал головой. Померанцев же за инструментом совершенно преобразился, сделался маленький, вес съежился, лицо строгое и весь ушел в свой музыкальный мир. Казалось, он забыл обо всем окружающем, а глаза его видели где-то в пространстве те удивительные звуки, которые нарождались под его ма́стерскими руками.

Приведя нас в немой восторг, он предложил Мирре петь под его аккомпанемент. Приступив вечером к этому так просто, теперь она смутилась, очевидно, боясь, что этот крупный музыкант станет строго ее критиковать, но, победив себя, запела и в свою очередь привела его в восхищение. После ее пения Померанцев стал играть что-то невероятно трудное и, вдруг разом оборвав, ни с кем не прощаясь, ушел. Видно было, что он чрезвычайно устал. Через час нам уж нужно было, заехав за ним, отправляться на «со́кольские упражнения». Когда мы приехали на место, то застали там, как я уж писал, чуть ли не весь город.

Была страшная толкотня, и здесь пришлось нам убедиться в том, что разговоры о безобразиях французов были верны. Идя в толпе, Померанцев почувствовал, что его кто-то сильно толкнул и даже наступил на ногу. Обернувшись, он увидал нахальную рожу французского офицера с рыжими усами и толстой красной мордой. Померанцев по-французски сделал ему замечание и просил быть осторожней. На это француз в самой грубой форме просит замечаний ему не делать, тем больше, что он французский офицер. Померанцев ответил ему, что он русский офицер и никому не позволит поступать с собой так, как это делает господин француз, а тот выпалил еще какую-то дерзость и взял наизготовку свой стек, продолжая говорить, что знает, где и с кем и как себя держать. А Михаил Васильевич вставил – «вероятно и в Одессе», а сам, видя приготовление офицера к драке, взял свою увесистую палку так, что француз разом понял, что Померанцев не один, а тут еще и мы с Охотниковым выступили вперед. Тем временем сербы, видя целую группу русских в споре с французом, приблизились к нам, а в их числе человек шесть сербских офицеров. Я весь трясся от злости и при малейшем его движении был готов вцепиться ему в горло. Но, видя как разбирается дело, мерзавец француз предпочел ретироваться. Вслед ему раздалась пара свистков, но, не оборачиваясь, он спасался.

Бесчинное и безобразное поведение французов было предметом общего возмущения еще в Одессе, о том же говорилось и в Салониках, и в Белграде, и теперь пришлось воочию познакомиться в Новом Саде. Отец Мирры говорил, что порядочной барышне даже в присутствии мужчины небезопасно выходить на улицу после заката солнца. Он рассказал нам, что к одному профессору, жившему в Новом Саде, в девять часов вечера в окно влез французский солдат и потребовал 500 корон. Профессор отсчитал деньги. Тогда грабитель подходит к окну и зовет еще двух своих товарищей, те появляются тем же путем, и первый требует, чтобы и этим двум было дано по 50. Получив деньги, все трое заявляют, что им тут так нравится, что они выпили бы с удовольствием вина, но такового не оказалось. Но это не смутило негодяев, один из них выскочил на улицу и через несколько времени притащил литров пять вина, и в кабинете у профессора произошла безобразная попойка.

Нам рассказывал отец Мирры, что если вы брали билет в театр, то никогда не были гарантированы, что, придя туда, вы найдете свое место свободным. Стало обычным явлением, что солдаты вваливались в театр и занимали места, какие были им угодны, и не было возможности с билетом в руках освободить занятое место, и публика перестала пользоваться театром. Начали это делать «белые», а потом и «черные» последовали их примеру. Таких случаев было сколько угодно, и население было прямо терроризировано. Недаром французы получили прозвище разносителей социалистической гангрены и во вновь присоединенных областях, где находились французские войска. Население говорило, что оно не так пострадало от врагов, как от «друзей».

Накануне нашего отъезда, вечером, когда Михаил Васильевич отправлялся к Пе́тровичам, зашли супруги Охотниковы. Они были чрезвычайно радушны, и отец опять творит чудеса с появлением и исчезновением винных бутылок. Нас кормили прекрасным ужином, а потом Мирра стала развлекать общество своим пением. Но все время ей одной заниматься этим было трудно, почему стали просить Охотникова что-нибудь спеть, так как жена его выдала, сказав, что он на это дело большой мастер. Михаил Михайлович ломаться не стал, не обладая большим голосом, он, однако, доставил всем большое удовольствие русскими песнями, явив в них большое мастерство. Оказалось, что он окончил Дрезденскую консерваторию, но большевики ранили его в руку, которая во время игры сильно болела и мешала ему. В Тамбове же в виде развлечения он собрал оркестр и дирижировал им. Музыкальность его оказалось совсем исключительная, так как, услыхав какую-нибудь новую сербскую песнь в первый раз, мог потом записать ее всю, а мы и не подозревали в нем таких талантов.

* * *

Вечер этот прошел чрезвычайно приятно, а на другое утро, не дождавшись конца со́кольских празднеств, мы вернулись в Белград, где тем временем от Васи были получены одновременно два письма. В них между прочего он сообщал, что вы остались в Ялте. Я не знал, радоваться этому или огорчаться. Во всяком случае, в этом известии было хорошо то, что я наконец узнал, где вы находитесь. Васины же письма, как очень старые, не давали мне полной уверенности, что вы еще в Ялте.

Вообще, известия, доходившие до нас о России, носили характер недостоверный. Об успехах Деникинской армии не было еще и помину, почему у меня еще не зарождалось и мысли о возврате к вам. Белградские газеты питались лишь сведениями из парижских и лондонских и фабриковались нашим же Сенатором. Отступление же Колчака и задержка его признания французами, скорее, показывали, что дела наши неважны. А как много писалось французами по поводу признания Колчака! А как только наступила неудача, сейчас же прикусили языки. Князь Львов в своих письмах высказывал всю горечь, какую вызывало отношение французов к ним в Париже. Он писал: «Пока у нас в Сибири успех – все лица поворачиваются в нашу сторону, но теперь мы их не видим, так как Колчаку пришлось отступить. С нами совершенно не считаются, а потому много писать не буду. Напишу, когда лица обернутся в нашу сторону».

Хотя французы и отобрали у немцев золото, отданное им большевиками, наше – так называемое парижское – правительство было страшно стеснено деньгами, и Львов писал Михаилу Васильевичу, что не знает источника, из которого мог бы поддержать общество Славянской взаимности, хотя Михаил Васильевич и просил сравнительно скромную сумму тысяч в 100 руб. А Маклаков по тому же вопросу рекомендовал разные способы добыть эти деньги и как на простейший указывал на богатую женитьбу. Получая такие известие из Парижа, Михаил Васильевич написал Львову, что неплохо бы в Париже пустить слух, что русское правительство намерено перебраться в Берлин. Была ли это случайность, не знаю, но в скором времени в парижских газетах появилось сообщение, что Сазонов намерен совершить поездку в Берлин. Но даже в Белграде это сообщение вызвало большой интерес, так как к нам стали обращаться за справками, не известно ли нам что-либо по этому поводу и какая цель этой поездки. Однако через несколько дней в той же газете появилось опровержение этого слуха.

На возвратном пути в Россию, когда Деникин приближался к Орлу, ветер в Париже и Лондоне переменился. Доходили слухи, что наши союзники опять полюбили нас и стали очень внимательны к русским, так они вертелись как настоящие флюгеры. Вообще же крайне неопределенные слухи в течение июля стали понемногу проясняться. Стали доходить вести, что Крым освобожден, но кем и при каких обстоятельствах, прочно или непрочно, никто определенно ответить не мог. Но шло время и слух этот все креп, говорили, что кто-то приехал из России и говорил, что Харьков освобожден, это подтверждалось и парижскими газетами. Являлась надежда, что может быть… может быть… скоро можно будет ехать в Ялту, но судьба Одессы была неясна: то кто-то освободил ее, то это опровергалось, то сообщалось, что ее взяли румыны – долго ничего нельзя было понять. Спустя время получилось сообщение, что взят Херсон, а Одесса освобождена «добровольцами» при помощи англичан. Говорили, что сообщение между Крымом и Одессой восстановлено.

Наконец Михаил Васильевич получил письмо от Чудакова из Лондона, что Н. А. Михайлов с сыном и его Ванюшей вернулись из Афин в Харьков, это было уж верно. Ехать было можно, но нам предстояла чрезвычайно интересная поездка по Боснии, Герцеговине через Далмацию в Черногорию. Отказаться от такого случая было, конечно, невозможно, в расчете, что за три недели, которые потребует эта поездка, положение выяснится лучше и можно будет пуститься в обратный путь, сказав Сербии великое спасибо за все, что она сделала для нас за это время.

Чего же желали и о чем мечтали наши, сидя в Белграде? В наших интимных собраниях говорилось откровенно, что было бы хорошо, если б сербы отправили некоторое количество войск на помощь Деникину. Все мы желали этого, но публично об этом говорить не могли. Нужно было, чтобы сами сербы заговорили на эту тему. Наши друзья, [такие] как Ивкович, Цемович, Клисич, уверяли, что это будет. Все наши мало-мальски чиновные господа считали своей обязанностью, приехав в Белград, расписываться у наследника, а потом неизвестно для чего просить у него аудиенцию, в том числе и жена Охотникова. Наследник принимал всех охотно, почему все у него и побывали.

Сенатор наш, конечно, не преминул расписаться тоже, но, видя, что Михаил Васильевич хоть и расписался, но аудиенции не добивается, молчал, а потому мне узнать не пришлось, просил ли он об аудиенции. Но по всему его складу, полагаю, что едва ли он смог упустить случай лишний раз, да еще такому лицу, отрекомендоваться Сенатором. Что касается Михаила Васильевича, то после нашего раута он, через министра Двора, бывшего на рауте, получил приглашение ко Двору. Свидание его с наследником продолжалось ровно час. Причем наследник проявил себя самым милым, любезным и простым человеком. Он усадил Михаила Васильевича в кресло, угощал папиросами, интересовался большевизмом. Михаил Васильевич изложил ему все подробно и вынес впечатление, что он был плохо осведомлен о творившемся в России. Конечно, Михаил Васильевич не мог говорить с ним о наших скрытых мечтах, поблагодарил за оказанную моральную поддержку, выразившуюся в признании Колчака. Тогда регент сделал решительно движение рукой и сказал: «Мы сделаем больше».

Но время проходило, а мечты наши так и оставались мечтами, хотя Сенатор по секрету передавал мне из вернейшего источника, но весьма таинственного, что готовится к отправке в Россию несколько дивизий. «Вы знаете, – говорил Сенатор, – в Питере я никогда прямо к министрам не ходил, у меня всегда были дамы, у которых я получал все нужные справки, а потом уж приступал к делу. Я здесь делаю то же, и мои сведения самые верные». Однако прошло уж четыре месяца, разговор о таинственных войсках продолжался. Где-то что-то готовилось, но на свет божий не показывалось. Да и могло ли показаться? Могла ли Сербия снарядить хотя бы две-три дивизии, т. е. 30–40 тысяч человек? Конечно, нет. Вся Европа устала от войны, а Сербия пострадала больше других во всех отношениях, а главное, что казначейство ее было пусто.

На русские деньги рассчитывать было невозможно, особенно после писем Львова и Маклакова. Еще можно было бы рассчитывать на добровольцев, как на людей, сочувствующих России, но без денег и их было использовать нельзя. Со своей стороны Сербия сделала все, что было в силах этой маленькой страны, которой приходилось создавать совершенно новую Югославию и устанавливать сложнейшие политические отношение с соседями – с многочисленными, окружавшими ее государствами, смотревшими на нее не без зависти, так как територия ее увеличивалась, так же как и население, больше чем в четыре раза. В это сложное для себя время, конечно, Сербия не могла впутываться в громадный русский вопрос, и не мудрено, что мечты наши так и остались мечтами.

Таким образом, до сих пор я только урывками упоминал насчет Ивана Марковича Клисича и нахожу, что теперь время упомянуть о нем поподробней. Он был родом из Черногории, из очень старой семьи священников, насчитывавших в своем роду до 100 человек этой профессии. Когда пришло время ему учиться, его родители отправили его в Киев в духовную семинарию, из которой он попал в Новороссийский университет, где незадолго до русской катастрофы окончил курс врачом. Не знаю, какими путями попал он на «Капуртала», но, будучи человеком чрезвычайно живого, чисто южного темперамента, на пароходе он постарался сойтись с Михаилом Васильевичем, который занимал его как политический деятель тем больше, что сам Клисич считал себя социалистом-революционером и принимал большое участие в революцонных перипетиях, происходивших в Одессе. Как все сербы, выученники русских высших учебных заведений, он проявлял исключительную любовь к России. Его знакомство с Михаилом Васильевичем укреплялось в Салониках тем больше, что и жили мы в одном бараке. Его сближение с Михаилом Васильевичем в значительной степени повлияло на наш отъезд в Сербию. Зная большие симпатии сербов к русским, он объяснил, что там будет нам хорошо, а у него есть большие связи с парламентом, что можно будет использовать в укреплении отношений Сербии к России, в целях чего приезд Михаила Васильевича в Белград будет полезен.

Из Салоник он выехал раньше нашего, обещаясь приготовить в Белграде почву для михалвасильевичевых знакомств. И действительно, к приезду туда Михаила Васильевича многие депутаты его уж ожидали и интересовались знакомством с ним. За три месяца, что мы там прожили, Клисич был самым деятельным и живым адъютантом Михаила Васильевича и много сделал для устройства Общества Славянской взаимности. Когда, наконец, оно было организовано в Белграде, явилась мысль расширить его деятельность и в других крупных городах Югославии, организовать комитеты, на что вновь присоединенные области отозвались очень сочувственно и выражали желание увидать русских братьев, которых во время австрийской оккупации к ним не пускали; и как пример – графу Бобринскому, при всех его громадных связях, так и не удалось проникнуть в Боснию. Интерес к русским и идее Общества побудили наших друзей в Белграде зародить в правительстве мысль устроить поездку русской делегации по главным городам Боснии, Герцеговины, Далмации и Черногории.

* * *

Мысль эта нашла отклик и постепенно привела к тому, что 7 августа 1919 года делегация в составе М. В. Челнокова, графа Бобринского, Родичева, Башмакова, князя Урусова, Каразина, Охотникова и меня выехала из Белграда[59]. А за несколько дней до ее отъезда в Сараево, столицу Боснии, выехал Клисич, чтобы подготовить почву для нашего приезда. В Белграде же хлопотал главным образом доктор Ивкович. Хлопот ему было много, так как нашей поездке придавалось большое политическое значение. Министры, заинтересованные в ней, через него высказывали свои пожелания и опасения. Штрандман даже трусил немного, боясь, что за границей поездка эта будет понята неправильно и что и так натянутые отношения Сербии к Италии могут ухудшиться в силу того, что воинственное население этих областей может вообразить, будто русские могут им оказать поддержку, если произойдет столкновение из-за Далматинских островов, вопрос о которых стоял чрезвычайно остро. Ивковичу были еще хлопоты с Министерством путей сообщения, чтобы предоставить нам удобные вагоны для путешествия к седьмому августа. Все эти вопросы урегулировались, и мы уехали.

Перед отъездом от Генича наше «строжайшее начальство», В. Н. Смольянинов, понукает нас уезжать, аккуратно подбирая оставляемые ему бумаги, ложки, какао, соль, кружки, вилки – словом, бедный скарб нашего убогого хозяйства. Кишинский хватает наши саквояжи, проявляя при этом совершенно несвойственную ему торопливость. Наконец нас выпроваживают, садимся в экипаж и едем на пристань. Дождь льет как из ведра. На пристани узнаем, что Бобринский и Каразин уже уехали раньше, другие спутники собираются. Дождь льет все пуще, а пароход отправляется через час, на пароход еще не пускают, а на пристани нет прикрытого пристанища, а потому мокнем.

Наконец двери к сходне открылись, и мы на пароходе, чтобы ехать в Землин (или Земун), для дальнейшего путешествия по железной дороге. До Землина езды полчаса, а там до вокзала версты две, возникает вопрос, как туда доберемся, да еще в такой ливень, который окончательно должен испортить и так скверную и всегда грязную дорогу, а главное, найдем ли извозчиков, которых и в Белграде наищемся. Но, конечно, все устраивается к нашему благополучию, и в семь часов вечера мы достигаем вокзала, а поезд идет в девять. Совершенно мокрые, мы с Охотниковым заботимся насчет «церно ви́но» и ужина, а Михаил Васильевич ругается: черт бы побрал эту треклятую кишу (дождик), весь измазался; «какой дурак ее выдумал», брюзжит он.

К ужину собирается вся наша компания, идут разговоры и предположения насчет ожидающей нас поездки и о том, что надо заботиться о местах: Ивкович предупреждал нас, что народу будет множество, можно остаться и без мест. Просим Бобринского пойти к коменданту станции, так как его «воляпюк»[60] понимается тут лучше, чем наше бормотание. Бобринский возвращается и сообщает, что комендант предупрежден и для нас будут задержаны два купе, т. е. 16 мест. За полчаса до отхода поезда он пришел за нами и какими-то задами провел к совершенно темному вагону, в котором для нас и оказалось два купе.

Только что мы успели расположиться, как по коридору повалил народ и начал ломиться в наши купе, но, узнав, что они заняты русской делегацией, оставляет нас в покое и идет дальше искать счастья. Наконец поиски становятся невозможными, так как коридор забит так, что двигаться по нему нет возможности. Положение наше становится не особенно удобным, так как нам видно, что люди в коридоре набиты, как в бочонке, а мы тут расположились как настоящие буржуи. Однако поезд уж тронулся, и мы едем с хорошей быстротой. Дождь перестал, но небо в тучах и ничего не видно, да и в вагоне полная темнота, электричество еще не исправлено, и нам остается одно – устраиваться на ночлег. Но окошко, около которого сидел я, выбито, ветер так и садит. Пересаживаюсь по соседству с Бобринским и вытягиваем ноги на противоположный диван, где Охотников оказывается полным хозяином дивана, так как Михаил Васильевич сидит от меня вправо, и у нас наступает тишина.

Поезд вез нас в Славянские Броды[61], где мы должны были быть в два часа ночи, но прибыли в три. Наши коридорные соседи были кротки, нам не мешали, но сквозь разбитое окно в коридоре нам было слышно, как там обсуждался вопрос об отведенных нам купе и как там ругали министров за их хозяйничание с народным достоянием, заставляя публику путешествовать в стоячем виде. Михаил Васильевич, сидя у разбитого окна, пытался разъяснить, что мы должны были ехать в первом классе, а нам дали второй, и что поэтому мы четверо сидим в нашем купе, но утомление пассажиров росло, стали зажигать спички, чтобы осветить наше купе и разглядеть нас. Стали дергать запертую дверь. Михаил Васильевич все пытался добродушно спокойным голосом объяснить им наше право.

Вдруг дверь почему-то открылась, и в ней появился господин в пенсне, но положение его разом стало неудобно и комично. Он потребовал, чтобы Михаил Васильевич убрал свои ноги, лежавшие на противоположном диване, на что Михаил Васильевич, похлопав по протезу, сказал, что у него нога больная. Господин попытался перелезть через нее, но наткнулся на мои, сунулся было на диван, а там Охотников. Мы же ворчим, что это насилие и безобразие, что мы уж в четыре часа утра должны быть на деле, а тут не дают покоя. Расхрабрившийся кавалер хоть бы и назад, ан нет: коридорная публика уж заняла его место, и он застрял в двери, так как она наполовину призакрылась. С большим трудом и усилями выбрался он наконец от нас, и дверь опять была заперта. До Брода оставалось еще езды часа два, и вот через разбитое стекло мы слышим жалобное сербское «моолим» и кто-то просится к нам. Раз дело было поставлено так, мы открыли дверь и впустили двоих, из которых один оказался тем самым, что уже врывался к нам. Остальной путь проехали мы без каких-либо происшествий. Прекрасно шедший поезд прибыл в Босанский Брод[62]. Пожитки наши пришлось выбросить в окно, так как купе наше тотчас же по остановке переполнилось коридорными пассажирами и до того, что мы сами еле выбрались из него. Еще трудней было двигаться по коридору, а на выходной площадке никакое «мо-олим» не помогало и пришлось тискаться всеми способами, пока, освободившись, я наконец попал в кружок нашей маленькой компании. Здесь кто-то должен быль нас встретить на границе Боснии.

Стоим мы среди темной ночи на неосвещенных железнодорожных путях, холодно, сыро, не знаем, что делать с собой. Но вот слышится голос Клисича, он окликает нас и подходит. Вот мы ему рады, а у меня невольно вырывается: «Ванюша». Он оказался в обществе двух человек, которых представил нам как представителей Сараева, специально командированных нам на встречу. Как всегда бывает в таких случаях, начались приветствия, перешедшие в несвязный разговор, который может продолжаться без конца, пока не спохватятся, что надо куда-то идти. Клисич указал нам дорогу, носильщики подхватили вещи, и через пару минут мы были уж на станции в помещении для почетных гостей. Это была очень красивая комната, отделанная в мавританском стиле и напоминавшая собой арабский сундучок. На столе, стоявшем в середине, был сервирован чай.

Было очень приятно после темного вагона с разбитыми окнами оказаться среди тепла и света, приятно было напиться и чаю, но каково было мое разочарование, когда в большой чашке оказался какой-то сироп из сахару и тепловатого рома, но отказаться было неудобно, и хоть с некоторым усилием, [но] опустошил свою чашку. После этого чая появилась ракия, без которой у сербов не обходится ни одно торжество. Все чокнулись, и началось знакомство с сараевцами. Конечно, оба они были сербы, но один христинин, а другой мусульманин, один профессор, другой доктор чего-то. Пошла беседа о нашем путешествии, причем все мы интересовались узнать от Клисича, какая постигнет нас в дальнейшем судьба, но он старался отделаться незначущими ответами, в то же время что-то сообщая Михаилу Васильевичу. У обоих лица то серьезные, то улыбающиеся и видно, что сообщение Клисича очень интересны.

После часовой остановки, ничего не добившись от Клисича, мы, наконец, дождались прихода носильщиков и, провожаемые начальником станции, вышли на платформу, где стояли два великолепных вагона, из которых так и лился электрический свет. Нам предложили войти в один из них, он оказался вагоном-салоном, а к нему был прицеплен спальный великолепный вагон. В былые времена эти вагоны служили австрийскому наместнику Николаи, а теперь предоставлялись в наше распоряжение на все время нашего путешествия. Для начала недурно, недаром Клисич секретничал. Он хотел поразить нас неожиданностью – и поразил.

Поезд тронулся, было около четырех часов утра. Бессонная ночь, чай с ромом и ракией сказывались, хотелось спать, и я с великим удовольствием ушел в свое отделение, где меня ожидала отличная кровать, чистое белье и теплое одеяло. Перед сном поневоле проносились картины минувших удобств и прелести буржуазной жизни.

В семь часов я уж на ногах, солнце так и сияет, погода великолепная, мы едем по прекрасной горной стране. Всюду зеленеют поля рослой кукурузы, там и тут по огородам виднеются стволы громадных подсолнухов, желтеют цветы тыкв. Почва богатейшая. Красивые селения расположились по скатам гор, дома их, с высокими острыми крышами, чернеют, как черный бархат, либо веселят пейзаж красной черепицей. Видны готические храмы с высокими башнями, плоские крыши мечетей с тонкими минаретами, неопределенного стиля православные церкви, всюду зелень буйная, здоровая. Пейзаж же оживляется живописными костюмами селяков, как яркие цветы, мелькающие в зеленом поле. Костюмы блещут золотым шитьем и тесьмами, переливаясь с ярко-красным, зеленым, малиновым, черным, белым цветами. На женщинах не редкость увидать ожерелья из золотых монет и дукатов, соединенных широкими золотыми цепями.

Белград, 1919 г.

Вторая тетрадь

Сараево

Благодарим за радушный прием, поздравляем со славной победой, с освобождением, с рождением Югославии. Говорилось о необходимости единения славян, причем с обеих сторон выпущено было достаточно горьких стрел по поводу наших союзников. Официальная сторона прибытия закончилась взаимными представлениями, и мы двинулись к автомобилям среди шумных кликов: «Живио, руссы!» и «Россия!». Действительно, нетрудно было прослезиться, находясь среди этой овации, чувствуя свою оторванность от России, униженной, забытой и заброшенной всеми ее многочисленными союзниками, так усердно льстившими ей во времена ее силы и славы.

Автомобили, приняв по одному русскому и сербу, двинулись среди толп людей, приветствоваших нас все теми же кликами, среди этих толп были делегации от женских и мужских училищ. Длинная вереница автомобилей направилась к городской Думе. Проезжая то место, где был убит Кронпринц, невольно приходило в голову, что еще шесть лет назад подобное происшествие здесь было бы решительно невозможно, да и вообще, ни одного из членов делегации австрийское правительство не впустило бы сюда или окружило бы таким эскортом жандармов и сыщиков, что о славянском единении даже нельзя было бы и думать.

Но меняются времена, и мы в торжественной процессии, среди улиц, украшенных флагами, прибыли в прекрасный, громадный дом городской Думы. Там ожидали нас ее гласные. Один из них, серб-мусульманин, в прекрасной речи опять приветствовал нас и опять возносил заслуги России в последней войне, послужившие главным основанием победы и освобождения славянства. Нас пригласили на балкон, где был подан кофе по-турецки в великолепных турецких чашках, покрытых по белому фону богатейшим золотым орнаментом. На балконе поднялся взаимный разговор, прибывшие знакомились с хозяевами города, любовались прекрасным видом на окрестные горы и самим зданием Думы, выстроенном в мавританском стиле.

Пробыв здесь с полчаса, мы были переданы с рук на руки тем лицам, которые пожелали приютить нас у себя на время нашего пребывания в Сараеве. Михаил Васильевич попал к Городскому Голове, [в дом c] картинами, фарфором, бронзой и красивой мебелью – несомненной копией венского происхождения со старых образцов. В общем и хозяин, и хозяйка, и обстановка, все было очень мило и располагало к приятной и веселой болтовне. Конечно, дело не обошлось без турецкого кофе, который подавался настоящим египетским арабом Хассаном. Мне приятно было видеть этого человека, хотя и потерявшого уже окраску своей родины, но сохранившего всю ловкость и плавающую походку своих родичей. Нам предстоял этим вечером парадный банкет в гостинице «Европа», почему мы довольно скоро откланялись, чтобы успеть отдохнуть после утомительного дня и переодеться. Уезжая, мы получили приглашение на завтра обедать у Головы.

Вернувшись, я с удовольствием растянулся на своей софе, а к девяти часам за мной зашел мой хозяин, и мы отправились в гостиницу «Европа», где оказалось уж много народу, а столы были накрыты человек больше чем на сто. Тут собралась вся знать Сараева: тут был наместник Шола, с его проницательным и тонким взглядом, был католический епископ и митрополит православный, придерживающийся австрийской ориентации, представитель католического монашества и высшее духовное лицо магометан, представители Чехии, Польши, Голандии, но французов и англичан что-то я не видал.

Мое положение за этим банкетом оказалось довольно затруднительным. Я попал в компанию монаха-епископа католического и как православный не знал, что с ним делать. С другой стороны оказался представитель Чехии, в которой наша миссия во главе с князем Урусовым, находившимся теперь в нашей делегации, потерпела жестокую неудачу, и князь наш выкатился оттуда кубарем. О чем было говорить с этой публикой? Я старался объясняться с ними только по-русски, почему из нашего разговора ничего не выходило, по-немецки же здесь говорить воспрещено, а по-французски я говорить не желал, дав понять, что эти союзники причинили мне столько бед, что я и сам говорить на их языке не желаю.

Банкет прошел блистательно, было произнесено множество речей, все наши ораторы, т. е. Михаил Васильевич, Родичев, Бобринский, – все имели случай выразить свои симпатии к Сербии, осуждение союзникам, надежды на будущее, радость свидания, благодарность за прием и т. д., и т. д. Ответы сербов шли в полном согласии с речами русских, и здесь выявилась удивительная черта сербов – это то, что в каждой речи каждого оратора повторялась благодарность России за оказанную поддержку Сербии, благодарность за все прошлое, которое так полно симпатии и помощи со стороны России по отношению к Сербии. Это черта сербов – помнить добро и, не боясь, говорить об этом – меня особенно трогала и поднимала в глазах моих эту благородную нацию. По нынешним временам делать добро – значит нажить себе худшего врага. Видно, здесь рыцарство еще не умерло, и людям не стыдно признаться, что кто-то сделал им добро и что добро это они помнят и при случае постараются отплатить за него тем же. Подгадил дело только православный митрополит, затянувший такую длинную и скучную волынку тихим и гнусавым голосом, что все только и ждали: да когда же ты, батюшка, закончишь? А он тянул и гнусавил, и договорился, наконец, до того, кажется, что дай бог России абсолютного монарха на манер Николая II.

Банкет закончился в первом часу ночи. Тут попал в лужу наш дипломат Урусов: не говоривший ни слова за обедом, он, выпив значительную порцию вина, вдруг развязал язык и, приперев к стене наместника Шолу, взялся доказывать ему всю гнусность поведения чехов, не обращая внимание на то, что представитель Чехии приперт им к стене вместе с наместником. Наши уж все разъехались, публика сильно поредела, остальная ожидала отъезда наместника, чтобы разбрестись по домам, а Урусов картавил по-французски на всю залу без всякого удержу. Я со смущением взирал на эту «тонкую дипломатическую выходку» нашего удивительного дипломата и в конце концов, не дождавшись конца, обратился с моим хозяином в постыдное бегство. Чем и когда закончилась непомерная говорливость Урусова, я так и не знаю.

На другое утро собрались все у кафаны «Европа». Нужно было сделать визиты виднейшим представителям города, с которыми познакомились вчера, – но не тащится же всей гурьбой, тем больше, что не все же будут принимать. Тогда решили отобрать у всех карточки, взяли фаэтон. На него взобрались Михаил Васильевич, Бобринский, Родичев и Клисич, они отправились в этот малоинтересный объезд, а мы с Охотниковым, Урусовым и Каразиным отправились болтаться на базар; Башмаков чувствовал себя плохо и куда-то скрылся.

Базар представляет собой обычную картину восточных базаров. Большая толпа в местных костюмах была необыкновенно красива. Здесь попадались мужчины приблизительно в той одеже, какую я описал выше, но из вагона не мог заметить подробностей. У этих людей оказались на рубашках воротники из кружев, лежавшие кругом шеи как самое изящное жабо, короткие рукава тоже заканчивались кружевами. Были и такие костюмы – белая длинная рубаха, из-под нее видны белые штаны, тоже заканчивавшиеся кружевами. Чрезвычайно интересны мужские пояса: они обыкновенно сделаны из самых ярких материй шириной больше чем в четверть аршина; спереди в этот пояс устроена кожаная сумка, представляющая из себя целый арсенал; тут и нож, и пара пистолетов, и трубка, и табак, и порох, и все что нужно для такого воинственного человека; сумка эта торчит у него на животе целой горой. Христиане ходят в шапочках, а мусульмане в красных фесках, часто обмотанных красивыми шарфами. На шапочках христиан почти всегда прикреплен маленький, хорошенький букетик цветов, то же делают и женщины.

Закрытых женщин в Сараеве попадалось мало. Иногда женщины бывали одеты в широкие юбки темных цветов, лишь по подолу вышита яркая кайма. Подол обычно подколот в нескольких местах, почему юбка превращается в пышную бесформенную массу, из под которой видны нижние одежды самых ярких красок и разнообразных рисунков. Спереди фартук, обычно темный, отделанный кружевами и расшитый кружными яркими букетами, белая рубашка с широкими рукавами, яркий пояс и безрукавный лиф, на голове белый платок, сильно накрахмаленный, приколотый букет, чудесные белые шерстяные чулки, ажурно вязаные разными рисунками, и обувь в виде туфель с приподнятым носом, сделанная из тонких ремней посредством очень красивого плетения – вот подробности этих, играющих цветами радуги, костюмов толпы. В Египте она не так красива.

На базаре, однако, интересных товаров почти не было, видны были горы дынь и других фруктов, но в Сербии почему-то хороших фруктов нет, да и те, которые есть, снимаются еле спелыми. Каразин, правда, купил где-то интересную серебряную монету. Мы с М. М. Охотниковым купили по портсигару, и то оказалось, что самый портсигар из черной стали, «немачкиной» работы[63], а серебряная инкрустация – боснийская. Общий же вид базара с его маленькими лавчонками, узенькими улицами, наконец, каким-то полуподземным коридором под старинным мрачным сводом, с лавчонками по обеим сторонам – все это било Востоком. Но торговали тут обычной европейской мануфактурой и обычной современщиной, ничего общего с Востоком не имеющей. Единственно, что было немного интересно, это лавки с золотыми и серебряными украшениями филигранной работы, но лавочки эти были бедно снабжены товаром. Потолкавшись по базару с час, мы, купив одну дыню за 12 корон (деньги здесь все еще австрийские), отправились в кафану, где убедились, что дыня никуда не годна.

После этой неудачи нужно было отправляться делать свой костюм, чтобы предстать на великолепный обед к Городскому Голове. Обед был действительно великолепный. Сервировка, белье, серебро – все было такое, о чем мы уж забыли, и я чувствовал себя как-то натянуто в этой прекрасной столовой с кожаною мебелью, и у стола, заставленного чудесным хрусталем. Однако любезность хозяйки, обилие вина и колоссальная форель живо наладили компанию на приятный тон, речей не было, пили за здоровье хозяев – и только. Давно не виданное мною шампанское – любимый напиток прежних лет, но забытый за время войны – лилось рекой. Обед удался превосходно. Хассан служил, как только арабы служить могут, причем он нарядился в какой-то фантастический костюм консульского каваса (прежде Пе́трович, Городской Голова, был консулом в Александрии, откуда и вывез Хассана). Словом, все были оживлены и приятно настроены. Обед протянулся до четырех часов.

Нам предстояло выполнить последнюю часть нашей программы в Сараеве. В 6 часов должен был начаться народный митинг в Илидже, о сем по всему городу были расклеены плакаты. Были поданы автомобили, и мы скоро прибыли в парк курорта, где наблюдалось большое оживление. День был праздничный, и народу набралось много. Гремел оркестр, народ толпился у громадной террасы ресторана. Мы пробрались к большому, специально оставленному для нас столу.

Ко времени начала митинга откуда-то появился трубач, подал сигнал, народ толпился у террасы, заполнил ее. Было объявлено, что будет говорить Родичев, послышались клики «жи́вио, руссы, жи́вио Родичев!». Все умолкло, Родичев говорил долго, громко, видно было в толпе, что люди кулаками терли глаза, другие переводили наиболее интересные места своим непонимающим соседям, а не понимало очень много, однако слушали с напряженным вниманием. По окончании речи Родичева раздался сербский гимн, опять «жи́вио» и усердные приветствия. Мы же – не ораторы – болтали со знакомыми дамами, тянули лимонад и любовались красивой картиной. После Родичева говорил Бобринский. Зная немного сербский язык, он удачно вставляет в свою речь сербские слова, чем значительно помогает сербам понимать себя, почему речь его часто прерывалась возгласами «та́ко, жи́вио Бобринский, жи́вио Руссия!», он тоже говорил долго о братстве русских с сербами, вспоминал прежние отношения этих народов, намекал на бесплодность писаных договоров, на единство нашей крови, что больше всего обеспечивает осуществление наших общих интересов.

Речь Бобринского понятней толпе, почему она и прерывала его частыми приветствиями. Речь же Родичева менее понятная и по языку, да и по содержанию, держась все время за идею свободы и права, по-моему, имела меньше успеха. Бобринский закончил под гром аплодисментов и «жи́вио». Грянула музыка, наступал перерыв, после которого выступил оратор серб, тот самый, который выезжал за нами на Басанский Брод. Это доктор. Его громадный темперамент, чрезвычайная решительность выражений и самый прием – говорить, забывая о себе и об окружающих – производил громадное впечатление. Речь его, произнесенная по-сербски, мало запечатлелась в моей памяти, но в ней попало союзникам, прославлялась Россия и указывалось на необходимость сближения славян. Речь его была великолепна и получила заслуженные одобрения. На том митинг офицально и кончался, но вдруг выскочил из толпы четвертый оратор, в драной одеже, с виду пролетарий. Мы ожидали какой-нибудь провокации, но вышло иначе: он говорил по-сербски, громко что-то кричал, махал руками – и вдруг пал на колени, провозглашая «жи́вио» России. Этим неожиданным оратором закончился митинг, толпа разбрелась по прекрасному парку, освещенному электричеством. Наши вмешались в толпу.

В то время, как я хотел последовать их примеру, ко мне подошла высокая стройная дама в светло-лиловом платье, в большой, плоской, надетой несколько на затылок шляпе, обрисовавшей отлично ее бронзовое тонкое лицо с громадными темно-карими глазами. Эта дама на самом чистом русском языке обратилась ко мне с вопросом – не принадлежу ли я к делегации русских, что ей очень хочется поговорить с русскими, языку которых она научилась в Цетинье, в русском институте имени Императрицы Марии под руководством госпожи Мертва́го. Институт этот основан еще в 60-х годах прошлого столетия, выпустил много институток с чисто русским образованием, и не одних только черногорок, но вот она – боснийка, и здесь есть еще несколько ее подруг, желающих тоже познакомиться с нашей компанией. И действительно, ко мне подошли еще две-три милые особы, с которыми и началась болтовня. Не зная, что с ними долго делать, я постепенно вывел их в сад, и по мере приближения кого-либо из нашей делегации, знакомил их с ними, особенно стараясь втянуть в это предприятие Бобринского, который поклонялся всем девочкам, смотря по тому, в какой провинции мы находились. Сперва боснийки, потом герцеговинки, затем далматинки и, наконец, черногорки приводили его в действительный восторг.

И надо сказать правду, что «дево́йки»[64] здесь, в их прекрасных национальных костюмах – очаровательны, но своего очарования они не теряют, будучи одеты и в европейские платья. Моя первая знакомка оказалась уже матерью 3-месячного младенца и очень торопилась к нему, чтобы его покормить. Эта молодая женщина, лишь год как вышедшая замуж, и уж исполнившая назначение женщины, и несшая так заботливо ее обязанности, еще долго приводила в восторг Бобринского, и вспоминавшего вдруг о ней, и обращавшегося к кому-нибудь неожиданно с восклицанием «Вот это женщина! Это идеал женщины!» и т. д.

Освободившись от этой очаровательной обузы, я пустился в толпу, которая уж понемногу разбрелась по парку. В ней было много интеллигенции, но главным образом толпа состояла из людей в национальных костюмах, что не могло быть мерилом их большей или меньшей интеллигентности, так как в этих странах национальный костюм является одеждой для всех классов. В зелени парка при свете электричества эти яркие группы людей были изумительно красивы.

Пока я бродил между ними, раздались звуки ко́ло. Наши, вероятно, собрались уж у большого стола террасы к ужину, и я направился туда. Заняв свое место, начал любоваться этим особенным, чисто сербским, танцем. Люди, стоя друг около друга, берутся за руки, цепь постепенно удлиняется и все топчутся на одном месте под звуки ко́ло, темп ускоряется и замедляется, становится более страстным, а ноги толкутся все на одном месте, медленно-медленно продвигаясь за вожаком этой бесконечной цепи. Я смотрю с высоты нашей терассы и вижу, что вся толпа по всем направлениям – между деревами, на дальней площадке, вправо по дорожке, наконец, и на самой террасе – все пришло в движение, все подпрыгивают, серьезно глядя себе в ноги, заботливо перебирают ногами, держась за руки соседа или соседки, смотря по тому, кого дал Бог. И так тянется и тянется это ко́ло без конца и начала, звуки быстрей, звуки тише, громче или совсем затихая – длинная цепь ко́ло, топчась будто на одном месте, медленно продвигается за своим вожаком, и, кажется, конца нет этому танцу.

После грандиозного обеда у Головы никому особенно есть не хочется, но питье, «це́рно ви́но»[65] производится в исправности, глаза прекрасной «головихи» работают и награждают тех, кто ей больше пришелся по душе. Она жестоко критикует администрацию наших торжеств, вызвавших ее из Рагузы (или Дубровника), куда она выехала на морские купания, а здесь предоставила ей роль Амфитриона[66] у нее же на дому, не позвав даже на вчерашний банкет. Она сильно осуждает сербскую женщину, занявшую у себя дома положение рабы. Ее дело – домашние заботы и дрязги, муж для нее – высшее существо, которому она только служит. Сама «головиха» из московских немок, ухитрившаяся каким-то образом выйти замуж за Пе́тровича и сделаться «консульшей» в Александрии в течение пяти лет, а теперь попала в «головихи» Сараева. Звание «головиха» ей не по вкусу, она морщит нос и качает головой. Вообще, эта дама очень интересна и видала много интересного за время своего пятилетнего житья в Александрии.

Однако ночь идет своим порядком, и надо возвращаться по домам. Завтра рано утром мы выезжаем в Мостар, столицу Герцеговины. Так как все кончается, то и блистательное пребывание наше в Сараеве закончилось. Мы, действительно, встретили здесь широкое славянское гостеприимство, мы слышали здесь много отрадных слов признания сербами тех заслуг России, о которых забыто на западе – именно там, где память о заслугах России могла бы принести ей и помощь, и возрождение. Мы видели по отношению к себе великую симпатию и сочувствие – но за тем ли мы сюда приезжали? Может ли дать этот посев благожелательности плод в стране, которая сама бессильна? Будущее – а что такое будущее, как не хитросплетение всевозможных подвохов со стороны наших могущественных союзников, своей политикой несомненно пихающих Россию в объятие трижды проклятой Германии. А что тут может сделать эта бедная, хотя и прекрасная, Югославия, обремененная сверх головы своими домашними заботами? Отрадно слышать слова привета и ободрения, но, на мой взгляд, мы молотим пустую солому.

Но дело начато, надо доводить его до благополучного конца. Завтра в 6 часов утра приедут за мной и за вещами, и надо отправляться в путь из прекрасной Боснии в каменистую Герцеговину, в Мостар. На вокзал собралось довольно много наших новых друзей, в том числе, конечно, и Голова с «головихой». Садясь в наши вагоны, ожидавшие нас в Сараеве, я с удивлением увидал мой саквояж, украшенный белыми и розовыми олеандрами; было странно, что единственно мой оказался в таком виде. Подумав, я решил, что мои милые хозяева, с которыми мне почти не пришлось видеться за все эти три дня, так мило попрощались со мной. Хорошо, что я оставил им короткую записку с благодарностью и надеждой когда-либо увидаться. Правда, выходя с их заросшего олеандрами двора, я наткнулся на мать и дочь, и парой слов успел поблагодарить их. Видно, они ухитрились в этот короткий момент прицепить эти прекрасные цветы. Я поделился ими с «головихой» и ее бель-сёр[67].

Мостар

Поезд отошел в 8 часов, и мы исчезли из этой милой компании и столицы под прощальные приветствия и чрезвычайно продолжительные махания шляпами и платками. Когда все это исчезло, мы входили по окруженной грозными каменистыми кряжами дороге в Герцеговину по направлению в Мостар. Нам предстояло прибыть туда к четырем часам; дорога туда сперва идет по приветливой зеленой стране, но чем ближе к Мостару, тем горы становятся суровей и каменистей.

Самый город значительно меньше Сараева, в нем всего тысяч 20 жителей. Лежит он как бы в котловине серых гор, расходящихся от него амфитеатром. Он лежит на прекрасной горной реке, которая с шумом и плеском разрезает город на две части. Общий вид его, благодаря множеству мечетей и чрезвычайно закрытых женщин, мужчин в нацональных костюмах, в фесках, сильно жгучему солнцу – совершенно восточный. Прибытие наше ожидалось опять целой толпой людей, во главе которой оказался прекрасный митрополит мостарский, представители правительства, города, и еще один священник, Христич, прекрасно говоривший по-русски. Он был потом нашим главным спутником и руководителем, и за все время, пока мы были в Мостаре, не покидал нас. Встреча была, как и в Сараеве, – с речами, с «до́бро до́шли», с пожатием рук, но все это было здесь как-то проще, не пахло этой официальностью большого города. Нас усадили в ландо́, и мы отправились в приготовленную для нас гостиницу. Михаилу Васильевичу отвели номер аршин 12 на 12 и вышиной в 10 аршин и в два света. Остальные разместились по другим номерам, а я устроился с ним.

Прибыв в гостиницу, всем захотелось ужасно пить, и мы вышли на большую терассу гостиницы и принялись за воду с малиновым сиропом. Хозяева наши, собственно, не знали, что с нами делать, и предложили пойти осматривать бани. Это учреждение так грандиозно и великолепно, что годилось бы скорей для большого города: ни в Сараеве, ни в Белграде ничего подобного нет.

Осмотр продолжался недолго, делать было нечего, и мы с Михаилом Васильевичем, М. М. Охотниковым и Клисичем взяли ландо́ и велели везти нас по городу, но извозчик повез нас куда-то в одном направлении. Мы ехали, болтали и ему не противоречили, наконец, оказались за чертой города, там пошли маленькие жилища, окруженные садами винограда, гранатов и других южных растений. Кругом открывалась картина грандиозного амфитеатра гор, посередине которого лежала столица Герцеговины – народа, упорного в войне и с трудом выдерживавшего на себе тяготу австрийского владычества. На этот предмет Австрия принимала свои меры: на вершинах гор и в центре амфитеатра она выбрала наиудобнейшие места для постановки хотя и небольших фортов, но их было 13, и поставлены они так, что в случае малейшего восстания от города не осталось бы ничего. Герцеговинцы, видя эти форты, скрежетали зубами, но, будучи обезоружены, ничего не могли сделать, ждали и надеялись, что придет время и разорвутся их цепи – и цепи пали, австрийцы даже не успели дать ни одного выстрела, как пришлось покинуть эту грозную страну благодаря военным действиям, происходившим где-то там далеко, в коренной Сербии.

А извозчик везет и везет нас все дальше, и наконец мы приехали к источнику, который питает мостарский водопровод. Там устроен чистый красивый парк, сильный ключ, как и в Сараеве, вырывается из-под горы и превращается в порядочную речку. После вагонной духоты прогулка по этому зеленому влажному парку была очень кстати. На обратном пути мы проехали мимо величественного францисканского монастыря, монахи которого играют здесь большую роль. Да и вообще представители религий ведут здесь главную политику. Таким образом православные, находясь в союзе с магометанами всегда ведут борьбу с францисканцами, которые являются проводниками Австрии. По дороге мы увидали старинный горбатый, каменный мост, постройка которого приписывается римлянам, но на самом деле ему лет 600. Город, как и в Сараеве, оказался сильно украшен флагами, народ с любопытством и приветливо нам кланялся. Видно было, что русские здесь настоящая невидаль. Вечер прошел за товарищеским обедом, на котором присутствовал только Голова да поздней подошел священник Христич.

Времени было еще много, луна так сияла над резвой рекой, что хотелось погулять. По двое и трое пошли мы по дороге и оказались в кафешантане. Я шел со священником, но он, не смущаясь, отправился вслед за нашей компанией, говоря мне: «Ято бы это было, если б священник попал в России в такое место, но у них здесь порядки другие». Здесь священник такой же воин, как и весь народ, а потому пользуется такими же правами, как и все граждане, конечно, сан его обязывает вести себя прилично и не безобразничать.

Мы мирно болтали с батюшкой, попивая «це́рно ви́но», а за другим столом сидели наши делегаты с несколькими городскими представителями. Шум их разговора не интересовал нас, но, когда мы выходили из сада, М. М. Охотников подходит ко мне и заявляет, что Клисич вел себя совершенно непозволительно по отношению к князю Урусову, Охотников за него вступился, Клисич наговорил и ему чего-то, и М. М. заявляет, что он завтра покидает нас. Тем временем подлетает Клисич и заявляет, что с такой публикой ездить не желает и что он завтра покидает делегацию. Фу ты, боже мой! Эти заявления делаются на глазах мостарцев – скандал сущий.

Наконец, Клисич с Охотниковым переходят на другую сторону улицы, идут, махая руками, и о чем-то горячо толкуют. Михаил Васильевич уж лег спать, я привел к нему Клисича, тот ему рассказал о том, что случилось. Михаил Васильевич, со свойственным ему умением, отчитал Клисича, и инцидент дожил только до утра, когда всю нашу компанию отправили купаться в баню, а после нее всей гурьбой поехали с визитом к митрополиту.

Это сухой, высокий, чрезвычайно нервный человек. Он радостно встретил нас, радушно пригласил в огромную комнату, обставленную мягкой, очень простой мебелью. На стенах висело две картины, одна изображала группу забранных турками в неволю герцеговинок и охраняемых ими около какой-то скалы. Другая изображала Божью Матерь. Сейчас же появилась ракия, затем прекрасный кофе. Митрополиту объяснили необходимость открытия в Мостаре Общества Славянской взаимности, с чем он и согласился. Его упросили ехать с нами сейчас на заседание, а кроме того, просили на завтра отслужить молебен в соборе, с чем он тоже согласился. От митрополита отправились в городскую Думу, где нас уж ожидал Голова в числе 20–30 уважаемых граждан города. Митрополит занял место на диване рядом с главным муфтием, мы расселись перед ними кружком. Началось заседание, в это время открылась дверь и появился францисканец, он занял место аккурат против митрополита – это не был главный францисканский представитель города, лишь его посол, так как высокопреосвященство куда-то отбыл из города.

Заседание прошло прекрасно, кто-то говорил о Славянской взаимности, кто-то докладывал о необходимости учреждение Общества, и после кофе и выкуренных прекрасных папирос, которыми нас угощают тут и в Сараеве в таком изобилии, что своих курить не приходится, митрополит был выбран «председником»[68]. Были выбраны и другие должностные лица, заседание было кончено и надо было ехать кормиться в нашу гостиницу.

Кормили нас хорошо. Конечно, проще чем в Сараеве, но и самый прием здесь носил не тот официальный характер, как там. После обеда пришел батюшка, пошла простая беседа о России, об здешних обычаях. Он рассказывал, что отец митрополита был тоже духовное лицо, но никогда не носил присвоенной одежи: он ходил в обычном нацональном костюме и отличался от мирян лишь большой бородой и священническим клобуком, бывал на войне со всеми и переколотил турок не меньше любого юнака[69]. Портрет этого попа-воина мы видели у митрополита, несомненно он представляет юнака чистой крови.

В это время Каразин начал пускать в разговор какие-то словца весьма неприличного содержания и непонятно, для какой цели, меня это взорвало, я его со злостью осадил, заявив, что между нами находится духовное лицо и что для такого словоизвержения он может выбрать себе другое общество. Батюшка стал объяснять, что это ничего не значит, что они здесь с этим не считаются, но выходка Каразина, пошлая и отвратительная, до того обозлила меня, что я, посидев немного, встал и ушел. Каразин после этого еще долго дулся на меня. Я ушел и лег спать, но это не удалось, так как скоро кто-то пришел звать меня ехать на тот ключ, где мы были вчера; я бы туда не поехал, если б не происшествие с Каразиным. Потом оказалось, что и Михаил Васильевич и М. М. Охотников остались дома. Ехал я с какими-то господами в фесках, и разговор не клеился.

По приезде на источник там как из-под земли выросла громадная бутыль с ракией и целая груда винограда, жаль только, далеко не спелого. Выпили рюмки по две и отправились в обратный путь, но оказалось препятствие: по дороге в очень живописном месте оказалась кафана, где были для нас заказаны жареные цыплята, из источника вытащили бутыль с холодной ракией и целую кучу холодного винограду. Опять началась еда, хотя в 9 часов предстоял нам банкет. Голова говорил, что на банкетах обыкновенно кормят плохо, а цыплят жарят тут отлично, так и нужно пользоваться случаем. Хоть без особого аппетита, но поели и поехали дальше.

Банкет был менее блестящ, чем в Сараеве, но чувствовалось на нем хорошо. Попал я в компанию двух мулл, с которыми мучился, разговаривая на каком-то невероятном славянском, собственного изобретения, наречии. Мучение продолжалось до тех пор, пока у меня не сорвалось какое-то немецкое слово. Муллы мои очень обрадовались и дело пошло на лад. Один из них оказался очень милым человеком, разговор наш вертелся, конечно, вокруг большевиков и подлости союзников. Хотя эти муллы и магометане, но кровь у них сербская и они считают себя сербами. Наш батюшка с ними в самой лучшей дружбе и говорил мне, что с падением престижа Константинополя немного потребуется времени для обращения в православие этих так называемых сербов-турок.

За банкетом была сказана опять масса речей, содержание которых было приблизительно то же, что и в Сараеве. Русские речи переводил наш знакомый священник, и всем это было приятно. На терассе около залы, где мы обедали, толпился народ у окон и жадно прислушивался ко всем разговорам. Видно, для Мостара наш приезд был событием первостепенной величины. Я забыл еще сказать, что в этот же день нами был сделан визит к главному мулле и [затем к] францисканцам, который ничем, впрочем, не ознаменовался. Выпили у них литра два какого-то странного вина с запахом мастики, взглянули на их храм и уехали.

На следующий день (13 августа) нам предстоял молебен в соборе, куда мы собрались к 9-ти часам. Наш друг митрополит ожидал нас уж в полном облачении. Как только мы вошли в собор, открылись Царские двери, и он вышел в храм с кадильницей. Он был совсем другим человеком, чем мы видели его до сих пор. Благоговейно исполнял он свою обязанность и как будто никого и ничего не видал. Молебен был длинный, служба совсем как наша, но все-таки в ней сказывалось что-то свое. Певчих не было, зато дьячок пел и читал с каким-то таким дребезгом, какого у нас никогда не услыхать. Облачение митрополита то же, что и у нас, но вместо пуговиц, которыми по бокам застегивается саккос, оказались ярко красные бантики, что совершенно меняло общий вид облачения. Служба закончилась длинной молитвой о спасении России. Коленопреклоненно эту молитву читают теперь по всей Сербии на всех праздниках.

После молебна я, Михаил Васильевич и М. М. Охотников пошли бродить по городу, желая попасть к старинному мосту, но все это у нас как-то не выходило. Мы толкались туда-сюда и оказались в кафане за турецким кофе. Пошли дальше и очутились на камушках на берегу реки. М. М. стащил было сапоги и забрался босыми ногами в воду, но она была так холодна, что нужно было уносить ноги. Мы расположились на берегу и добрый час бросали в воду каменья, радуясь нашей свободе и [любуясь] красотой реки среди выжженных скал, на которых зижделся город. Однако до моста мы все еще не добрались, а попасть туда необходимо. Пришлось опять подниматься наверх до улицы и, приложив теперь все свое старание, выбрались к нему. Это средневековое сооружение с укреплениями и башнями на концах, формой своей напоминает [мост] Риальто в Венеции, но только на значительной вышине от воды, так как весенние воды бывают здесь очень высоки и бурны. Облазив башню, мы попали к торговцу малиновым напитком, потом в лавку, где купили себе с М. М., неизвестно для чего, фески, которые оказалось необходимо выутюжить в спецальной лавке, где опять оказались за черным кофе, так как утюженье фесок производится в кафане.

Бродя таким образом, мы, наконец, добрались до своего отеля. После обеда нам, однако, отдохнуть не дали. Были поданы экипажи, в которых повезли совсем в другую сторону [от той, ] куда мы ездили вчера. Куда и зачем – мы не знали, а было только известно, что в 6 часов должен начаться митинг около нашего отеля, а когда мы выехали было уж часа три. Дорога была длинная, прямая, по совершенно ровному месту едем уж целый час, а ничего интересного вблизи нет, только на горах явственно обрисовался какой-то очень древний замок. Невозможно, чтобы нас везли туда, добраться до него в это короткое время, очевидно, было невозможно. Потом оказалось, что это замок какого-то герцога Стефана и ему уже 800 лет, и ехали мы не к нему, а опять к водному источнику, выливавшемуся из-под отвесной горы громадной высоты. Вода выходила из большого грота, куда можно было проникнуть на лодке, чего мы не сделали за отсутствием времени. Наши ораторы должны были страшно торопиться, чтобы вовремя попасть к митингу, они и так опоздали к нему больше чем на полчаса. Наша же компания, т. е. я, Охотников и Михаил Васильевич, задержались подольше.

Около этого грота была совершенно разрушенная мечеть. Погибла она от взрывов динамита, понадобившихся австрийцам при каких-то работах. Никакие хлопоты не заставили австрийцев восстановить разрушенный храм, так он и лежит в развалинах. Около мечети был еще дом, принадлежащий сторожу этой мечети, к нашему удивлению, оказавшемуся индейцем[70], живущим здесь уж много лет и охраняющим не столько развалившуюся мечеть, сколько мощи двух магометанских святых, покоящихся в отдельном помещении. Индеец открыл нам туда дверь, и мы увидали две рядом стоящие гробницы, одна из которых была вся покрыта разными четками, вероятно, приношениями верующих. Тут же на стене висел громадный шестопер – или булава – одного из святых, которую трудно было держать, так она была тяжела. Видно, магометанский святой тоже не гнушался воинским делом, как и сербские попы.

По горе около этого места в диком состоянии, как лес, росли гранаты, дети и бабы рубили их при нас на метлы, и в их зелени виднелось немало еще зеленых гранатов – зрелище, еще мною не виданное. Мы вернулись в город, когда митинг был в полном ходу, и вместо того, чтобы слушать опять уже слышанные речи, мы стали укладывать свое добро. Было решено, что в 11 часов мы забираемся в свои вагоны, где и будем ночевать, так как поезд должен был отбыть рано утром по направлению в Дубровник или Рагузу[71]. Мы должны были, таким образом, оказаться на берегу Ядранского или Адриатического моря, куда тянуло всех, чтобы покупаться и немного отдохнуть от этой, хотя и очень интересной, но все же утомительной поездки.

Товарищи наши заметили, однако, наше отсутствие на митинге, и князь Урусов сказал мне, что «Челноковы отбиваются от рук и вместо того, чтобы тут представительствовать, где-то пропадают, то же сделали утром, уйдя раньше других на молебен в собор». Итак, уже в Мостаре начали сказываться особенности русского характера в наклонности к ссорам, что на дальнейшем нашем пути стало сказываться все сильней и сильней.

Дубровник

Пообедав в последний раз в Мостаре без Городского Головы, сказавшегося больным, мы в обществе священника и аптекаря, принявшего на себя звание секретаря Общества Славянской взаимности, выехали на вокзал около 11 часов ночи. Но так как спать никому не хотелось, то отправились в кафану, где вели прощальную беседу, уничтожая «церно вино». Затем, распрощавшись с провожавшими, забрались в вагон на ночлег, а так как в нашем распоряжении было только пять действительно удобных кроватей, а троим приходилось устраиваться как Бог пошлет, то и решили, что старшие укладываются поудобней, а младшие по креслам в вагон-салоне и на столе в купе Михаила Васильевича. Стол занял М. М. Охотников. Каразин охотно спал в кресле, другое кресло, следовательно, причиталось Урусову. Он обиделся, хотя возражать не мог, а только ворчал, что венский посол, каковым [он] никогда не был на самом деле, вдруг попал в младшие, очевидно, намекая на меня, что, хотя я и старше его, но никакими постами не отличался. Пришлось мне, однако, пойти в их салон забрать свои вещи, и этот «многоуважаемый посол», вместе с членом думы Каразиным, проводили меня из вагона таким «с Бого́ м» (сербское прощанье), что оно походило скорей на улюлюканье каких-то мальчишек. Я с удовольствием унес ноги от этих господ и улегся спать.

Утром 14 августа проснулись мы с Башмаковым рано, и он, бывший уже прежде в этих местах, указал мне на место, где мы проезжали. Место было действительно особенное: поезд шел будто по берегу высохшего озера, на дне которого были вспаханы маленькие участки земли, засаженные кукурузой, жалкой и чахлой. Изредко попадавшиеся жилища были малы и жалки, похожие скорей на маленькие будки. От места, по которому мы проезжали, кверху поднимался далеко в высоту настоящий каменный хаос – ни травинки, ни куста – все голо. Башмаков объяснил мне, что мы действительно едем по берегу озера, которое раз в год пополняется подземными водами и затем вода куда-то исчезает и больше уж это место не видит воды почти весь год, так как дожди здесь очень редки, почва бедна и урожай получается самый жалкий. Однако люди не брезгают и этим печальным местом, так как почти вся Герцеговина представляет собой каменный хаос.

Жутко было ехать этой каменной пустыней, но поезд наш не смущался и, изгибаясь то туда, то сюда, влетел, наконец, в длинный тоннель, миновав который мы увидали Ядранское море, берег которого хоть и не особенно густо, но был покрыт растительностью, состоявшей из маслин, кипарисов и других южных растений (я забыл сказать, что, когда мы ехали по Боснии, приходилось проезжать целыми березовыми лесами, которых я так давно не видал). Поезд начал постепенно спускаться ниже, извиваясь, как змей, по уклонам гор. Мы приближались к Дубровнику, куда и прибыли 14 августа около 11 часов утра. На вокзале опять встреча, опять речи, в числе встречавших оказалась и «головиха» из Сараева. Я встретился с ней как старый знакомый и забрался в ее экипаж. Расстояние от вокзала до города довольно велико (4 километра), но мы проехали его незаметно в болтовне с «головихой». Путь шел по берегу моря мимо вилл и садов с громадными олеандрами в полном цвету, эвкалиптами и старинными, очень высокими латаниями – нас окружал настоящий жаркий юг.

Подъезжая к городу, мы увидали старинные крепостные постройки со стенами и башнями, проехав которые, очутились, к моему удивлению, в сухопутной Венеции. Рагуза, очевидно, выстроилась в Средние века под сильнейшим венецианским влиянием. Те же окна, те же колонны, весь дух зданий венецианский. Ужасно приятно было попасть в эту дивную обстановку, так живо перенесшую нас в эту средневековую итальянскую архитектуру, тем больше, что это случилось совершенно неожиданно. Нас привезли к ратуше, где какой-то адвокат, без зубов и квелый на вид, прочел на несчастном русском языке пышное приветствие. Незначительная толпа покричала «живио», и мы отправились в гостиницу, по ту сторону крепостной стены. Это целое громадное крепостное сооружение Средних веков, как видно, восстановлено австрийцами; хоть для настоящей войны оно и не годится, а на страх местному волелюбивому далматинскому народу послужить еще может.

Прибыли мы, наконец, в отель «Одак». Нужно было размещаться по комнатам. Для Михаила Васильевича приготовили отдельную, которую он, однако, уступил Урусову, желая смирить этой любезностью его злость за ночь на стуле, да и за ту ругань, которую сыпал на наших дипломатов непомерно развязный Клисич. Остальные размещались попарно. Охотников решительно отказался жить с Клисичем, и ничего не осталось делать, как поселить его с Михаилом Васильевичем, а мне устраиваться с доктором.

Поселившись в гостинице «Одак», все отправились обедать в ее ресторан, находящийся в городе, приблизительно в версте от отеля. Хозяина его Клисич рекомендовал великим славянофилом. Обед, правда, был хорош. Этот великий человек имел при ресторане еще вторую гостиницу да вблизи от нее первоклассное кафе. Таким образом, он перекачивал деньги своих жильцов тремя усовершенствованными способами, обдирая во всех трех пунктах. После обеда надо было делать визиты Городскому Голове в здании Думы, а потом какому-то старику, чрезвычайно уважаемому, он живет почти около вокзала. Шли-шли туда по жаре и еле живыми вернулись домой, увидав действительно очень старого человека, живущего в очень хорошей вилле. [Не удалось] добиться, чем знаменит этот старец и почему на паломничество к нему мы должны были потеть столько времени.

Вечер просидели в ресторане за отличным ужином, на чем этот день и кончился. На другое утро, 15 августа, некоторые очень почтенные горожане собрались в кафе «Одак», чтобы показать нам наиболее интересные здания города. Но тут проявилось расползание нашей делегации: бо́льшая часть ее отправилась в море купаться, а почтенные люди, не дождавшись наших, разошлись по домам. Бобринский ворчал и бранился, что это безобразие, что Михаил Васильевич, взявший роль председателя делегации, должен подтянуть ослабшую дисциплину. Это было совершенно верно: к обедам и ужинам сходились усердно, а в остальное время никого нельзя было найти. Да, видно, и Михаилу Васильевичу уж наскучила роль пастуха этого стада. Он определенно уклонялся от общения с нашей компанией, был ворчлив и, очевидно, зол, несмотря на все умение владеть собой.

В этот день должен был состояться банкет. Пробродив целое утро по собору, дворцу, музею, францисканскому монастырю и вообще по городу во время жесточайшей жары, я истекал по́том – явление, какого со мной до сих пор почти никогда не бывало. Все белье намокало до того, что не успевало за ночь высохнуть. Я изнывал от этого отвратительного состояния и предпочел днем оставаться в кровати совершенно разоблаченным, что и выполнил, вернувшись домой. То же проделал и Клисич. Кровати наши стояли почти рядом, поэтому нам было удобно болтать друг с другом. Писать о нашей болтовне не стану, но должен сказать, что Охотников оказался много проницательней меня, отказавшись сожительствовать с этим странным субъектом. Клисич имел голову, прекрасно работавшую и особенно проявлявшую себя в направлении интриги. Он умел заставлять людей, стоящих, несомненно, выше себя, делать то, что он находил нужным, сам оставаясь как бы в стороне. Перед Михаилом Васильевичем лазил на задних лапах, смотрел ему в глаза и восторгался тем, что нравилось Михаилу Васильевичу – и все с научной точки зрения. Начитан он чрезвычайно и ко всему умеет приплести свою начитанность. Не знаю, что про себя думает о нем Михаил Васильевич, но, по-видимому, он ему очень благоволит и говорит ему иногда такие вещи, которые кружат голову этой авантюристической натуры. Да все наши главари делегации, не думая, отравляют этого человека непомерными, иногда незаслуженными, похвалами, а он мечтает о русском министерском портфеле и о том, как будет ставить на дыбы Россию, которая и так, бедная, лежит с переломанными ногами.

Преклонение его перед Михаилом Васильевичем мне больше чем понятно: он смотрит на него, как на лу́ку[72], уцепившись за которую он надеется в будущем взобраться на спину этой измученной лошади и, надавав ей невыносимых черногорских шпор, помчаться к своему эфемерному благополучию, которое, вероятно, закончится тем же, чем закончится судьба «лениных» и «троцких». Жидовский период, кажется, идет там к концу, избави нас боже от черногорского. Итак, я думал успокоиться, лежа рядом с этим беспокойным человеком; спать, конечно, не пришлось, пот лил из меня, впитываясь в простыни.

День шел, и подходило время отправляться на банкет, Клисичу нужно было быть там раньше. Я рад был его уходу и решил долежать до крайнего срока, а там, скоренько одевшись, отправиться на это торжество. Без четверти девять я вскочил, но оказалось, что мои хорошие сапоги и визитка остались в комнате Михаила Васильевича. Пошел туда, но ни его, ни ключа от комнаты не нашел, и мне осталось только вернуться обратно и кувыркнуться в кровать, где скоро и заснул, не жалея о том, что не услышу в десятый раз возгласы Родичева «По́здрав и благодарность», «Свобода и право» и т. д. Не жаль мне было и выкриков Бобринского: «Лепо нам, братья, у вас», «Моолим» и т. д. Пришлось бы опять сидеть с каким-нибудь попом или судьей, с которым двух слов не свяжешь. Мне просто было приятно лежать в тиши и засыпать.

На другое утро, 16 августа, мы отправились с визитом к католическому епископу, принявшему нас весьма любезно и без угощений. Он несомненно сторонник Австрии, что проглядывало во всех его вопросах, клонившихся к разъяснению разных исторических моментов, неблагоприятных для России. По его распоряжению нам была открыта соборная сокровищница, обладающая, действительно, громадными ценностями и редкими реликвиями. В католической ризнице мне никогда бывать не приходилось, почему это посещение меня интересовало особенно. Мы пошли в собор, туда явилось три человека, у каждого было по ключу.

Когда три ключа повернулись, открылась дверь, и перед нами предстала довольно обширная капелла, стены которой почти до потолка были закрыты стеклянными шкафами, из которых виднелись серебряные руки и ноги. Это все мощи разных святых. Обделанные в серебро руки выглядели как серебряные перчатки на много пуговиц, ноги же, как женские чулки из серебра. Этих предметов было особенно много; нам показали их несколько, не за заключавшиеся в них мощи, а как образчик высокой серебряной работы, выполненной в Средние века в Далмации. Как особенную редкость, в первую голову показали, вынув из шкафа и поднеся на серебряном блюде, работы Бенвенуто Челлини (?) – византийскую корону из золота, покрытую всю византийской эмалью. Эта редчайшая вещь заключала в себе голову святого Стефана, за которую Франц-Иосиф предлагал столько золота, сколько она весит, чтобы перенести ее в собор Стефана в Вене, но это не удалось ему. Показали нам еще несколько драгоценных реликвий с сапфирами. Превосходной работы, тут же, на полу, стояло несколько картин итальянской школы, но к ним относились без особого уважения, так как они были и порядочно ободраны, и в пыли, и, стоя на каменном полу, конечно, подвергались сырости. Осмотр продолжался с полчаса.

Отсюда пошли ко дворцу. Внутренность его совершенно ограблена Наполеоном I, а потому говорить о ней не стоит, наружный же вид уподобляется Дворцу дожей в Венеции: те же колонны с резными капителями, на них арки, а поверх этого массивный этаж с окнами венецианского фасона. Рядом городская Управа – здание новое, но выдержанное в стиле венецианских дворцов. Рядом – мраморный фонтан причудливой формы с дельфинами и всякой штукой. Дальше дверь в кордегардию[73], отделанная тяжелой арматурой из митральезы[74], с головой воина и разными военными атрибутами. Еще дальше – крепостные ворота с башней и часами и в угол к ним дом с самым венецианским фасадом и пристроенной к нему прелестной аркадой на красивых колоннах.

Отсюда начинается главная улица. Как видно, уж несколько столетий на ней не перестраивалось ни одного дома. Говорят, что аркада тянулась вдоль ее, но погибла во время землетрясения, бывшего здесь лет 200 назад. Напротив здания Думы стоит боковым фасадом церковь, главный фасад которой выходит на главную улицу. Церковь невелика, украшена колоннами, ангелами и всеми атрибутами католического храма. Глядя на нее, чувствуешь себя перенесенным в Италию. Облицована она белым мрамором, который от времени принял желтовато-грязную патину. Особенно интересны на этой церкви выходы водосточных труб. Они изображены в виде голов из мрамора, с раздутыми щеками, и во время дождя вода хлещет изо рта.

На противоположном конце улицы находится монастырь францисканцев; храм их велик, но ничего интересного собой не представляет. Как и в большинстве таких монастырей, здесь имеется прекрасный двор, окруженный галереей, отделенной от находящейся в середине двора сада чудесной колоннадой с капителями самых разнообразных рисунков. Этот двор, в отличие от тех, какие мне видать приходилось, густо зарос всевозможными южными растениями, дающими тень и прохладу. Среди этой растительности красиво выделяется статуя св. Франциска и фонтан когда-то белого мрамора, а теперь принявший желтоватую окраску, какую этому благородному камню дает только время.

Параллельно с главной улицей расположились другие, такие узенькие, что, проходя между трех- и четырехэтажными домами, они почти никогда не видят солнца и в них держится сравнительная прохлада, так необходимая в этом жарком климате. Продольные улицы в сетку пересекаются такими же узенькими улицами, скоро переходящими в лестницы как направо, так и налево от главной улицы. Вид этих лестниц-улиц чрезвычайно напоминает собой Неаполь, только с той разницей, что Дубровник во всех его частях удивительно чист и редко видно сушащееся поперек улицы белье, представляющее отличительное свойство узких улиц в городах Италии. Эти поперечные улицы упираются своими концами в городские крепостные стены, обнявшие и заключившие в свои объятия это произведение Средних веков и оградившие этот городок от всякого современного влияния. Эта удивительная сохранность и цельность впечатления поражает приезжого больше всего.

Что касается крепостных сооружений в виде стен, башен, рвов, молов и всяких ухищрений средневековой стратегии, то они велики, разнообразны, грозно-красивы и говорят о силе и заботливости Дубровниковской республики в смысле охранения ее прав и свободы. Далматинцы вообще народ вольный и свободолюбивый; во все времена они охраняли свою независимость, и еще Бог знает, что выйдет из присоединения их к Югославии, правительству которого предстоит великая и сложная работа объединить все эти народности в один стройный государственный организм.

Путешествие наше было невелико, однако, выехав из Сербии, мы проехали через Словению, Боснию, Герцеговину и добрались до Далмации. Как ни толкуй, что население этих провинций принадлежит к одному славянскому корню, что все это сербы, что все это единый народ – однако достаточно самого поверхностного взгляда, чтобы увидать, что это люди разных типов и совершенно разной культуры и для будущих правителей этого нового государства потребуется громадная работа и удивительный такт, чтобы работа государственной машины шла без скрипа и трений. Уже сейчас мне пришлось слышать от одного герцеговинца такое заявление. «Да, мы все одинаково работали над освобождением от австрийского и турецкого ига, почему же теперь все преимущества сербам?» Если, говоря о новом государстве, упоминается имя Сербии – необходимо упомянуть хорватов и славонцев[75], иначе это страшная обида. Один сербский офицер не без горечи в голосе и со скрытым вздохом сказал мне: «Не́ма Сербии, и́мам Югославию». Словом, почва для всякой кислоты и бесконечных трений здесь самая благоприятная, и может быть Югославия скуется в одно крепкое государство лишь под угрозой постоянной войны с ее завистливыми соседями, [такими] как итальянцы, румыны, венгры и болгары.

За то короткое время, какое мы живем здесь, уже дело чуть не дошло до драки с итальянцами и румынами, а во время драки чехов с мадьярскими «совдепами» чехи уповали на то, что сербы ударят на мадьяр. Одна Болгария пока ни в чем воинственном не проявлялась. Но ненависть, существующая между этими двумя народами такова, что никогда нельзя быть уверенным, что вот-вот эта вражда выкатится опять в форме вооруженного столкновения. Прежде, когда была великая Россия, было бы достаточно одного ее авторитетного слова, чтобы регулировать эти сложные отношения, теперь же, без нее, все чувствуют свою неустойчивость и опасаются за будущее, чем в значительной степени и объясняется тот исключительно радушный прием, который мы встретили на нашем пути. Пока России нет, но никто не допускает мысли, что ее не будет. Существование России необходимо здесь как воздух для благополучного существование вновь народившегося государства. Союзники же достаточно проявили себя и утратили всякое к себе доверие.

Мы доживали свой последний официальный день в Дубровнике (16 августа). Пребывание наше должно было завершиться чем-то вроде лекции или митинга в закрытом помещении, для чего была приготовлена большая зала гостиницы «Империал». Она скоро заполнилась публикой преимущественно интеллигентной. Заседание открыл речью Михаил Васильевич, потом говорил Родичев и Бобринский, причем речи их были направлены главным образом на разъяснение того, что такое большевики и что сделали они с Россией. Собрание это прошло с великим успехом для говоривших и закончилось непредусмотренной манифестацией. Когда закончилась речь последнего оратора, на кафедре появился Клисич, заявивший, что окончание этого собрание будет у памятника славянского писателя Гундулича[76], стоящего на одной из малых площадей города. Публика встала и под звуки «Гей, славяне» двинулась к выходу, выкатилась на улицу и пошла по направлению к памятнику. Звуки гимна наполнили ночную тьму, и прохожие с любопытством вглядывались в эту манифестирующую толпу. Михаил Васильевич решил уехать домой, сказавшись не совсем здоровым, но у нас было еще приглашение на ужин к сараевской «головихе». Совместить эту манифестацию с ужином было довольно трудно.

Я сел в экипаж Михаила Васильевича и, обсудив по дороге положение, решил бежать к памятнику и вытащить из толпы М. М. Охотникова и Клисича, и отправляться к Елене Андреевне. Выполнить мой план было не так легко. Охотников был готов каждую минуту оставить площадь, но Клисич, войдя в азарт, говорил пламенные речи, провозглашая единую Славию от Ядранского моря до Тихого океана. Говорили и Казаринов, и местные ораторы, и Бобринский, и вообще эта манифестация в полной тьме, но с пламенными речами, была интересна, и грешно было бы покинуть ее в самый разгар. Пришлось ожидать, когда сама публика начнет разбредаться, тогда и мы двинулись по направлению к вилле, где жила госпожа Пе́трович. Она встретила нас в своем маленьком саду, откуда открывался вид на море и остров Лакрома, на другой отдаленный остров и на мыс, выходящий в море с городком Рагуза-Веккио. В другую сторону от острова Лакрома в море виднелся мыс новой Рагузы, на котором резко и определенно красовался изломанный профиль этого средневекового замка-крепости, как бы врезавшегося в небо.

Взошла луна, сияло море, и мы уютно сели за стол под нависшими ветвями гранатового дерева, увешанного изобильно еще не дозревшими плодами. Дивная ночь и дивная обстановка, и среди нас эта прекрасная женщина, с умом и силой, в позе Клеопатры, повествовала свои воспоминание об Египте. Эта моя любимая тема, да еще при этой обстановке, совершенно увлекла меня. Но господин Клисич и тут сумел устроить скандал. Охотников очень устал за день, сидел и молчал, ему говорят: «Что вы как в воду окунуты?» Охотников отвечал, что он предпочитает слушать умные речи, чем от усталости говорить глупости. Клисич, ничего не разобрав, принял эти слова на себя, вскочил как ужаленный и заявил, что его оскорбляют в этом доме, а потому он здесь оставаться не может. Опрокинув стакана два с вином, он порывисто бросился к выходу. Все вытаращили глаза, ничего не понимая, в том числе три сербских офицера австрийской школы, вылощенные и чистенькие. Опомнившись, все стали уверять Клисича, что это недоразумение, что он что-то недослышал и что-то не так понял. Наконец, он усомнился, взял свое место и как рыба молчал все время.

А ужин был прекрасно приготовлен, хозяйка щедро и радушно угощала нас каким-то предательским греческим превкусным вином, которое и сама попивала, не отставая от нас, потом появилось красное, а под конец и шампанское. Она во вдохновенной позе, подняв руку к луне и, резко повернув голову по направлению руки, повествовала опять об Египте, о Судане. Она много видела там и прекрасно оценила красо́ты этой дивной страны. Мы долго за[седали] у нее, и скверное впечатление от выходки доктора изгладилось. Воспоминание об этой ночи, кажется, останется у меня навсегда.

На следующий день делать было нечего, официальная сторона кончилась, все барахтались в море, только я с завистью поглядывал на наших купальщиков. Бобринский ворчал, что мы теряем напрасно время, что он не имеет теперь никакой возможности ехать в Цетинье, так как он выехал только на две недели, а поездка в Черногорию отнимет столько времени, что его белградские дела понесут большой ущерб от его отсутствия. Его стали упрашивать, делегация единогласно вынесла постановление, что он не может ее покинуть, но принудить его – у нее нет средств. Чем больше его упрашивали, тем сильней он упирался.

Герцог-Нова

День, однако, подходил к концу, было решено ночевать в наших вагонах, а к утру поезд должен был захватить их в Герцог-Нову[77].Так и распорядились, распределение мест в вагонах обошлось благополучно, так как Урусов ускочил туда раньше и занял подобающее «венскому послу» ложе. В общем, пребывание в Рагузе доставило ему большое удовольствие. Он большой спортсмен и мог в этом месте показать свое искусство плавать, переплыв туда и обратно до Лакрума, что, в общем, составляло расстояние в два километра, плавал он туда в компании какого-то не то американца, не то англичанина. Дипломатические его приемы оставались под большим вопросом, а это свое искусство он доказал всем.

На этот раз я оказался в стеклянном вагоне на полу, где разложен был матрац, снятый с дивана Михаила Васильевича. Я завалился на него и скоро заснул самым крепким сном. На столе в каюте Михаила Васильевича устроился Клисич. Перед тем как заснуть, я услыхал, что Клисич передавал Михаилу Васильевичу только что произошедший между нами весьма интимный разговор, из чего я заключил, что откровенность с ним вещь совершенно неуместная.

Мы проснулись 18 августа, находясь в пути по направлению к Герцог-Нова. Это один из фортов громадного укрепленного австрийцами района, примыкавшего к знаменитой бухте Катарро[78]. Мы прибыли туда часам к 12 дня. Нас не ожидали, так как посланный из Дубровника пакет где-то задержался, да и телеграмма коменданту крепости почему-то не была доставлена. Время было поесть, и мы забрались в маленькую кафану и, как саранча, мигом уничтожили ничтожный запас ветчины и яиц. Обсуждался вопрос, как нам переправиться в Катарро или Котор, находящийся в самом конце этой чрезвычайно извилистой и длинной бухты этого же имени. Были налицо два парохода – один шел в 2, другой в 4 часа, но и тот и другой были малы и грязны и скорей походили на небольшие буксирные пароходы, совершенно не приспособленные для пассажиров. Клисич отправился к коменданту крепости узнать, нет ли более удобного способа передвижения, и довольно нескладно и резко допрашивал его, почему для русских ничего не приготовлено, хотя уведомление было послано.

Комендант оказался обычного в Сербии типа «пуковник», т. е. прекрасный, серьезный и милейший человек. Клисичем он был сбит с толку и не мог разобраться в его требованиях, хотя по телефону уж слышал, что в Рагузе находилась наша делегация. Бестолковый натиск Клисича был рассеян одной русской дамой, которая с полгода укрывается в этом месте с мужем. Она чистая москвичка, а муж ее настоящий хохол. Они очень обрадовались нам, случайно встретившись с нашей компанией, и решили сейчас же все выяснить, будучи лично знакомы с комендантом. С этого момента все перевернулось к нашему удовольствию.

От коменданта явился морской офицер с приглашением пожаловать в офицерское собрание на завтрак. Это было очень кстати, так как в кафане мы только разожгли свой аппетит, оставшись совершенно голодными. Пришлось ползти на крутую гору. Сам городок расположен по ее уклонам, ничего интересного из себя не представляет, хотя кто-то потом говорил, что видел там стену, украшенную львом святого Марка. Следовательно, это место когда-то было под властью Венеции.

Добрались до офицерского собрания. Встретил нас очень радушно и приветливо комендант крепости в громадной зале офицерского собрания. Когда-то, и еще так недавно, сходились здесь австрияки, вся обстановка была австрийская, на стенах висели планы крепости и бухты. Милый комендант, стараясь занять нас, объяснял эти карты, вывел на балкон и, установив великолепный бинокль, показал на форт, находящийся на мысу, уходящем довольно далеко в море, и являющийся первым укрепленным пунктом при входе в эту чудесную, пожалуй, единственную по своему расположению бухту.

Тем временем был изготовлен очень простой, но сытный завтрак. Полковник обратился к нам с очень милой приветственной речью. Завтрак прошел удивительно приятно, как у себя дома. Полковник оказался так мил, что велел приготовить для нашего отъезда свой паровой катер, очень извиняясь, что не может предоставить электрического, который только что был отпущен для какого-то генерала. Любезность его простиралась до такой степени, что по окончании завтрака был приготовлен целый ряд экипажей, забравших нас и доставивших на комендантский пароходик. Он сам съехал с нами вниз и ожидал наше отбытие, стоя на конце каменной стенки, выходящей довольно далеко в море. Проходя на пароходе мимо этого места, мы замахали шапками и криками «живио», отблагодарили и попрощались с этим замечательно милым человеком.

Пароход вошел в бо́ку Которскую и, извиваясь по причудливым ее извивам, шел мимо красивых горных хребтов, сильно выжженных солнцем. Кто-то вдруг сказал: «Господа, ведь эта гора – знаменитый Ловчен». Все впились в нее глазами: каждому из нас была знакома та славянская твердыня, защищающая многие и многие столетия маленькую Черногорию от покушения на нее со стороны и турок, и австрийцев. Благодаря Ловчену, этот маленький народ отстоял свою вековечную независимость и не преклонил главы ни перед одним из могущественных врагов. Знаменитый Ловчен только по приказу изменника Николая Черногорского пропустил через себя в последнюю войну австрийцев. Но зато король этот, всеми презираемый, принужден бежать во Францию, утратив вместе с короной и уважение своего народа, которым правил больше 50-ти лет. Теперь Ловчену уж нечего охранять границу Черногории, так как и она вошла в состав нового королевства, Югославией называемого. Но любовь и уважение к сему стражу славянства останутся навеки с ним.

Берега Которской бухты с обеих сторон покрыты виллами, малыми и большими селениями, городками, монастырями и церквами. По извилинам этой бухты едешь как по какому-нибудь большому озеру, забывая совсем, что это море ворвалось в середину целой группы горных хребтов. Местами на берегу видны разные большие и маленькие постройки, служившие то складами для снарядов, то ангарами для аэропланов, то электрическими станциями и всякими приспособлениями для войны. Нам пришлось увидать два австрийских броненосца очень старого типа, а далеко в стороне виднелась целая флотилия мелких военных судов, оставшихся как воспоминание о могуществе бывшей Империи. Говорили, что там стоит до 80 военных судов разных величин. Величина и удобство этой бухты так значительны, что кто-то говорил мне, будто все флоты мира могли бы найти себе здесь пристанище одновременно.

Пароходик наш все стремился вперед и вперед. Ловчен становился все больше, красуясь своей выжженной вершиной и под ней несколькими черными пятнами, еще покрытыми густыми лесами. Вершина Ловчена, достигающая почти 1800 метров, принадлежит Черногории вместе с верхними склонами его, нижняя же часть была присоединена к Австрии. Так эти два смертельных врага взирали друг на друга один с вышины орлиного полета, а другой – с вод бухты Которской.

Катарро

Но вот и Катарро[79]. Бобринский обращает наше внимание, что на пристани толпятся люди, а среди их и духовенство, очевидно, готовится встреча (так страшно торопившийся; после того, как его перестали упрашивать, он как бы забыл о своих белградских делах и опять оказался среди нас таким же милым спутником, каким был до сих пор). И действительно, как только мы пристали к пристани, вся эта толпа пододвинулась к нам, к ней все прибавлялись, торопясь, новые лица, одетые в смокинги и цилиндры. Мы узнали потом, что комендант из Герцог-Нова телефонировал о нашем скором прибытии, и в этом малом городке, тоже венецианского типа, поднялась сильная беготня: прибытие наше ожидалось с минуты на минуту, а нужно было оповестить весь город, властям надо было принарядиться, дать распоряжение насчет флагов – словом, в эти полтора часа весь город стал на ноги и встреча вышла прекрасно.

Обменялись речами, жали друг другу руки, у всех был вид радостный, «живио, Руссия» гремело как нигде. Горожане большой толпой двинулись провожать нас к гостинице, но тут вышел инцидент, скорей смешной, чем печальный. Не доходя до городских ворот, в стороне от них, я заметил группу людей человек в 20, и вдруг из этой толпы вместо «живио, Руссия» раздался крик – «живио Ленин и Троцкий». Правду сказать, я этого даже и не разобрал в общем шуме, но моментально, неизвестно откуда, выскочило несколько человек, короткими энергичными прыжками, спрашивая – кто кричал «живио Ленин»? И виновный моментально был схапсан. Он был длинный с прямыми длинными волосами. Сейчас же с ним началась расправа, которой я уж не видал, но говорили потом, что его и еще троих его товарищей били, и здо́рово били, потом посадили в затвор[80] и там били. На другой день их выпустили, но полковник, местный комендант, говорил нам, что этим людям нельзя будет показаться на улице, так как всюду их будут бить. При таких условиях едва ли большевизм будет пользоваться здесь успехом.

Итак, значит, мы прошли мимо этого происшествия и попали в гостиницу, где оставили свои вещи и сейчас же отправились в православный храм, где священники очень любезно показали нам свою святыню, ничем, впрочем, не отличавшуюся.

Из православной церкви отправились в католическую. Она существует чуть ли не с VIII века, но землетрясение и разные другие бедствия подвергали ее перестройкам и крупным ремонтам, почему некоторые колонны были чрезвычайно древние, другие новей. Особенно интересна тут сень над престолом, сделанная из резного камня еще в XII веке. Ее окружает бордюр из маленьких человечков в каких-то смешных остроконечных колпачках, причем сами люди не больше двух-трех вершков высоты. Затем нам открыли ризницу, которая открывается лишь один раз в год: в ней хранилось опять множество серебряных перчаток и чулок, как и в Дубровнике, но больши́х редкостей, как там, тут не оказалось. В эту ризницу ведет особая лестница, почему-то обставленная через две ступени большими белыми свечами. Почему это – я так толку и не добился.

Выбравшись из католического храма, мы оказались на небольшой площади, обстроенной старинными, средневековыми домами. Особый итальянский характер так и дышал во всех этих зданиях. Городок этот не представляет той удивительной стройности и чистоты стиля, как Рагуза, но тем сильней в нем отразилось итальянское влияние. Долго, однако, толкаться нам на одном месте не приходилось, надо было на что-нибудь решаться, и толпа наша, вместе с сопровождавшими которцами, двинулась по направлению к городским воротам, близко отстоявшим от купален, к ним же примыкал и небольшой парк. Наши купальщики бросились к морю, а остальные направились в сад, где, конечно, находилась кафана, из которой на наш стол потекли всевозможные жидкости вроде кофе, малины, вермута, коньяка и т. д.

К нашей делегации прицепилась супружеская чета русских, с которыми мы так случайно сошлись в Герцог-Нове. Дама открыла поход против вермута; на каждом слове она смеялась и тем была мне особенно неприятна, и я избегал ее общества. Ее супруг был толстый благодушный хохол без всякой украинской ориентации. Здесь, в Катарро, нас встретила худая, бледная, видно, старая дева, назвавшая себя Боткиной, но из другой семьи. Как она ни лебезила, так и не пристала к нашей компании, уж очень она была неинтересна и как-то истрепана. Бог ее знает, какими судьбами занесло в это совершенно необыкновенное место, но зато хохол и его супруга чувствовали под собой крепкую почву, считая, что они оказали нам услугу в Герцог-Нове, сведя нас с местным пуковником.

Общество около наших столов все разрасталось, количество столов все увеличивалось, и жидкости текли к ним из кафаны все обильней. Да и на самом деле было нам делать нечего, а сидеть у столов, изобиловавших всевозможными жидкостями после жаркого дня, было так приятно, беседа лилась так свободно, что и уходить никому не хотелось. В компании нашей принимало участие не меньше чем человек 20 из местных жителей.

Наконец стало смеркаться и нам сообщили, что по случаю нашего приезда устраивается банкет в офицерском собрании. Вот тебе и раз – опять банкет, опять речи и т. д. Но затем мы ездим, чтобы ораторы наши провозглашали наши чувства и любовь ко вновь создавшемуся государству. Своевременно нас пригласили в офицерское собрание. Это оказалась большая зала, совершенно простая, без всякой отделки, стол был накрыт человек на 50. Все расселись по своим местам в милой среде сербских военных, из которой мы вынесли столько милых и дорогих воспоминаний о наших друзьях пуковниках.

Какой-то мрачный и неподвижный пуковник, начальник местного гарнизона, как бы отличавшийся своим внешним видом от наших друзей пуковников, вдруг встает с чашей вина в руках и произносит блистательную речь, полную хвалы и любви к России. Его общий вид не давал нам возможности предполагать, что он рад нашему проезду, но речь его оказалась, пожалуй, самой любовной из всего, что нам до сих пор пришлось слышать. Раздались «живио» и России, и Югославии, чоканье и шум. В это время мы слышим звуки приближающегося по улице оркестра и шум толпы. Оркестр, наконец, выходит на площадь, где находится офицерское собрание, звуки уже прямо льются в открытые окна, толпа подхватывает «Гей, Славяне» и все это заканчивается громовым кликом «живио, Руссия!»

При таких обстоятельствах, конечно, кусок не идет в горло, мы подходим к окнам, крик сильней и ясно, что надо идти к толпе, которая вся колеблется под факелами и флагами. Музыка и голоса, голоса и музыка сливаются в один шум, и под них мы выходим на площадь, «живио, Руссия!» достигает своего апогея – и все замолкает. Кто-то из толпы обращается к нам с приветом – опять музыка, опять пение, ему отвечает Родичев, потом Бобринский, речи из толпы. И все эти речи всё чередуются с музыкой и сербскими песнями. Такой овации и такого определенного протеста против хозяйничания союзников, а в частности, против итальянцев, нам ни раньше, ни после слышать не пришлось. Шеститысячный город выделил из себя не меньше 2000 человек, принявших участие в этой манифестации. Невольно слезы лились из глаз, да и не хотелось скрывать их. Ведь подумать, что есть же места на свете, где любят русских лишь за то, что они русские, а не золотые мешки, разбрасывавшие громадные миллионы по франтовским европейским курортам. Да и любят еще в то время, когда с России взять нечего, когда она раздавлена и уничтожена, и чуть ли не своими же руками.

Эта манифестация, продержав нас с полчаса, стройно выстроилась, и под звуки оркестра дефилировала перед нами, и таким образом отпустила доедать наш остывший обед, но не до него было уже всем. В зале поднялись наши и сербские ораторы, горячо и приветно звучали их речи. Тем временем расходившаяся толпа уж вторично появилась под окнами, опять гремела музыка, опять неслось «живио!», но уж нас не поднимали с мест. Обед закончился русскими песнями, воспринятыми сербской армией от наших солдат, затянулась, наконец, и «Вниз по матушке по Волге» – и все это на берегу Адриатического моря. Думается, что в это время повернулись в гробу кости Франца-Иосифа, только и мечтавшего, как бы выбить из славян их дух славянский.

Банкет затянулся за полночь, а утром нам на военных автобусах или камионах[81] предстоит совершить переезд в Цетинье. Все во тьме ночной, по узеньким улицам этого когда-то венецианского города, под руководством любезных хозяев города, разбрелись отыскивать места своих ночлегов.

Цетинье

Часам к восьми все мы и наши новые друзья сошлись в парке, где вчера так уютно сидели, для того чтобы покинуть Катарро, встретивший нас так радушно, с таким открытым сердцем. Через несколько времени прибыли два открытых автобуса, украшенные зеленью. Часам к девяти мы взобрались на них и пустились в тот путь, о котором никто из нас, а особенно я, и мечтать не мечтали.

Наш камион выскочил первым и, обладая более сильной машиной, попер нас с уверенностью и силой по откосам и обрывам Ловчена. Ведь с каждым поворотом колеса мы поднимались на почве Ловчена и приближались к Цетинье, к этой сказочной столице, этого сказочного народа. Настроение мое было приподнято, уважение к месту и к цели, к которой мы приближались, сосредоточивало внимание и, кажется, ни одна подробность этого пути не вылетит из моей памяти. Душа была полна и думалось: вот место, где должен быть воздвигнут дивный храм, чтобы возблагодарить Создателя за дарование свободы и нам, и братьям нашим, дожившим, наконец, до дня, когда цепи всего славянства вдруг пали, и оно может оглянуться кругом и сосчитать свои силы, и сказать миру: оставьте нас в покое жить нашей самобытной жизнью и не навязывайте нам вашей культуры, не свойственной нашей природе. Но в то же время мысль о нашей бедной России щемила грудь. Пока она больна, нет мысли об единении славян!

При выезде из города невольно глаза устремлялись ввысь, и перед ними открывались неприступные откосы Ловчена, по которым венецианцы ухитрились нагородить крепостные стены, спускающиеся, как звенчатые цепи, откуда-то с недосягаемой высоты, сливаясь с гущей города, прилепившегося к его откосам. Наш камион неудержимо несся вперед по отличной дороге, а она все развертывалась перед нами и становилось все видней. Сколько поворотов и завертов нам предстоит проделать, пока мы, наконец, достигнем перевала! С одного места можно было насчитать больше 10-ти угловых балконов – следовательно, чтобы проехать их, камион наш должен одолеть больше 20 оборотов. Но это еще не значило, что, проделав этот путь, мы достигали своей цели: нет, это было только то, что было доступно нашему взору. Дорога же вилась дальше, где-то скрываясь за скалами.

Повинуясь причудливым изгибам пути, мы довольно быстро стали удаляться от уровня залива, и панорама поразительной красоты все шире и дальше разверзалась перед нами. Горы, врезавшиеся в бухту Катарро, делались как будто все ниже, а сама бухта выступала из-за них во всей красоте своих изломанных форм, с берегами, покрытыми как бы пеной, образовавшейся из жилищ людей. Дальние горы, серо-лиловые, без признаков растительности, окаймляли эту сложную комбинацию ближних гор и воды. Камион же, не считаясь ни с чем, легко и вольно стремится ввысь, а картина все расширяется, уж мы смотрим через еще так недавно высокие хребты гор, а за ними открывается безбрежная гладь Адриатики.

И чего бы, кажется, нужно было людям? Перед ними краса бесконечная, чудный климат, всего вдоволь, но австрийцы не таковы. Забравшись воровским образом в чужой дом, они силой хотели держаться в нем и грозить всякому, кто покусится на их насилием приобретенное право владычествовать в этих местах. Внизу под нашими ногами мы увидали ядовито устроенный форт, с которого можно мигом уничтожить всю дорогу, так хитро проведенную ими, что она вся оказывалась под уничтожающим обстрелом этого форта. Приглядываясь больше, мы, наконец, увидали, что все эти горы превращены в отдельные формы, а вся эта дивная панорама не больше как одна могущественная крепость.

Извиваясь все чаще, поворачиваясь все круче, мы, наконец, вырываемся на почти прямую линию дороги, пролетаем мимо какого-то железного столба. Ура! Мы в Черногории, здесь проходила ее граница. Мы летим дальше и дальше, все поднимаясь, и наконец, последний поворот, и чудная панорама исчезает как сон, и мы оказываемся среди выжженных скал, бедной растительности, бедных лачуг, в малом поселке Не́гуш[82]. Это место рождения короля Черногории Николая, ныне изгнанника. Лучший дом в этом селении – его. Он представляет из себя двухэтажный домик в четыре окна с высокой крышей, ни сада или чего-либо, украшающего это крохотное жилище, нет. Да и почва здесь так бедна, что площади в одну – пять квадратных сажень заботливо обнесены каменной оградой, и на них посажены кукуруза, картофель и другие огородные растения. Имеет такой вид, что люди сносили сюда на руках там и тут собраную чуть ли не горстями землю, и на ней развели самые необходимые продукты для существования. Кругом серые выжженные горы, скалы и камень, камень, камень повсюду.

Здесь остановил нас военный кордон, спрашивая наши пропускные документы, но, узнав, что это русская делегация, освободил нас от своего присутствия. Через несколько времени появился местный комендант. Мы позавтракали в чистом и светлом помещении, почему-то этот завтрак прошел особенно оживленно и приятно. Скоро, освободившись, я вышел на улицу и первое, что заметил под ногами, это стреляные патроны, обоймы, патроны с пулями, раздавленные какими-то тяжестями, и остатки от упаковки патронов. Видно, война здесь закончилась недавно, и эти ее атрибуты валялись еще на земле неубранными. Мы были на земле самого воинственного и легендарного народа. Рассказывают, что когда Господь Бог творил землю и распределял горы и воды, находившиеся у него в мешке, вдруг один мешок с горами прорвался, и они все свалились на это место, образовав, таким образом, Черногорию. Название же Черногории получилось потому, что горы эти были густо зарощены лесами. Но теперь они сведены, и лишь под вершиной Ловчена виднеется несколько черных пятен, свидетельствующих о происхождении этого названия.

Мы скоро забрались на камионы и опять пустились в дальний путь, взбираясь по дороге все выше и выше, окруженные все теми же суровыми, грозными хребтами гор. Направо от нас, еще на большей вышине, красовалась вершина Ловчена, с могилой поэта, митрополита Петра II, правителя Черногории, хранителя этой суровой страны. Видно, эти суровые горы воспитали этот крепкий и в войне несокрушимый народ. Дышащая ароматами и негой Италия произвела на свет величайших художников во всех отраслях искусства. Грозные же горы, лежавшие перед нами, дали целый народ, никогда не побежденный. Мы ехали по этой изумительной стране в автобусах, еще так недавно принадлежавших могущественной Австрии.

Подъем становился легче, еще поворот и еще последний – и перед нами открылось целое море хребтов и вершин, видно и вправду когда-то упавших из мешка Господня и так и застывших в этом грозном всклокоченном виде. Лишь орлы витали над этим необозримым пространством, в котором, как зеркало, на далеком расстоянии виднелось Скутарийское озеро[83] на фоне Албанских гор. Зрелище это, совершенно неожиданное, заставило ахнуть всех. Все встали на ноги, чтобы лучше обозреть этот вид, занимавший три четверти всего горизонта, но неумолимый камион, мчась, спускался в такое же, лишенное растительности, суровое ущелье. Мы уходили от этого незабвенного вида вглубь этих гор и каменных громад.

Через полчаса пути мы достигли более живой природы и постепенно въехали в зеленую долину, среди которой расположился тот сказочный город, называемый Цетинье. Тут встретили нас на автомобиле представители города, которые, недолго задержавшись на своем летучем «Форде», повернули обратно и исчезли из наших глаз, чтобы оповестить город о скором нашем прибытии. А население Цетинье всего 6000 человек. Мы скоро увидали его красные черепичные крыши среди зелени дерев. Ни колоколен, ни башен не было видно, виднелись лишь сравнительно небольшие горы, заключавшие в себе эту долину и столицу на ней, не имеющую даже и малой реки. Мы подвигаемся все ближе и ближе, вот виднеется и главная улица, и люди, толпы людей – и вдруг мы не можем ехать, так как навстречу нам несется целая армия юных сынов Черногории с флагами в руках и «живио, Руссия!» на устах.

Эта неудержимая атака взяла приступом наши камионы, и мы оказались среди груд мальчуганов, машущих флагами, под сенью которых продолжаем путь, но недолго – камионы врезаются в густую толпу, дальнейшее движение невозможно. Приходится освобождаться из-под завоевавших наши тела и души победителей. Мы сходим в густую толпу – не разберешь, где те представители, которые офицально должны приветствовать нас, и где народ. Все движется и шумит, а над всем несется «живио, руссы! живио, Руссия!». Кто-то обращается к нам с речью, на нее отвечает Родичев, которого тут же поднимают на руки и несут далеко до гостиницы. Это апофеоз нашего путешествия, лучшего и более высокого момента едва ли когда дождешься. Весь город с нами, мы среди его, униженные и оскорбленные великими народами, чувствуем себя на груди родного брата, любящего и радостного долгожданной встречей.

Цетинье! Среди твоих малых и утлых жилищ мы чувствуем свое возрождение. Верны слова Родичева, сказавшего: «Народ, который так люби́ м, не может погибнуть. Мало́ ты, Цетинье, но велика́ в тебе память за то, что Россия давала когда-то тебе и стране крохи со своего обильного стола. Эта память и благодарность во время нашего унижения не могут, не должны остаться забытыми, и священная обязанность каждого из нас, пережившего эти минуты, говорить и кричать, что есть народ-рыцарь, помнящий малое добро и радостно сжимающий руку, творившую его. В наше время явление беспримерное. Благодарю судьбу, в невзгодах моих, давшую мне дожить до этого торжественнейшего и, может быть, лучшего момента моей жизни».

Мы прибыли в гостиницу, и, как и в других, только что виденных нами городах, началась забота о нас. Нам показали бедные святыни города, наружне осмотрели простой дворец Николая, забитый и закрытый, посетили представителя влады[84], войска – всюду радушный прием.

Наконец, 20 августа, попали с визитом к доктору. Жена его – настоящий образец черногорской героини-женщины. Она и ее дочери прекрасно говорили по-русски и не знали, куда посадить нас и как напоить все той же сливо́вицей – ракией. Здесь мы узнали, что институтки русского института хотят чествовать нас чаем. Но Бобринский опять стал торопить с отъездом, что-то погнало назад. Несмотря на его восторженные речи, он не хотел пожертвовать лишним днем для места, куда мы добрались с таким трудом и, конечно, [куда] никому и никогда не придется вернуться. Поэтому пребывание наше в Цетинье сильно скомкалось, и многие спрашивали нас, что нам не понравилось тут, не обиделись ли мы на что и т. д. Но Бобринский был неумолим, и времени для приема институток едва нашли от четырех до шести часов.

Своими заботливыми ручками они устроили великолепный, хотя и импровизированный чай, за которым угощали нас шоколадом, и всевозможными тортами, и сладостями, какие успели наделать домашними средствами. Надо сказать, что в Сербии по домам это искусство доведено до высокой степени. Институток оказалось человек 20, и между ними величественная и великолепная жена доктора. Подняв чашу с ракией, она произнесла тост за наше благополучие и пожелание скоро вернуться на родину. Более молодые на прощание пели нам «Гей, славяне» и другие сербские песни. Время среди них прошло как в родной семье.

Был, конечно, и народный митинг, на котором выступили все наши ораторы. Цетинье выставило на нем столько народу, сколько этот маленький город выставить мог. Все слушали, мало понимая нашу русскую речь, но с таким напряжением, что ни один человек не ушел с митинга, продолжавшегося чуть ли не три часа, благодаря непомерно затянувшейся речи Башмакова, которому Михаил Васильевич показывал и часы, и писал два записки. Народ терпеливо ждал конца, и когда он наступил, под водительством наших друзей-институток, грянуло опять «Гей, славяне» и другие сербские песни.

Был, конечно, и банкет, на который собралась вся местная знать, и среди нее воевода Вукотич, брат бывшей королевы, и сирдар[85] Пламенац. Первый – громадный, как скала, с головой римского императора, другой – старый и согбенный, но все еще могучий и крепкий, как сталь. Оба в пурпуре своего национального костюма, блистающие золотом драгоценных вышивок. Говорились речи, лилось вино и под звуки речей, полных любви, и звон стаканов закончилась эта полуторадневная манифестация на славу будущей России, на память ее минувшей славы и добра, оказанного этой гостеприимной стране, носительнице чистейших идеалов рыцарства и героизма. Рано утром, без лишнего шума и громких проводов, на наших камионах мы отбыли в обратный путь. Прощай, Черногория, сохранитесь лишь воспоминания о тебе.

Снова в Белграде

Обратный путь совершился быстро. Еще раз пришлось взглянуть на окаменелое море гор, опять мы в Катарро, опять среди тех милых офицеров, что тогда вечером пели наши русские песни – и мы на электрическом катере, высланном за нами комендантом Герцог-Новы. Он весело бежит по волнам залива, и мы прощаемся с могучим Ловченом, с голубыми водами залива, и вновь в наших вагонах несемся в обратный путь к Дубровнику. Наша миссия как будто закончена, но был еще один пункт, куда было бы хорошо съездить – это Спалато или Сплит[86], город с населением в 30 000, главный город Далмации. У нас с Михаилом Васильевичем скрытое желание попасть туда, чтобы увидать развалины дворца Диоклетиана – чуть ли не самые громадные и наиболее сохраненные развалины римских дворцов.

Делегация наша собирается в стеклянном вагоне; начинается обсуждение этого вопроса. Оказывается, что Михаил Васильевич, я и М. М. Охотников – за поездку. Бобринский хотел бы тоже ехать, но его зовут белградские дела. Князь Урусов, наш «знаменитый дипломат», окончательно против, так как он не уверен, что приезд наш туда обойдется благополучно, что до сих пор все было великолепно, но поездкой в Сплит мы можем испортить все сделанное. [Говорит, что] там находятся суда всех союзных флотов, что американцы запретили там какие-либо манифестации, служившие обыкновенно к возбуждению страстей населения, могущие перейти в свалки, так как население там состоит из итальянцев и далматинцев; наконец, он имеет сведения, что там находится до 15 000 беженцев из мест, оккупированных итальянцами, что беженцы эти считают, что Россия предала их и что нам самим угрожает опасность от этой публики.

При изложении этих мотивов Клисич вставляет какое-то невинное слово, Урусов вскакивает и, заявляя, что ему не дают высказаться, убегает из вагона. Башмаков, смертельно обиженный, что в Цетинье его останавливали во время произнесение речи, признанной всей делегацией непомерно затянувшейся, дальше ехать не хочет, мотивируя свой отказ единомыслием с Урусовым. Каразин находит, что нужно ехать в Белград, там ознакомиться по газетам и другими способами с международной ситуацией, тогда устроить два-три заседания и, выяснив положение, вынести резолюцию, ехать или нет. Это после того, как наша поездка устраивалась в течение почти двух месяцев и стоила громадных хлопот. Родичев тоже заявляет без объяснения, что он едет в Белград. Но для нас его решение прозрачно. Он находится в делегации князя Урусова и получает в день по 100 франков французских, что составляет на местные деньги около 175 динаров. Урусов за самовольную отлучку может лишить его этого гонорара.

Когда все это вышло наружу, мы трое говорим, что остаемся в Дубровнике купаться. Однако Михаил Васильевич не унывает и, говоря с Бобринским, уговаривает его еще раз потолковать с Урусовым, и наконец изобретается компромисс: мы четверо едем с Клисичем в Дубровник и купаемся, Родичев присоединяется к нам и все мы ожидаем телеграмму. Остальные четверо едут в Белград, и с Штрандманом обсуждают этот вопрос.

На станции Груз или Гравоза, служащей железнодорожной станцией для Дубровника, мы сходим часов в 9 вечера, всей компанией отправляемся в ресторан «Пятак» и заканчиваем свою поездку прекрасным ужином с великолепно приготовленным лангустом и таким количеством вина, что когда пришлось платить по счету, все были удивлены, что выпили 6 литров. Но по проверке это оказалось верно. Пробыв в вагонах с 12 до 9 часов вечера и ничего не пив целый жаркий день, мы так навалились на вино, что в конце концов нечем стало чокнуться на прощанье.

Делегация наша разбилась на две части, мы отправились по номерам, где клопы и всякая нечисть пожирала нас всю ночь. А другие устроились в вагонах и рано утром умчались в Белград (21 августа) после 15-дневного путешествия, давшего нам незабвенные воспоминания о безграничном расположении к нам тех кругов сербского общества, в которых нам пришлось вращаться. Нам пришлось побывать в странах и увидать народы, о которых приходилось лишь читать в книгах и газетах, а у большинства не было никаких шансов когда-либо воочию увидать все это, бесконечно интересное и красивое. Казалось бы, что эти две недели, проведенные нами в теснейшем сожительстве, при преследовании одних и тех же интересов, при исключительно благоприятной обстановке, должны были сблизить нас, но этого не вышло. Одна половина делегации даже как будто была рада освободиться от другой.

Возможно, что причиной тому был случайный ее состав из людей, прежде находившихся на различных полюсах политического миросозерцания. Башмаков был редактор-издатель правительственного вестника. Гласный Государственной Думы Каразин, обладатель больших имений в Малороссии, говорил мне, что украинский вопрос в той форме, как его освещают разные «вербенцы» и т. п. господа, – ерунда, но, во всяком случае, в будущем России придется посчитаться с Украйной, и несомненно, положение России к этой богатейшей ее части не будет так выгодно и удобно, как это было до сих пор. Таким образом, было бы, пожалуй, довольно трудно определить, к какой партии принадлежит этот господин, но, во всяком случае, его едва ли можно признать носителем [идеи о] единой и неделимой России, как это понимаем мы, чисто русские люди, как, например, Бобринский – несомненный монархист, открыто говоривший, что до революции они, т. е. его партия, были всегда «на ножах» с «кадетами».

Михаил Васильевич и Родичев – оба конституционные демократы, но, опять-таки, различных направлений. Родичев со своей законностью, правом и свободой заносился как соловей во время песни, когда он закрывает глаза и совершенно не видит окружающего. Он первый и, кажется, единственный бескорыстный заступник евреев. Его мировоззрение – чистейшая теория, может быть и прекрасная, но на практике совершенно неприменимая. Охотников – аристократ, и ничего, кроме «Боже царя храни» в старой форме, не признает. И наконец, князь Урусов, очень милый в жизни человек, как креатура нашего старого дипломатического корпуса, прежде опиравшийся на могучий оплот – Россию – мог держать себя всюду как хотел, говорить что хотел, и все это сходило и казалось, что он и умен, и исполняет изумительно свой долг, но при современных обстоятельствах оказался человеком, выбитым из колеи и на это дело совершенно непригодным. Мировоззрения его, конечно, тянут к старому.

Вся эта разношерстная компания, в глубине души своей лелеявшая мечты о безвозвратно минувшем времени, попав под команду Михаила Васильевича, наверное, за глазами у него относилась к нему без надлежащего доверия и доброжелательства. Он же, видя каждого насквозь, руководил всеми, не будучи ни к кому расположен и не чувствуя ни к кому полного доверия. Единственно, кто еще больше других заслуживал его, это Бобринский; но человек этот необузданного характера, забывчивый, мог тоже во всякое время выкинуть какой-нибудь неожиданный поступок, так что лично в него не могло быть настоящей веры, хотя во всем он был очень корректен и доброжелателен, и во всей нашей группе пользовался всеобщим расположением.

Путешествуя вместе, делая одно дело, каждый из спутников держал себя обособленно, как бы отдельной ячейкой. Бывали, конечно, у нас заседания, в которых обсуждались некоторые вопросы, касавшиеся всей делегации, вроде желания Бобринского покинуть ее в Рагузе или продления поездки в Сплит. Но ни разу не обсуждалось наше поведение в пункте, куда мы приезжали. Таким образом все выступления были случайны и дарили неожиданностями, как в Сараеве несвоевременная речь Башмакова или его бесконечный доклад в Цетинье, приведший всех нас в отчаяние, а замечание Михаила Васильевича о непомерной затяжке речи поселила в нем значительную горечь.

Громадный опыт Михаила Васильевича руководить людьми, не давая им чувствовать никакого давления с его стороны, дал возможность закончить эту поездку прилично. Но все-таки надо признать, что из покинувшей нас группы только один Бобринский уезжал без всякого кислого осадка. Даже Каразин, не принесший делегации ни малейшей пользы, чем-то был недоволен, и это чувствовалось во всем его поведении и в том, как он себя держал. Такова, видно, уж русская натура, не умеющая идти по направлению объединения в своих делах, а каждый старается быть умней другого, и каждый тянет свою лямку в свою сторону. Как-никак, а делегация наша распалась на две части. В Рагузе остался Михаил Васильевич, Родичев, я и Охотников с Клисичем.

Переночевав в Гравозе, мы утром, забрав свой багаж, переселились в Дубровник, но в гостинице «Одак» мне и Клисичу комнаты не оказалось, почему нам пришлось устроиться в городе в другой гостинице того же хозяина. Из нашего окна был виден памятник Гундуличу, где еще так недавно состоялась ночная манифестация, собор и дворец правителя Дубровникской республики, которая существовала еще до нашего Новгородского веча и закончившая свое существование при Наполеоне, вмешавшегося в ее дела и разогнавшего правительство этой крохотной республики, площадь которой распространялась от Сплита до Котора узкой береговой лентой, с большим количеством мелких островов. Республика эта, идя по стопам Венеции, заимствовав у нее форму правления, строй жизни вплоть до архитектуры, оставалась всегда славянской, хотя и приняла католичество. Любовь к своим вольностям доходила у них до того, что, не доверяя правителям, которые уподоблялись венецианским дожам, они выбирали их ежемесячно, чтобы не могло случиться, чтобы какой-нибудь избранник не забрал власть прочно в свои руки. Положение его было чрезвычайно почетно, но за все свое правление он не имел права выходить из великолепного дворца, а если это и случалось, то только в исключительно торжественных случаях, когда он показывался весь в пурпуре, под звуки фанфар и в чрезвычайно торжественной обстановке.

Дела республики, очевидно, обстояли очень хорошо, о чем свидетельствует и громадный дворец правителя, ограбленный Наполеоном, и большой прекрасный собор с богатейшей ризницей, и многие палаццо в самом городе, хотя они и не так великолепны и велики, как в Венеции, но все-таки другого название им дать нельзя, как «палаццо». Во время разгона республики Наполеон конфисковал в Генуе 10 000 000 золотом, принадлежавших республике, что в то время, несомненно, была громадная сумма. Наши устроились на берегу синего моря. Михаил Васильевич и Охотников взялись усердно продолжать начатое купанье и сжигать на солнце свою кожу, доведенную, наконец, до того, что до них нельзя было дотронуться. Я же, боясь раздражить свою, не купался, хотя и завидовал им, так как жара стояла нестерпимая и я истекал по́том, почему бо́льшую часть дня и ночь приходилось оставаться без всяких признаков костюма. Клисич не купался тоже, почему и компания наша разбилась пополам, а Родичев жил особняком.

Спустя несколько времени я узнал, что эта невыносимая жара обусловливалась сирокко[87], который в это время дует из Сахары. Особенное свойство этого ветра в том, что он раздражает нервы ужасно, и надо сказать, что это его влияние в конце концов сказалось и на мне, и на Клисиче, поведение которого по отношению ко мне стало необыкновенно развязно, что даже нельзя было обяснить его дикостью и невоспитанностью. Дело, наконец, дошло до того, что я оставил его, а сам перебрался в гостиницу «Одак», где поселился Михаил Васильевич. На этот раз комната там для меня оказалась.

Собственно, в Рагузе в этот раз мне было делать нечего. Я ожидал, как и другие, телеграммы от Штрандмана, чтобы ехать либо в Спалато, либо в Белград. Наконец, телеграмма была получена (25 августа) на третий день, но не от Штрандмана, а опять-таки от Урусова, гласившая: «ничего нового», что нам ничего не объясняло, да мы и не были обязаны слушать Урусова, так как делегация не была дипломатическая, а называлась делегацией русской секции Общества Славянской взаимности с представителями Государственной Думы, а Урусов был только членом Общества, да и то не давшим на него ни гроша. Нам нужно было знать мнение посланника, почему уговорили Родичева послать новую телеграмму.

Тем временем Клисич, не сказав никому ни слова, послал телеграмму своим парламентским друзьям с просьбой сообщить, как сербские круги смотрят на наше желание проехать в Сплит. Ответ получился неблагоприятный, почему Родичев, Охотников и Клисич решили в следующее же утро (27 августа) покинуть Рагузу. Я с ними ехать отказался, так как все еще был зол на Клисича и не желал ехать с ним. Михаил Васильевич желал остаться с неделю для продолжения купания, мне же сидеть с ним лишнюю неделю без дела, в убийственной жаре, не имело смысла, почему я решил ехать на другой день после отъезда Родичева и компании. Михаил Васильевич должен был остаться один, но при его общительном характере это было не опасно, тем больше, что госпожа Пе́трович все еще жила в своей прекрасной вилле, продолжая начатое купанье. У нее постоянно собиралось небольшое общество офицеров, и Михаилу Васильевичу было бы там нескучно. Так все и устроилось. Последний день мы с Михаилом Васильевичем провели очень мирно и дружно – чай пили в четыре часа у госпожи Пе́трович, когда я с ней и распрощался.

Наутро в шесть часов мы с Михаилом Васильевичем выехали в Гравозу, откуда поезд, забрав меня в восемь, умчал в обратный путь, хотя и не при тех исключительно удобных условиях, как мы приехали сюда, но, во всяком случае, достаточно удобно, так как я имел свое место в вагоне 1-го класса. Вагон, правда, был очень грязен, спинных подушек не оказалось, стекла выбиты, но что поделаешь, таковы условия современных путешествий. Еще большое спасибо, что поезд мчался с нормальной быстротой, на станциях можно было получить отличный обед, и, кроме названных неудобств, все шло благополучно. Проезжая эти места вторично, но в обратном направлении и в другое время дня, поездка эта опять представляла большой интерес благодаря изумительным по красоте местам и чрезвычайному разнообразию природы. Покинув субтропическую природу Адриатики, взобравшись на бесплодные, каменистые хребты Герцеговины, мы мчались к зеленым, полным жизни берегам Босны.

Переход от Дубровника до Сараева потребовал часов 12, и за это время пришлось опять пережить массу самых разнообразных впечатлений и увидать бесконечное количество пейзажей, менявшихся как в калейдоскопе. Словом, пришлось увидать растительность от фиников и латаний, до нашей северной березы. От диких, не только безлесных, но и безтравных гор, до гор, покрытых дремучими лесами. Кажется, ни при одной поездке до сих пор мне в такой короткий срок не приходилось видать таких поразительных смен. До Сараева путешествие мое совершилось вполне благополучно. Спутниками моими оказались сербы: мать и молоденькая дочь, еще ехал молодой человек да по пути забралась пожилая дама, которой в нашем отделении, собственно, места не было, но сербы между собой таковы, как будто они всегда были между собой знакомы. Сейчас же находится у них тема для разговора и вкусные вещи, чтобы угощать друг друга. Конечно, эти вещи не миновали и меня: то были сливы, персики, а под конец и коньяк. Молодой человек ехал из Сплита, останавливался в Рагузе и узнал во мне одного из русских делегатов. Разговаривая со мной, он дошел до Сплита и нашел, что опасение Урусова и правительства ни на чем не основаны и жаль, что мы не поехали туда, так как прием там вышел бы не хуже, чем где-либо.

Но мы ехали с ним в Сараево. По приезде туда получился, однако, маленький курьез. Поезд остановился, спутники мои должны были продолжать свое путешествие, а так как вагон шел до Басанского Брода, то нам не было нужды думать о каких-либо перемещениях, но вдруг появляется какой-то военный и заявляет, что это отделение целиком отводится под офицеров, а за ним входит солдат с ружьем и начинает понукать нас поскорей выбираться. Сделав вид, что я ничего не понимаю, я продолжал сидеть на своем месте. Другие выбирались, солдат тогда обращается ко мне и говорит «гайда». Что равносильно – убирайся, но я сижу, так как хорошо знаю, что поезд набит битком, да и охоты нет таскать бесплодно свой багаж. Не зная, что со мной делать, солдат высовывается в окно и говорит кому-то, что вот пассажир противится. После этого совещания он опять заявляет свое «гайда», а то идем в «затвор». Но в это время вмешивается мой молодой спутник и сообщает, что это, дескать, русский посланник, и говорит мне, чтобы я не двигался с места. Физиономия солдата совершенно смущена, он окончательно сбит с толку и не знает, что делать: слово – «русский», да еще «посланник» – слова магические. Он уходит и возвращается с офицером, который извиняется за поведение солдата, просит не беспокоиться, и я продолжаю мой путь на старом месте в обществе премилых и любезных офицеров, а солдатик ухаживает за мной и перекладывает мой багаж по моему указанию с самым кротким видом.

Утром 29 августа мы приехали в Славянский Брод. Так как здесь приходится пересаживаться в другой поезд, идущий по широкой колее, долженствовавший отойти в Землин часов в 12, то у меня было достаточно времени, чтобы отправиться в город. Я пошел в компании моих спутников-офицеров, но город оказался самый неинтересный, делать в нем было решительно нечего, почему бывшие в нашем распоряжении пять часов прошли необыкновенно томительно. Что обращало на себя внимание, так это национальные костюмы селяков: они были гораздо проще, менее цветисты и однообразны сравнительно с теми, что пришлось видеть в Боснии и Герцеговине. Мы находились в Славонии, население которой, по-видимому, значительно отличается по типу от мужественных и красивых боснийцев. Здесь люди были мельче, круглолицы, бесцветны и не имели того однообразно-определенного типа, как сербы. Еле хватило у нас терпения прожить наши пять часов, но вернувшись на вокзал узнали, что нужно ждать еще два часа, так как «Ориент-экспресс», с которым надо было ехать дальше, опаздывает на два часа. Потом узналось, что мы были очень счастливы: Михаилу Васильевичу пришлось ожидать его почти целые сутки.

Не зная, что делать в городе, мы остались на вокзале и имели случай видеть удивительно безобразное поведение французских солдат. Не знаю почему, из них человек 20 околачивалось на вокзале. Один костюм их удивлял нас – они были в рубашках и штанах, у кого на ногах штиблеты, у кого туфли. Правда, публику они не затрагивали, но их крик, шум и гам наполняли все здание: они боролись, поднимали с пола зубами кружки с пивом, лазили и таскали друг друга в окна и чувствовали себя как на каких-то гимнастических упражнениях, не обращая ни на кого внимания. Спокойные и выдержанные сербы сперва с удивлением, а потом с нескрываемым возмущением смотрели на эту развозившуюся толпу. В публике было много сербских офицеров, и такое поведение этих солдат приводило их прямо в недоумение.

Наконец два часа прошли, подошел поезд и захватил нас с собой. К вечеру поезд прибыл в Землин, но так как он опоздал, то мы не поспели к последнему пароходу и должны были остаться тут ночевать.

Снова Белград

На другое утро часов в 11 я прибыл в Белград на нашу новую квартиру. Она помещалась в маленьком особняке, мазанке. Здесь еще много домов, строенных из дерева и глины. Наши три комнаты были довольно низки, но достаточно обширны. Обставлены они были чрезвычайно уютно. Отличные пиротские ковры[88], в столовой от стены к стене стояла тахта, обтянутая старинной материей, в углу наш русский образ, на маленьком чайном столике стоял настоящий самовар, а на большом серванте с несколькими полками, на стенах и столах размещалось множество всевозможных безделушек из фарфора, хрусталя и бронзы. Тут же висела на стене замечательная фляга для вина из дерева с прекрасной резьбой. Главным украшением комнаты была большая старинная, богемского хрусталя, ваза. По концам столовой шли двери в наши спальни, обставленные так же уютно. В моей спальне на стене красовалось несколько масляных портретов очень приличной работы.

Хозяйке нашей было 84 года, причем она была совершенно бодра и здорова. Она вышла замуж, когда ей было 14 лет, и через год имела уж ребенка, но брак этот был непродолжителен: муж ее помер, когда ей было 18 лет. Потом умер и ребенок. Она вышла вторично замуж, и свадебная поездка ее была в Одессу, где были куплены образ и самовар. Это было около 65 лет тому назад, но поездка эта, вероятно, была лучшим временем ее жизни, и она часто вспоминала о ней, спрашивая, не знаю ли я в Одессе полковника Субботича, у которого они тогда останавливались. Старушка теперь вторично овдовела после того, как грек, ее супруг, разорился и из великолепного дома ей пришлось перебраться в этот, а по случаю страшной дороговизны устроиться в одной комнате, а другие отдавать в наймы. При ней жила ее старинная прислуга с дочерью, уже совсем барышней, игравшей на рояле.

Когда я поселился у них, то почувствовал себя как в родном доме. Эти три особы готовы были носить меня на руках. Не было работы, не было поручения, которые не исполнялись бы моментально. По утрам меня поили отличным кофе в галерее, проходившей вдоль всего дома и тоже очень мило обставленной – я прозвал ее «нашей малой столовой». Окна галереи выходили в садик с несколькими персиковыми деревьями, увешанными прекрасными плодами, дальше рос громадный грецкий орех, под которым был разведен цветник, и стояла какая-то гипсовая статуя с аршин вышиной, стены дома были завиты ипомеей[89] и другими вьющимися растениями, как розы и глицинии. Настоящий «Сад Маргариты»[90]. Я описываю так подробно обстановку, в которую попал, потому, что она присуща всем белградским особнякам, из которых, собственно, состоит вся столица Сербии.

Умывшись, отправился в город, а затем в «Славию», где нашел всю нашу компанию в полном благополучии. За время нашего отъезда, действительно, получились достоверные известия об освобождении Крыма, Одессы, о продвижении Деникина за Харьков, об освобождении Воронежа, взятии Курска, даже болтали, что со дня на день ожидается занятие Орла и Тулы – словом, у многих разыгралась фантазия до того, что добровольцы в ста верстах от Москвы и освобождение ее – дело каких-нибудь трех-четырех недель. Говорилось и о взятии Тамбова. Насколько во всем этом было лжи, проверить мы не могли, но во всяком случае было ясно, что в Крым вернуться уже можно, а потому нужно было приступать к хлопотам об отъезде, а хлопоты скучные. Нужно было получить целых пять виз: два в нашем посольстве, одну, собственно, посольскую, а другую от военного агента, затем городскую белградскую, еще от сербского военного командования и, наконец, французскую, которая и была самая главная. Хождение по этим «семи симеонам» взяло целых двое суток, со всевозможными ожиданиями и придирками в канцеляриях.

После обеда в «Славии» все разбрелись, а я уговорился зайти вечером к Сенатору, чтобы сделать ему сообщение о нашей поездке. Хотя Бобринский и посвятил его во все подробности ее, но «честь лучше бесчестия», и я явился к нему ровно в семь часов все в ту же комнату, в которой он жил до нашего отъезда. Старик уж накрыл столик для чая и, будучи невероятно пунктуален, сидел за ним и ожидал меня. Зная его слабость я, кажется, оказался точней его, чему он был очень рад. Мы сейчас же принялись за уничтожение крутых яиц; были, в виде исключения, куплены еще сдобные булочки. Я уписывал все со спокойной душой, так как принес ему штук 300 драгоценных папирос из купленных в Сараеве и бывших здесь положительно редкостью. Вообще в Белграде, если чувствовался в чем недостаток, так это в табаке, и бывали дни, что во всем городе ничего нельзя было достать. Правда, нам, русским, из «Монополии», в виде исключения, отпускали по 1000 штук, но приходилось брать что давали, а эти боснийские папиросы были действительно очень хороши.

Я просидел у Сенатора невероятно долго, так он был заинтересован моим рассказом. Я ушел от него в половине одиннадцатого, что совершенно не допускалось, так как он обычно уж в десять часов спал сладким сном. Во время моего рассказа неоднократно приходилось ему утирать слезы. Этот сухой человек, пожалуй, изо всей нашей компании больше всех любит Россию и глубже других чувствует радость и горе за нее. Еще на пароходе «Грегор», когда мы только что познакомились с ним, он говорил мне, что теперь посвятит свою жизнь мщению всем тем, кто погубил Россию: «и когда я буду опять у власти, я буду мстить всеми способами, какие предоставит мне власть». В настоящее время он уже мстит большевикам посредством газет, и если он вернется к власти действительно, то мщение его будет ужасно.

С этого дня начались мои приготовления к отъезду. Прежде всего нужно было устроить дела с визами. На третий день оказалось воскресенье и нужно было попасть к Сенатору на заседание в Академию наук, где Бобринский делал доклад о нашей поездке. Народу набралось множество. За неимением мест я взобрался на какой-то столб в соседней комнате, которая тоже была полна. Вдруг входит М. М. Охотников. Он только что из посольства и принес мне целый пук кореспонденции на имя Михаила Васильевича. В этих письмах оказалось твое первое и единственное письмо от 31-го июля н/с, а у нас было уж 31-е августа; тут же была телеграмма от Васи и от Сергея Васильевича из Лондона; оттуда же письма от Чудакова и другие. Все известия были хороши, у меня стало легче на сердце.

Почти не слушая доклада Бобринскаго, из которого каждое слово было мне знакомо, я досидел заседание, показался Сенатору, поздоровался со знакомыми и тут же узнал, что генерал Добровольский тоже собирается возвращаться в Одессу. Спутник был подходящий, и мы решили при следующем свидании обсудить ближе этот вопрос. У всех желавших пуститься в обратный путь было какое-то смутное ощущение, что нужно ехать гурьбой, всем было как-то жутко отбиваться от компании. Живя под этим же впечатлением, и я желал найти себе спутников.

Тем временем я узнал, что в Белграде находится помощник начальника русского порта в Константинополе капитан 1-го ранга Никонов. Я отправляюсь к нему узнать, какое сообщение есть из Константинополя с русскими портами. От него я узнал, что Р.О.П.И.Т.[91] еженедельно имеет обратные пароходы в Одессу, а кроме того есть сообщение – чуть ли не каждый день на иностранных пароходах и с другими портами. Получив такие успокоительные известия, я начинаю искать свидание с Добровольским и нашел его за вечерним чаепитием у Сенатора. Но тут обнаружилось, что генерал пристроился к только что назначенному к Деникину сербскому послу, а этот господин сильно захворал, почему Добровольский затрудняется сказать, когда они пустятся в дорогу. Кроме того, ехать они хотели на Салоники, в то время как мои визы на Софию, а переделывать их на новый лад требовало опять громадной канители, т. е. прохождения сквозь все уже пройденные канцелярии. Таким образом выяснилось, что Добровольский с сербским послом меня не устраивали.

Между тем была и другая причина, задерживавшая меня назначить окончательный маршрут и день отъезда. Я послал Михаилу Васильевичу две телеграммы, но ни на одну ответа не было – что это значит? Может быть, он выехал как частное лицо в Сплит, чтобы взглянуть на развалины дворца Диоклетиана? Может быть, он поехал в Сараево, где, по словам «головихи», после нашего отъезда был пущен слух, что Бобринский в своей речи обвинял сильно жидов во всем, что творится в России и что очень влиятельные в Сараеве жиды остались этим недовольны, что нужно было бы ему на обратном пути заехать туда, чтобы несколько ослабить это впечатление? Я этого обстоятельства не помню и приписываю этот слух работе Марковича, который, будучи большевистским агентом, сопровождал нас невидимкой и где мог старался испортить впечатление от нашего путешествия. Таким образом в Сараеве в день нашего приезда в одной газете появилась гнусная статья, характеризовавшая нас как буржуев и людей, которым не следует верить и т. д. Случай в Катарро, вероятно, был произведением его же инициативы, почему бы и этому «жидовскому» слуху не исходить от того же господина?

Словом, Михаил Васильевич не ехал и вестей от него не было, а мой багаж был спутан с его, и все ключи от саквояжей он увез с собой, да и уехать, не повидавшись с ним, было бы больше чем нескладно. Таким образом, мне пришлось, готовясь к отъезду, ожидать его. Наконец он появился, после остановки на одну ночь в Сараеве и опоздания поезда почти на сутки в Бродах. Телеграммы же были доставлены на второй или третий день после его возвращения. Тем временем у меня произошло примирение с Клисичем. Сам он боялся приступить к нему, опасаясь, по своим черногорским взглядам, что я его побью или сделаю что-нибудь в этом роде. Мне же уезжать в ссоре с ним после того, что мы вместе пережили, не хотелось, и я прямо и просто пошел к нему навстречу, и мы стали опять добрыми друзьями, тем больше, что и сирокко остался в Рагузе.

Тем временем, за чаепитием у Сенатора, где был Добровольский с женой, князь Путятин, столь приближенный когда-то к царю, и Клисич, случился длиннейший диспут князя на тему, что такое «знать», в который ввязался, конечно, и наш горячий доктор, открывший князю, относившемуся к нему несколько важно, что в его роде непрерывно было 25 священников, игравших в Черногории всегда роль знати, и что во времена Екатерины к ней прибыла депутация от Черногории, а в ее числе был некий князь Клисич, его пращур, но с тех пор как в Сербии, так и в Черногории княжеские звания были уничтожены, а то и Клисич имел бы все права именоваться князем. Все это раскопал в публичной библиотеке Ровинский. Путятин стал относиться к доктору мягче и заявил, что это, с его стороны, очень хорошо и культурно, что он так относится к своим предкам, что знает, кто они были. Сенатор, конечно, вторил князю, но доктору-то нашему было до всего этого совершенно все равно. Выйдя от Сенатора, мы почувствовали с Клисичем, что очень голодны, и решили отправиться в «Славию». Время было около половины десятого, и мы рассчитывали, что еще ресторан не закрыт.

Придя туда, мы были удивлены, что зала, служившая нам обычно столовой, преобразилась. Вдоль ее стояли три бесконечных стола, а за ними сидело не меньше 200 священников. Что за диво? Пришлось пройти в соседнюю комнату, откуда было удобно наблюдать, что творится в соседней – а там происходил банкет с речами и пением патриотических песней. Словом, все так точно, как это только что было проделано в нашей поездке. Нас с Клисичем это чрезвычайно заинтересовало, мы сидели и наблюдали, наконец решили, что нужно узнать, в чем дело. Между попами находился один, постоянно бывавший на сенаторских собраниях. Клисич обратился к нему с вопросом и узнал, что в Белграде был съезд духове́нства, который и заканчивается этим банкетом, и попы завтра разъезжаются по всей Югославии. Мы же об этом ничего не знали; а какой был случай для возбуждения интереса к нашему обществу! Да и попам, конечно, было чрезвычайно интересно знать, что творится с православием в России. Страшно жаль было упустить такой случай, а время уже приближается к 11 часам, когда гаснет электричество во всем городе.

Я предлагаю Клисичу, как потомку 25-ти попов, ввязаться в это общество и обратиться к ним с соответствующей речью, но он стесняется. Что делать? Наконец нам приходит мысль добыть Бобринскаго, но где и как? Хорошо, если он лег спать, тогда можно разбудить, а если дома нет – тогда хуже. Клисич ухватывается за эту мысль, идет опять к знакомому попу. Тот относится очень сочувственно и обращается с вопросом к председателю съезда; получаем полное одобрение. Остается только ехать за Бобринским. В это время гаснет свет – ах ты, батюшки мои, что делать? Но попы не смущаются, говоря, что разъезжаться они еще не собираются, а сейчас будут поданы свечи. Клисич бегом бросается на извозчика и очень скоро возвращается обратно, сообщая мне, что Бобринский по его приглашению ехать отказался, тем больше, что он уж застал его спящим. Опять беда: время идет, того гляди попы начнут разъезжаться. Зовем знакомого попа, сажаем его на извозчика и уж все трое летим за графом. На этот раз он не сопротивляется, хотя физиономия у него заспана, борода не брита, но делать нечего, приходится идти одеваться. Весь этот разговор происходит на улице, а Бобринский в полном дезабилье стоит у открытого окна. Наконец он появляется, и мы, севши в фаэтон, мчимся в «Славию».

Вся эта история казалась бесконечной, хотя времени взяла не больше получаса. Мы входим в полутемную залу, слава Богу, все на своих местах. Бобринский останавливается, и мы, никем не замеченные, оглядываем залу. В это время наш батюшка отправляется к председателю с докладом, что Бобринский прибыл, тот встает со своего места и зычным голосом докладывает присутствующим о прибытии графа, причем дает краткую его биографию. Шумные возгласы «жи́вио Бобринский, жи́вио руссы и Руссия» были ответом на слова председателя, который подходит к нам и просит занять места у стола рядом с собой. Как это все просто случилось. При каких условях и где было бы возможно таким образом ворваться в чужое общество во время такого кастового банкета? Это возможно только в Сербии – и то благодаря исключительному расположению решительно всех классов к русским и России.

Садясь, Бобринский объявляет, что его подняли только что из кровати, почему просит дозволения немного оглядеться, а потом уж сделает свое сообщение. Выкурив трубку и выпив стакана два вина, он обращается ко мне с вопросом, не пора ли начинать, я отвечаю, коли он готов – тогда пора. Раздается звон стакана, все замолкает, и Бобринский начинает говорит о положении духовенства в России до революции, начиная свой обзор со времени учреждения Синода. Гибельное влияние Синода на самостоятельность Церкви и последствие этого влияния, вплоть до нарождения и развития большевизма, а затем стал рисовать ужасную картину, в каком положении находится там религия и духовенство. Слыша о гибели митрополита Владимира[92] и 20 епископов и множества священников, попы восклицали «Слава им!». Во время речи, поддерживая и соглашаясь с оратором, там и тут раздавалось «та́ко», «есть». После получасовой речи Бобринский собрался сесть, но не успел он пододвинуть стул, как весь зал оказался на ногах и стихийно из груди всех присутствовавших полилось «Боже, царя храни».

Мы были совершенно ошеломлены, а Клисич как соцалист-революционер не знал, куда провалиться: он оказался в положении Мефистофеля под крестами шпаг. Спрятавшись было за меня, но видя неловкость такого положения, он вылез, став рядом со мной, а Бобринский, покрывая своим тенором вес хор, говорит мне – не надевать же маску. Вместе с Бобринским молодой и редкостно сильный председатель поет высоким баритоном и идет над всем хором. И раз, и два, и три повторяется этот чудный гимн, все садятся и начинаются ответные речи Бобринскому, заканчивающиеся патриотическими сербскими песнями. Тогда я обратился к председателю и говорю, что после «Боже царя храни» хорошо бы пропеть и сербский гимн. Но получил в ответ – «а ну его, уж надоел». Вот тебе и раз! Много было сказано самых прочувствованных речей и по-русски, и по-сербски. Большинство бывших здесь попов говорят по-русски, так как окончили наши семинарии и академии.

Наконец, все было сказано. Тогда председатель, подперев голову рукой, запел «Березоньку» и все стали ему подтягивать. Потом из другого угла послышалась «Лучинушка». А что было необыкновенно красиво, так [это] когда группа македонских священников запела песнь, мотив которой можно сравнить с течением Вардара. Мы с Бобринским были от него в восторге, кажется, продолжайся эта песнь целый день, все бы ее слушал. Затем председатель запел соло «Чайку», и все закончилось «Вниз по матушке по Волге». Было уже полчаса второго. В этом темном зале поднялись стройные черные фигуры и стали исчезать в дверях. Все это случилось как сказка. Мы с Бобринским и Клисичем тоже покинули зал и отправились по домам, чрезвычайно довольные случившимся, придавая громадное значение докладу Бобринского. Этот вечер по пользе русскому делу стоил, пожалуй, нашей поездки по Югославии, так как на съезде присутствовали представители со всего вновь образовавшегося государства, люди, чрезвычайно расположенные к России и Русской Церкви, как выученники ее и единомышленники. А что было особенно важно, так то, что почти все понимали русский язык, и каждое слово Бобринского, как семя, попало на плодотворную почву.

На следующий день разбрелись эти люди по лицу всей Югославии и повезли с собой сведения самые свежие о России, о том, что в ней случилось, и надежду, и уверенность, что это не гибель ее, а лишь болезнь, эпизод в ее истории. Дня через два после этого вернулся Михаил Васильевич. Все препятствия к моему отъезду миновали, нужно было еще устроить денежные дела. Это оказалось тоже не так-то просто. Свои динары я хотел обратить в фунты, как наиболее компактные деньги, но сколько ни бегал по «менячницам» (их на главной улице бесчисленное множество), а больше восьми купить не мог. Пришлось покупать французские франки, но и их в тысячных листах тоже не было, все навязывали 20-франковики, грязные и рваные.

Наконец после долгой беготни и это устроилось, и днем своего отъезда я назначил 11 сентября н/с, четверг. Многие смотрели на меня с некоторым удивлением. Как это так – вдруг человек рискует ехать один, не заручившись никакими удобствами? Но я не смущался. Если и было какое ощущение, то жалость отбиваться от Михаила Васильевича, который всегда вносит какую-то бодрость и оживление во всех окружающих. А там впереди опять Ялта, жизнь которой можно уподобить застойному болоту. За два дня до отъезда наша хозяйкина прислуга говорит, что отправляется покупать рыбу, может быть и мы захотим сделать то же. Я был очень рад, в ресторанах ее почему-то можно было получить за редкость, а покупать самому невозможно, так как это было сопряжено с целым путешествием на далекий Дунай: нужно было садиться на лодку, чтобы добраться до садков. Словом, целое происшествие. Мой друг И. Ф. Юницкий жил там поблизости, почему иногда я лакомился у него чудесными стерлядями, но мы-то еще до такой роскоши не дожили.

Теперь представился случай, и я решил справить и новоселье, и мой отъезд и отплатить нашим друзьям, которые иногда подкармливали нас. Были заказаны цыплята, фрукты, а наши дамы взялись все это приготовить, да еще испечь слоеный пирог, а в Сербии их делают удивительно хорошо. Таким образом, предполагалось устроить целое пиршество. Были названы Смольянинов, М. М. Охотников с женой и с девицей Дурново, Юницкий и Клисич. Пиршество наше удалось на славу. Старая хозяйка сама сидела и терла голландский соус, молодая вытащила отличную посуду, серебро; большая богемская ваза оказалась на столе с большим букетом мелких подсолнухов, что было очень красиво. Словом, сервировка напоминала доброе старое время. По этой причине и наши персиковые деревья были порядочно общипаны. Только мадам Охотникова испортила все дело: пришла она с таким опозданием, что мы ее и ждать перестали, да еще и в таком настроении, что сидела весь вечер черт-чертом. Обычно очень веселая Дурновиха, глядя на нее, не знала, как себя держать, и вся веселость ее пропала.

Присутствие дам мешало Юницкому разойтись насчет анекдотов. Смольянинов же, как и всегда, держал себя солидно и уписывал за обе щеки, хотя постоянно говорил, что вечерняя еда приносит ему большой вред. Ну, всегда все не бывает одинаково хорошо, и надо считать, что пиршество наше прошло удовлетворительно. Конечно, было бы лучше дам не звать, а позвать Бобринского – было бы и интересней, и веселей, но почему-то мы его не позвали, хотя однажды он кормил нас в компании Штрандмана и всего посольства с князем Урусовым и другими весьма великолепным обедом.

Тем временем о девице Дурново пошли удивительные слухи. Когда мы еще ехали по Дунаю, я как-то подсел к их столу, шла пустая болтовня. Сидел здесь же и генерал-отец. Доболтались до того, что он стал сватать меня своей дочери, после чего я стал звать ее «невестой», а она меня «женихом». Приехав в Белград, мы почти и не видались, но между Охотниковыми и Дурново были какие-то постоянные сношения. Через М. М. Охотникова мы о них иногда слыхали. В один прекрасный день захожу я к Охотникову, а он начинает рассказывать мне, что родители Дурново уехали в Сараево, намереваясь устроиться там, а так как жить ей негде, то подкинули ее к ним. В то же время сопровождавшие Охотникова молодые люди, кроме барона[93], страстно влюбленного в госпожу Охотникову, разместились у них на квартире, заняв все углы и даже чердак. Между ними был некий Экерсдорф. Он был контужен, почему, по словам Охотникова, изо всей его компании этот господин был самый несчастный и бесталанный, по этой причине он употреблял его для своих финансовых операций, посылая за покупкой русских денег, то в Землин, то еще куда-то дальше, на это он годился.

В тот день, когда я зашел к Михаилу Михайловичу, он, по обыкновению, был в посольстве и, к немалому своему удивлению, узнает от Пилехина, что девица Дурново подала заявление о размене ей 5000 руб. на приданое, так как она выходит замуж за Экерсдорфа. Оба они жили у Охотникова, виделись, конечно, ежедневно, но ему даже и в голову не приходило, что под крышей его дома готовится столь важное происшествие, да еще в отсутствии родителей. Охотников спрашивал моего совета, как поступить, – они же ему ни слова об этом не говорят. Я подумал, и мне пришло в голову, что это просто дурновский фо́ртель, чтобы разменять лишних 5000, и посоветовал Михаилу Михайловичу не обращать внимания на это происшествие. Оба они были ему люди совсем чужие, не из-за чего было ломать голову. Когда эта девица явилась к нам, то я на правах отставленного «жениха» заявил свой протест, на что девица ответила, что Экерсдорф на неопределенное время уехал чуть ли не в армию Юденича и что права мои могут быть восстановлены, но я трагически заявил, что она еще не успела износить башмаков своих, как изменила мне, а потому я от нее публично отказываюсь.

Все это была шутка, но она подтвердила, что фортель был выкинут только для размена денег, так как жених уж сбежал на неопределенное время. Таковы теперь нравы. А папенька ее, попав в Сараево, отправился с визитом к Голове Пе́трович и, увидав у него знаменитого французского бульдога, любимца Елены Андреевны, принялся так хвалить и восторгаться им, что Пе́тровичу, по восточному обычаю, ничего не оставалось делать, как предложить этого пса в подарок предприимчивому генералу, а пес был действительно драгоценный. Генерал наш, ничуть не смутившись, спросил только, когда за ним прислать. «Когда хотите», – был ответ. «Так я пришлю завтра, часов в восемь утра». Бедная Елена Андреевна не знала, что делать, собаку она страшно любила. Но точное назначение времени генералом ее спасло: «Ах, – сказала она, – ведь я забыла сообщить Вам, что я в шесть часов уезжаю в Дубровник, а собака меня всегда сопровождает». Так генерал и остался без собаки.

Наступил мой последний день в Белграде. Побывал я у Штрандмана, попрощался с Пилехиным, был у Бобринского, обедал вместе с Родичевым и его женой, заходил к Охотниковым, вечером пил чай у Смольянинова, к которому пришел князь Путятин. Ото всех наполучал целую охапку писем в Россию. Днем было у нас заседание русской секции, на которой я сложил свои казначейские обязанности и еще раз отправился в посольство, куда сдал эти мои записки с просьбой устроит мне дипломатический пакет и на всякий случай запрятать в него мою «мазню», дабы чужой глаз не мог проникнуть в нее, а кроме того, такой пакет в дороге мог хорошо пригодиться. Там же мне дали еще пару писем к представителю нашему в Софии. Так как мир с Болгарией еще не подписан, то вместо посла там был драгоман Кулев, подчиненный голландскому послу. Таким образом, все было устроено, от Смольянинова осталось только идти домой укладываться, что было скоро кончено, так как багаж у меня почти ничего не увеличился. Он был рассчитан только на поездку из Ялты в Одессу на десять дней, а пришлось прожить с ним целых полгода, нового же я себе ничего не покупал и старался обойтись тем, что было у меня с собой. Поужинав дома с Клисичем, улегся спать часов в 12, чтобы встать в пять и пуститься в дальнюю дорогу.

Ниш

Своевременно поднявшись, я, Михаил Васильевич и Клисич отправились на вокзал. По дороге я забежал в сад дома, где жил Сенатор, постучал в его окно. Он с перепуганным лицом выглянул, и мы попрощались с ним еще раз. Вокзал был близко, и мы добрались туда скоро. Пришел провожать меня Кишинский со своим студентом, почему-то очень меня полюбившим. Накануне зашел Марко Цемович, с которым мы попрощались дома.

Взяв билет до Ниша (поезд шел только до этого места), я забрался в вагон 3-го класса, но увидал на вокзале трех молодых человек с их сестрой, живших в русском дому, пользовавшихся очень хорошей репутацией и любовью Ивковича. Я окликнул их и узнал, что и они возвращаются в Севастополь через Софию и Константинополь. Это было мне очень приятно: все-таки под рукой знакомые и хорошие люди. Узнав, что я занял место в этом вагоне, они сообщили, что устроились в другом вагоне в маленьком мягком купе и что там есть другое, большое, куда и советуют перебраться. Схватив мой багаж и найдя кондуктора, эти милые ребята заявили ему, что я русский генерал и чтобы купе сейчас было открыто и предоставлено мне. Придя туда, я увидал купе уже занятым моими вещами, а на двери надпись «русский генерал». Дав кондуктору 10 динаров, я был благодарен мальчуганам, что они так энергично и скоро распорядились мной. Подошли мои провожатые, перецеловавшись со всеми, я вошел в вагон, и поезд тронулся.

Прощайте, мои друзья, прощай, Белград, прощайте, милые сербы! Все пережитое среди вас переходит в область воспоминаний. Никогда мне и в голову не приходило попасть к вам, а попав, уж никогда не забуду, как жилось у вас покойно, как много увидал я у вас прекрасного и интересного. Пошел поезд, сижу я один в большом восьмиместном купе, запертый заботливым кондуктором, чтобы кто не вздумал обеспокоить русского генерала. Оно хоть и приятно ехать на просторе, но скоро стало скучно, и я стал просить кондуктора выпустить меня из моей клетки. Пошел к юнцам, купе которых было рядом. Фамилия двух братьев и сестры была Лютенские, а третьего юноши – Пустынников. Старшему из них было 19 лет, а младшему 15, хотя этого ему было дать нельзя, благодаря большому росту. Эти четыре юных существа забились в свое четырехместное купе, совершенно заваленное багажом и чувствовали себя совершенно счастливыми, все время требуя то сыр, то арбузы, то хлеб, словом, все то, что можно было достать на проезжаемых станциях.

Здесь я узнал от них, что, боясь быть мобилизованными большевиками, они бежали из Севастополя, оставив там своих матерей. Отец Лютенских, моряк, был в декабре убит. Молодежь же эта поступила рабочими на греческий пароход, с которым и добралась до Афин, где сестра получила место гувернантки у сербского посла, с семьей которого скоро уехала в Дубровник, мужчины же оставались служить на пароходе. Заработав, вероятно, некоторое количество денег и узнав, что в Сербии жить хорошо, они переехали в Белград, там устроились в русском дому, пользуясь расположением Ивковича за то, что помогали ему в устройстве дома, проводя электричество и вообще входя в интересы вновь создаваемого учреждения, и помогали ему где и чем могли. Тем временем приехала к ним и сестра, которая, как видно, несмотря на их юные годы, вошла в интимные отношения с Пустынниковым. Проживя в Белграде до определенных известий, они собрались в обратный путь через Софию, тут-то я с ними и столкнулся.

Путь наш лежал по старой Сербии, которая, сравнительно со вновь присоединенными областями, показалась бедной. Люди хоть и в национальных костюмах, но они тусклы, не цветисты и обтрепаны. Да и не мудрено – здесь постоянно бушевала война и еще нет года, как выгнаны враги, каких Сербия еще и не видала. Приходилось нам перебираться по железнодорожным мостам, высоким и длинным, находившимся в ремонте после взрывов. Жутко было смотреть из поезда, что все эти мосты – а было их много – подперты деревянными сваями, целыми пучками свай на громадную высоту, а по земле валяются изогнутые металлические фермы, разные скрепы и принадлежности бывшего моста. Теперь они разбираются, приводятся в известность: что пригодно, что можно исправить, а что требуется и новое. Часть этих мостов уж собрана, а другая находится в работе, и вот тут-то поезду приходится крадучись перебираться по местам, подпертым сваями.

Так мы ехали целый день и вместо 9-ти часов прибыли в Ниш в первом часу ночи. Хорошо, что я взял с собой провизии. На станциях решительно не было ничего, кроме слив, арбузов и дынь. Так как прохождение поездов и днем требует большой осторожности, то по ночам их не пускают совсем, почему мы и должны были ночевать в Нише. Нужно очень благодарить железнодорожную администрацию, что она не выселяет на ночь пасажиров из вагонов, предоставляя им ночевать в них, чем мы и воспользовались. Наутро был подан другой поезд, долженствовавший доставить нас в Пирот, знаменитый производством ковров. Мои юные спутники перетащили мой багаж, и мы оказались теперь в вагоне 3-го класса, причем в нашем отделении была такая дыра в полу, что, зазевавшись, свободно можно было провалиться в нее и попасть под колеса. Но нет худа без добра: туда полетели косточки и корки от арбузов, окурки, спички, и в купе, благодаря этой дыре, было необыкновенно чисто.

Пирот

Поезд ушел в 8 утра и прибыл в Пирот часов в 11. Мы радовались, что поедем дальше, но пришлось застрять в этом городке до другого дня, так как здесь ходит только один поезд в день и отходит, опять-таки, в восемь часов утра. Что делать? Надо отправляться в гостиницу. Но городок-то хоть и маленький, но строен по-сербски, т. е. раскинулся он на большой плоскости. Пройти пришлось до гостиницы версты две. Тут потерял я из виду мою молодежь. День прошел в большой скуке, городок был так неинтересен, что, пройдя направо от гостиницы, пройдя налево, я убедился, что смотреть решительно нечего. Есть в моем «Империале» тоже ничего не нашлось, кроме полцыпленка, да овечьего сыра и, конечно, «це́рно ви́но». Купив себе сербскую безрукавку из овчины, я отправился спать. Хорошо это было еще и потому, что в вагоне спалось плохо в компании Пустынникова и молодой их спутницы, которые расположились в моем купе, и, не желая беспокоить меня, устроились на другом диване, что, конечно, было очень неудобно, и они возились всю ночь.

Вечером я пытался опять гулять по городу – и с тем же неуспехом. Единственно, что было тут красиво, это река Нишава и довольно отдаленные горы, окружающие этот городок. Забравшись довольно рано на вокзал, я нашел там моих спутников. Они провели ночь под открытым небом, благо она была очень тепла. После довольно продолжительного ожидания подали поезд, но из скотских вагонов. Весь пол был в навозе, прозванном нами «пиротским ковром». Но надо было благодарить Бога и за то.

Дело было в том, что по дороге в Цареброд[94] нужно было проезжать очень тесным ущельем, по которому мчится какой-то очень быстрый и довольно большой приток Моравы, мост же через него был уничтожен болгарами еще очень недавно. Расстояние в 22 километра от Пирота до Цареброда приходилось делать чуть ли не пешком. Теперь был наведен очень длинный, чрезвычайно сложный мост из свай, шедший полукругом в обход того места, где строится новый, настоящий железный мост. Деревянный же мост был так длинен, что весь поезд устанавливался на нем и двигался так медленно, что движение его было почти незаметно. Благодаря этому переезд длился ужасно долго, а перескочить хотелось поскорей, так как оставаться на этом зыбком мосту было поистине неприятно, да и просто жутко. Не доезжая до этого места, на одной из скал высечена надпись, что король Ми́лан, одержав победу над болгарами, заставил их подписать мир, только год-то мы и не заметили. Перебравшись благополучно через это жуткое место, мы вздохнули с облегчением. Как-никак мы все-таки ехали, а не шли пешком.

Теперь путь наш был свободен. Пробираясь по этому, действительно, горному ущелью, среди скал и около быстрого потока, поезд добрался до Цареброда. Но опять задержка: поезд идет в Софию лишь на следующий день и опять тут надо ночевать. Городишко же самый плохой, деваться в нем решительно некуда, а прожить надо целый день, а где будем ночевать – и представить себе не могли. Так и толкались все время на вокзале, где в огромном и хорошо устроенном буфете нельзя было получить даже хлеба. Лакей здесь говорил хорошо по-русски, потом он объяснил, что выучился нашему языку в гимназии, а теперь он студент и пошел на заработки, так как жизнь в Болгарии невыносимо дорога. Что и сказалось скоро: на один динар в Белграде мне дали два с половиной лева, таким образом, жизнь здесь, по меньшей мере, обходилась в два с половиной раза дороже, чем в Сербии.

Наскучив толкотней на вокзале, мы в третий раз к вечеру отправились на главную улицу в городе. Она вся была запружена французскими солдатами разных окрасок – зрелище, какого в Сербии наблюдать не приходилось. Все с удивлением поглядывали на моих спутников, нарядившихся в какую-то фантастическую форму: на головах у них были русские картузы, куртки чистейшего покроя английских офицеров с развороченными лацканами, в крахмальных воротничках и галстуках, штаны-галифе и длинные сапоги, а на плечах ярко красные русские погоны со шнурками вольноопределяющихся. Цвет их одежи был какой-то оранжево-оливковый. Солдаты отдавали им честь, принимая за офицеров, а они, в свою очередь, козыряли перед офицерами. Сами же мои мо́лодцы ничем не походили по выправке на военных, так как никогда ими и не были, а только что записались в добровольческую армию, с чем и возвращались в Россию. Словом, наружность была у них самая курьезная и обращала на себя всеобщее внимание, но никто их не тронул и даже не поинтересовался у нас, что это за «три мушкетера».

Наконец, вот и вечер. День прошел страшно утомительно, а где будем спать – так и не знаем. Но лакей на вокзале успокоил нас, сказав, что в девять часов придет поезд из Софии, будет ночевать здесь, а завтра утром пойдет обратно, забрав нас с собой. В этом поезде можно и ночевать. Ну слава Богу, хоть не на улице. Поезд пришел, было темно, мальчуганы схватили и свое, и мое добро и ворвались в великолепный вагон 1-го класса, когда публика из него еще не успела выбраться. И лишь только это стало возможно, захватили три купе, завалив их вещами главным образом моей молодежи, а добра у них была целая куча. Через несколько времени является какое-то начальство и осведомляется недовольным голосом, кто это распорядился поместить нас сюда? Но узнав, что мы русские, объявил – «русским почет» и, поставив к нам кондуктора, приказал, чтобы в русские три купе никого не пускать. Таким образом слухи об ухаживаньи болгар за русскими оправдались, и мы получили такой ночлег, о каком и не мечтали.

В мое купе я пригласил чеха-скрипача, ехавшего все время с нами. Он лет шесть жил в Тифлисе, хорошо говорил по-русски, горько горевал, что не может из-за нашего сумбура вернуться туда. Он очень полюбил Россию, кроме Тифлиса, живал и в других местах. Прелести большевизма он познал: 200 000 корон, накопленные им, лопнули в Венгрии, и теперь он, почти без гроша, пробирается в Софию на заработки. Опять эта удивительная симпатия к России! Хоть оно и верно, что иностранцам жилось в ней всегда лучше, чем природным русским.

Ночь прошла отлично. В этом же вагоне с утра мы двинулись по направлению к Софии. Каждые 20 километров приходилось видеть из окон большие французские лагери с артиллерией, пулеметами и всякой штукой. Расстояние от Цареброда до Софии километров 60–70 мы проехали отлично, ведь здесь неприятель никого не грабил и ничего не разрушал, и все находится в полном порядке. Странно было думать, что эта страна оказалась побежденной, а разоренная Сербия без железных дорог и мостов вышла победительницей. В Софию приехали часов в 11, и передо мной был целый день для осмотра.

София

Я остановился в гостинице под названием «Бульварная», на длинной улице, идущей прямо от вокзала, называющейся каким-то немецким женским именем, которое выскочило у меня из памяти. Выйдя на улицу, я скоро дошел до какой-то церкви, куда и зашел посмотреть, но в ней ничего не было интересного. Тогда я начал спрашивать какую-то даму, как пройти к собору, она хорошо говорила по-русски и взялась сопровождать меня по городу, что было очень на руку в виду экономии времени. Прежде всего она показала мне чрезвычайно старую церковь, напомнившую храмы в Сараеве: так же она была в земле и такая же сумрачная и бедная. Ей насчитывается что-то лет 600, и она пережила все турецкие гонения и зверства. Дальше пришли к еще более древней церкви, выстроенной на развалинах римских бань, прошли мимо турецких бань, ныне превращенных в здание музея, видели дворец царя Бориса. Добрались и до памятника Александру II, о котором говорили, что во время войны его уничтожили, но он находится в полной неприкосновенности и, мало того, на нем болталось два совершенно высохших венка.

Наконец мы добрались до русского посольства, но было уж поздно заходить туда, и я свой визит отложил до «послеобеда». Идя к посольству, обратил внимание на прелестную русскую церковь. Этим обзор еще не кончился. Мы направлялись к древнейшей церкви Софии, выстроенной еще Юстинианом. Стены и своды в ней целы, одна маленькая часть теперь отремонтирована и в ней производится служба, а другая же, бо́льшая часть, еще будет ремонтироваться недалеко от этого храма. На большой площади стоит еще неосвященный новый собор[95], выстроенный архитектором Померанцевым и расписанный нашими художниками, но в этот день мне, за поздним временем, попасть в него не пришлось и я ограничился наружным осмотром. Он очень мне понравился комбинацией византийских золоченых плоских куполов с ниспадающими полукуполами-сводами. Он очень велик, и это нагромождение, благодаря его размерам, имеет, в общем, красивую легкую форму и не представляет из себя грубой и тяжелой кучи, что при других размерах могло бы легко случиться.

Отсюда пошли на последний осмотр, который произвел на меня самое сильное впечатление. Это памятник нашим русским врачам, павшим в войне 1877–1878 гг. Это страшный памятник, и еще он страшней благодаря неслыханной благодарности, какую явила Болгария в последнюю войну России. Это высокая пирамида сложена из мало обделанных камней, высоко наверху надпись: «Шипка, Плевна, Филипополь и Адрианополь». На каждом из камней пирамиды пять-шесть и больше фамилий павших врачей, а пирамида велика, камней много – сколько же имен она хранит на себе в упрек изменившим болгарам? За что погибли эти жизни, и сколько бы они принесли пользы своему отечеству! Этот памятник – вечный позор болгарам. Как они ни финти и ни виляй теперь хвостом перед русскими, но кровь этих невинных жертв всегда будет вопиять о мщении. На вершине памятника выросло три порядочных деревца, свидетельствующих о том, что памятник забыт и никому не нужен…

По дороге моя спутница показала человек пять генералов, поневоле облачившихся в статское платье: по настоянию союзников, болгарская армия уничтожается, а для нужд страны оставляется всего три дивизии. Но генералы наряжены такими франтами, и виллы у них, по указаниям той же дамы, так хороши, что, пожалуй, им тужить не о чем. Мой лакей в гостинице, говоривший отлично по-русски, окрестил всех болгар жуликами, и что денег им даже показывать невозможно, что, кажется, и сам оправдал на деле. Прожив в Кубанской области 10 лет от 12 до 22-летнего возраста, он нажил 16 десятин земли и 30 000 рублей денег. Этот субъект тоже очень горевал, что еще нет мира с Россией, что мешает ему вернуться к своему имуществу.

В пять часов я пришел в наше посольство. Позвонил – не отпирают. В это время подходит господин хорошо одетый, вынимает ключ из кармана и довольно сердито спрашивает, кого мне надо. Это оказался сам Кулев, наш драгоман[96]. Я назвал себя, и мы вошли в маленький его кабинет, остальное здание посольства все закрыто и находится у него на хранении. С первого взгляда было ясно, что имеешь дело с неврастеником. Прожив в этом доме все время войны, он чрезвычайно редко мог выходить из него, да и то стараясь быть незамеченным, хотя это было чрезвычайно трудно: у каждого выхода этого очень большого дома стояли филеры, и со всех сторон владение охранялось жандармами и полицией. В дому нельзя было зажечь лишней лампы, чтобы не вызвать подозрение всегда внимательной стражи, а если когда и приходилось выскочить на улицу, то филеры следовали по пятам и можно было ждать ежеминутно какого-нибудь скандала или неприятности, почему он и предпочел два с половиной года почти не выходить из дома, а он человек холостой и совершенно одинокий, почему и немудрено, что в такой обстановке нажил себе жестокую неврастению.

Моему приезду он положительно обрадовался, говоря, что месяцами не видает людей, с которыми можно говорить попросту и что-нибудь узнать от них о происходящем на белом свете. Русских газет и верных известий из России почти нет, а если и есть что, так не с кем обсудить их, чтобы добраться до их правды или лжи. Говоря о болгарах, он только морщил лоб и отмахивался рукой. Живя давно в Софии, зная их великолепно, он относился к ним с совершенным недоверием: всякого болгарина можно купить и от каждого всегда надо ждать какого-либо предательства. Во время войны они нашли нужным со своего нового собора снять мраморную плиту с надписью о посвящении собора русскому святому Александру Невскому и заменить новой, с посвящением собора Кириллу и Мефодию, но, когда выяснилось, что немецкая ориентация не вывезла, война оказалась проигранной, и хотя Россия и находится в ее настоящем бедственном положении, но все-таки в числе победивших союзников, стало необходимым вытащить плиту с Александром Невским и водрузить ее на старое место.

Этот чрезвычайно ничтожный на вид эпизод самым лучшим образом характеризует болгар – они, как флюгер, способны вращаться с каждым новым ветром, а потому и рассчитывать на них невозможно. По словам Кулева, обращаясь самым жестоким образом с нашими пленными, попадавшими к ним с Солунского фронта, они теперь не знают, как подлизаться к русским. По примеру Сербии, они учредили моление в церквах о восстановлении России. Собирают деньги, и крупныу, на помощь нашим беженцам, а болгары нелегко расстаются со своими деньгами. Самое же интересное то, что они ожидают восстановления России для того, чтобы просить ее обратить Болгарию в свою губернию. Прожив в Софии всего несколько часов, конечно, я не мог войти в сношение со многими людьми. Но буквально все, с кем пришлось поговорить, только и плакались о потере русского расположения и жаждали скорейшего мира с ней.

Во время нашей продолжительной беседы с Кулевым он сообщил мне, что во вчерашних газетах появилось сообщение, что в Варну прибыл вновь назначенный русский консул. Кто мог назначить его и как это могло случиться без ведома голландского посольства и Кулева, он понять не мог. Но сообщение это произвело такое впечатление, что посольство целый день осаждалось запросами и расспросами софийцев. Из этого видно, до чего все заинтересованы восстановлением сношений с Россией. Это сообщение сильно волновало Кулева, так как за последнее время появлялось много всяких авантюристов, от которых ему приходилось, хоть и с трудом, отделываться благополучно, но такого случая еще не было. В объявлении сообщалась и фамилия назначенного консула: это был какой-то полковник Попов. Кулев знал здесь одного болгарина с этой фамилией, но тот во время войны дезертировал в Россию, чуть ли не прапорщиком. Почему едва ли это мог быть тот же Попов, да и едва ли он рискнул бы вернуться на родину после дезертирства, [ведь] его могут арестовать каждую минуту.

Пока мы говорим об этом деле, раздается звонок, Кулев идет отпирать дверь. Видя входящих двух господ, я было поднялся уходить, но Кулев сделал мне умоляющий жест, и я остался. Вошедшие были: полковник Попов, в статской, невероятно шикарной одеже, с бриллиантами и браслетами на руках, жемчужиной в галстухе, и сам он отличался редкой красотой; с ним вошел человек пожилых лет. Познакомившись, я узнал, что это воспитатель царя Бориса, живущий во дворце, а у него остановился полковник, тот самый дезертир, о котором говорил Кулев. Кулев был как на иголках, меня по фамилии он не рекомендовал, а представил просто как русскаго. Попов с важностью занял свое место и сообщил Кулеву, что прибыл, чтобы занять консульское место, что в Добровольческой армии ему дано поручение восстановить торговые сношения, а для первого случая он доставил в Варну 80 000 пудов соли, которую намерен выменять у правительства на другие товары или английскую валюту; а если предложения будут ему недостаточно выгодны, он уедет в другое место. Кулев же говорит: «Но ведь правительство может просто соль реквизировать на пристани». Попов посмотрел на него искоса, будто говоря – «что я, дурак что ли», и сообщил, что пароход стоит далеко в море, но об этом говорить не стоит, он имеет возможность доставить 8 000 000 пудов соли, значительное количество кож и, помолчав, добавил: «можно будет доставить и хлеба».

Я с удивлением смотрел на него и думал – это когда Россия-то голодает и сидит без обуви?! Ай да ловкач. С этого он начал свое наступление на Кулева, говоря, что в старые посольские дела и дела консула он входить не намерен, но что для начатия новой деятельности ему нужно две комнаты для канцелярии и четыре для его персоны; [а поскольку] он думает прожить здесь долго, полгода, то решил из России выписать свою семью. Эти помещения требовал, чтобы были отведены в здании посольства. На это Кулев попросил предъявить ему бумаги, на основании которых он предъявляет требования, что его дело – посольство охранять, а распоряжаться им может только голландский посол, которому и представит эти документы вместе с письменным заявлением Попова. Попов предъявил бумагу, в которой какой-то главноуполномоченный Алексеев просит всех оказывать содействие Попову для восстановления торговых сношений между Россией и Болгарией, только и всего. Тогда этот господин начинает грозить Кулеву, что отставит его от службы, а если он хочет, то может, как опытный человек, войти в состав консульства, что у Попова имеется с собой 100 000 рублей, которые они могуть вместе тратить, а если находящиеся документы не достаточны для занятия помещения в посольстве, то он пошлет к Деникину своего деньщика, который скоро доставит эти бумаги. Бедный Кулев вес трясется, руки не находят места.

Эта беседа продолжалась ровно три часа. Кулев остался верен своей позиции, а Попов, как ни старался, [не смог] добиться от него помещения – так и ушел с тем, что надо подать письменное заявление с оправдательными документами на звание консула и на право получить помещения. Он обещал сделать это на следующий день, но на следующий день ничего не поступило, а я уехал, почему и не знаю, чем кончилась эта авантюра. Кулев же был чрезвычайно взволнован и просил меня отвезти доклад о случившемся нашему послу в Константинополь, что я и исполнил. Что касается моих дел, то от Кулева я узнал, что необходимо получить французскую визу, на что ушел почти вес следующий день.

С утра я отправился на вокзал узнать, когда идет поезд в Царьград, но узнал только, что есть поезд в семь утра. Стоимость проезда и каких-либо других сведений никто мне сообщить не мог. Бросаюсь в «Общество спальных вагонов»[97], но и там никто ничего не знал. Отправился к французу, но канцелярия его была закрыта до трех часов. Тогда я отправился в новый собор и получил действительно редкое наслаждение от созерцания его внутри. Померанцев и художники наши создали дивный храм. Он с первого взгляда напоминает наш Храм Спасителя, но несравненно легче и светлей его, роспись же носит сильный отпечаток кисти Васнецова, образа́ которого украшают алтарь. Особенно эффектно какое-то золотистое освещение всего громадного храма. Он еще не освящен, строился 10 лет и обошелся в 8 000 000 франков. Направо от алтаря красуется громадное царское место с сенью, колоннами, львами из белого мрамора, над царским троном помещена тонкой мозаичной работы икона, изображающая Фердинанда и Эллионору[98], передающих Богу проект собора – но он еще не освящен, а они уж не на троне. И бывший со мной тут болгарин со злостью объявил мне, что образ этот будет выброшен вон, на что я ответил, что надо пожалеть прекрасную мозаику. Фердинанд даже приготовил себе в подвалах храма усыпальницу, но, видно, ему туда не попасть.

Пробыв в соборе почти целый час, я ушел, сожалея, что этот редкостно удачный храм, созданный русскими художниками, должен украшать столицу царства, так подло изменившего России. Но пусть и русские помнят все те неисчислимые благодеяния, которыми был осыпан этот низкий и продажный народ, чтобы в будущем знать цену их дружбы. Обедали мы вместе с Кулевым, потом отправился к трем часам к французу, но ушел от него только в пять: опять кого-то не было в канцелярии, почему пришлось ждать. На обратном пути домой я встретил моих юных спутников, которые взяли себе ложу на «Трубадура». Я не слыхал эту оперу чрезвычайно давно, почему решил тоже идти в театр. Опера прошла очень прилично, но я не досидел до конца: рано утром нужно было пускаться в дальнейший путь. Молодежь же моя хотела пожить здесь еще дня два, что было мне жаль, теперь приходилось ехать совершенно одному без шансов соединиться с кем-нибудь из знакомых русских.

София, как город, значительно опередила Белград. Она имеет вид почти законченного европейского города: отличные мостовые, широкие тротуары, улицы обстроены высокими домами с современными фасадами. В городе много зелени с красивыми цветниками. Против Белграда есть еще одна значительная разница. В столице Сербии стоит на театральной площади конная статуя Михаилу Обреновичу – князю сербскому и сербскому герою, а в Софии единственная конная статуя поставлена Александру II – человеку, которому страна обязана всем своим существом, всем своим благосостоянием. Своего героя у них не нашлось. Когда настало время превратиться в самостоятельное королевство, пришлось звать к себе то Александра Батенберга, то Фердинанда Кобургского, а теперь валят на последнего измену России. После бегства Фердинанда у них остался царем сын его Борис, но и этот «царенок», как они зовут его, вероятно, просидит недолго: он не пользуется уважением и пляшет под дудку своих министров.

Мечтая о превращении Болгарии в русскую губернию, они не стесняясь говорят, что через три года опять будут бить сербов, забыв, что из этой войны вышли битыми. Изменив славянству во время последней войны с Турцией, тоже были биты сербами. За последние 120 лет болгары вызвали столкновение со своими соседями 21 раз, а со стороны сербов получили только один вызов. Таковы болгары, воображающие себя славянами, в то время как всем известно, что это монгольское племя, пришедшее на Балканский полуостров около 1000 лет назад из Азии, захватило у живших здесь славян земли, приняв их язык и религию, но низость их характера подтверждает монгольское происхождение, от которого они теперь открещиваются[99]. Немудрено, что они устроили свою столицу на европейский лад, выстроив чудный собор благодаря русским талантливым людям, немудрено и то, что тротуары и улицы их великолепно вымощены и обставлены прекрасными домами и особняками.

Такому народу-грабителю нетрудно давались его богатства. В бытность нашу в Княжеваце нам рассказали, как болгары, во главе со своим царевичем, украли с площади памятник какой-то победы и отправили его в Софию, а сами, согнав на опустошенное место женщин и девушек Княжеваца, устроили дикую оргию. Там, где прошли болгары, там осталась настоящая пустыня. Я писал уж о разрушенных и украденных железных дорогах, об ограбленных селениях и городах. Когда нам потребовалось в Белграде устроить чай на 50 человек, то ни один ресторан, даже «Гранд-Отель», не мог взять на себя этого заказа, за отсутствием посуды – это все работа болгар. Но сами они остались нетронутыми, и не диво, что страна их ни в чем не нуждается, хотя жизнь, благодаря падению их денег, чрезвычайно дорога. В этом году, как слышал я, Бог дал им небывалый урожай, благодаря чему и лев их, вероятно, скоро окрепнет и жизнь войдет в нормальные условия. Видно, подлецам и грабителям теперь только и жить на свете.

Стамбул

Еще рано утром в полной тьме отправился я на вокзал, чтобы ехать в Константинополь. Поезд уходил в семь часов утра, я взял билет 1-го класса, дали мне его лишь до Филиппополя[100]. В отличном вагоне я получил место в почти полном купе. Болгары сидели и задумчиво молчали. Между ними находился один помоложе, он пытался заговорить со спутниками, но это ему так и не удалось. Видно, болгары народ не сообщительный, и каждый думает свою думу про себя. Какая разница сравнительно с приветливыми и открытыми сербами! Наконец этот господин обратился и ко мне; узнав, что я русский и видя мое нерасположение к болгарам, он старался быть исключительно внимательным и дошел до того, что предложил мне денег, но, получив отказ, сильно извинялся. Этот молодой человек подтвердил мне, что болгары действительно обращались зверски с русскими пленными, а как пример привел случай с его отцом. Жалея несчастных, он хотел оделить их деньгами, но это не было ему дозволено.

Из Софии мы выехали по довольно гористой стране, но чем дальше удалялся поезд, тем дальше уходили горы, и мы ехали по богатейшей стране. Она вся возделана, и пришлось увидать бесконечные поля, засаженные табаком, кукурузой; плантации роз, хлопка, риса мелькали перед нами как наши поля с овсом и гречихой. Поезд прибыл часа в четыре в Филиппополь, спутник мой просил меня остановиться у него на отдых, а завтра можно ехать дальше; видно, это человек очень богатый, специальность его – табачная торговля оптом. Я отблагодарил и просил только взять поскорей билет для дальнейшего пути и устроить место, что и было выполнено очень охотно.

Место я получил во французском военном вагоне, куда очень обязательно водворил меня французский комендант станции. Это был, кажется, первый и последний приличный француз из всех, каких мне пришлось видеть за полгода нашего путешествия. Филиппополь из окна вагона представляется каким-то африканским городом, до того около него все выжжено и каменисто. Но, по словам спутника, местность, прилегающая к нему, богатейшая, и сам город чуть ли не самый богатый во всей Болгарии. Билет я опять получил не до Константинополя, а до пограничной станции Лелилю-Бургас[101]. Очень жаль, что Одрин или Адрианополь[102] пришлось проехать, когда было уж совсем темно. Он был когда-то второй столицей Турции, теперь же лишь одна половина принадлежит ей по течению реки, а другая часть после турецкой войны отошла к Болгарии.

В Лелилю-Бургас прибыли мы часов в 12 ночи и на этой грязной и скверной станции должны были дежурить до рассвета. Тут подвернулся мне какой-то турецкий еврей, как видно, занимающийся контрабандой. Он помог мне взять билет до Константинополя – впрочем, здесь он называется Стамбул – и устроил меня во 2-м классе очень хорошого вагона, что дало экономию фунта в три. Въехав в Турцию, я почувствовал всю тяжесть дороговизны. Утренний кофе в вагоне ресторане обошелся мне в полтора фунта, т. е. 150 руб. Обед в три – без вина, но с бутылкой пива, т. е. 300 рублей. Поезд шел все той же долиной, по которой течет река Марица; долина эта в Болгарии разделана как один сплошной сад, но, въехав в Турцию, мы увидали ее в совершенно другом виде. Она заросла густой травой и бурьяном – видно, до этих богатейших земель никому нет дела. То ли турки не чувствуют себя прочно в Европе, или лень заставила их бросить этот край.

Мы ехали целый день травяной степью. За это время пришлось наблюдать два-три степных пожара. Горела трава, пламя медленно пожирало никому не нужную траву, а поднимавшийся от него дым показывал длинную изломанную линию его распространения. По дороге пришлось проезжать укрепленным районом, носящим знаменитое название крепости Чаталджа, но при самом внимательном обзоре проезжаемого района, кажется, только в одном месте пришлось заметить что-то, что можно было назвать фортом, но и то говорю это лишь как предположение. Конечно, не турки укрепляли это место, а немцы, и они сумели скрыть свою работу изумительно. Вообще же этот район покрыт мало возвышающимися горами; ни селений, ни отдельных жилищ совершенно нигде видно не было[103]. По этому монотонно-скучному пути мы приближались к Стамбулу и приехали туда в полную темноту, благодаря чему не пришлось с суши полюбоваться видом этого города-великана. На вокзале был взят извозчик за три фунта, т. е. 300 руб., и он доставил меня в маленькую гостиницу «Континенталь», где очень счастливо для меня нашлась крохотная комната, выходящая во двор, где-то, в каких-то мансардах, за две с половиной лиры, т. е. 250 р. в день.

Наутро я отправился в кофейню. Один стакан кофе с маленьким куском хлеба обошелся в 30 руб. Попав в ресторан, я увидал креветки и спросил их, потом съел какое-то мясное кушанье и еще что-то сладкое, и выпил поллитра кианти; это удовольствие обошлось в четыре лиры, или 400 руб. Вечером в другом ресторане ужинал вареным рисом и небольшим куском швейцарского сыра с бутылкой пива. Это стоило две с половиной лиры, т. е. 250 руб. Днем я побывал в Айя Софие и в мечети Ахмета, в этих двух местах за осмотр пришлось заплатить 10 пиастров, да муллам выдать столько же. Купил коробку спичек и пять открыток, это стоило 20 рублей. Словом, когда я вечером посчитал свои турецкие деньги, то [оказалось: ] день обошелся мне больше 10 лир, что составляло на рубли больше 1000.

Я пришел в ужас, нужно как можно скорей выдираться из этих мест. Но это оказалось не так просто. Прежде всего я отправился к послу, чтобы вручить свой пакет и передать письмо Кулева. Чарыков еще не вступил в должность, Серафимов давно болен, почему принял меня атташе посольства. Он был очень любезен, дал мне каваса, проводившего меня в наше паспортное бюро, где мне поставили визу, но, несмотря на каваса, это потребовало два часа времени. Хаос и безобразие, какое пришлось увидать в этом бюро, превзошло все, что можно видеть в таких местах. Сюда набралось человек 40 разных инородцев с Кавказа и Греции, все они говорили только на своих языках, а кто и понимал по-русски, не хотел слушать, что говорил им единственный, совершенно замученный чиновник: тот требовал, чтобы в бюро осталось всего шесть человек, а остальные чтобы вышли в соседнюю комнату. Требование было резонно, за шумом и гамом толпы ничего нельзя было слышать и понимать. Но никто уходить не хотел, и все эти 40 человек, обступив стол чиновника, тянулись к нему со своими бумагами, и все говорили разом. Множество раз чиновник кричал, что закроет присутствие, но никто ничего знать не хотел до тех пор, как выведенный из себя чиновник начал одного за другим, в полном смысле слова, выбрасывать за дверь. Наконец осталось семь человек, а [поскольку было] неизвестно, кто [кто из них] седьмой, он схватил первого попавшегося и, несмотря на его сопротивление, вышвырнул за дверь и занял свое место. Сцена эта продолжалась целых полчаса. Смотреть было жаль на этого мученика, который, конечно, сам был виноват в своих мучениях, так как для установления порядка ничего не было предпринято, а если на стене и было вывешено правило о шести лицах, то оно было писано только по-русски, очень мелко и находилось в таком месте, что никто не видал его. За визой надо было приходить через пять дней. Это было неплохо тем, у кого было много дел в городе, но таким проезжим людям, как я, это грозило прямо разорением, если они не были хорошо снабжены деньгами, а таких было, наверное, большинство. Я был на особом положении благодаря доставленному пакету, принесшему мне, наконец, пользу.

Через два часа все было для меня устроено, отправились к французу с некоторым сердечным трепетом, но, к удивлению, меня отпустили в пять минут. Теперь надо было узнать насчет парохода. Атташе сказал мне, что это самое трудное, но, будучи осведомлен еще в Белграде у Никонова об еженедельных пароходах Р. О. П. и Т. и почти ежедневных иностранных, я не особенно тревожился. В Р. О., однако, узнаю, что никаких пароходов они не ожидают, на посланные телеграммы ответа нет и ничего мне сказать не могут. Иду к Никонову, он говорит, что действительно пароходов нет, что надо подождать, и записал мой адрес с обещанием сообщить тотчас, когда что-либо узна́ется. Вот тебе и осведомленное начальство! Значит, сиди и жди у моря погоды, а там – что Бог даст.

Прихожу на другой день – все то же. На третий Никонов советует зайти к начальнику порта адмиралу Шрамченко. Иду. Тот принимает с распростертыми объятиями: он знаком с Михаилом Васильевичем, с Сергеем Васильевичем, очень рад, отправил бы с миноносцем, но такой только что ушел, другой пойдет на буксире, но ехать не советует. Тут он вспоминает, что в Константинополе находится С. С. Крым, бывший глава Крымского правительства, что он на днях уезжает в Ялту на своем пароходе и поручает какому-то господину переговорить с Крымом. Тот обещает о результате сообщить мне. Слава Богу, что-то намечается. Но проходит день-другой, ответа нет, есть пароходы, идущие в Новороссийск, я бы рад ехать с ними, но нужна английская виза, а достать ее требуется целая неделя.

Пароход в Ялту

Взяла меня жуть – деньги так и летят! Иду к атташе, тот просит зайти завтра утром, чтобы дать мне чиновника для отправления к англичанам, и виза будет дана моментально, но вечером этого дня получаю записку, что Крым едет завтра и просит быть на пароходе, но в котором часу – ни слова. А как он снимется часов в семь утра? Вот будет беда! А Крым едет прямо в Ялту. Встаю чуть ли не в четыре, мой гостиничный лакей наваливает себе на спину багаж за 150 руб. Заплатив за шесть суток почему-то 1900 руб. только за комнату (администрация – все французы), я с радостью бегу к Золотому Рогу, прохожу таможню, платя кому-то еще 100 руб., сажусь на лодку за 150 руб., и без больших хлопот нахожу пароход «Христофорус» – слава Богу, он не ушел! Вхожу по трапу, платя за подъем багажа еще 50 руб., и наконец чувствую себя успокоенным. Эта неделя нагнала на меня такого страху, что только тут я увидал, как я волновался. Со мной случилась настоящая реакция, как-то я весь опустился и съежился и на душе только и была мысль: ну, слава Богу, теперь-то я уеду!

В первое время я даже не обращал внимания на пароход, который должен забрать меня с собой, но потом, когда несколько отошел, заметил, что это просто «грузовик». Думая найти на нем каюты, начал спускаться по лестнице и попал в помещение, занятое Крымом. Там были его жена, дочь, а через несколько времени пришел и он сам. Поздоровавшись, он сообщил мне, что это, собственно, помещение для капитана, которое теперь занято им, арендатором парохода Айвазом и семьей доктора Никонова, его коллегой по Крымскому правительству, а что Набоков, тоже его коллега, помещается на палубе, так как больше мест нет, что и мне предстоит устроиться там же.

Выйдя на палубу, я начал оглядываться – нет ли свободной скамьи, чтобы пристроиться? Но на всем пароходе ни одной скамьи не оказалось, а пассажиры сидели и лежали на своих тюках и сундуках. Двигаться было решительно некуда. Более опытные пасажиры имели при себе складные кровати, я же ехал с моим крохотным багажом и решительно не знал, как мне быть, да и не имел понятия, сколько времени придется прожить на пароходе.

Время же для поездки морем самое подозрительное. Я взобрался на него 11-го сентября, т. е. в самое время для равноденственных бурь. В Золотом Роге, конечно, все было прекрасно, день был жаркий, солнце сияло над поразительной по красоте панорамой, но, выйдя в открытое море, мы могли попасть в серьезную переделку. А борты у парохода не выше аршина, да и сам он, сильно загруженный, невысоко поднимался над уровнем воды. Таким образом, в случае бури или даже сильной качки надо было ожидать, что все мы, палубные пассажиры, окажемся в воде, а если – не дай Бог! – пойдет еще дождь, то положение пасажиров – а их набралось человек 100 – будет безвыходным. Мысли эти мелькали одна за другой, но ни какие силы не заставили бы, кажется, меня покинуть это неудобное, но так долго и с такими волненями ожиданное судно.

Присаживаясь то тут, то там, на чужие багажи, я познакомился с Никоновым: он со своими товарищами, крымскими министрами, прибыл сюда из Афин и вот уж 10 дней сидят на этом пароходе, ожидая ежедневно его отплытия, но какие-то дела все его задерживали. По этой причине они все, так же как и я, совершенно изнервничались. Хотя мое положение в городе было несомненно хуже: я не только не знал, когда уеду, но и не мог добиться, на чем поеду, а деньги тем временем утекали ни с чем не сообразно. От Никонова пришлось узнать, что если все будет благополучно, то езды до Ялты потребуется 48 часов, а уйдем мы часа в два. Ну, 48 часов еще не особенно много, ездили и в трюме, и в дырявом вагоне – не беда, проеду теперь и на палубе. Время шло, нас накормили очень сытным завтраком с закуской и вином – накормили так, что я почувствовал себя совершенно сытым, чего не было за все время, что прожил в Константинополе. На счастье, на пароходе оказался хороший буфетчик, который отлично кормил нас во время всего пути. Вместо двух пароход снялся в четыре и направился к башне Лиандра[104], где англичане произвели проверку паспортов, и мы отправились вдоль по Босфору. Этот путь потребовал четыре часа. В восемь пришли в Кавак[105], где узнали, что будем ночевать; уж стало темно, а выходить в море в это время очень опасно. Оно все загорожено еще минами так, что и днем необходимо идти очень осторожно. Наступала ночь, все устраивали свой ночлег, а мне приткнуться негде, а среди палубы лежала куча старого, прокопченого, изодранного брезента. Никто на нее не льстился. Я взял и сел на него, и убедился, что это очень удобно: брезент, скомканный и смятый, представлял из себя что-то вроде пружинного матраца; сунув себе под голову саквояж и укрывшись осенним пальто, скоро отлично заснул. За ночь проснувшись раза два, имел случай наблюдать – в первый раз в жизни – как перемещаются звезды. Небо было чисто, ночь тепла, а вдали слышался грохот волн, набегавших из моря и разбивавшихся о прибрежные скалы. Вот, думалось, и начало – как покажем нос в море, так и примется оно швырять наше судно.

В шесть часов утра, еле стало светать, как пароход снялся и стал выбираться в море, но ожиданного волнения, слава Богу, не оказалось. Плыли мы вдоль малоазиатского берега, видного нам как голубые воздушные облака. Продолжалось это часов до 12, а потом они стали мало-помалу исчезать, и мы очутились в открытом море. Остановка в Каваке отсрочивала наш приезд в Ялту на целых 10 часов, почему на палубе приходилось провести еще две ночи, но одна уже благополучно прошла, последнюю же ночь придется проводить в Ялтинском порту – это тоже не страшно. Таким образом в пути предстояло пробыть около полтора суток, а погода стоит – чего лучше быть не может!

Прошла и вторая ночь, наступил опять чудный день. На море был настоящий штиль, только дельфины громадными стаями, увидав наш пароход, вперегонку бросались к нему и долго, с азартом, выпрыгивая из воды, сопровождали его. Подходил вечер, заход солнца явился в редкостно красивом виде, окрасив море поразительным разнообразием красок. Пароход спокойно продвигался вперед, только странно: нужно бы уж видеть берег Крыма, а его все нет и нет. Пассажиры бегают к счетчику миль, зная, что надо нам пройти миль 280. Пройдено уж 250–260, а о береге нет помину. Стало совсем темно, как кто-то крикнул: «маяк!» Но какой? Никто не знал. Близ него в бинокль можно было увидать множество мелких огней, как будто маяк находился близ города, но расположение мелких огней и маяка указывало, что это не Ялта. Так этот вопрос и не получил ответа, знаю я только, что всю ночь шли мы полным ходом, чего не было за всю дорогу. Утром часов в шесть еле разобрали вдали, что идем мимо судакского побережья по направлению к Алуште. Как это случилось, никто понять не мог, но лично я был очень доволен, что при восходе солнца увидал этот берег, мимо которого всегда приходилось проходить ночью, а красотой своей он не уступает побережью от Ялты до Севастополя.

Мои странствования приходили к концу. Сегодня совершилось ровно полгода, как я покинул тебя. Выехав 13 марта, я возвращался 14 сентября, в праздник Воздвижения[106]. В голове стоял только один вопрос – найду ли вас в старом жилище и в каком виде. Пароход же шел мимо дивных берегов Крыма, направляясь прямо на Ялту. Только было непонятно, куда пропал Аюдаг, но, присматриваясь долго, наконец разобрал, что, представляя, громадную глыбу на побережье, он совершенно потерялся на фоне Ялтинского хребта. Мы медленно приближались к Ялте, начали обрисовываться белые домики, ближе, ближе. Вот стал виден и мол, мы подходим, совершаем неизбежные формальности, и я на молу вместе с «гамалом»[107], несущим мой багаж, отправляемся к вам, где нахожу тебя так, как будто ничего особенного не случилось.

Вернувшись сюда и закончив свои воспоминание об этой полугодовой поездке, я вспоминаю еще некоторые интересные моменты, которые не пришли мне в голову, когда я писал.

Из отдельных воспоминаний пришел мне в голову случай, когда я, Михаил Васильевич и Смольянинов с Клисичем, придя обедать в «Павон», не найдя места, присели к столу какого-то господина, который, как и мы, обедал там ежедневно. Смольянинов, конечно, пытался заговаривать с ним, но тот был неразговорчив, так и пришлось оставить его в покое. Среди нашего обеда он встал, раскланялся с нами и ушел. Когда же нам пришло время расплачиваться, то оказалось, что все уже оплачено этим господином, который оказался товарищем министра народного просвещения. На другой день пришлось его благодарить, он же оказался недоволен лакеем, который проболтался, что обед был оплачен им. Мы хотели устроить ему ответный обед. Приглашение он принял, но обедать не пришел, сказавшись, что был очень занят.

Однажды шли мы с Сенатором домой и, конечно, говорили по-русски. Нас пергоняют три солдата, вдруг один останавливается, оборачивается ко мне и спрашивает: «Ти русс?» – «Да», – «Православный?» – «Да», – «До́бро, до́бро – русс – до́бро», – и они пошли дальше.

Примечания

1

Дореволюционная орфография и синтаксис приведены в соответствие с современными нормами для удобства чтения, однако речевые обороты автора сохранены. (Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.)

2

Челноков Михаил Васильевич московский городской глава (1914–1917), один из лидеров партии кадетов, комиссар Временного комитета Государственной Думы по управлению Москвой (1917).

3

Здесь и далее – по старому стилю, если не указано иное.

4

Д́Эспере Луи-Феликс-Мари-Франсуа Франше (1856–1942) – военный и государственный деятель Франции.

5

Речь идет о «Крымской эвакуации» – массовом бегстве населения, Добровольческой армии и войск стран Антанты весной 1919 года, после того как Украинская советская армия пробилась на территорию Крыма и возникла угроза повторного Красного террора, охватившего полуостров зимой 1917–1918 гг. Одновременно уничтожались корабли бывшего Императорского флота, артиллерия и прочее военное обурудование, чтобы лишить большевиков возможности ими завладеть.

6

Имеется в виду армия Франции.

7

Вероятно, речь идет об остром британском соусе карри.

8

В квадратных скобках даны пропущенные или перемещенные из других частей рукописи слова и фразы.

9

Демидов Елим (Элим) Павлович (1868, Вена – 1943, Афины) – князь Сан-Донато, российский дипломат, действительный статский советник.

10

Греческое название турецкого острова Хейбелиада, одного из Принцевых островов в Мраморном море неподалеку от Стамбула.

11

Греческий город на побережье Эгейского моря.

12

Ménage à trois (фр.) – хозяйство на троих; «шведская семья».

13

Полковником (серб.)

14

Вра́нгель Пётр Николаевич (1878–1928) – генерал-майор Русской императорской армии, один из главных руководителей Белого движения в годы Гражданской войны.

15

Город в Сербии.

16

Верный слуга короля Гвидона из русской сказки про Бову-королевича. До революции в России так иронически называли прислугу.

17

Мешкова.

18

Prisonnier de guerre (фр.) – военнопленный.

19

Dolce far niente (итал.) – «сладкое ничегонеделание».

20

Бранили, поносили.

21

А. И. Шамшин.

22

Вооруженный охранник консула, курьер (тур.)

23

Сербский дина́р.

24

(серб.) – кафе, где подают алкогольные напитки, кофе и закуски.

25

Петр I, он же Петр Освободитель, Старый король (1844–1921) – король Сербии в 1903–1918, король сербов, хорватов и словенцев в 1918–1921.

26

Южнославянский народный танец-хоровод на Балканах.

27

Здесь: местное производство, фирменное блюдо.

28

(серб.) – добро пожаловать.

29

(серб.) – пожалуйста.

30

Город в Сербии.

31

Сербский (серб.)

32

Сме́дерево – сербский город в 50 км от Белграда.

33

Субэтническая группа православных албанцев, переселившаяся из Албании в XIV–XV веках.

34

Серб. – площадь.

35

Скупштина (серб.) – парламент.

36

Александр I Карагеоргиевич (1888–1934) – регент-престолонаследник Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (1918–1921); король сербов, хорватов и словенцев (1921–1929), король Югославии (1929–1934).

37

Бывший город, ныне район Белграда, расположенный на правом берегу Дуная и левом берегу Савы.

38

Алекса́ндр I Ка́рагеоргиевич (1888–1934) – регент-престолонаследник Королевства Сербии, затем Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев.

39

Гартвиг Николай Генрихович (1857–1914).

40

Carrousel (фр.) – конная военная игра.

41

Вельяминовы-Зерновы записаны в VI части родословных книг Московской, Орловской и Тверской губерний.

42

Инвентаризация.

43

Ф. В. Челноков.

44

Историческое название хорватского города Дубровника.

45

Денежная единица Австро-Венгерской империи.

46

Кассо́ Лев Аристи́дович (1865–1914) – государственный деятель Российской империи, министр народного просвещения в 1910–1914 гг.

47

Добровольский Сергей Константинович (1867–1930) – русский генерал-лейтенант.

48

От «хапшење» (серб.) – арестовать.

49

Центральная площадь и одноименный район в Белграде.

50

Солдат или партизан, занимавшийся революционной деятельностью в Османской империи и Юго-Восточной Европе в XIX – нач. XX в.

51

Tous sont content (фр.) – все довольны.

52

Кушетка (нем.)

53

Jelovnik (хорв.) – меню.

54

Банат, Бачка и Баранья – административно-территориальное образование, с 1918 г. входившее в состав Королевства сербов, хорватов и словенцев, с 1929 г. – в королевство Югославия.

55

Но́ви-Сад – второй по численности населения город Сербии.

56

Зе́мун (серб.), Semlin (нем.) – город в Сербии, ныне район Белграда.

57

Инђија (серб.) – город Сербии, административный центр общины Инджия в области Срем.

58

Карловацкое.

59

В этот день мы пустились в путь, о котором я пишу отдельно, начав свои записки во время пути (Ф. В. Челноков).

60

Международный искусственный язык.

61

Slavonski Brod (хорв.) – город в восточной части Хорватии.

62

Bosanski Brod (босн., хорв.) – город на севере Боснии и Герцеговины, на южном берегу реки Сава.

63

Немецкой (серб.)

64

Девојке (серб.) – девушки.

65

Красное вино (серб.)

66

Герой одноименной пьесе Ж. Б. Мольера (1668) – человек, принимающий гостей помимо своей воли.

67

Belle soeur (фр.) – золовка, сестра мужа.

68

Президент (серб.)

69

Jунак (хорват.) – герой, богатырь.

70

Имеется в виду индиец.

71

Dubrovnik (хорв.) – город в Хорватии на юге исторической области Далмация; до 1918 года – Рагу́за.

72

Изгиб переднего или заднего края седла.

73

Помещение для караула, охраняющего крепостные ворота.

74

Тип залповой пушки со множеством стволов винтовочного калибра, которая может стрелять несколькими пулями одновременно или последовательно.

75

Словенцев.

76

Гу́ндулич И́ван (Дживо) (1589–1638) – наиболее известный югославянский поэт эпохи барокко.

77

Хе́рцег-Но́ви – город в Черногории на берегу Адриатического моря.

78

Которская бухта, bocche di Cattaro (итал.), бока Которска (серб.) – залив из шести бухт на Адриатическом море.

79

Cattaro (итал.), Котор (черног., серб.) – город в Далмации у подножья горы Ловчен.

80

Тюрьма (серб.).

81

Camion (фр.) – грузовик.

82

Не́гуши – село в Южной Черногории на склоне горы Ловчен.

83

Скада́рское о́зеро – крупнейшее озеро Балканского полуострова.

84

Правительство (серб.)

85

Военное звание в Османской империи и титул в Черногории и Сербии.

86

Старинный город в Хорватии, второй по величине после столичного Загреба.

87

Сирокко – южный или юго-западный ветер, зарождающийся в Сахаре; вызывает нервные расстройства, неврологические боли, слабость, нарушение сна и т. д. вплоть до безумия. В Дубровницкой республике преступления, совершённые во время сирокко, относились к менее тяжким из-за плохого влияния сирокко на настроение людей.

88

Пиротские чилимы – сербские ковры, пользовавшиеся в первой половине XX века необычайной популярностью в Европе.

89

Ipomoea (лат.), фарбитис – род цветковых растений семейства Вьюнковые (Convolvulaceae).

90

Giardini Margherita (итал.) – наиболее известный и посещаемый городской парк Болоньи.

91

Русское общество пароходства и торговли (РОПиТ) – российская судоходная компания, основанная в 1856 г. и национализированная после Октябрьской революции 1917 г.

92

Владимир, митрополит Киевский и Галицкий (1848–1918), прославлен Русской Православной Церковью в 1992 году в лике святых как священномученик.

93

Врангеля.

94

Димитровград, или Dimitrovgrad, до этого Цариброд (Caribrod), – населенный пункт в Пиротском округе Республики Сербия на реке Нишава.

95

Собор Святого Александра Невского (1897, 1904–1912) находится на площади Александра Невского.

96

Официальная должность переводчика и посредника между ближневосточными державами и европейскими представительствами.

97

«Международное общество спальных вагонов и скорых европейских поездов» (фр. «Compagnie Internationale des Wagons-Lits»), основанное в 1872 г. в Бельгии, занималось проектами соединения европейских столиц посредством фирменных поездов.

98

Фердинанд I – основатель Третьего Болгарского царства, царствовавший в 1908–1918 гг. – и его супруга Элеонора Рейсс-Кестрицская.

99

Утверждение автора ошибочно: болга́ры – южнославянский народ, возникший в результате смешения булгар, славянских племён и местного населения Балкан (в основном фракийцев). По поводу происхождения булгар в современной науке существуют несколько теорий – сарматская, гуннская, восточно-иранская и тюркская.

100

Пло́вдив, ранее Филиппополь – второй по величине город Болгарии, расположенный в южной части страны.

101

Люлебургаз – город и район в провинции Кыркларели (Турция).

102

Эди́рне (тур.), Адрианополь (греч.) или Одрин (болг.) – город и район на северо-западе Турции.

103

Во время Первой Балканской войны под Чаталджой проходила Чаталджинская укреплённая линия, на которой 17–19 ноября 1912 года произошло последнее сражение между турецкими и болгарскими войсками.

104

Леандрова башня (Деви́чья башня) – один из символов Стамбула, расположена в азиатской части города на небольшом островке Босфорского пролива.

105

Anadolu Kavağı (тур., букв. – Анатолийский Тополь) – квартал на азиатском берегу Босфора.

106

По старому стилю (27 сентября по новому стилю).

107

Носильщик – от «верблюд, погонщик верблюдов» (למג – ивр.).

Content

Федор Челноков
Эмигрантские тетради. Исход

Рукопись Федора Челнокова

Первая тетрадь

Ялта – Одесса

Одесса – Константинополь

Константинополь – Салоники

Французский лагерь

Салоники – Белград

В Белграде

Новый Сад

Вторая тетрадь

Сараево

Мостар

Дубровник

Герцог-Нова

Катарро

Цетинье

Снова в Белграде

Снова Белград

Ниш

Пирот

София

Стамбул

Пароход в Ялту

Примечания