Кейт Мосс

Дочь таксидермиста

Kate Mosse. THE TAXIDERMIST'S DAUGHTER

Copyright © Mosse Associates Ltd, 2016

All rights reserved

Перевод с английского Ольги Полей

Серийное оформление и оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий

© О. В. Полей, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

* * *

Как всегда, моим любимым Грегу, Марте и Феликсу, а также моим замечательным племянницам и племянникам Эмме, Энтони (он же Гизз), Ричарду, Джессике, Лотти, Брайони, Ти-Эйч, Тоби, И-Эйч и Закари

Аптекаря я вспомнил. Он живет

Поблизости. На днях его я видел…

…………………………….

В аптеке черепаха, крокодил

И чучела иных морских уродов.

У. Шекспир. Ромео и Джульетта (перевод Б. Пастернака)

«Теперь, – красотки был ответ, —

Святого Марка ночь,

И по преданью древних лет

Все сбудется точь-в-точь:

В полночный час из года в год,

Чуть колокол пробил,

Сонм обреченных душ бредет

Тропой среди могил.

Кому назначен смертный час

До будущей весны, —

Пройдут угрюмо мимо нас

Средь мертвой тишины».

Джеймс Монтгомери. Бдение святого Марка. 1813 г.

Пусть плоды вашего воображения растут из той земли, что у вас под ногами.

Вилла Катер (ок. 1912 г.)

Пролог. Апрель 1912 года. Церковь Святых Петра и Марии. Фишборнские болота. Сассекс. Среда, 24 апреля

Полночь.

На кладбище церкви Святых Петра и Марии, у самых болот, безмолвно собираются в кружок люди. Смотрят, ждут.

Ибо существует поверье, что в канун Святого Марка можно увидеть, как призраки тех, кому суждено умереть в наступающем году, входят в церковь в урочный час. Почти везде в Сассексе это поверье уже давно забыто, но не здесь. Здесь, где соленый лиман открывает путь к морю, здесь, в тени старой соляной мельницы и останков сгоревшей мельницы Фархилла, полусгнившие бревна которой обнажаются при каждом отливе, – здесь древние суеверия по-прежнему сильны.

Кожа, кровь, кости.

Над морем слышны крики кроншнепов и чаек – странные, навязчиво тревожные ночные голоса. Прилив подходит быстро, поднимается все выше и выше, затапливая илистые отмели, пока не остается ничего, кроме глубокой, неспокойной воды. Дождь барабанит по черным зонтам и матерчатым кепкам работников с ферм, молочников и кузнецов, стекает за воротники, просачиваясь между тканью и кожей. Никто не произносит ни слова. Огонь в фонарях мерцает и пляшет, отбрасывая искривленные тени вверх по кремневому фасаду церкви.

Здесь не место для живых.

Дочь таксидермиста стоит, притаившись в тени кипарисов. Она пришла сюда через болота следом за отцом. Конни видит, что Гиффорд стоит в толпе мужчин на крыльце, и ей это странно. Он ведь ни с кем дружбу не водит. Живут они уединенно, на другом берегу ручья, в доме, битком набитом мехом и перьями, стеклянными колпаками, черными глазками-бусинками, проволокой, ватой и паклей – тем, что осталось от некогда знаменитого таксидермического музея Гиффорда. Сломленного, беспутного человека, загубившего себя пьянством.

Но сегодня все иначе. Конни видит, что он знает этих мужчин, и они знают его. Между ними чувствуется какая-то связь.

В полночный час из года в год,

Чуть колокол пробил,

Сонм обреченных душ бредет

Тропой среди могил…

Строчки, затверженные когда-то в классной комнате, сами собой всплывают у нее в голове. Мимолетный проблеск канувших дней. Конни изо всех сил пытается удержать это воспоминание, но оно, как всегда, испаряется на лету.

Дождь льет сильнее, капли отскакивают от серых надгробных плит, от непромокаемых плащей и курток. Сырость просачивается сквозь подошвы ботинок Конни. Налетевший ветер треплет юбку, хлопает ею по лодыжкам. Конни старается не думать о мертвецах, лежащих в холодной земле, прямо у нее под ногами.

И тут слышится шепот. Мужской голос, выговор образованного человека. Настойчивый, тревожный.

– Она здесь?

Конни вглядывается сквозь листву в туман, но не может разобрать, из чьих уст вылетели эти слова и предназначался ли вопрос кому-то конкретно. Как бы то ни было, он остается без ответа.

Конни удивлена тем, сколько людей собралось здесь – в такую-то непогоду! Почти всех она узнает в мерцающем свете лампы, висящей над крыльцом. Деревенские старожилы – Баркеры, Джозефы, Бойзы, Линтотты, Ридманы… Женщин всего одна-две. Есть тут, насколько удается разглядеть Конни, и три-четыре джентльмена: они выделяются среди прочих фасоном одежды. Один из них – очень высокий и грузный.

Эти люди ей незнакомы, и выглядят они здесь, в деревне, неуместно. Какие-нибудь дельцы, врачи или владельцы поместий – из тех, чьи имена красуются на страницах местной газеты во время «фестиваля скорости» в Гудвуде.

Конни вздрагивает. Плечи сковывает отяжелевшая от дождя одежда, ноги онемели, но она не смеет шевельнуться. Не хочет выдавать себя. Ее глаза устремляются к отцу, но Гиффорда уже нет там, где он был только что, и в толпе тоже не видно. Может быть, он зашел в церковь?

Минута идет за минутой.

И тут в дальнем углу кладбища Конни улавливает какое-то шевеление. У нее перехватывает дыхание. Женщина стоит к ней спиной, черты скрыты под черной вуалью, но Конни кажется, что она уже где-то видела ее раньше. Капли дождя блестят на переливающихся перьях широкополой шляпы. Кажется, она тоже прячется за деревьями. Конни почти уверена, что это та самая женщина, которую она видела на болотах на прошлой неделе. Во всяком случае, пальто то самое – с двойными швами, сильно приталенное.

В Блэкторн-хаус гостей не бывает. Людей по соседству живет мало, и отец ни с кем в деревне не сошелся настолько близко, чтобы приглашать к себе домой. Но в прошлую среду Конни заметила какую-то женщину – та стояла на тропинке, наполовину скрытая зарослями рогоза, и не сводила взгляда с их дома. В красивом пальто из голубой шерсти, с двойным швом, и в зеленом платье – правда, подол весь заляпан грязью. Перья и сетчатая вуаль на шляпке скрывали ее лицо. Фигура высокая, стройная. С виду совсем не из тех, кто станет бродить по затопленным полям.

Конни думала, женщина подойдет к двери и представится – ведь она, должно быть, здесь с какой-то целью? Новенькая в деревне, пришла пригласить в гости или познакомиться? Конни ждала, но женщина, поколебавшись несколько минут, повернулась и исчезла в предвечерней мороси дождя.

Конни пожалела, что не вышла тогда к нерешительной гостье, не заговорила с ней.

– Она здесь?

Этот шепот в темноте возвращает Конни из воспоминаний прошлой недели на холодный, сырой погост. Слова те же, но вопрос звучит иначе.

Колокола начинают звонить, звон эхом разносится по пустынному мысу. Все оборачиваются: каждая пара глаз устремлена теперь на западную дверь маленькой церквушки.

Кровь, кожа, кости.

Конни неожиданно для себя понимает, что тоже не сводит глаз с двери. Чудится ей, или правда толпа расступается, освобождая путь в церковь кому-то – привидениям, духам? Конни отказывается принимать за чистую монету такие суеверия, но что-то явно происходит – какое-то движение в тумане, в воздухе. Тени тех, кому уже опустилась на плечо рука Смерти? Или игра света от раскачивающегося на ветру наддверного фонаря? Конни не считает себя чрезмерно впечатлительной, однако это предвестие сбывающегося пророчества и в ее душе задевает какую-то струнку.

Здесь не место для мертвых.

Из своего укрытия Конни тщетно пытается разглядеть хоть что-нибудь за мужскими плечами и спинами, да еще и за сплошным навесом зонтиков. В голове у нее внезапно вспыхивает погребенное где-то глубоко воспоминание. Черные брюки, туфли… Сердце начинает колотиться о ребра, но вспышка памяти уже угасла.

Кто-то что-то бормочет себе под нос. Сердито и недовольно. Конни раздвигает ветки, чтобы лучше видеть. Сутолока, возня, мужские голоса становятся громче. Звук распахивающейся церковной двери, лязг петель – и мужчины врываются внутрь.

Ищут кого-то? Гонятся за кем-то? Конни не знает, видит только, что кладбище вдруг почти опустело.

Колокола звонят громче, подхватывают собственное эхо, и звон длится дольше. Затем – крик. Кто-то разражается бранью. Взмахи рук во влажном вечернем воздухе. Беспорядочное движение – кто-то или что-то стремглав вылетает из церкви. Конни делает шаг ближе, отчаянно пытаясь разглядеть.

Не духи, не призраки – птицы. Целая туча маленьких птичек, стайка за стайкой – вылетев из своего заточения, они натыкаются на шляпы, врезаются в могилы, в надгробия, отчаянно стремясь на волю.

А колокол все бьет. Десять… одиннадцать…

В суматохе никто не замечает руку в черной перчатке. Никто не видит, как проволока захлестывается на горле и скручивается с безжалостной силой. Дикой, неумолимой. Капли крови – словно красная бархотка на белой коже.

Часы бьют двенадцать. Сквозь треск, свист ветра и неумолкаемый звон колокола крика никто не слышит.

* * *

Последняя нестройная нота затухает во мраке. На мгновение воцаряется глубокая, гулкая тишина. Ничего, кроме шума нестихающего дождя и ветра и лихорадочного пульсирования крови у Конни в ушах.

«Кому назначен смертный час…»

Время зависает неподвижно. Никто не двигается, никто не произносит ни слова. Затем – шорох, шарканье ног. Щелчок внутренней двери в церкви – открылась она или закрылась, непонятно.

– Всё, последние, – говорит кто-то. – Все улетели.

Беспокойное шевеление пробегает по толпе снаружи. Людям кажется, что их провели, разыграли, как дурачков. Что они стали жертвами обмана. Конни тоже словно очнулась от какого-то транса.

«Пройдут угрюмо мимо нас…»

Теперь в памяти у нее звучит женский голос – голос, который читал ей эти стихи вслух когда-то, давным-давно. А она записывала слова, чтобы лучше запомнить.

Почти все птицы изувечены или мертвы. Какой-то мужчина подбирает умирающего зяблика с надгробной плиты и бросает тельце в кусты, обрамляющие погост. Люди переговариваются вполголоса. Конни понимает, что им неловко. Никому не хочется признавать, что он обманулся, поверил, будто внезапное полуночное видение – не вырвавшиеся на волю из ловушки птицы, а что-то другое. Им не терпится уйти. Они приподнимают на прощание шляпы и торопливо шагают прочь. Расходятся по двое, по трое.

Не призраки. Не видения мертвецов.

Конни ищет глазами ту женщину, что следила за домом Блэкторнов. Она тоже исчезла.

Конни хочется войти в церковь самой. Поглядеть, что там произошло – если что-то произошло. Увидеть своими глазами, все ли молитвенники на своих местах, привязана ли к крюку полосатая веревка колокола, в порядке ли все скамьи, полированные мемориальные доски и аналой. Попытаться выяснить, как столько птиц оказалось запертыми внутри.

Стараясь держаться в тени, Конни выходит из своего укрытия и направляется к церкви. Земля вокруг крыльца усеяна крошечными тельцами. Зяблик и чижик, навсегда умолкшие. Вьюрок, зеленушка, коноплянка… В другое время Конни, может, и подобрала бы их, но сейчас самое главное – долг перед отцом. Она по-прежнему его не видит и тревожится, как бы он не ускользнул от нее. Ей часто приходится провожать его до дома от «Бычьей головы» – следить, чтобы он не поскользнулся в болотной грязи и не расшибся. И сегодняшний вечер, если не считать этого странного ритуала на кладбище, ничем не отличается от всех прочих.

Наконец Конни замечает отца. Видит, как он вытягивает руку, балансируя, чтобы не упасть, и идет, шатаясь, от церковной стены к гробнице. В свете единственного непогашенного фонаря она видит его голые руки – красные, будто ошпаренные, что сразу бросается в глаза на фоне камня и лишайника. И грязные вдобавок. Плечи у него сгорблены, словно он пережил какое-то ужасное горе. Жалобный звук вырывается у него из горла – будто у терзаемого болью зверя.

Затем Гиффорд выпрямляется, поворачивается и идет по тропинке. Шаг у него твердый. Конни понимает: сильный дождь, холод и происшествие с птицами отрезвили его. По крайней мере, сегодня о нем можно не беспокоиться.

Кровь, кожа, кости. Одно черное перо из хвоста.

Ветер катает по тропинке черную стеклянную бусину. Конни подбирает ее и спешит следом за отцом. Она не замечает темной безжизненной фигуры на земле в северо-восточном углу кладбища. Не замечает скрученной окровавленной проволоки.

Конни не знает, что в нескольких ярдах от изуродованных тел певчих птиц лежит мертвая женщина.

ЧАСТЬ I. Неделю спустя. Среда

Глава 1. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота Среда, 1 мая

Конни смотрела на скальпель в руке. Тонкое блестящее лезвие, рукоять из слоновой кости. На неискушенный взгляд он походил на стилет. А в других домах его приняли бы за нож, которым режут овощи и фрукты.

Не мясо.

Конни бережно держала в руке мертвую галку, ощущая память о тепле и жизни в ее мертвых мышцах, сухожилиях и венах, в тяжело свесившейся шее. Corvus monedula. Черные блестящие птицы с пепельно-серыми шеями и теменем.

Очень светлые глаза. Почти белые.

Все инструменты уже наготове. Глиняная миска со смесью воды и мышьякового мыла. Несколько полосок ткани и ведро на полу у ног. Газета. Щипцы, скальпель и напильник.

Конни осторожно положила птицу на газету. Пальцами раздвинула угольно-черные перья и нацелилась лезвием в верхнюю часть грудины. Затем в радостном предвкушении, которое всегда испытывала в такой момент, приставила кончик к груди, выбирая наилучшее место для прокола.

Галка лежала неподвижно, не противясь своей судьбе. Конни сделала вдох и следом – медленный выдох. Своего рода ритуал.

Когда Конни впервые попала в мастерскую отца, ее тут же замутило – от запаха сырого мяса, непереваренной пищи и гниющей падали.

Кровь, кожа, кости.

В первые дни она не расставалась с носовым платком, которым завязывала нос и рот. Дух у этого ремесла был ядреный – спирт, затхлый запах льняной пакли, льняного масла, краски для когтей и лап, клювов и самих чучел. Слишком резкий для детского обоняния. С годами Конни привыкла к этим запахам и теперь почти не замечала их. Более того, она считала, что умение распознавать запахи – необходимая часть работы.

Она бросила взгляд на высокие окна, тянущиеся вдоль стены мастерской. Сегодня они были приоткрыты, чтобы в мастерскую входил свежий воздух. Небо наконец-то стало голубым после нескольких недель дождей. Конни подумала – удастся ли уговорить отца спуститься к обеду? Хотя бы на чашку мясного бульона?

После того, что произошло на кладбище неделю назад, Гиффорд почти не выходил из своей комнаты. Конни слышала, как он расхаживает взад-вперед до утра, что-то бормоча себе под нос. Это вредно для него – сидеть вот так взаперти. Вчера вечером она наткнулась на него на лестничной площадке – он стоял, пристально глядя через окно на темнеющий ручей, и стекло запотело от его дыхания.

Конни уже привыкла по несколько дней подряд наблюдать его в непотребном состоянии после запоя. И все же ее тревожило то, как сильно он сдал физически. Красные воспаленные глаза, изможденное лицо, шестидневная щетина на подбородке… Когда Конни спросила, не нужно ли ему чего-нибудь, он уставился на нее так, словно не имел ни малейшего представления, кто она такая.

Конни любила отца, и, при всех его недостатках, они неплохо ладили. Таксидермия считалась неженским занятием, однако Гиффорд – втайне от всех – нарушил традицию и передал дочери свои умения. Не только умение резать и набивать, не только ловкость и проворство рук, но и страстную любовь к своему ремеслу. Веру в то, что в смерти можно найти красоту. В то, что процесс создания чучела – преддверие новой жизни. Неподвластной смерти, совершенной, великолепной, в противовес изменчивому, разлагающемуся миру.

Конни не могла точно вспомнить, когда из пассивной наблюдательницы она превратилась в ученицу Гиффорда, помнила только, что это оказалось для них спасением. Рука Гиффорда утратила твердость. Глаз утратил остроту. Никто не знал, что те немногочисленные заказы, которые им пока еще перепадали, выполняла Конни. И все же дела их пошатнулись. Вкусы изменились, и чучела зверей и птиц, когда-то украшавшие каждую гостиную, в новом столетии вышли из моды.

Однако Конни знала: даже если им больше не удастся продать ни одного чучела, она все равно не бросит любимое ремесло. Она хранила в душе память о каждой птице, прошедшей через ее руки. Все они оставляли на ней свой отпечаток – так же, как она оставляла свою метку на них.

Сквозь открытые окна Конни слышала, как стрекочут галки, обосновавшиеся с недавних пор на тополях в дальнем конце сада. В начале весны они устроились было между дымоходами Блэкторн-хаус. В марте гнездо провалилось прямо в гостиную – клубок веток, волос и коры рухнул в остывший камин, и хлопья сажи осели на мебели. Самое грустное, что там были три крапчатых, уже с наклевками, сине-зеленых яичка и один крошечный птенчик, запутавшийся в обломках веток, с распахнутым клювиком. Горестное карканье галки-матери преследовало их несколько дней подряд.

Конни взглянула на птицу, лежащую на рабочем столе.

Эта галка, не в пример своим живым сородичам, никогда не состарится. Благодаря старанию и мастерству Конни она останется навсегда в одном-единственном ослепительном мгновении. Вечно готовая к полету, будто вот-вот оживет и взмоет в небо.

* * *

Выбросив из головы всё, кроме дела, Конни примерилась скальпелем и сделала надрез.

Вначале лишь легонько провела по поверхности, не более. Затем острие лезвия проткнуло кожу, и кончик его скользнул внутрь. Плоть раздвинулась словно со вздохом облегчения, будто птица почувствовала, что ожиданию конец. Начинался путь от смерти к жизни. Капли жидкости, характерный медный запах мяса. В перьях притаились ароматы пыли и старой одежды, словно в непроветренной гостиной.

Затуманенные глаза птицы неотрывно смотрели на Конни. Когда все будет готово, они снова станут цвета слоновой кости. Стекло вместо застывшего желе – и они засверкают так же ярко, как при жизни. Подобрать подходящую пару бусин для галочьих глаз было нелегко. У молодой галки они бледно-голубые, как у сойки, а потом темнеют и снова светлеют.

Конни опустила плечи и расслабила мышцы, а затем начала сдирать шкурку. Надрезала, потянула, снова надрезала. Темно-красная грудка, цвета айвового желе. Серебристый блеск крыльев. Конни тщательно следила за тем, чтобы кишечник, легкие, почки и сердце оставались нетронутыми в брюшном мешке: так она могла видеть форму тела и ориентироваться на нее в дальнейшей работе.

Она работала неторопливо, методично, вытирая на ходу с острия лезвия о газету крошечные частички тканей, перьев, крови и хрящей. Стоит поспешить, допустить малейшую оплошность – и с надеждами на чистую работу можно проститься.

На птиц-падальщиков – галок, сорок, грачей и воронов – Конни отводила по два дня. Начав, важно было делать все быстро, пока естественные процессы разложения не взяли свое. Если не соскоблить хорошенько с костей весь жир, есть риск, что черви выедят птицу изнутри. Первый день уходил на то, чтобы снять шкурку, промыть и подготовить. Второй – на набивку и монтаж.

Каждый этап был двойным, в зеркальном отражении – слева и справа; всякий раз Конни выполняла их в одной и той же последовательности. Обе стороны грудины, левое крыло, затем правое, левая нога, правая. Это был танец, в котором каждое па было разучено методом проб и ошибок и оттачивалось со временем.

Конни сняла с крючка плоскогубцы и отметила про себя, что надо бы заказать еще проволоки для монтажа. Она принялась расшатывать кости ног. Покрутила взад-вперед, поскребла тыльной стороной скальпеля, и наконец плоть оторвалась, а затем послышался хруст коленного сустава.

Теперь они узнали друг друга – Конни и эта птица.

Закончив, она бросила все ненужное – салфетки, выпавшие перья, мокрые обрывки газеты – в ведро, стоявшее у ног, а затем перевернула птицу и приступила к работе над хребтом.

Солнце тем временем поднялось выше.

Наконец, когда мышцы уже онемели, Конни сложила крылья и голову птицы так, чтобы шкурка не пересохла, и стала разминать руки. Покрутила шеей и плечами, пошевелила пальцами, чувствуя, что довольна утренней работой. После этого она вышла через боковую дверь в сад и уселась в плетеное кресло на террасе.

На крыше ле́дника все трещали и кричали галки. Реквием по погибшему собрату.

Глава 2. Норт-стрит. Чичестер

Гарри Вулстон отступил на шаг назад и взглянул на неоконченную картину.

Технически все было правильно – оттенки, линия носа, слегка недовольные морщинки вокруг рта, – а сходства не было. Выражаясь попросту, лицо было неживое.

Гарри вытер тряпкой масло с кисти и стал рассматривать портрет под другим углом. Вот в чем беда – изображение на холсте казалось плоским, словно срисованным с фотографии, а не с живой женщины. Они работали до поздней ночи – серой, сырой ночи, а затем Гарри отослал женщину домой и писал один, пока не пришла пора отправиться в «Стрелок», чтобы быстренько опрокинуть стаканчик на ночь.

Испортил картину. А вернее сказать, она с самого начала не задалась.

Гарри отложил палитру. Обычно запахи льняного масла и краски наполняли его радостным нетерпением. Сегодня же в них ощущалась насмешка. Хотелось бы думать, что дело в самой модели – нужно было поискать кого-то поинтереснее, с более характерным лицом и оригинальным выражением, – но, как ни соблазнительно было обвинить натурщицу, он понимал, что виноват сам. Он не сумел уловить внутреннюю суть этой женщины, не сумел передать тени, линии, изгибы, чтобы сохранить их для потомков. То, что вышло, напоминало скорее изобразительное описание внешности: нос такой-то, волосы такого-то цвета, глаза ближе к такому оттенку, чем к этакому.

Все правильно. И все совершенно не то.

Гарри сунул кисти в банку со скипидаром, чтобы отмокали, вытер руки. Снял синий рабочий халат, бросил на спинку кресла и снова надел жилет. Взглянув на дорожные часы, понял, что опаздывает. Он допил остатки холодного кофе, погасил сигарету и с досадой заметил пятно краски на правом ботинке. Потянулся за тряпкой.

– Черт, – сказал он: удалось только размазать киноварь по шнуркам. Придется пока оставить так.

– Льюис? – позвал он, выйдя в коридор.

Дворецкий появился из задней части дома.

– Слушаю, сэр.

– Мой отец дома?

– Нет. – Льюис помолчал. – Вы ждали его, сэр?

– Я думал, он вернется к обеду.

Столкнувшись с отцом за завтраком, Гарри спросил, нельзя ли с ним поговорить. Старик не ответил определенно ни да ни нет.

– Он сказал, во сколько сегодня будет дома, Льюис?

– Доктор Вулстон не дал никаких оснований предполагать, что он не явится в обычное время, сэр.

– И только?

– Его единственное указание заключалось в том, что, если вы по той или иной причине задержитесь, ужин должен быть подан в семь тридцать.

Гарри понимал (и Льюис тоже): это был скрытый упрек в том, что за последнее время Гарри несколько раз не являлся домой к ужину и ни разу не принес извинений за свое отсутствие. Таверна «Замок» была гораздо заманчивее, чем очередной чопорный ужин наедине с отцом – в молчании и в тщетных попытках найти тему для разговора, которая устроила бы обоих.

Гарри взял шляпу со стойки.

– Спасибо, Льюис.

– Так вы будете сегодня к ужину, сэр?

Гарри взглянул ему в глаза.

– Думаю, да, – сказал он. – Буду.

* * *

Гарри медленно прошел мимо фасадов частных домов в георгианском стиле в конце Норт-стрит по направлению к магазинам и каменному кресту на рыночной площади, на перекрестке четырех главных улиц Чичестера.

Он отпросился с утра на полдня, сказавшись больным, чтобы поработать над картиной – как оказалось, напрасно. Теперь его брала досада, что нужно все-таки идти на службу, тем более что день в кои-то веки выдался погожий. Керамические тарелки, сервировочные блюда и молочные кувшины, подделки под Споуд и Веджвуд, списки экспедиторских и судовых компаний, перевозящих товары из одного конца страны в другой, чтобы украсить обеденные столы умеренно зажиточных людей… Это было совсем не то, чем Гарри хотел заниматься в жизни – делать карьеру в бизнесе, наводившем на него смертную скуку, под началом человека, которого он терпеть не мог.

Он до сих пор не мог понять, почему его отец так настаивал, чтобы он, Гарри, поступил на службу к Фредерику Бруку. Брук, уроженец Стаффордшира, был из тех, кто всего в жизни добился сам и преуспел в своем деле. Однако между ним и отцом Гарри не было абсолютно ничего общего. Доктор Вулстон был твердо убежден, что каждый должен знать свое место. Он вращался исключительно в кругу людей интеллигентных профессий, таких же, как сам, а на тех, кто делал деньги в торговле, смотрел свысока.

Гарри не мог больше этого выносить. Ему все равно, сколько раз Брук оказывал услуги его отцу и сколько раз тот ему об этом говорил. Вот возьмет и бросит это все.

Гарри дошел до Зала собраний, а затем повернул к рыночной площади. На улице было людно: женщины с корзинками для покупок и колясками, мужчины, загружающие бутылки в тележки возле винного магазина, – все радостно предвкушали летний день: никаких тебе зонтиков и макинтошей, и не нужно бегать стремглав под дождем от одного магазина до другого.

Возле мясной лавки Говардса собралась толпа. Витрина выглядела как всегда: освежеванные кролики и домашняя птица, сырые окровавленные тушки, – но когда Гарри подошел ближе, он увидел, что стекло разбито.

– Что случилось?

– Грабитель, – сказал один из мужчин. – Стащил несколько ножей и еще кое-какие инструменты.

– И деньги из кассы, – вставил другой. – И лавку слегка разнес.

Гарри взглянул на ювелирный магазин по соседству.

– Странное же место он выбрал.

– Говорят, это дело рук того малого, которого отсюда уволили, – предположил третий. – Вышел из тюрьмы на прошлой неделе. Разобиделся, что место потерял.

От рыночной площади Гарри свернул направо, на Уэст-стрит, и направился к конторе отца. Чем раньше с этим будет покончено, тем лучше. Где бы и когда бы ни случился этот разговор, он будет нелегким. Так лучше уж сразу. По крайней мере, не надо будет гадать, что его ждет.

Гарри собирался поступать в Королевскую академию художеств и уже подал заявку. Без одобрения отца можно было и обойтись, а вот без его финансовой поддержки – никак. Чтобы оплатить учебу из собственного кармана, ему придется работать у Брука еще не один год.

Гарри одернул пиджак, проверил, правильно ли завязан галстук, и поднялся по каменной лестнице. Он заметил, как ярко отполирована медная табличка: «Доктор Джон Вулстон». Сегодня даже такая мелочь была способна испортить ему настроение. Отец больше не принимал пациентов – занимался одной лишь бумажной работой, – однако все здесь выглядело так подчеркнуто респектабельно, так предсказуемо.

Гарри глубоко вздохнул, толкнул дверь и вошел.

– Доброе утро, Пирс. Старик у себя?

Гарри остановился как вкопанный. Приемная была пуста. Клерк отца был такой же частью этого помещения, как столы и стулья. За всю свою жизнь Гарри не мог припомнить ни одного случая, когда, придя сюда, не увидел бы птичий профиль Пирса, неодобрительно поглядывающего на него поверх очков-полумесяцев.

– Пирс?

Послышались чьи-то шаги наверху.

– Вон отсюда, я вам говорю! Убирайтесь к черту!

Гарри замер, не успев снять руку с полированных перил. Он никогда не слышал, чтобы его старик чертыхался или хотя бы повышал голос.

– Мне хотелось дать вам шанс, – проговорил другой мужчина. Голос мягкий, выговор образованного человека. – Жаль, что вы не захотели им воспользоваться.

– Вон!

Гарри услышал звук перевернутого стула.

– Вон! – крикнул отец. – Говорю вам, я не желаю выслушивать всю эту мерзость. Это грязная клевета.

Все происходящее было настолько за гранью обычного, что Гарри не знал, на что решиться. Если отцу понадобится помощь, он, конечно, поможет! Однако старик терпеть не мог, когда его ставили в неловкое положение, и почти наверняка возмутился бы его вмешательством.

Решение было принято за Гарри. Дверь в приемную отца распахнулась с такой силой, что ударила в стену, а затем со скрежетом закачалась на петлях. Гарри скатился вниз по лестнице через две ступеньки и нырнул в нишу за столом Пирса – как раз вовремя.

Посетитель проворно спустился и исчез на Уэст-стрит. Гарри лишь мельком успел разглядеть его одежду – рабочие брюки и широкополую фермерскую шляпу, – и еще маленькие, вычищенные черные ботинки.

Он уже хотел было броситься за незнакомцем, но тут услышал, как над головой вновь заскрипели половицы. Через несколько секунд отец спустился по лестнице – со всей быстротой, какую только позволяло его негнущееся колено. Он снял с вешалки у двери шляпу и пальто, надел перчатки и вышел.

На этот раз Гарри не стал раздумывать. Он побежал за отцом – мимо кафедрального монастыря, по Сент-Ричардс-Уок и Кэнон-лейн. Старик шагал быстро, несмотря на больную ногу. Направо, по Саут-стрит, мимо почты и клуба «Регнум» – и дальше, до самого железнодорожного вокзала.

Гарри остановился, когда доктор Вулстон сел в кеб фирмы «Даннауэй». Он слышал щелчок кнута, видел, как экипаж тронулся и покатил по главному вестибюлю вокзала.

– Простите, не могли бы вы мне сказать, куда отправился этот джентльмен?

Кебмен насмешливо посмотрел на него.

– Вас это вроде бы не касается, а, сэр?

Гарри выудил из кармана монету и заставил себя стоять спокойно, чтобы у кебмена не создалось впечатления, что эта информация стоит хотя бы на пенни дороже.

– В таверну «Мешок», – сказал кебмен. – Если я правильно расслышал.

– И где же он, этот «Мешок»? – Гарри старался не показывать нетерпения.

– В Фишборне. – Возница нахлобучил кепку на затылок. – Может, вас тоже туда отвезти, сэр?

Гарри заколебался. Не хотелось тратиться на поездку в кебе и к тому же не хотелось, чтобы отец его увидел. Гарри не имел ни малейшего представления, что у старика на уме, однако не хотел ни мешать ему, ни разочаровывать, если вдруг не сумеет помочь в случае каких-то затруднений. Как ни досадовал Гарри на отца в последнее время, все же он любил его.

– Нет, – сказал он и бросился к кассе.

Гарри швырнул деньги клерку в окошке чуть ли не в лицо, взлетел через две ступеньки на мост, а с него сбежал на противоположную платформу, всего на пару секунд опоздав, чтобы вскочить в поезд до Портсмута.

– Черт, – выругался он. – Черт!

Он прохаживался взад-вперед по платформе в ожидании следующего поезда в Фишборн, все гадая, куда это его педантичный отец мог отправиться посреди рабочего дня. Тут же он вспомнил, что в спешке не известил Брука о том, где находится. Ну что ж, если его уволят, у отца не останется выбора.

– Ну же, – бормотал он, глядя на рельсы, хотя поезд должен был прибыть только через двадцать пять минут. – Давай, поторапливайся.

Глава 3. Блэкторн-хаус Фишборнские болота

Конни пила кофе на террасе, стараясь как следует насладиться солнечным светом, прежде чем возвращаться в мастерскую.

Дневник и свежая баночка с синими чернилами стояли перед ней на столе. Пока что она еще не написала ни строчки.

Она глубоко вздохнула, набрав полные легкие свежего, терпкого морского воздуха. В это утро она была довольна своей работой и впервые за несколько дней чувствовала себя в гармонии с миром и со своим местом в нем.

Кто малиновку убил?

«Я, – ответил воробей. —

Острою стрелой своей

Я малиновку убил».

Голос горничной плыл по всему дому и долетал сквозь французские окна на террасу. Конни улыбнулась. Мэри часто пела для себя, когда думала, что ее никто не слышит. Она была милая, Конни считала, что с горничной ей повезло. К такому ремеслу, как у ее отца, в наши дни относятся с опаской, и других деревенских девушек, с которыми она беседовала, пугали – во всяком случае, по их словам – стеклянные колпаки в мастерской, бутылки с консервирующими растворами, острые блестящие глаза и лакированные когти в лотках. Первая горничная, которую Конни наняла, уведомила о своем уходе уже через две недели.

И все птицы в небесах

Горько плакали о ней,

Слыша колокольный звон

Над малиновкой моей…

Конни отложила ручку и откинулась на спинку, чувствуя, как плетеное садовое кресло с тихим вздохом подалось под ее тяжестью.

Впервые за несколько недель она проснулась в начале шестого утра от пения птиц, а затем от звука тишины. Резкой, оглушительной тишины. Не слышно было ни воя ветра за окном, ни стука дождя по оконному стеклу.

Долгую суровую зиму в этом году сменила затяжная ненастная весна. Черные тучи, багровое небо, то обнажающиеся, то скрывающиеся под водой приливные отмели и безжалостный ветер, ночи напролет сотрясающий дом до основания.

В январе и Милл-лейн, и Апулдрам-лейн затопило. Там, где когда-то были поля, образовались озера-призраки. Корни вязов гнили в воде. В феврале Конни не давал уснуть бешеный стук колеса старой соляной мельницы на ручье: оно крутилось, гремело и грохотало в волнах весеннего прилива. В марте во время бури от дуба отломился сук и пролетел в каких-нибудь нескольких дюймах от мастерской. Апрель – шквал за шквалом, косой дождь и раскисшая земля под ногами. Заливные луга до сих пор еще не просохли. Конни выставила на чердаке ведра в ряд, чтобы собрать воду. Теперь она сделала мысленную заметку: напомнить Мэри, чтобы та унесла их вниз, если погода и впрямь наладится.

Сегодня поверхность мельничного пруда была гладкой, а болота расцвели всеми красками. Сине-зеленая вода, покрытая барашками от легкого бриза, сверкала на солнце. Головки рогоза – словно изнанка бархотки. Терновник и ранний боярышник красовались белыми цветами. В зарослях кустов вокруг мелькали красная лебеда и дикий серпник, пурпурноглазая вероника и золотистые одуванчики.

Конни оглянулась через плечо на сам дом. Он часто казался неприветливым: такой одинокий, открытый всем ветрам посреди болот, откуда до ближайшего соседа добрых четверть мили. Сегодня в солнечном свете он был великолепен.

Над домом, выстроенным из теплого красного кирпича, как и некоторые другие из лучших домов Фишборна, возвышалась крутая крыша, покрытая красной черепицей, и высокий дымоход. В задней части дома располагалась кухня с современной чугунной плитой, буфетная и кладовая. На первом этаже – четыре спальни и детская с видом на море. Узкий лестничный пролет вел в помещение для прислуги на верхнем этаже, сейчас пустующее: мать Мэри настояла, чтобы та жила дома.

Но что убедило отца купить этот дом – это длинный светлый зимний сад, тянущийся вдоль всей западной стены. Там отец и устроил свою мастерскую. А в самом дальнем юго-западном углу сада стоял большой прямоугольный кирпичный ле́дник, который использовали как кладовую.

С юга и востока дом окружала лужайка. Деревянные деревенские ворота посреди живой изгороди из терновника в северо-восточном углу участка, там, где его границу обозначал один из множества приливных ручейков, сбегавшихся к истоку большого ручья, открывались прямо на дорогу, ведущую в деревню.

Главный вход располагался дальше по тропинке. Черные кованые ворота вели к парадной двери Блэкторн-хаус, глядевшей на восток, в сторону старой соляной мельницы. В ясный день отсюда открывались виды на весь ручей и заливные луга на противоположном берегу лимана. Здесь не было ни пляжей, где могли бы играть дети, ни живописных скал, ни груд камней, – сплошь на мили тянулись соленые илистые отмели, обнажавшиеся во время отлива.

Там, всего в полумиле, если мерить расстояние напрямик, над водой, пряталась в зеленых зарослях ивы, бука и вяза крошечная церковь Святых Петра и Марии. Дальше, еще в миле к востоку, возвышались восстановленный шпиль и нормандская колокольня Чичестерского собора.

Кто могилку будет рыть?

«Я, – ответила сова. —

Заступ навострю сперва

И пойду могилку рыть».

Конни провела ладонью по столу, все еще думая об отце. Как бы уговорить его выйти из комнаты? Дело было не только в его здоровье: она хотела спросить, зачем он тогда, неделю назад, ходил в церковь? Он не выносил никаких расспросов, и обычно Конни к нему не приставала. Не хотелось огорчать его. Но в этот раз дело другое. Конни ждала терпеливо, зная, как важно правильно выбрать момент, но и упустить еще одну неделю было бы слишком.

В последние пару недель Гиффорд был сам не свой. Словно им владели какие-то трудноопределимые эмоции. Страх? Вина? Горе? Конни не имела ни малейшего представления, заметила только, что, когда он все-таки выходит из комнаты, то мимо окон проходит всегда быстрым шагом. И еще он несколько раз спрашивал, не приносили ли каких-нибудь писем. Дважды Конни слышала, как он плакал.

Ей было тревожно за него. И не только за него, как она поняла теперь.

Внезапно внимание Конни привлекло что-то, блеснувшее посреди канала. Яркая вспышка, похожая на сигнальный огонь корабля. Откуда это – со старой соляной мельницы? Конни приставила руку козырьком к глазам, но ничего не увидела. Только несколько домишек, разбросанных по берегу со стороны Апулдрама.

Стараясь заглушить тревожные мысли, Конни раскрыла дневник на записи от 25 апреля и разгладила страницы. Придя из церкви, она сразу же записала свои впечатления и мысли (она всегда записывала то, о чем рассуждала сама с собой), пытаясь разобраться в том, что произошло. Переписала имена всех, кого знала, и набросала пером портреты незнакомцев. Женщину в синем пальто тоже нарисовала, хотя тут же поняла, что может описать только ее одежду и шляпу, но совершенно не представляет, как выглядела она сама.

Конни допила остатки кофе и начала читать.

Традиция традицией, однако Конни все же усомнилась тогда (и сомневалась сейчас), что все эти люди собрались у церкви в канун Святого Марка сами по себе, не сговариваясь. И уж во всяком случае ее отец никак не должен был оказаться среди них. Она никогда не видела, чтобы он ходил на службу – ни на Троицу, ни на Рождество, ни даже на Пасху.

И этот странный вопрос, заданный шепотом, который долетел до ее ушей, когда снова зазвонил колокол. «Она здесь?» Выговор образованного человека, не деревенского жителя. «Она здесь?» Смысл вопроса совершенно менялся в зависимости от интонации.

Кто свершит над ней обряд?

«Я, – ответил черный грач. —

Я под погребальный плач

Совершу над ней обряд».

Песня Мэри все летала по углам дома – певучие ноты плыли в сладком послеполуденном воздухе.

* * *

Конни услышала их раньше, чем увидела.

Она подняла голову: низко над головой пролетала пара лебедей-шипунов. Длинные шеи вытянуты, клювы – яркие оранжевые мазки, мерные взмахи крыльев в воздухе. Конни повернула голову, провожая их глазами.

Лебедь. Белые перья.

Ее пронзило внезапно ожившее воспоминание из канувших дней. Ей лет девять-десять, ее длинные каштановые волосы перевязаны желтой лентой. Она сидит на высоком деревянном табурете у кассы в музее.

Она нахмурилась. Нет, лента не желтая. Красная.

Над дверью деревянная вывеска с надписью масляной краской: «Всемирно известный музей Гиффорда – дом диковинок из мира пернатых». Ладони у нее горячие и липкие от фартингов, полупенсов, а иногда и шестипенсовиков. Она выдает билеты, напечатанные на грубой, шершавой синей бумаге.

Новый скачок памяти. Опять лебедь. Его глаза, затуманенные горем.

Из всех таксидермических экспонатов в коллекции только этот лебедь был ей ненавистен. Он стоял у главного входа, широко раскинув крылья, словно приветствовал посетителей, и она боялась его до ужаса. Что-то пугающее было в его размерах, в размахе крыльев, в перьях на груди, вылинявших на солнце сквозь стекло. В проплешинах от моли и каплях жира, похожих на волдыри. И еще одно воспоминание. Когда Конни рассказали, что лебеди живут парой всю жизнь (кто ей мог такое рассказать?), она плакала: ей сделалось физически плохо при мысли, что, может быть, подруга лебедя, ставшего чучелом, сейчас повсюду ищет и не находит своего потерянного возлюбленного.

Она ждала, не вспомнится ли что-то еще, но воспоминание уже угасало. Кажется, тот лебедь так и не перебрался в Блэкторн-хаус вместе с другими музейными экспонатами. Ее детский образ вновь растаял, сделался невидимым, растворился в тени.

Канувшие дни…

Ее жизнь разделилась на две части. До и после несчастного случая. Сохранились похожие на сон воспоминания о долгих, смутных неделях, когда она то засыпала, то просыпалась, и мягкая ласковая рука гладила ее лоб. Воздух горячий, все окна открыты. Ее темные волосы острижены и колются. На голове с правой стороны шрам…

Когда она выздоровела, прошлого для нее уже не было. Первые двенадцать лет жизни стерлись из памяти почти полностью. И люди тоже. Свою мать Конни никогда не знала – та умерла при родах, – но помнила, что кто-то ее любил. Женский голос, ласковые мягкие руки убирают волосы с ее лица… Но кто это был? Тетя, бабушка? Няня? В доме не было никаких следов того, что в нем когда-то жили другие родственники. Только Гиффорд.

Время от времени в памяти мелькала еще какая-то девушка. Кузина? Подруга? Лет на восемь-девять старше Конни, но от нее оставалось впечатление юности и живости. Девушка, полная любви к жизни, не желающая сковывать себя ни традициями, ни приличиями, ни ограничениями.

Вначале Конни пыталась расспрашивать, пыталась собрать обрывочные воспоминания воедино, надеялась, что память вернется со временем. У нее было столько вопросов, на которые отец не мог (или не хотел) ответить! Гиффорд утверждал, что врачи рекомендовали ей не пытаться вспомнить, не принуждать себя, что однажды память пробудится сама собой. И хотя физически Конни уже окрепла, она все еще страдала легкими приступами помутнения рассудка. Любое напряжение или расстройство могло вызвать такой приступ – иногда он длился всего минуту-две, а иногда и по полчаса.

Вот почему отец не хотел рассказывать ей ни о чем, кроме самого несчастного случая. Да и тут ограничивался лишь голыми фактами.

Весна 1902 года. Апрель. Гиффорд работал в музее допоздна. Конни проснулась от кошмарного сна и, ища утешения, вышла из своей спальни, и отправилась на поиски отца. В темноте она запнулась и упала с самого верха деревянной лестницы на каменный пол, ударившись головой. Она выжила только благодаря экстренной помощи врача.

С этого момента рассказ отца становился еще более туманным.

Гиффорд продал музей, они уехали и в конце концов обосновались в Фишборне. Гиффорд не хотел ежедневных напоминаний о том, что его дочь была на волосок от смерти, и не хотел огорчать ее. Кроме того, морской воздух, тишина и покой на болотах должны были пойти ей на пользу.

Канувшие дни. Исчезнувшие, словно их и не было.

А теперь?

Конни ни в чем не была уверена, но ей казалось, что проблески вновь обретаемых воспоминаний становятся все отчетливее и чаще. А те минуты, когда время словно останавливается и ее затягивает в черное забытье, все реже.

Правда ли это? И хочется ли ей, чтобы это была правда?

* * *

Конни следила глазами за лебедями, пока те не опустились на землю в саду Старого парка, где гнездилось уже пар шестьдесят, если не больше.

И все птицы в небесах

Горько плакали о ней,

Слыша колокольный звон

Над малиновкой моей.

Солнце уходило за дуб, и терраса погружалась в тень, а дитя-призрак все не уходило, все чего-то ждало на краешке памяти. Девочка…

Девочка с желтой лентой в волосах.

Реомюр получал птиц со всего мира, заспиртованных согласно выданным им самим инструкциям; сам он лишь вынимал их из раствора и вводил два конца железной проволоки в тело у задней части бедер. Затем он приматывал проволоку к когтям, оставляя концы, служащие для крепления к небольшой дощечке. Вместо глаз он вставлял две черные стеклянные бусины. Это он и называл чучелом птицы.

Миссис Р. Ли. Таксидермия, или Искусство сбора, подготовки и монтажа образцов естественной истории. Лонгман и Ко. Лондон, Патерностер-Роу, 1820.

Я слежу за тобой.

Думаю, ты это чувствуешь. Где-то в глубине души и сознания. Где-то под теми мыслями, которые ты считаешь утраченными, ты все знаешь и помнишь. Память вообще изменчивый, неверный и лживый друг. То, что нам выгодно, мы бережно храним, а остальное зарываем поглубже. Так мы заботимся о своей безопасности. Так помогаем себе выжить в этом загнивающем, разлагающемся мире.

Кровь порождает кровь.

Время расплаты близится с каждым восходом и закатом. Но причиной их гибели станут их собственные дела, не мои. Им был предложен шанс. Они отказались. Хотя я хорошо представляю себе, какую боль вызовут эти откровения, но все же утешаюсь тем, что ты прочтешь эти слова и узнаешь правду. Ты поймешь.

Итак, что можно утверждать бесспорно?

То, что весна тысяча девятьсот двенадцатого года была самой дождливой за всю историю наблюдений. Что листья на конском каштане распустились поздно. Что вода поднималась все выше и выше – и все еще поднимается.

И птицы. Белые, серые, черные. Перья – чернильно-голубые, фиолетовые, с зеленым отливом. Стрекот, карканье и угрожающие крики галки, сороки, грача и ворона. Все те годы, что меня не было здесь, они слышались мне во сне – эти крики с деревьев.

Я слежу за тобой.

Итак, здесь я буду записывать свои показания. Черные слова на кремовой бумаге. Это не история мести, хотя именно так ее и прочтут. Что ж, пускай.

Но нет, это не история мести.

Это история торжества правосудия.

Глава 4. Старая соляная мельница. Фишборн-Крик

Доктор Джон Вулстон стоял в крошечной комнатке на чердаке старой соляной мельницы посреди Фишборн-Крик и смотрел на берег, на Блэкторн-хаус.

– Гиффорда не видно?

Джозеф покачал головой:

– Нет.

Вулстон нетерпеливым жестом указал на бинокль.

– Что тут можно увидеть, – раздраженно проговорил он, протирая его носовым платком. – Линзы все грязные.

Он положил кремовый конверт, который дал ему Джозеф, на стул, снял очки и поднес бинокль к глазам. Регулировал фокус, пока не увидел перед собой Блэкторн-хаус. Дом располагался на довольно солидном участке земли среди плоских полей. Вулстон перевел взгляд в сторону. Единственной дорогой к дому, насколько он мог разглядеть, была узкая тропинка, ведущая к северо-восточной стороне участка.

Он снова навел бинокль на дом. Там был чердак – он заметил крутой скат крыши – и какое-то своеобразное прямоугольное сооружение с куполом в саду, выходящем на юг. Вулстон предположил, что это ле́дник, хотя это было необычно для дома, расположенного так близко к воде.

– Вон она, на террасе сидит.

– Что? – переспросил Вулстон, вздрогнув от того, что Джозеф, оказывается, стоит так близко.

– Девчонка Гиффорда. После обеда вышла. Считай, ни разу не пошевелилась.

Вулстон опустил бинокль и вернул его Джозефу.

– Вы абсолютно уверены, что не видели никаких следов Гиффорда?

Джозеф пожал плечами.

– Я уже сказал – его я не видел.

– А он никак не мог уйти незамеченным?

– Как рассвело, не мог. А до тех пор – не поручусь.

Вулстон стал разглядывать разбросанные по полу спички и окурки сигарет. Проверить, правду ли говорит Джозеф и все ли это время он находился на своем посту, не было никакой возможности. Он так и не привлек по-настоящему на свою сторону этого человека, хотя после того, что произошло на кладбище в Фишборне неделю назад, тот согласился, что у них нет выбора.

– А как насчет посетителей?

– Служанка пришла в семь, – ответил Джозеф. – Где-то около часа вынесла на террасу стол и кресло. Больше никто не входил и не выходил.

– А почта?

– Натбим в такую даль почту не носит.

– А доставка продуктов?

– Говорю вам, никого.

Вулстон снова взглянул в окно через ручей и мельничный пруд туда, где мирно стоял в солнечном свете Блэкторн-хаус.

– Вы… готовы? – спросил он и тут же пожалел о своем вопросе.

– Готов, и…

– Едва ли в этом возникнет необходимость, – перебил его Вулстон.

– Жду, – заключил Джозеф, похлопав себя по карману.

Вулстону не нравилось, как ведет себя с ним этот человек, однако Брук уверял его, что Джозеф знает деревню как свои пять пальцев и подходит для этой работы как никто другой. Сделает, что ему прикажут, без вопросов. Вулстон надеялся, что Брук прав. Сам он считал ошибкой доверять такому человеку, но выбирать не приходилось.

Он сунул руку в карман и протянул Джозефу простой хлопчатобумажный мешочек.

– Благодарствую, – сказал Джозеф и перевернул мешочек вверх дном.

– Там все, – отрезал Вулстон. – Та сумма, о которой мы условились.

– Лучше уж убедиться, сэр. Потом меньше неприятностей.

Вулстону пришлось смотреть, как Джозеф пересчитывает монеты одну за другой, прежде чем сунуть их в карман.

– Еще бы парочку сигарет для бодрости, найдется?

Вулстон поколебался, затем с едва скрываемым раздражением протянул Джозефу две сигареты.

– Вам велено сидеть здесь.

– Так за это вы с вашими коллегами мне и платите, правда?

Окончательно выведенный из себя Вулстон шагнул вперед.

– Не испортите дело, Джозеф. Это не игра. Только попробуйте, и я вам все кости переломаю. Ясно?

На лице Джозефа появилась медленная презрительная улыбка.

– Вы кое-что забыли, – сказал он, беря конверт и держа его перед носом Вулстона. – Сэр.

* * *

Джозеф слышал сердитые шаги доктора по узкой деревянной лестнице. Дождался, пока не стукнула задвижка двери внизу, а затем сделал кулаком непристойный жест.

Так его и напугал этот дохляк Вулстон! Да и те, что стоят за ним. Он сам от собственной тени шарахается. Джозеф таких много перевидел – тех, кто сам ручки боится запачкать. Столпы общества так называемые. Накланялся уже таким, как они, в городском суде. А как прижмет, так небось все к нему бегут, как миленькие. Все они на один манер, только поскреби.

Он откашлялся так, что изо рта разлетелись табачные крошки, вынул из-за уха одну из вулстоновских сигарет и закурил. Джозефа не волновало, с какой целью его наняли шпионить за тем опустившимся бедолагой и его дочерью. Его это не касается. Джозеф позвенел монетами в кармане. Денежки недурные, тут ничего не скажешь.

Он улыбнулся. Слушать – дело выгодное.

Джозеф выпустил в воздух кольцо дыма, ткнул в него пальцем, выпустил еще одно. Такое ремесло он себе выбрал – все замечать. Он знал, в котором часу приходит каждый день горничная Мэри Кристи, в котором часу идет обратно к скромному ряду домиков у насосной станции, где живет с вдовой матерью и младшими сестренками. Знал, что все они добросовестные прихожане церкви Святых Петра и Марии. Знал, что каждую субботу днем в конце переулка девушку поджидает Арчи Линтотт.

Гиффорда он знал в лицо – видел в «Бычьей голове». Мог бы сказать Вулстону, где этого человека чаще всего можно найти после полудня, между четырьмя и десятью, когда он сидит там, сгорбившись за столиком в углу. И ни к чему было бы устраивать слежку за домом. Но его никто не спрашивал. Так какой ему резон самому себя лишать легкого заработка?

До Джозефа, как и до всех прочих, доходили разные слухи о Блэкторн-хаус. О том, как несет оттуда гнилым мясом, если вдруг ветер не в ту сторону повернет. О мастерской, от пола до потолка забитой чучелами птиц и изъеденных молью лисиц, скелетами. Жуткими диковинками. Двуглавый котенок в стеклянной банке, украденный из какого-то музея на Брайтон-Уэй. Нерожденный ягненок, плавающий в спирту. А на прошлой неделе мальчишка Ридмана говорил, будто слышал какие-то странные звуки, доносившиеся из этого дома. Джозеф поморщился. Все знали: Дэйви Ридман каких только небылиц ни сочинит, лишь бы свою шкуру от порки спасти. Браконьерствовал на болотах, как пить дать.

– И что с того? – пробурчал Джозеф. Бог помогает тем, кто помогает себе сам – разве не это проповедовал с кафедры преподобный Хакстейбл? Одна и та же проповедь каждое воскресенье, в любую погоду. У нового пастора все же побольше разнообразия – по крайней мере, так говорят.

Джозеф докурил сигарету, выпустил в воздух последнюю струйку дыма, а затем открыл окно и выбросил окурок на илистые отмели. Смоет ли его прилив? Джозеф пожал плечами. Ему-то какая забота.

Он пододвинул стул к окну, взгромоздил грязные ботинки на подоконник и поднес к глазам бинокль. Гиффорда нигде не было, а девушка все так же сидела на террасе.

В сонном неподвижном воздухе висели пылинки; теплое послеполуденное солнце светило в окно. Над ручьем всё кружили с криками чайки. Обычная в это время сонливость брала свое. Закрывая глаза, Джозеф уже предвкушал, как первый глоток эля защекочет ему горло.

* * *

Вулстон стоял за дверью, чувствуя на плечах тяжесть всех своих пятидесяти восьми лет. Он сам не мог понять, что на него нашло, что заставило угрожать этому человеку. Он ни разу пальцем не тронул ни одно живое существо, даже на кулаках не дрался в школьные годы. Его вывели из равновесия, вот и все. Этот сегодняшний визит, угрозы…

Мысль, что кто-то узнает о том, что он сделал. А другие – нанесли ли и им такой же визит?

Он начинал терять способность здраво рассуждать.

Вулстон глубоко вздохнул и посмотрел на конверт в своей руке. Это тоже было непонятно: с чего это Бруку вздумалось обращаться к нему через Грегори Джозефа, почему он просто не послал своего клерка – тому достаточно было перейти через Уэст-стрит и доставить письмо лично? Да к тому же, они ведь так или иначе должны были завтра встретиться? Возможно, Брук раз в жизни проявил осторожность: решил, что лучше перенести эту встречу подальше от Уэст-стрит. Пожалуй, стоит поблагодарить его за это.

Он прочитал короткую записку, нахмурился, перечитал заново, чтобы убедиться, что все правильно понял. Все эти противоречивые инструкции и изменения в плане представлялись ему избыточными сложностями.

Сложив письмо и сунув его в карман, Вулстон перевел взгляд на лиман. Короткий отрезок тропинки, ведущей к старой соляной мельнице, просматривался весь, но ни в полях, ни на тропинках по обе стороны ручья не было видно никого, кто бы мог его заметить. Стая чаек пикировала и планировала над самой водой, а затем снова взмывала в небо. Вулстон вообще терпеть не мог птиц, но чайки из них самые зловредные. Кажется, на прошлой неделе он читал в газете, как они налетели стаей на мальчишку-удильщика на пирсе в Богноре?

Вулстон низко нахлобучил шляпу на лоб и со всей быстротой, которую позволяло его колено, зашагал по неровному берегу. Вернулся на Милл-лейн и поднялся к таверне «Мешок», где его ждал экипаж, запряженный парой лошадей. Сел, откинулся на спинку сиденья и с облегчением вздохнул.

Одна-единственная ошибка. Август 1902 года. Его бригада тогда только что вернулась из Трансвааля. Все флаги на Бройл-роуд, все девушки приветствуют возвращение Королевского Сассекского полка. Праздничная ярмарка на Поле народного ополчения.

Как он был польщен, что его пригласили. Попросили составить компанию в карточной игре. Он совсем не прочь был сыграть роббер-другой в бридж. Великолепные сигары и бренди. Перья. Люди, которые, как он думал, прошли то же, что и он. Обещание необычного развлечения, выходящего за повседневные рамки. Вулстон даже не задумался тогда, что бы это могло значить.

Он сам ничего не делал, но он был там. Он был пьян. Он приложил все старания, чтобы все исправить. И все же – он не остановил их тогда и все это время держал язык за зубами.

– Куда желаете, хозяин?

Вулстон вынырнул из прошлого обратно в настоящее. Вспомнил о письме в кармане.

– В лечебницу Грейлингуэлл, – сказал он.

Кучер цокнул языком, и лошадь рванула с места, позвякивая уздечками и клинкером. Ехали поначалу медленно. Дорога после непрекращающихся дождей была грязная, изрытая колеями. Но по мере приближения к Чичестеру они набрали скорость.

Будь оно проклято, это дело. Больше всего на свете ему сейчас хотелось бы повернуть время вспять. Он сунул руку в нагрудный карман, где лежал, завернутый в носовой платок, его старый пистолет времен англо-бурской войны. Когда он спрашивал Джозефа, готов ли тот, не нужно было быть психиатром, чтобы понять, что на самом деле этот вопрос был адресован самому себе.

Вулстон закрыл глаза и стал думать о сыне.

Глава 5. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

– Это ты, девочка?

Конни вздрогнула. Обернулась и увидела отца в распахнутых французских дверях. Он нетвердо стоял на ногах, и даже в ярде от него чувствовался запах кислого эля изо рта и табака, которым пропиталась его кожа. Сердце у нее сжалось – от отчаяния, а потом от жалости.

– Касси? – спросил он, глядя на нее воспаленными мутными глазами.

– Это я. Конни.

После пьяного сна у него часто путалось в голове, или он называл ее не тем именем, но обычно довольно быстро приходил в себя.

– Садись, – сказала Конни мягко, словно разговаривала с ребенком. Она вытащила стул из-под стола. – Солнышко вышло наконец-то. Тебе полезно подышать свежим воздухом.

Конни заметила бисеринки пота у него на лбу и на висках и поняла, что он все еще очень пьян. Она видела, каких усилий ему стоило удержаться и не рухнуть на криво выложенный плиточный пол террасы. На морщинистом лице шестидневная щетина, на щеках пятна, как будто он плакал.

– Иди, садись, – снова сказала она, опасаясь, как бы он не рухнул и не ударился головой. Она заметила, что ботинки на нем все еще покрыты грязью недельной давности. Может, он и не переодевался с тех пор?

Она стояла молча, уже зная, чего ожидать дальше. Нет смысла торопить его, это только ухудшит дело. Иногда он делался буйным с перепугу, когда не понимал, где находится.

Он провел широкой красной ладонью по лицу – как будто хочет стереть с него собственные черты, подумала Конни. Затем вытянул обе руки, повертел ими туда-сюда, разглядывая грязь.

– Иди сюда, – сказала она, еще больше понизив голос. – Садись.

Он все еще был во власти того кошмара, что заставил его проснуться и спуститься вниз. Неожиданно он дернул головой и уставился прямо на нее.

– Работа… – вырвалось у него. Конни понятия не имела, что он имел в виду.

– Платье, – сказал он, указывая на ее одежду.

Она взглянула на свою простую черную юбку, белую блузку с воротничком и черный галстук, пытаясь понять, что же он видит сейчас. И кого. Затем она заметила, что рукава у нее все еще подвернуты после работы в мастерской.

– Я нашла галку… – начала было она, но отец перебил ее.

– В классную… пора за уроки и…

Конни знала: когда он в таком состоянии, бессмысленно пытаться понять, что он хочет сказать, или следить за ходом его мыслей. Слова сыпались с его губ беспорядочно, без всякого смысла, будто ноты, сыгранные вперемешку. Иногда в голове у него вдруг всплывали обрывки философских или богословских рассуждений. Настроение тоже часто менялось. Иногда он просыпался от своих пьяных снов, переполненный жалостью к себе, иногда трясся от ярости, разражаясь бранью в адрес тех, кто отнял у него средства к существованию. Очень редко он просыпался в гневе. Тогда Конни оставалось только держаться от него подальше.

Он засмеялся. Громким смехом, в котором не было ни веселья, ни радости.

– Пожалуйста, – грустно сказала Конни, – подойди и сядь здесь, со мной.

– Синее… думал, это она, а это призрак… – Он запнулся. – Получил письмо, там сказано… Как она могла умереть? Не понимаю. Столько ждала, и вдруг…

Ему все труднее становилось держать равновесие. Теперь он переминался с ноги на ногу, пытаясь с помощью этих неуклюжих шагов на месте удержаться в стоячем положении, а затем, шатаясь, ввалился через порог на террасу. Конни бросилась к нему, готовая подхватить его, если он упадет.

– Кровь…

Широко распахнутыми глазами Конни испуганно и завороженно смотрела, как отец беспомощно водит в воздухе рукой и наконец тычет пальцем ей в рукав. Она опустила взгляд и увидела пятно на манжете рубашки.

– Помнишь, я нашла галку, – терпеливо сказала она. – Красивого самца. Без единого пятнышка. Я была в мастерской. Понимаешь?

Ей удалось взять его за руку и наполовину подвести, наполовину подтащить к садовому креслу. Ивовые прутья застонали под неожиданной тяжестью, но отец откинулся на спинку и остался сидеть.

– Вот так, – проговорила Конни со вздохом облегчения. – Сейчас принесу нам чаю. Сиди здесь. Ни о чем не беспокойся.

Ей не хотелось, чтобы служанка видела его таким. Мэри была не дурочка, она прекрасно понимала, в чем беда с Гиффордом, но Конни не хотела ставить его в унизительное положение. Нужно было исхитриться дать ему чего-нибудь успокаивающего и, пожалуй, немного поджаренного хлеба с маслом. Кроме того, придется как-то стянуть с него грязную одежду. Заставить его вымыться не в ее силах, но, если удастся уговорить его попозже прилечь отдохнуть в гостиной, можно будет, по крайней мере, зайти в его комнату и убрать там. Конни содрогнулась, представив, в каком состоянии должна быть комната после этих семи дней.

– И по преданью древних лет… – пробормотал Гиффорд. Это звучало как нечто среднее между пением и рычанием. – Все сбудется точь-в-точь…

Конни насторожилась. Это были те самые стихи, что пришли в голову ей самой на сыром темном кладбище. Она присела возле его стула.

– Где ты это слышал, отец? – спросила она, стараясь говорить спокойно. Полузабытая классная комната, голос, читающий вслух… Она схватила его за руку. – Ты можешь мне сказать?

– Школа, уроки… которые в конце концов так ни на что и не пригодились. – Он глубоко вздохнул. – Да-да, вот так. Мел… Опять в школу. И никаких тебе птиц, пока уроки не кончатся…

Глаза у него начали закрываться. Конни встряхнула его. Нельзя было дать ему замолчать теперь, когда он наконец-то заговорил. Заговорил об ушедших днях, забыв, что она ничего этого не помнит.

– Две маленькие птички сидели на стене… Нет, не так. – Он замахал руками в воздухе перед собой. – Улетай же, Питер, улетай же, Пол.

Конни повторила те, прежние строчки, надеясь вернуть его к первоначальному ходу мыслей.

– «Теперь, – красотки был ответ…» – процитировала она. – Так начинается? Помнишь?

– Не помню, – пробормотал он. – Красотка, ну да…

– Напомни мне, – тихо проговорила Конни, сдерживая отчаяние в голосе, чтобы он не очнулся и не вернулся в настоящее. – Напомни, как там дальше.

Если он знает те же стихи, то, может быть, канувшие дни еще не безнадежно утрачены. Если у них есть одно общее воспоминание, почему бы не найтись и другим? Но Гиффорд уже сидел молча, с бессмысленным выражением на лице.

Конни закрыла глаза, пытаясь вытянуть из запертой на ключ памяти, словно нить Ариадны, те слова, которые когда-то, видимо, знала наизусть. Постаралась взять себя в руки и вспомнить – голос большой девочки и свою детскую руку, выводящую буквы на странице, чтобы лучше запомнить стихи.

– «Теперь, – красотки был ответ, – святого Марка ночь…» – Она сжала его руку. – Дальше ты.

– В полночный… в полночный час из года в год… – Слова были запинающиеся, невнятные, сливающиеся в одно, но Конни знала, что они – те самые. – Пробил… – пробормотал он.

Конни произнесла следующее двустишие, потом снова Гиффорд: вспоминали сначала первое слово, оно тянуло за собой строчку, и так они вдвоем дочитали стихотворение до конца.

– «Средь мертвой тишины». Вот так, – сказала она. – Вот и хорошо.

Гиффорд кивнул.

– Очень хорошо. – У него вырвался короткий легкий смешок. – Даже отлично.

Конни глубоко вздохнула, понимая, что вот он, подходящий момент, но опасаясь, что, если вдруг скажет что-то не то, или пусть даже то, но не так, то чары развеются и Гиффорд придет в себя.

– Как замечательно, что мы еще помним это через столько лет, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно беспечнее и ровнее. – Молодцы мы с тобой, правда?

Она видела, что борьба и смятение оставили его. Плечи были расслаблены, грязные руки неподвижно лежали на коленях. Глаза закрыты.

– Через столько лет… – повторила она, отчаянно пытаясь не дать ему погрузиться в сон.

Он вновь рассмеялся, на этот раз с теплотой.

– Она заставляла тебя твердить это без конца, – сказал он. – Стихи, поэзия, рифмы – это был ее конек. «Хорошая гимнастика для ума» – так она всегда говорила.

Конни едва не лишилась дара речи. Сердце у нее забилось сильнее.

– Кто говорил?

– Я всегда тебя слышал. И в музее слышал. Как ты учишь уроки. Окна открыты… «Хорошая гимнастика для ума, Гиффорд». Была тебе все равно что сестра.

– Кто? – снова спросила Конни.

Но он уже улыбался, и глаза у него были крепко закрыты. Конни понимала: он забылся в нежных объятиях прошлого, отгородившись от всего, что мучило и тревожило. Она чувствовала, что поступает жестоко, пытаясь вернуть его в настоящее, но ей нужно было знать. Тщательно следя за тем, чтобы голос звучал все так же тихо и мягко, она спросила по-другому:

– Где она сейчас?

На мгновение ей показалось, что он не слышит. Затем краска сошла с его лица, и выражение его изменилось. Стало тревожным.

– Нет ее. Письмо вот получил. Умерла, говорят. Все напрасно.

– Кто умер, отец?

Жуткий вопль сорвался с губ Гиффорда. Он вдруг вскочил со стула, словно его ударили. Руки беспомощно повисли вдоль тела. Конни в испуге отпрянула.

– Она здесь? – вскричал он с вытаращенными от ужаса глазами. – Да?

– Все в порядке, – поспешно проговорила Конни, видя, как он молотит по воздуху сжатыми кулаками. – Здесь никого нет. Только мы. – Ей удалось поймать его запястья. – Только мы, как всегда.

В один внезапный момент просветления Гиффорд встретился с ней взглядом. Увидел ее такой, какая она есть, не сквозь пьяный или еще какой-нибудь дурман. Ее, Конни. Затем его глаза затуманились. Горе, вина, боль – такая тяжкая, что никогда не оставляла его.

– Кто она? – спросила Конни. – Пожалуйста, отец. Скажи мне. Пожалуйста.

– Не вспоминай! – выкрикнул он.

Прежде чем Конни успела его остановить, Гиффорд тяжело шагнул через порог в гостиную, прошел, шатаясь, от рояля к креслу, к перилам, и следом раздался стук резко захлопнувшейся двери в спальню.

Конни опустилась на низкую каменную ограду, отделявшую террасу от сада, и положила руки на колени. Она ненавидела такие сцены. Ей было отчаянно жаль отца, и в то же время она злилась, что он довел себя до такого состояния.

Но в этот раз самым сильным чувством было облегчение. Чутье ее не подвело. Что бы ни случилось на кладбище, это глубоко подействовало на него.

«Она здесь?»

Тот самый вопрос, который она слышала в полночь на кладбище. И новое имя. Отец не раз называл Конни чужими именами, когда напивался, но имени Касси она, кажется, до сих пор не слышала. И выговорил он его так четко, без запинки.

Яркие воспоминания о любви, заботе. Не о несчастной матери, которой она не знала, а о ком-то еще – о той, что учила ее и лелеяла, как сестру.

Конни вновь заглянула в темную гостиную через французские окна. Ей хотелось пойти за отцом, но она понимала, что это бессмысленно. Либо он уже спит мертвым сном, а когда проснется, не вспомнит, что делал и говорил. Либо (хоть она и надеялась, что это не так) ищет утешения в бренди – пытаться залить им черноту в душе. В этом случае ее шансы узнать что-нибудь еще сведутся к нулю.

Конни встала, расправила юбки, взяла кофейную чашку и блюдце. День клонился к вечеру. Если не вернуться в мастерскую, галка пропадет.

Последние слова отца перед тем, как он, шатаясь, вышел из комнаты – кому они были адресованы, ей или себе?

«Не вспоминай».

Глава 6. Солтхилл-роуд. Фишборн

Гарри Вулстон был единственным, кто вышел на станции Фишборн.

Крошечная станция представляла собой всего лишь две узкие полоски платформы. Затерянная посреди полей, она была окружена деревьями, на которых гнездились какие-то черные птицы. Грачи, что ли? Каких-нибудь полторы мили от Чичестера, а самая настоящая деревня.

Машинист дал свисток. Столб дыма. Кочегар, стоявший на подножке, приподнял шапку перед Гарри, когда паровоз тронулся с места. Рельсы загудели.

Гарри уже жалел о том порыве, который пригнал его сюда. Время за полдень, а его занесло в какую-то глушь. Он огляделся в поисках носильщика или еще кого-нибудь, у кого можно узнать дорогу, но вокруг не было ни души.

Гарри прошелся вдоль платформы. Когда он уже готов был выйти на дорогу, дверь сторожки отворилась, из нее, прихрамывая, вышел дряхлый старик в железнодорожной форме и стал поднимать шлагбаумы. Один, другой, третий… Дело было долгое.

– Мне нужна таверна «Мешок», – сказал Гарри.

– Это прямо, – сказал сторож, указывая на юг. – Все время прямо, до самого конца Солтхилл-роуд.

– Это и есть Солтхилл-роуд?

Сторож кивнул.

– Как дойдете до главной дороги, повернете налево. Такому молодому человеку, как вы, – минут пять ходьбы. А то и две. Первая таверна – «Бычья голова», это не то, что вам надо. Идите себе дальше по дороге, мимо методистской церкви, и там увидите почтовое отделение. «Мешок» там как раз рядышком, через дорогу. Мимо не пройдете.

* * *

Гарри двинулся по узкой улочке. Земля под ногами раскисла после нескончаемых дождей, но кусты вдоль дороги разрослись пышно, радуя глаз.

Бутень высотой ему по плечо. Гарри не интересовался природой – он был не столько пейзажистом, сколько портретистом, – но не мог не оценить богатства цветов. От сочной темной зелени до филигранных серебристых листьев, желтых лютиков и чистотела. Время от времени эту палитру разбавляло дерево с изумительными листьями цвета бордо. Он вспомнил картину на мольберте у себя в мастерской – женщину, безжизненно замершую во времени, – и понял, что промахнулся с оттенком кожи. Слишком розовый, без углублений и теней. Безжизненный.

Гарри шел и шел, все думая о своем неудачном портрете. Мимо маленького белого домика, мимо здания с кремневым фасадом на углу главной улицы. Прачечная, судя по всему. Клубы пара, запах горячего накрахмаленного белья… А, вот еще что. Чепец женщины отвлекает внимание от лица. Она вышла похожей на манекен, а не на живого человека. Может, если приглушить цвет, сделать его бледно-голубым или зеленым, это сместит акцент?

Он свернул налево и двинулся на восток по главной улице, если ее можно было так назвать. Здесь летние домики прятались между большими участками земли с современными домами из красного кирпича. Он увидел «Бычью голову» – на южной стороне улицы, как сторож и говорил. Большое островерхое здание с красивым фасадом, с несколькими деревьями рядом и низким деревянным амбаром, покрытым соломой, выглядело довольно привлекательно.

На углу у кондитерской собралась стайка ребятишек. Девочки в пелеринах с оборками поверх платьиц, волосы перехвачены сзади лентами; у мальчиков из-под курток торчат засаленные воротнички.

Гарри остановился напротив «Мешка», на другой стороне улицы. Если кебмен не соврал, это должно быть то самое место. Но мысль о том, что у отца может быть назначена встреча с кем-то в этой захолустной таверне, в баре для рабочих, казалась дикой. Его отец был человеком щепетильным. Из тех, кто скорее подложит платок на скамейку в парке, чем рискнет осквернить свое пальто хоть самым маленьким пятнышком. А когда Гарри иной раз выходил к обеду, не отмыв как следует руки от краски, старик начинал ерзать на стуле и с трудом удерживался от замечания. Гарри улыбнулся с теплотой. Джон Вулстон был предсказуем, как часовой механизм. Он никогда не поступал необдуманно; был чопорен и скучноват, все делал по инструкции. Настоящий викторианец в своих взглядах. Повиновение, респектабельность, чувство долга, все продумано до последней буквы.

И тем не менее Гарри сейчас стоял у входа в сомнительного вида заведение в Фишборне и гадал, там его отец или нет.

Улыбка пропала с его лица.

У таверны не было ничего похожего на кеб, только неуклюжая двуколка с запряженным в нее мулом. В тени стояла компания из пяти-шести мужчин – кепки, обветренные лица, короткие рабочие куртки. У их ног дремал черно-подпалый терьер, не обращая внимания на опасные копыта и колеса.

Гарри стоял в замешательстве. Если он войдет, и отец его увидит, будет ясно, что он ехал за ним из Чичестера. И тогда, что бы ни делал там отец – пусть даже это окажется безобидная игра в домино, – ситуация выйдет неловкой для них обоих.

Понимая, что привлекает внимание, Гарри прошел дальше, к окраине деревни, где дома кончались. Там он пересек улицу и побрел обратно по южной стороне. На ней был симпатичный низенький коттедж, стоявший торцом к дороге, и несколько солидных домов. В самом конце – довольно красивый белый дом с собственной конюшней и каретным сараем. Стоящий за кованой решеткой, в окружении высоких деревьев и кустов, с квадратным портиком, он выходил почти на самую улицу.

Гарри остановился и закурил, раздумывая, что же, черт возьми, делать дальше.

* * *

Конни вернулась к галке, надеясь, что оставила ее не слишком надолго.

Выходя из мастерской, она прижала галочью голову и крылья к тушке и накрыла ее тряпкой, чтобы шкурка не пересохла. Но между шкуркой и обнаженной плотью на кончиках крыльев могло незаметно проникнуть сколько угодно паразитов, неразличимых простым глазом. Только если птица начнет разлагаться, это станет очевидным.

Конни повертела галку в руках, тщательно оглядела со всех сторон и решила продолжать. Мясо не липло к пальцам, а сама птица была великолепна. Конни не хотелось, чтобы она пропала зря. Пришло время начать превращение этого мертвого тельца в нечто прекрасное, в то, что будет жить вечно. Внутренняя сущность птицы, сохраненная благодаря ее мастерству и умению, воплощенная в одном-единственном мгновении.

Бессмертная.

Конни сбрызнула шкурку птицы водой, чтобы та не съежилась и не лопнула, и продолжила работу с того места, где остановилась до обеда. Она продвигалась вниз по позвоночнику, скальпель поскрипывал, когда она счищала мясо с костей, жир с хрящей и вытирала о край газеты крошечные перышки. Белая хвостовая кость и острый кончик правого крыла, словно срезанные под углом – деталь, говорившая о том, как умерла эта птица. Конни подозревала, что ее подстрелил егерь в Старом парке, но у галки еще хватило сил прилететь умирать домой. Конни нашла ее на земле у куста боярышника. Потребуется немалое мастерство, чтобы замаскировать покалеченное крыло, когда придет время набивать и монтировать птицу.

Конни еще не отошла от потрясения после сцены с отцом – и от его нечаянных проговорок, и от дразнящих намеков на то, сколько еще он мог бы рассказать ей, если бы захотел. Но она понимала, что нельзя позволять себе слишком погружаться в эти мысли. Когда она взволнована или расстроена, больше риска провалиться сквозь трещину во времени. Эти обессиливающие тревожные эпизоды помутнения рассудка были причиной, по которой отец не отдал ее в школу, когда она оправилась после несчастного случая.

Конни начала сдирать кожу с шеи и наконец дошла до черепа. Эта была самая нелюбимая ею часть процесса. Структура ткани и запах напоминали о том, что без смерти не было бы новой формы жизни. Не было бы красоты.

Конни задумалась, стоит ли пытаться продать галку, когда та будет готова, – при условии, что она останется довольна своей работой. Последний заказ был осенью – чучело грача для цирюльника из Чичестера, которому хотелось поставить в витрину что-нибудь необычное, что привлекло бы внимание клиентов, – и, хотя отец упорно не желал говорить с ней об их финансовых делах, Конни подозревала, что никакой заработок не будет лишним.

Она вздохнула, размышляя, как бы проделать это без ведома отца. Но, по правде говоря, какая бы судьба ни ждала ее творение, успокоение приносила сама работа. Когда Конни оставалась в мастерской одна, она чувствовала себя по-настоящему собой. Они с птицей вместе работают над созданием чего-то нового и необычного. Процесс был наградой сам по себе. Снятие шкурки, чистка, набивка помогали укрепиться в чем-то осязаемом, ощутить связь с реальным миром.

Конни отложила скальпель и взялась за щипцы. Прижав ободранную галочью голову к столу, она вставила кончики в левую глазницу и сжала. Сначала, как всегда, глазное яблоко держалось крепко. Затем оно выскочило, и следом вытекла струйка чернильно-темной жидкости. Круглый с трех сторон, с четвертой, той, что ближе к глазнице, глаз был приплюснутым и по форме напоминал ягоду черники. Конни положила его на стол, рядом с тонкой черной полоской птичьего языка.

Правый глаз вышел легче. Закончив, Конни завернула все это в клочок газеты и бросила в ведро.

Ну вот, худшее позади. Конни вздохнула, стараясь не втягивать ядовитый запах слишком глубоко в легкие. Тупым ножом вырезала прямоугольник на затылке. Потом теми же тонкими щипцами начала осторожно вытягивать серое вещество галочьего мозга из отверстия. Постепенно, потихоньку – дело хлопотное и грязное. Она опустила плечи и покрутила шеей, зная, что скоро все закончится.

Сейчас она вымоет и законсервирует птицу. А потом, завтра, начнется процесс возвращения ее к жизни.

Кровь, кожа, кости.

Модюи, однако, не указал никаких методов консервации. Окуривания серой казались ему незаменимым средством для уничтожения вредных насекомых. Однако сера действует слишком сильно, она разрушает и сами шкурки… их верхние слои оказывались пережженными; сернистый пар превращал красный цвет в грязно-желтый, желтый под его воздействием тускнел, синий уходил в черноту, пачкались футляры и даже стекла, которыми их накрывали.

Миссис Р. Ли. Таксидермия, или Искусство сбора, подготовки и монтажа образцов естественной истории. Лонгман и Ко. Лондон, Патерностер-Роу, 1820.

В последние недели трудно было не обнаружить себя, – едва ли не самое трудное в этом долгом и ужасном предприятии. Было время, когда оставалась еще возможность рассказать и другую историю. Но мне не хватило смелости, и момент ускользнул.

Среди мертвых – все эти долгие, долгие годы. Запах серы и могилы. Запах гниющей, не законсервированной плоти. Темное стекло. Они запятнали красоту этого места. Разрушили все, что в нем было прекрасного, погрузили в темноту.

Старые грехи отбрасывают длинные тени.

Первые шаги на этом пути сделаны, и теперь у меня нет другого выхода – только идти по нему до конца. Эта история началась и закончится на кладбище, там, где лежат и копошатся в стылой земле кости, пауки и черви. Я даю каждому шанс поступить по совести. Шанс возместить ущерб.

Я не верю, что они ко мне прислушаются.

Я не прошу ни оправдания, ни сочувствия. Это не попытка смягчить твое отношение ко мне жалостью, печалью или раскаянием. Они сами выберут свою судьбу, и я не жду, что они сделают правильный выбор.

Я слежу за тобой.

Глава 7. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Крик нарушил тишину в мастерской.

Конни уронила щипцы. Новый крик – и она вскочила на ноги. Первым чувством был страх за отца, но потом она поняла, что звук доносится снаружи. Это не Гиффорд, это Мэри.

Набросив на галку газетный лист, она подобрала юбки и бросилась бегом через буфетную в огород.

– Что случилось?

Мэри стояла у бельевой веревки, согнувшись в три погибели и держась руками за грудь. Прищепки разлетелись по земле, корзина с чистым бельем лежала на боку. Лучшая льняная скатерть, два носовых платка с синей вышитой монограммой КГ, кухонное полотенце с зеленой каймой – все это вывалилось в грязь.

Конни бросилась к Мэри. Девушка все еще кричала, но выкрики эти были странно ритмичными, похожими на пронзительные, повторяющиеся гудки. Больше никого не было видно, и Конни не могла понять, что же так перепугало Мэри. Она положила руки ей на плечи.

– Ради бога, что случилось? Вы ушиблись?

Горничная смотрела на нее широко раскрытыми невидящими глазами, но рот у нее, к счастью, закрылся.

– Что вас довело до такого состояния? Говорите же.

Мэри хватала губами воздух, почти всхлипывая.

– Вас никто не будет бранить, – сказала Конни, чувствуя, как девушка дрожит всем телом. – Говорите.

Конни почувствовала, как служанка высвободилась из ее рук, услышала, как она глубоко вздохнула. Еще несколько мгновений – и Мэри обернулась и указала рукой на узкий ручеек, протекавший вдоль северной границы сада. Один из многочисленных притоков, впадавших в большой ручей.

Неужто она до полусмерти испугалась водяной крысы? Или толстого черного угря, которые водились на берегу реки? Дэйви Ридман всегда ловил их там на самодельную удочку. Вид у них и впрямь отталкивающий, и этой весной их развелось гораздо больше, чем обычно, но ведь они безобидны.

– Покажите мне, – сказала Конни. После разговора с отцом у нее уже не хватало терпения разыгрывать драмы.

– Нет… – Девушка попятилась, качая головой. – Я не могу. Это… Там, внизу.

Конни достала из кармана кардигана носовой платок и протянула его Мэри.

– Вытрите глаза. Что бы это ни было, я уверена, все не так страшно, как вам кажется.

* * *

Вначале Конни не увидела ничего необычного.

Затем глаза зацепились за яркое пятно в зарослях тростника. Ткань. Синее шерстяное пальто с двойными швами, плавающее в соленой воде. Из-под пальто виднелась простая зеленая юбка – ее слегка колыхало течением.

Конни глубоко вздохнула.

– Бегите скорее в Слей-Лодж, – сказала она, имея в виду ближайший дом. – Разыщите мистера Кроутера. Скажите ему… Объясните, что нам нужно… – Она смолкла, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, и тяжело сглотнула. – Хотя нет. Идите в деревню и приведите доктора Эвершеда. Расскажите ему, что случилось. Попросите его прийти. Как можно скорее.

– Но она же… мертвая?

Конни поколебалась. Взглянула на девушку с сочувствием. Мэри дрожала, крепко обхватив себя руками. Ей едва исполнилось шестнадцать лет. Конни не была уверена, что она вообще слышала ее распоряжения, не говоря уже о том, чтобы вникнуть в их смысл.

– Мэри, – резко сказала Конни. – Отправляйтесь в Эверсфилд и спросите, дома ли доктор. Белый дом, знаете?

На этот раз девушка кивнула.

– Конечно, знаете. Вот и умница. Приведите доктора Эвершеда. Он знает, что делать. – Она легонько подтолкнула Мэри. – Ну же.

На миг-другой Мэри встретилась с Конни взглядом, а затем, не говоря больше ни слова, выбежала через ворота на тропинку.

– Не упадите, – крикнула ей вслед Конни, зная, какими скользкими сделались деревянные мосты от нескончаемых дождей. Но девушка ее уже не слышала.

* * *

Конни собралась с духом и снова подошла к разлившемуся ручью. На мгновение она позволила себе поверить, что это просто ошибка. Что она – и Мэри тоже – видела одно лишь пальто, запутавшееся в камышах, а остальное довершило воображение.

Она посмотрела на воду. Тело было там – лежало лицом вниз, руки покачивало туда-сюда течением, и поза не оставляла надежды, что женщина еще жива. Конни велела себе не отводить взгляд. Облако каштановых волос, выбившихся из шпилек. Синее пальто – яркое, насквозь промокшее, на фоне бледных стеблей тростника.

Руки голые, голова не покрыта.

Конни отступила от кромки воды. Подняла взгляд на окно отцовской спальни. Оно было закрыто, шторы задернуты, но не мог же он не слышать шума? Мэри кричала очень громко. Конни уже пожалела о том, что сразу отослала девушку за помощью: теперь она понимала, что нужно поговорить с Гиффордом до того, как кто-нибудь придет. Не хотелось, чтобы он спьяну брякнул какую-нибудь глупость, уронил себя в чужих глазах, сделал что-то, что мог превратно понять доктор Эвершед или даже Мэри. Конечно, Конни не думала, что он в чем-то замешан, нет, но его недавние слова звучали дико и безумно. Если она его не предупредит, то потом будет винить себя.

И в то же время Конни не могла выкинуть из головы картину недельной давности – как отец, шатаясь, с голыми обветренными руками, возвращается из церкви. Уходит последним из всех и тяжело бредет по тропинке среди изуродованных тел певчих птиц.

Может, он тоже видел эту женщину на кладбище? А может, видел и раньше, когда она следила за их домом?

Конни вбежала обратно в дом и поднялась на второй этаж.

– Папа? – окликнула она, постучав в запертую дверь. – Прости, что беспокою, но мне нужно с тобой поговорить.

Из комнаты не донеслось ни звука.

– Папа?..

Она постучала сильнее и подергала ручку, не желая верить, что он мог так крепко уснуть за то короткое время, что прошло после их разговора. К ее удивлению, дверь распахнулась.

– Можно войти?

Атмосфера в комнате была даже хуже, чем она ожидала. На нее тяжело пахнуло застоявшимся пивом, табаком и горелыми спичками. И еще чем-то.

Отчаяние. Запах отчаяния.

– Папа, пока никто не пришел, я должна с тобой поговорить.

Когда глаза Конни привыкли к полумраку, она заметила в кровати какой-то бесформенный комок. Она быстро прошла через комнату и задернула шторы, одновременно открывая окно, чтобы впустить немного воздуха.

– Проснись, – сказала она, и на этот раз голос у нее был резкий от волнения.

Она протянула руку, помедлила секунду, склонившись над кроватью, а затем опустила ладонь на плечо отца. Что-то мягкое! Она откинула одеяло и увидела старую подушку и свернутый посреди матраса побитый молью отцовский сюртук.

Мгновение Конни смотрела на кровать, не в силах поверить собственным глазам. Затем подбежала к окну, выглянула наружу и окинула острым взглядом пейзаж, насколько хватало глаз. Постыдная картина – как отец, пьяный и нечесаный, вваливается в «Бычью голову», – рассыпалась, едва мелькнув. Не мог он пройти по тропинке мимо нее, она бы заметила. Они с Мэри все время были в саду за домом. Они бы увидели его. Он мог уйти только на юг или к открытому морю, или через поля на запад, к большому поместью Старого парка. А что ему там делать?

Конни глубоко вздохнула. Нельзя терять голову. О том, чтобы отправиться на поиски отца, не могло быть и речи: ведь Мэри вернется с доктором Эвершедом с минуты на минуту. Да и с чего начать поиски? Еще одна непрошеная воображаемая картина: отец падает, барахтается в болоте, липкая черная грязь набивается ему в рот и в нос… Конни оттолкнула от себя и это видение. День на дворе, солнце светит. Даже пьяному не с чего падать.

Пытаясь убедить себя, что на самом деле отцу даже лучше, если его не будет здесь, когда придет доктор, Конни окинула взглядом убогую комнатку в поисках подсказки – почему он исчез так внезапно? Неужели решил сбежать из-за их разговора? Или все та же тайная тревога, которая вынуждала его запираться в спальне, теперь выгнала его оттуда?

Ужас стал еще сильнее. Неужели Гиффорд выглянул в окно и тоже заметил то самое синее пальто в воде? Или, хуже того (Конни чувствовала себя предательницей уже из-за того, что позволила этой мысли прийти в голову), – с самого начала знал, что тело там?

Ощутив холод в животе, Конни перетряхнула постель. Повесила сюртук обратно в шкаф, заметив, что повседневного отцовского пиджака нет на привычном месте. Пол был заставлен пустыми пивными бутылками и усыпан битым стеклом. Ничего подходящего, чтобы сложить весь мусор и снести вниз, под рукой не было, и Конни просто затолкала его под кровать носком ботинка. Потом придет и уберет все как следует. С запахом ничего поделать было нельзя – всю комнату следовало хорошенько проветрить, – но она вытряхнула пепел и горелые спички из пепельниц в бумажный пакет, а грязные блюдца составила стопкой друг на друга, чтобы отнести в буфетную.

И тут она остановилась.

Сунула руку в пакет и выудила из кучи окурков и спичек клочок бумаги. Обычной кремовой писчей бумаги, довольно хорошего качества, ничем не примечательной. Черные буквы, написанные от руки.

Взяв клочок двумя пальцами, Конни сдула теплый пепел. Она сумела разобрать только шесть букв: «ДРА КРО…» Невозможно было понять, что это – часть имени или адреса, невозможно угадать, что стояло до или после. Между третьей и четвертой буквами был, кажется, небольшой пробел, но точно сказать трудно.

Единственное слово, которое можно было разобрать, стояло в верхнем правом углу листа бумаги – «лечебница». Может быть, это письмо из Грейлингуэлла? Если да, то от кого? Насколько знала Конни, отца ничего не связывало с этим заведением. Она ни разу не слышала, чтобы он упоминал о нем.

Время как будто замедлилось. Знакомое ощущение – все темнеет, проваливается в черноту… Конни не хотела сдаваться ему. Она не даст затянуть себя в эту тьму. Она не бросит отца на произвол судьбы. Что бы он ни сделал, где бы он ни был сейчас, нельзя терять голову.

Она тяжело опустилась на кровать и попыталась сосредоточить внимание на клочке бумаги.

Глава 8

Гиффорд приподнял голову с земли, ощущая во рту вкус грязи, соломы и крови. Ощущение было такое, будто он только что провел пятнадцать раундов с Джеком Джонсоном. Костяшки саднило, губы тоже. Когда он попытался моргнуть, то понял, что левый глаз заплыл и не открывается.

Прошло несколько минут, затем он осторожно попытался приподняться и сесть. Это удалось, но с таким трудом, что он стал задыхаться от натуги. Прислонился спиной к стене. Грудь сдавило, ребра ныли.

Еще через пару минут он устроился на полу поудобнее, вытянув ноги перед собой, и попытался вспомнить, что произошло. Много лет он ждал, зная, что однажды его призовут к ответу. И вот этот день настал.

Его грехи его настигли.

Сначала он сидел у себя в комнате, чтобы не встречаться с Конни: не хотел ей лгать. Старался не пить – не получалось. Он понимал, как опасно распускать язык. Конни всегда видела его насквозь, голова у нее варила всегда, даже когда она была совсем малышкой. Бывало, называла его Гиффордом, покупатели смеялись. И разве он не замечал в последние дни, как она стала по-другому смотреть на него, когда думала, что он не видит?

Он знал: она пытается вспомнить. Если бы он мог сказать ей, почему самое безопасное – это забыть!

Именно этого он боялся больше всего на свете. Ведь если ее воспоминания хлынут наружу, как сквозь трещину в плотине, – как знать, чем это закончится?

Что он рассказал ей днем? О чем спьяну проболтался? Они разговаривали – это он помнил. Но то, что было сказано, совершенно стерлось из памяти. Она заставила его говорить, рассказать о том, о чем нельзя было рассказывать. Он похолодел от страха. Какие тайны он выдал?

Ему было худо, он был весь в синяках с головы до ног. Не нужно было выходить из комнаты, но он не мог больше высидеть под замком, наедине с виноватыми мыслями и скорбящим сердцем.

Десять лет. Вот сколько он живет с последствиями всего этого. Ничего дурного, думал он. Четверо благовоспитанных джентльменов хотят провести особенную ночь. Ночь, которая запомнится.

Гиффорд закрыл лицо руками.

Все эти годы он молчал. Все эти годы брал их деньги и тратил с пользой. Как надо тратил. У них не было причин преследовать его, разве не так? Он не хотел больше вспоминать: от напряжения заболела голова.

Эти мельком виденные каштановые волосы в воде…

Не может быть. И на кладбище – не может быть. Она мертва. У него есть письмо, там ясно сказано.

Канун Святого Марка, ночь призраков…

* * *

Гиффорд не знал, сколько времени прошло, пока он то приходил в сознание, то снова терял его; точно сказать было трудно. Знал только, что, когда очнулся в очередной раз, все чувства слегка обострились. Запах сырых кирпичей и пыли.

Перья… Он провел пальцами по подбородку, чувствуя, как царапается многодневная щетина. Непонятно, куда девалась шляпа. Пиджак был на нем.

Охваченный внезапной паникой, он попытался встать. Усилием воли заставил ноги слушаться и поднялся, опираясь спиной на кирпичную стену. Протянул руку и нащупал прохладную поверхность стеклянного колпака. Краткий миг мужества мгновенно угас. Теперь он вспомнил.

Вспомнил, как в панике сжег письмо и, пошатываясь, спустился вниз. Снял ключ с крючка и пришел сюда. Спрятался среди стеклянных колпаков и сокровищ своего прошлого. И еще один стеклянный футляр среди них, самый новый. С единственным свидетельством той ночи.

Гиффорд ощутил мгновенный прилив надежды, но искра тут же погасла, сменившись ужасом. Он вспомнил, как споткнулся на ступеньках и как падал все вниз и вниз в темноте, пока не ударился головой об пол.

Где-то в глубине омертвевшего, выжженного спиртом разума он сознавал, что бросил Конни одну. Ее некому будет защитить, если они придут. Когда они придут.

Взревев, он снова попытался распрямиться, но сил не хватало. Тогда он стал ползком подбираться туда, где, как ему казалось, должна быть лестница. Медленно, все ближе и ближе к двери. К свету.

Толкнул дверь, но она не открывалась.

Почему она не открывается? Не запер же он ее за собой?

Дверь была пригнана плотно, чтобы экспонаты хранились при постоянной температуре. Ни света, ни тепла извне не проникало внутрь. Гиффорд нажал плечом изо всех оставшихся слабых сил и на этот раз услышал, как загремел на задвижке висячий замок.

Дверь не поддавалась. Он в ловушке.

Гиффорд покачал головой – так, что все закружилось перед глазами. Если бы они хотели покончить с ним, то уже покончили бы. Церемониться бы не стали. На кладбище много высеченных на камне имен тех, кого приняли коварные илистые отмели. Одним больше, одним меньше. Никто и знать не будет.

– Но я же никому не сказал, – пробормотал он в темноту. – Я же сдержал слово…

Глава 9

– Мисс Гиффорд? – позвал мужской голос, незнакомый.

Конни вскочила с кровати, на миг забыв, где она. Потом взглянула на обгорелый клочок бумаги в руке и поняла, что это случилось снова. Она выпала из времени. Сколько же она просидела здесь?

– Мисс Гиффорд?

Конни подбежала к окну и посмотрела вниз. В саду стояла Мэри, комкая в пальцах фартук. Рядом с ней – какой-то молодой человек лет двадцати пяти. Между короткими торопливыми вдохами она успела разглядеть его: среднего роста, среднего сложения, каштановые усы, крахмальный воротничок и жилет, костюм с галстуком разных оттенков синего. Подвернутые брюки и начищенные до блеска «оксфорды». Конни была уверена, что никогда раньше не встречалась с ним.

– Вы здесь, мисс? – крикнула Мэри.

– Здесь, – ответила она.

Незнакомец поднял голову и заговорил. Конни видела, как шевелятся его губы, но почему-то не могла разобрать ни слова.

– Я сейчас спущусь, – крикнула она, – если вы будете так любезны подождать.

Почему Мэри не выполнила ее распоряжения? Где доктор Эвершед? Больницы в деревне не было, так что Эвершед, хоть и отставной, но врач, а сейчас – весьма уважаемый художник-любитель, был единственным, кому известен надлежащий порядок действий в таких случаях. Кто этот незнакомец, которого Мэри привела вместо него?

Конни в последний раз окинула взглядом комнату отца и, заперев за собой дверь, поспешила вниз.

* * *

Сад за домом был уже полностью в тени. Конни поняла, что пробыла наверху существенно дольше, чем ей казалось.

Мэри бросилась ей навстречу.

– Простите, мисс, я…

– Ничего, Мэри, – прервала Конни извинения девушки.

Она пыталась держаться так, будто ничего не случилось.

– Я – Констанция Гиффорд. – Она взглянула в глаза молодому человеку. – А вы?

– Гарольд Вулстон. – Он приподнял шляпу, а потом снял перчатки и протянул руку.

После недолгого колебания Конни пожала ее.

– Я сделала, как вы сказали, мисс, – затараторила Мэри. – Доктора там не было, но зато…

– Зато был я, – сказал Вулстон. – Эта ваша девица налетела откуда ни возьмись и сказала, что ей нужна помощь. И вот я здесь.

– Вы остановились в деревне, мистер Вулстон?

– Просто проездом.

Уловив нерешительность в его голосе, Конни ждала, что он скажет что-то еще, но он больше ничего не сказал. Глаза у него, как она заметила, были совершенно необыкновенного цвета. Почти фиолетовые.

– Мэри рассказала вам, что случилось? – спросила она.

– Нет. Сказала только, что ее послали за доктором. А я как раз оказался рядом и подумал, что смогу заменить его.

– Вы друг доктора и миссис Эвершед?

Глаза у него широко распахнулись.

– Артура Эвершеда?

– М-м-м… да, но если…

– Я слышал, что он живет неподалеку от Чичестера, – сказал Гарри. – Это выдающийся художник, хотя при этом еще и врач. – Он запнулся, увидев выражение ее лица. – Простите меня, – поспешно сказал он. – Я не всегда успеваю совладать со своей восторженностью.

Конни пристально смотрела на него. Привычка к осторожности глубоко въелась в нее за те долгие годы, что она присматривала за отцом. С другой стороны, самой ей не справиться, а дело прескверное. С утопленниками всегда так. Конни знала это по опыту, еще с января, когда мельничный пруд разлился и в тростнике нашли тело проезжего чиновника.

– Боюсь, это будет довольно неприятно, – сказала она.

Гарри коротко улыбнулся.

– Я уверен, что справлюсь.

– Можно я пойду в дом, мисс? – спросила Мэри.

Конни поколебалась. Втроем было бы легче. Но, хоть она и старалась быть выше слухов и сплетен, которые ходили о ее отце, ей не хотелось, чтобы еще и ее саму обвинили в черствости по отношению к юной служанке. К тому же она была искренне привязана к этой девушке.

– Да, мы с мистером Вулстоном все уладим.

Конни прошла несколько шагов к дому вместе с Мэри.

– Вы, случайно, не встретили мистера Гиффорда? По пути или там, в Фишборне?

Мэри покачала головой:

– Нет, мисс.

Конни посмотрела ей в глаза.

– Спасибо. Я позову вас, когда мы закончим. Может быть, вы приготовите чай и принесете на террасу, когда… Потом.

Она глубоко вздохнула и повернула обратно.

– Итак, чем я могу быть полезен? – спросил Гарри.

– К сожалению, я должна сказать… – Она помолчала, с досадой чувствуя, как деревянно звучат ее слова. – Утонул человек. Молодая женщина. Мэри видела ее в ручье, и, конечно, это ее перепугало.

Гарри побледнел.

– Утонула?

– Думаю, да.

– Это часто… – Он осекся. – Простите, я не то хотел сказать. Просто… это ведь случается на реке? Здесь то есть. В этом месте. Вы так близко к воде.

Конни покачала головой.

– Нечасто. Видите ли…

– Простите, – перебил Вулстон, по-своему истолковав ее замешательство. – Неделикатно с моей стороны приставать к вам с вопросами. Я уверен, что справлюсь один. Если вы не хотите. Такие вещи дамам не…

– Нужно по меньшей мере два человека, чтобы ее вытащить, мистер Вулстон, – тихо сказала Конни.

– Гарри. – Он был очень бледен. – Можете звать меня Гарри.

На мгновение их обоих согрела теплота этого дружеского обращения.

– Итак, – проговорил он фальшиво бодрым голосом. – Давайте же покончим с этим.

Глава 10

Конни указала на дальний берег реки.

– Вот, – сказала она. – Оно… она… там, на той стороне.

Вулстон снял туфли и носки, затем закатал брюки почти до колен. Пиджак отдал Конни, а рукава рубашки тоже закатал.

На берега ручья и его притоков то и дело выносило разные предметы: всевозможные обломки, рваный угольный мешок, детская удочка, водоросли, – когда весенние приливы сопровождались сильным юго-западным течением. Но не тело.

На побережье, в рыбацких бухтах Селси, Пээма и Литтлхэмптона, утопленники были делом обычным. Но здесь, у лимана, несчастные случаи чаще происходили на болотах, чем в море. Стоит только оступиться в темноте, как увязнешь в черной грязи и не сможешь выбраться. Может быть, тело принесло сюда приливом? Едва ли, подумала Конни.

– Думаю, мне лучше спуститься туда, – сказал Вулстон. – Посмотрим, удастся ли мне вытащить тело… юной леди… самому, чтобы вам мокнуть не пришлось.

– Спасибо.

Он шагнул в воду и постарался встать потверже, чтобы его не сбивало течением.

– Глубоко там? – спросил он.

– На середине, пожалуй, фута два. У берега мельче.

Конни смотрела, как он переходит ручей вброд, как плещется вокруг его ног вода набегающего прилива и штанины сзади становятся мокрыми.

Дойдя до тела, он помедлил, затем протянул руку и ухватил его за мокрые плечи шерстяного пальто. От резкого движения голова женщины свесилась набок, а лицо показалось из-под воды, словно она пыталась глотнуть воздуха.

Белое лицо, синие губы, рыжие волосы…

У Конни перехватило дыхание. Внезапный, резкий укол памяти.

Кровь, кожа, кости… Пыль на голых половицах, перья…

– Но не вода, – пробормотала она. – Она не утонула.

– Она за что-то зацепилась, – говорил между тем Вулстон. – Там какая-то проволока, ужасно запутанная. Или, может, леска? Лодки ловцов омаров сюда заходят?

Конни заставила себя выговорить:

– Нет. Обычно нет.

Гарри ухватил женщину под мышки и потянул. Сначала ничего не произошло. Он потянул еще раз, сильнее, и на этот раз труп внезапно высвободился. Гарри пошатнулся, едва не потеряв равновесие в воде, но устоял и медленно поволок женщину против течения к берегу. Конни видела, что у берега, где глубина меньше, ему стало тяжелее.

Она наклонилась, чтобы помочь – ухватилась обеими руками за мокрую шерстяную ткань и попыталась вытащить тело на берег. Какая ужасная смерть – задыхаться, тщетно пытаясь глотнуть воздуха. Конни содрогнулась. Оставалось надеяться, что это произошло быстро.

Вместе они наконец вытащили утопленницу на траву. Запыхавшийся от натуги Гарри перевернул ее на спину, а затем встал и отошел на несколько шагов.

Конни посмотрела на молодую женщину. Лицо у нее было все в синяках, распухшее от воды. Конни не могла сказать с уверенностью, та ли это женщина, что наблюдала за их домом, и та ли, которую она видела на кладбище. У первой лицо было скрыто вуалью, а у второй – ночным сумраком, дождем и полями шляпы.

Но пальто было то самое. Вряд ли, думала Конни, найдется два одинаковых пальто такого необычного вида.

Она опустилась на колени и сложила на груди холодные руки женщины, заметив, как исцарапаны тыльные стороны ее ладоней. Вся кожа была в каких-то странных пупырышках, как будто по ней мурашки бегали от холода, а в уголках губ и носа – белая пена, окрашенная кровью. На рубашке вокруг шеи был красивый, вышитый красной ниткой узор.

– Задушили…

Это слово вырвалось у Конни невольно. Она почувствовала, что колени у нее подгибаются, но устояла, не дрогнув. Вулстон ничего не заметил. Он как раз надевал носки и туфли и поправлял костюм.

– Простите, я не расслышал, что вы сказали?

– Я ничего не говорила, – ответила Конни. Собственный голос доносился до нее словно откуда-то издалека.

– Как вы думаете, это самоубийство? – спросил Вулстон. – Хотя я не могу понять, как же она так сильно запуталась. Может, из лодки выпала, как вы думаете? Из рыбацкой, например?

– Нет. Женщины здесь на лодках не плавают, – ответила Конни, пытаясь собраться с мыслями.

Она не знала, что делать, знала только, что от Гарри нужно избавиться как можно быстрее. Она подошла к тому месту, где все еще валялось на земле разбросанное белье, взяла простыню и укрыла ею тело.

– Больше мы ничего не можем сделать, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Если вы не возражаете, не могли бы вы пойти и рассказать доктору Эвершеду, что случилось. Он всем распорядится, как положено. Ее… тело… придется отправить в Чичестер.

Она чувствовала на себе его взгляд – в нем было восхищение тем, как она держится. Или, напротив, неодобрение. Может, он предпочел бы, чтобы она была из тех воздушных созданий, что то и дело падают в обморок в облаке нюхательных солей, заливаясь слезами? Если бы он знал, в каком она смятении на самом деле.

– Я бы не отказался от чашечки чая, – сказал он. – Или даже чего-нибудь покрепче.

Она взглянула ему в глаза.

– Чем раньше о ней узнают те, кому положено, тем лучше. Вы согласны?

– М-м-м… да. Конечно, – отозвался Гарри, догадавшись, что она хочет отделаться от него. – Нельзя ли хотя бы руки вымыть?

Конни не могла найти предлога, чтобы отказать ему. Она провела его через лужайку, в дом через парадную дверь, а затем по коридору в уборную на нижнем этаже. Счел ли он ее черствой особой? Она сама удивилась тому, как сильно ей хотелось, чтобы это было не так.

– Я вам очень благодарна, простите, что прошу вас уйти вот так сразу. Мне просто невыносимо оставаться здесь с… с ней дольше, чем необходимо.

Он кивнул.

– Конечно.

Они стояли совсем рядом, у входной двери. Конни вдруг почувствовала, что ее тяготит его присутствие. Она проскользнула мимо него и вышла на тропинку. Он вышел вслед за ней.

– Вы одна здесь живете? Здесь так одиноко.

– Нет. С отцом.

Он оглянулся на открытую дверь в дом.

– Он здесь?

Конни заставила себя улыбнуться.

– Нет, иначе бы он, конечно, сам со всем этим разобрался… Он должен вот-вот вернуться.

– Может быть, мне подождать до его возвращения?

– Спасибо, но в этом нет необходимости. Мне будет легче, если я буду знать, что кто-то уже занимается необходимыми формальностями.

Гарри склонил голову.

– Дело в том, что у меня такое чувство, будто я бросаю вас одну. И, кстати, вы поранились.

– Поранилась?

Он взял ее за запястье и повернул руку. Той стороной, где манжета рубашки была испачкана кровью. Конни почувствовала, как между ними пробежала искра.

– Это пустяки, – сказала она, отдергивая руку.

– И все же надо бы смазать йодом.

– Пустяки, мистер Вулстон, – повторила она, отчаянно желая, чтобы он ушел.

– Гарри. Пожалуйста. После всего этого «мистер Вулстон» звучит ужасно официально.

– Да, пожалуй. – Она помолчала. – А меня обычно зовут Конни. Не Констанция.

– Конни… – Он надел шляпу. – Я постараюсь вернуться как можно скорее. И надеюсь, что мы еще встретимся в более приятной обстановке. Может быть, вы позволите вас навестить?

– Может быть, – сказала она. – Спасибо, Гарри.

* * *

Конни слышала его шаги по гравию, слышала, как открылась и закрылась задвижка ворот. Она захлопнула входную дверь и опустилась на стул в прихожей.

Заметил он или нет?

Белое у женщины во рту, пятна крови. Следы на шее. Нужно еще хорошенько ее осмотреть, но Конни не сомневалась в том, что видела. Теперь надо бы отослать и Мэри. Ей нужно подумать. Решить, как лучше поступить.

Она нашла служанку в буфетной: та сидела на перевернутом молочном бидоне и теребила фартук. Она тут же вскочила на ноги.

– Простите, мисс, у меня сегодня все кувырком. Я как раз собиралась вскипятить воду для чая.

– Ничего, Мэри, в этом нет необходимости. Мистер Вулстон отправился сообщить о случившемся властям.

– Она?.. – Мэри нервно оглянулась в сторону сада.

– Мы вытащили ее из воды, да. Я подожду, пока кто-нибудь придет и заберет тело. Я пришла сказать, что вы можете быть свободны до завтра, Мэри. Вы пережили ужасный страх и держались храбро.

– Вы уверены, мисс? С вами ничего не случится, пока хозяин не вернется?

– А вы знаете, куда он пошел, Мэри? – быстро спросила Конни.

Девушка нахмурилась.

– Нет, мисс.

– Вы видели, как он ушел?

– Ушел, мисс? – переспросила Мэри, с каждым вопросом все более теряясь. – Я думала, он просто пошел прогуляться после обеда, как обычно.

Хотя всю прошлую неделю дела в доме шли совсем не так, как всегда, Мэри явно полагала, что Гиффорд все это время придерживался своего обычного распорядка и ходил гулять после обеда. Девушка не могла слышать их разговор на террасе и то, как он убежал наверх.

– Ну да, конечно, – сказала Конни.

Если Мэри будет верить, что Гиффорда весь день не было в Блэкторн-хаус, это, в конце концов, только облегчит задачу. Не нужно никаких объяснений. Конни резко выпрямилась, недовольная тем, какой оборот приняли ее мысли. Нет никакой причины – никакой! – предполагать, что ее отец знал о смерти той женщины.

– Это все, мисс Гиффорд?

Конни вынырнула из своей задумчивости.

– Да. И, пожалуйста, помалкивайте о том, что здесь произошло, Мэри. Я не хочу, чтобы пошли сплетни.

– Но что же мне сказать, когда мама спросит, почему я так рано дома?

– Своей маме можете рассказать, конечно, но больше никому.

– А как же белье, мисс? Оно ведь так там и валяется, все в грязи. Если так оставить, попортится же.

– Я принесу белье, пока вы будете собираться, – сказала Конни, сдерживая нетерпение. – Можете занести его к мисс Бейли в прачечную по пути домой.

* * *

Конни поставила корзину с бельем у ворот.

Через несколько минут Мэри вышла через заднюю дверь. Стараясь не смотреть в ту сторону, где лежало тело, она быстро прошагала по траве, подхватила белье и вышла на тропинку. Надежды на то, что девушка долго будет держать язык за зубами, было мало, но Конни нужно было оттянуть время всего на полчаса. Потом все будет зависеть от того, насколько наблюдательным оказался мистер Вулстон и о чем он сочтет нужным рассказать.

Конни бросилась в мастерскую, с упавшим сердцем вспомнив, что оставила дверь открытой, и все окна тоже. Мертвая галка лежала на столе под газетой, но над ней уже вилось облачко крохотных черных мошек. Конни отогнала их газетой и торопливо взяла один из стеклянных колпаков с полки возле стола. Накрыла им птицу. Испортилась она или нет – к утру будет видно. Пока что Конни было не до того, чтобы оплакивать свои напрасные труды.

Она торопливо подошла к стойке, где висели на крючках инструменты. Молотки, напильники, щипцы плоские и круглые, кусачки, скальпели, ножницы… Конни схватила самые большие клещи и выбежала за дверь. Сад был весь в тени, с ручья дул легкий ветерок. Вдалеке слышались крики чаек, пронзительные, как всегда во время отлива. Воздух был тревожно-холодным и словно звенел от ожидания.

Конни опустилась на колени возле тела, чувствуя сырость раскисшей земли и мокрой травы, и отвернула угол простыни. Пятнадцать минут как из воды, а кожа уже, кажется, посерела. Теперь Конни была почти уверена: это не та женщина, которая следила за Блэкторн-хаус. Волосы такого же цвета, ярко-каштановые, но в чертах лица не было утонченности, и фигура более приземистая.

Несмотря на то, что пальто насквозь пропиталось соленой водой, хорошее качество было видно сразу. Покрой дорогой и необычный. А вот остальная одежда под ним – дешевая и изношенная.

Конни обшарила карманы. В них ничего не было. Может быть, пальто краденое или кто-то отдал его ей. В кармане простой зеленой юбки застряло в швах несколько отсыревших зёрен и черная стеклянная бусина. Конни покатала ее на ладони, подготавливая себя к тому, что предстояло дальше.

По краям воротника была не красная окантовка, а засохшая кровь. Неровная полоска в том месте, где кровь из раны сильнее всего впиталась в хлопковую ткань, которая потом мокла под водой.

Конни осторожно провела рукой по распухшему телу, нащупывая проволоку: ясно, что она должна там быть. Наконец она нашла ее, глубоко врезавшуюся в шею женщины. Пришлось терзать ногтями рыхлую плоть, пока не удалось просунуть клещи. Конни сжала их и почувствовала, как проволока лопнула.

Это была не случайно зацепившаяся леска, как предполагал Гарри, а проволока, какую используют чучельники. Обычная, самая дешевая и распространенная марка. В прежние времена ее можно было найти в любой мастерской на южном побережье. В Брайтоне, Уортинге, Суэйлинге, даже в Чичестере – двадцать лет назад. Теперь же старых мастеров почти не осталось. Чучельные мастерские закрылись. Теперь такую проволоку уже не купишь в любом городке на главной улице.

Конни обернулась и увидела, что галки перелетели из южного сада на север и уселись в ряд на заборе – клювы вверх, шеи вытянуты. Они перекликались друг с другом. Третья пара полетела к ручью. Падальщики – они и есть падальщики.

Где же отец? Беспокойство не уходило – сидело, как заноза под кожей.

Спеша снять удавку с шеи женщины, Конни старалась не обращать внимания на все более громкий клекот и трескотню галок. И не думать о пустом крюке на стене в отцовской мастерской, где должен был висеть моток проволоки.

Глава 11. Старая соляная мельница. Фишборн-Крик

Ноги Джозефа соскользнули с подоконника. Он вздрогнул и проснулся от стука бинокля, упавшего на пол.

– Не лезь! – проревел он, тыча перед собой кулаком. На мгновение он снова оказался в тюрьме. Бьют, поспать толком не дают, и рука привычно тянется под матрас, за самодельным ножом из осколка стекла. Потом в сознание проник острый соленый запах прилива, резкий крик чаек над головой, и он вспомнил, где находится.

В январе Джозеф ввязался в драку возле «Глобуса». Защищал честь дамы от сквернослова, у которого оказался крепкий хук справа. Закон смотрел на это иначе. Пришлось в очередной раз предстать перед мэром и судом, и приговор был предельно жесткий: три месяца каторжных работ. Сержант Пенникотт дал против него показания, и Джозеф был уверен, что именно из-за этого он лишился работы у Говардса, в одной из чичестерских мясных лавок. Этого он им так скоро не забудет.

Джозефу не хотелось снова оказаться в тюрьме. И в то же время он не мог отрицать, что почерпнул там кое-какие интересные сведения, которыми сейчас пользовался вовсю. Должен же человек как-то зарабатывать на приличное житье, когда у него отняли средства к существованию.

Он наклонился и поднял бинокль. В Блэкторн-хаус ничего не изменилось, если не считать того, что девчонки Гиффорда уже не было на террасе. Джозеф снова положил бинокль и зевнул, прикидывая, который час и не пора ли кому-нибудь прийти его сменить. Он бы сейчас не отказался выпить.

С воды дул сильный ветер. Джозеф хотел было закрыть окно, но тут кое-что привлекло его внимание. Он потянулся за биноклем. Кто-то движется? Он вгляделся в горизонт, но не увидел никого, кроме стаи черных птиц: они вспорхнули с крыши ле́дника и пролетели над самыми дымоходами в сторону сада за домом.

Джозеф потянулся и встал. В большинстве случаев он вовсю пользовался блаженным преимуществом отсутствия совести, но в некоторых отношениях был честен и гордился этим. Он делал то, за что ему платили, не жеманясь и не задавая вопросов. В определенных рамках. То, что в этот раз он получает плату дважды за одно и то же (так, по крайней мере, ему представлялось), было ему только на руку. Его не волновали ни причины, ни поводы, лишь бы денежки текли в карман.

Вулстон его не беспокоил. Наверняка он тоже исполняет чей-то приказ, так же, как и сам Джозеф. На минуту Джозеф позволил себе дать волю любопытству. Интересно бы знать, кто может иметь такую власть над Вулстоном. С виду он из тех, кто и мухи не обидит. Но ведь чем респектабельнее человек, тем больше он боится потерять.

Что ж, можно и спросить. Почему бы и нет.

Он задумчиво закурил еще одну вулстоновскую сигарету, глядя на Блэкторн-хаус. По-прежнему не видно ни души. Он слышал, как грохочет внизу водяное колесо, сотрясая мельницу: подступал прилив.

Блэкторн-хаус был совершенно бездвижен и тих.

Джозеф уже начинал подумывать, что, пожалуй, ни к чему больше здесь торчать. Гиффорд, должно быть, засел там, внутри. Не было никаких признаков того, что он может показаться сейчас, раз уж до сих пор не показался. Может быть, конечно, он успел удрать за те пару минут, когда Джозеф решил дать отдых глазам. Ну, не пару минут, подольше. Но с чего бы вдруг? Джозеф сделал все, чтобы ни таксидермист, ни его дочь не догадались, что за ними наблюдают. А если даже предположить, что Гиффорд высунул нос из Блэкторн-хаус, единственное место, куда он мог бы направиться, – это «Бычья голова».

А тогда, закончил Джозеф спор с самим собой, не разумнее ли будет зайти туда и посмотреть? Чем больше он думал об этом, тем больше ему нравилась эта идея. Завернуть в «Бычью голову» и проверить, какие сплетни удастся собрать. Всегда что-то да подвернется.

Ничегошеньки-то эти люди, вроде Вулстона, в жизни не понимают. Вся эта книжная ученость и деньги, и закон, который всегда и всюду на их стороне, – это все при них, зато здравого рассудка ни на грош.

Мэйн-роуд. Фишборн

– Это ты, Мэри?

Мэри повесила пальто и шляпу в прихожей, а затем прошла на кухню, где мать чистила горох. Близнецы сидели на полу под столом. Мейси вскочила – обнять сестру и показать, какое у ее деревянной куклы новое платье. Полли же продолжала свое занятие: болтала кусочком бекона на веревочке, чтобы котенок прыгал за ним.

– Рано ты, – сказала Дженни Кристи и прервала работу. – Что случилось, голубушка? Вид у тебя какой-то…

Мэри взглянула на мать и, вопреки всем своим намерениям, расплакалась. Через несколько минут, когда близнецов отправили в сад, а на столе уже стоял чайник с дымящимся чаем, она все рассказала матери.

– Страх-то какой! Бедная, бедная девочка. Ужас, чего ты натерпелась, Мэри, голубушка. – Дженни положила руку на плечо дочери. – Но, по крайней мере, мисс Гиффорд не ждала от тебя, что ты будешь помогать вытаскивать эту бедняжку.

– Она послала меня за доктором Эвершедом. Его не было, но возле дома стоял один джентльмен. Он и пришел вместо доктора. Мистер Вулстон его зовут.

Нож для овощей со звоном упал в миску.

– Как ты сказала – Вулстон?

– Он сам так назвался. Одет так красиво. Хорошо одет. И глаза такие чудные, почти фиолетовые. В тон жилету и…

– А лет этому мистеру Вулстону сколько?

– Не знаю. Трудно сказать.

– А ты постарайся, голубушка.

– Не знаю, мам. Года двадцать четыре, двадцать пять.

– А не старше? Может, за пятьдесят?

– Нет. – Мэри помолчала. – Почему ты спрашиваешь?

– Так просто. – Миссис Кристи снова стала ссыпать горох в миску. – Он друг доктора Эвершеда?

– Кажется, да. А что?

– Неважно.

– Должно быть, важно, – сказала Мэри, – иначе ты бы не спрашивала. Ты что, знаешь его, мам?

– Нет. – Миссис Кристи поколебалась. – То есть вернее будет сказать, что однажды я встречала одного Вулстона, хотя не представляю, откуда бы… – Она не договорила. – Как бы то ни было, это наверняка не он, если такой молодой, как ты говоришь.

– Может, я ошиблась.

– А волосы у него седые?

– Нет.

Миссис Кристи улыбнулась.

– Ну, тогда это наверняка другой человек. – Она посмотрела на дочь. – А что сказал мистер Гиффорд обо всем этом?

– Его не было дома.

Миссис Кристи покачала головой.

– Что ж, вы обе пережили настоящий кошмар. Хорошо, что мисс Гиффорд отпустила тебя пораньше. Говорила я тебе, что у такой хозяйки работать будет одно удовольствие?

Мать, хоть она и сторонилась Блэкторн-хаус и, похоже, не одобряла мистера Гиффорда, как ни странно, сама настояла на том, чтобы Мэри поступила туда на службу, когда они переехали в Фишборн после смерти мистера Кристи. Мэри нравилось быть единственной служанкой в большом доме, пусть даже и таком странном. Некому было командовать ею, указывать, что она делает не так, как бывает в хозяйствах с большим штатом прислуги. У нее были подруги, служившие в пасторском доме и в Старом парке, так что она знала, какими бывают старшие слуги. Их дело – следить, чтобы каждый помнил свое место. А Мэри, можно сказать, сама себе хозяйка.

Мэри кивнула.

– Я все белье прямо в грязь уронила, и мисс Гиффорд на это тоже ни словечка не сказала. Занесла его к мисс Бейли, только вот это забыла. – Она посмотрела на смятый носовой платок. – Это мисс Гиффорд мне его одолжила. Придется самой постирать. Найдется у нас крахмал, мам?

– Золотые у нее руки, – сказала миссис Кристи, разглядывая вышитые инициалы.

– Навряд ли мисс Гиффорд сама вышивала, мам. Сколько я у них служу, ни разу не видела, чтобы она брала иглу в руки. Зато все пишет и пишет – вот это по ее части.

– Она всегда любила читать и писать, – сказала миссис Кристи. Помолчала немного. – А припадков этих у нее больше не было?

– Я не замечала.

– Вот и славно. А мистер Гиффорд как?

Мэри подняла глаза на мать, удивленная такой ее заинтересованностью.

– Как всегда. Я его нечасто и вижу.

– Вот и славно, вот и славно, – повторила миссис Кристи, продолжая свое занятие. – Надеюсь, он больше не сидит в этой мастерской. Грязная работа, не для нашего времени. Антисанитария одна.

– Я слышала, что когда-то мистер Гиффорд был очень знаменит. Что у него был собственный музей где-то под Лиминстером. Люди приезжали отовсюду и…

– Это было давным-давно, – резко ответила миссис Кристи. – Нечего об этом и говорить. Все в прошлом.

– А ты его видела, мам? Арчи говорит – там птицы были наряжены в костюмы…

Миссис Кристи встала и подошла к плите.

– Ты не поможешь мне убрать тут?

– И все в разных позах, – продолжала Мэри, – и с молитвенниками, и чего там только не…

– Довольно!

Мэри отшатнулась, будто от удара. Мать редко повышала голос, даже когда близнецы расшалятся.

– Я же просто сказала. И незачем на меня кричать.

Мэри начала заворачивать пустые стручки в газету. Миссис Кристи смотрела на нее, уже явно сожалея о своей вспышке.

– Вот что, – сказала она умиротворяющим тоном. – Ты помнишь Веру Баркер? Ту, что кормила всех птиц в окрестностях Апулдрама.

Мэри покачала головой, не желая так сразу забывать свою обиду.

– Да знаешь. Старшая дочка Томми Баркера. Кто-то прозвал ее Птахой. У нее еще с головой слегка неладно было. Рыжая такая, и шляпка у нее была чудная – черная, плоская, как блин, а вокруг перья торчат. Садовник из Вестфилд-хаус вечно ее оттуда гонял.

Мэри пожала плечами.

– Я ее даже не знала. Когда мы сюда переехали, ее тут уже давно не было.

– Ну, в общем, ее, оказывается, уже с неделю никто не видел. Вокруг Апулдрама и ниже было столько наводнений, что о бедной Вере никто и не вспомнил.

Мать и дочь уставились друг на друга: обеим пришла в голову одна и та же мысль.

– Уж не Птаху ли ты нашла в ручье, голубушка? – задумчиво проговорила миссис Кристи.

– Я ее не разглядела как следует, мам. Не смогла себя пересилить. Должно быть, она и есть.

– Хотя, если подумать, непонятно, как это могло случиться, – продолжала миссис Кристи. – Приливом из Апулдрама ее принести не могло. Тогда уж прямо за Делл-Куэй унесло бы. – Она посмотрела на газету. – Но все равно сообщить бы надо. Полиция просила жителей помочь в расследовании. Кто-то прислал Томми письмо, анонимное, и он отнес его в газету.

– Но кто же мог это сделать, мам? Кто вообще заметил, что она пропала?

– Ну, этого я не знаю, – призналась миссис Кристи. – Не говорят кто. Но, должно быть, что-то тут такое есть, раз уж об этом написали в газете.

– Да, пожалуй.

Выражение лица миссис Кристи смягчилось.

– В общем, прости, что так прикрикнула на тебя, голубушка. С этой погодой нервы у меня что-то совсем расшалились. Может, повесишь свои вещи и позовешь девочек? Хоть разок чаю попьешь вместе с нами.

Мэри начала развязывать фартук, и тут ее рука скользнула в карман.

– Ой!

– Что такое, голубушка?

Мэри достала конверт и положила на стол.

– Это было на коврике у задней двери. Я подобрала, хотела унести в прихожую, а потом совсем из головы вылетело. Столько стирки накопилось, нужно было торопиться, хотела все развесить, пока сухо.

Обе женщины уставились на кремовый конверт, надписанный черными буквами от руки: «Мисс К. Гиффорд».

– Оставили у задней двери, говоришь?

– Я тоже подумала, что странно, – сказала Мэри. – Что же делать, мам, как ты думаешь? Отнести его сейчас?

– Я бы на твоем месте не понесла.

– Чудный почерк, правда? Очень красивый.

Миссис Кристи взяла письмо и сунула его за дорожные часы.

– Полежит до завтра, я так думаю. Вряд ли что-то важное, – сказала она, хотя выражение ее лица выдавало неискренность этих слов. – От какого-нибудь страхового агента, скорее всего.

Мэри не заметила, что рука у матери дрожит.

Глава 12. «Бычья голова». Фишборн. Мэйн-роуд

Гарри достал сигарету, чтобы успокоить нервы.

Вывеска с надписью масляной краской прямо над ним – «Бычья голова» – скрипела и раскачивалась на ветру. Руки так дрожали, что пришлось несколько раз чиркнуть спичкой, прежде чем удалось прикурить.

Образ мертвой женщины никак не шел из головы. Пена в уголках рта. Вздувшееся, распухшее лицо. Гарри никогда раньше не видел трупов. Когда умерла его мать – неожиданно, скоропостижно, ему тогда было всего семь, – он был в школе. А все бабушки и дедушки скончались еще до его рождения.

Гарри глубоко вдохнул, впуская дым в легкие. Он чувствовал, что впутался во что-то ужасно неприятное. Теперь нужно где-то достать повозку, чтобы перевезти тело, раз уж обещал, и больше с этим не связываться. И ведь он так и не узнал, что случилось с отцом. Дома уже, наверное.

– Черт, до чего же скверное дело, – пробормотал он.

Вряд ли он мог позволить себе вот так запросто явиться в дом Артура Эвершеда. От Гарри не ускользнула ирония ситуации: один из самых видных местных художников, и к тому же человек, сделавший громкую и блестящую медицинскую карьеру, живет здесь, в Фишборне. При любых других обстоятельствах Гарри не упустил бы возможность представиться ему. Но хоть он и не солгал Конни впрямую, однако и не признался, что к дому доктора Эвершеда его привела простая случайность. Когда служанка вылетела из-за угла, Гарри неожиданно для себя оказался втянутым в водоворот событий. Он решил, что справится.

Глупо, хотя теперь он не сказал бы, что жалеет об этом.

Может быть, просто прийти к доктору Эвершеду и обрисовать ситуацию, не называя своего имени? Гарри с минуту подумал, а затем с большим сожалением отбросил эту идею. Это выглядело бы странно, а потом, когда Эвершед поговорит с Конни, так или иначе выяснится, что Гарри погрешил против истины. Мысль, что она будет плохо думать о нем, была невыносима до тошноты.

Гарри задумался. Она так спокойно отнеслась к этому ужасному происшествию. Никакой суеты, паники – видно, нервы у нее куда крепче, чем у него. Замечательно и пугающе, хотя она и не похожа на жесткую, холодную девицу. Такой необыкновенный профиль! Вот бы ее нарисовать. Эта бледная кожа, каштановые волосы, задумчивые глаза… Из нее вышла бы замечательная натурщица, это несомненно.

Гарри растер окурок каблуком, возвращаясь мыслями к насущному вопросу. Единственное решение, которое пришло в голову, – попросить о помощи владельца «Бычьей головы». Заведение выглядело более респектабельным, чем «Мешок», и, поскольку расположено у самого лимана, можно предположить, что к ним уже обращались по подобным поводам.

Но какие чудесные каштановые волосы! Совсем как у Эффи Грей, жены и музы Милле. Гарри помнил, что она позировала и для Томаса Ричмонда. Тут же ему пришло в голову неприятное воспоминание о другом образе – утонувшей Офелии.

Теперь он знал. В реальной жизни никакой красоты в такой смерти нет.

* * *

«Бычья голова» располагалась в старом здании с засовом на входной двери, с лестницей сразу за ней.

Вначале Гарри решил попытать удачи в зале для чистой публики. Голая кирпичная стена с деревянными балками, в камине чадит огонь. Для вечернего наплыва посетителей было еще слишком рано. Отцы семейств, состоявшие на службе в банках и юридических конторах Чичестера, заходили сюда выпить и сыграть в карты по пути домой. Молодые люди, занятые делом. Такие же, как он сам – вынужденные по воле отцов задыхаться в транспортных агентствах, бухгалтерских фирмах и конторах по управлению недвижимостью.

Занято было всего два столика. За одним играли в карты три клерка в черных костюмах. За другим пожилой, солидного вида джентльмен курил и читал местную газету. Ощутив на себе пристальный взгляд Гарри, он поднял голову.

Гарри кивнул в знак приветствия.

– Если ищете, к кому обратиться за услугой, лучше пройдите дальше, – сказал он. – В такие часы в другом баре больше посетителей.

– Благодарю, мистер…

– Кроутер, – ответил мужчина. – Чарльз Кроутер.

* * *

Общий бар был зеркальным отражением первого зала, только, как и говорил Кроутер, тут было более людно и шумно.

Большая часть столиков была занята, и еще два-три клиента стояли у стойки. Фабричные и фермерские рабочие, чистильщики обуви, кожевники, деревенские жители. У двух-трех руки перепачканы копотью и грязью – с кожевенного завода или из кузницы. В воздухе висел густой дым, запах табака смешивался с влажным ароматом горящих яблоневых дров.

Когда Гарри вошел, все вперились в него оценивающими взглядами, а разглядев, вернулись к своим разговорам.

Гарри подошел к стойке.

– Хозяин здесь?

Бармен поставил стакан, который протирал.

– Думаю, вам будет комфортнее в другом зале, сэр.

– Я не за выпивкой пришел, – сказал Гарри, понизив голос. – Есть одно дело…

– Не за выпивкой? – хохотнул человек в грязном длинном пальто, подпоясанном веревкой, – он стоял, облокотившись на стойку. – Сюда за другим не ходят.

– Уймись ты, – буркнул бармен.

– Не все такие, как ты, Дидди, – крикнул один из рабочих от столика у самой двери. – Горе топишь, а? День тяжелый?

– Скорее праздную, – снова засмеялся мужчина, показывая свой мешок. – Хороший улов.

Гарри заметил, что сквозь дерюгу сочится кровь.

– Два крота, пара крыс, – сказал Дидди. – В общем, неплохо для вечернего приработка. – Он поднял пустой стакан. – Вообще-то за это не худо бы выпить.

Поняв, что так ничего не добьется, Гарри выудил из кармана монету и катнул ее по стойке.

– Хозяин здесь? – спросил он снова.

– А как ваше имя, сэр?

– Мое имя не имеет значения, – нетерпеливо сказал Гарри. – Произошел несчастный случай в доме на болотах. В воде нашли человека. Утопленницу.

– Ладно-ладно, сэр, не кипятитесь.

Гарри метнул по полированной стойке еще одну монету.

– Там женщина одна. Нужно, чтобы кто-то послал туда телегу, двуколку. Что-нибудь. Дорога узкая.

– Что за женщина там одна, сэр?

– Мисс Гиффорд. Названия дома я не знаю.

Гарри почувствовал, как изменилась атмосфера в баре. Он оглянулся через плечо. Кажется, никто особенно не прислушивался.

– Слушайте, вы можете помочь или нет?

Бармен на мгновение встретился с ним взглядом, затем перекинул тряпку через плечо.

– Подождите здесь.

Гарри почувствовал, что ему нужно выпить. Нервное потрясение наконец взяло свое. Он потянулся за очередной сигаретой. Пачка выскользнула из пальцев, и сигареты рассыпались по полу.

– Позвольте, сэр.

Гарри поднял взгляд.

– Я сам справлюсь, – сказал он.

– Да мне не трудно, – сказал мужчина, протягивая ему пачку, однако задержал ее в руке чуть дольше, чем необходимо. – Так говорите, в Блэкторн-хаус произошел несчастный случай?

Гарри непонимающе смотрел на него.

– У Гиффордов.

– Я не знаю, уместно ли…

Мужчина улыбнулся, но в глазах у него улыбки не было.

– Вы ведь сказали, что вам нужна помощь? Разве не так?

Гарри покраснел.

– В общем, да. Но дело уже улажено.

– Вас что-то связывает с Гиффордами, сэр?

– Не понимаю, черт возьми, какое вам до этого дело, – резко ответил Гарри.

– Добрый самаритянин, стало быть?

Гарри взглянул ему в глаза.

– Что-то в этом роде.

С минуту двое мужчин смотрели друг на друга. Гарри с досадой чувствовал, что, хотя шум вокруг почти не стихал, все до одного прислушиваются к их разговору.

– У вас лишней сигаретки, случайно, не найдется?

Гарри протянул пачку. Мужчина взял две сигареты, наклонился к Гарри, прикурил одну, а вторую сунул за ухо.

– Странное место этот Блэкторн-хаус, – сказал он, выпуская в воздух колечко дыма.

– Странное? – Гарри зажег себе еще одну сигарету, с досадой заметив, что руки у него все еще трясутся.

– Говорят, там чего только не случается.

Гарри посмотрел на дверь, ожидая возвращения бармена. Где он ходит так долго? Он, Гарри, дал Конни слово и не уйдет, пока не убедится, что дело будет сделано. А этот бармен шатается где-то.

– Вы нездешний?

– Не из Фишборна? – Гарри перегнулся через стойку, пытаясь разглядеть заднее помещение. – Нет.

– Из Чичестера? Просто вы мне кое-кого напоминаете. Только тот постарше. Но лицом похож, – продолжал мужчина, описывая пальцем круг вокруг собственного лица. – Глаза такого же цвета, что и у вас, только он в очках был. Близорукий.

Гарри обернулся.

– Сегодня?

Мужчина лениво пожал плечами.

– Может, и сегодня. Точно что-то не припомню.

– Буду признателен, если вы постараетесь вспомнить.

Монета оказалась в кармане мужчины раньше, чем Гарри увидел, как его рука протянулась за ней.

– Да, по-моему, сегодня. Часа в два, в половине третьего.

Сходится, подумал Гарри.

– И где же вы его видели?

– На Милл-лейн, что ли. Или нет, скорее на болотах. Пожалуй, как раз в той стороне, где Блэкторн-хаус.

Гарри похолодел.

– Вы уверены?

– У меня хорошая память на лица.

К великому разочарованию Гарри, именно в этот момент и объявился бармен.

– Хозяин говорит, можете предоставить это дело ему.

– Что?.. Благодарю вас, – сказал Гарри и снова повернулся к мужчине, но тот уже отошел к своим приятелям в дальний конец бара. – Черт, – пробормотал Гарри.

Он хотел было подойти, но передумал. После подслушанной ссоры отца с незнакомцем прошло уже больше шести часов. А с тех пор, как этот малый, по его словам, видел на болотах человека, похожего на отца, – часа четыре.

Он все устроил, как и просила Конни. Больше здесь торчать незачем. Жажда приключений, заставившая его мчаться вслед за отцом в Фишборн, а затем выступить в роли рыцаря в сияющих доспехах, угасла. Гарри чувствовал себя глупо, и все это его уже изрядно утомило. К тому же – разве не вероятнее всего, что, вернувшись, он застанет отца дома? И все будет как обычно.

Он надел шляпу и направился к двери.

– Приятного вечера, мистер Вулстон, – крикнул ему вслед мужчина.

Гарри застыл на миг, но тут же двинулся дальше. Уже на улице до него донесся смех незнакомца.

Глава 13. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Конни поплотнее натянула на плечи свой кардиган.

С воды дул вечерний бриз, влажный – значит, завтра снова придет сырая и ветреная погода. Конни слышала шепот ветра в ломких верхушках камыша, похожих на крошечные развевающиеся серебристые флажки, слышала, как шуршат под ним длинные тонкие стебли. Она дрожала от холода, но ей казалось, что нельзя просто уйти в дом и оставить тело без присмотра.

Когда небо померкло, налетело еще больше галок. Белесые глаза, серые головы в капюшонах – часовые, следящие с забора. Десятка два, если не больше. Галдеж был недобрым, угрожающим.

Сколько еще ждать, пока кто-нибудь приедет забрать тело? Конни до сих пор и не думала, что доктор Эвершед – такой известный художник. Гарри явно большой поклонник его творчества. Конни заметила у него на ботинке пятно красной масляной краски. Может быть, он и сам художник, отсюда и такой интерес к Артуру Эвершеду?

Конни перевела взгляд на тропинку.

Поскольку именно она нашла эту женщину, да еще, можно сказать, на своем участке, может, коронер потом уведомит ее о том, что же с той произошло?

Конни одернула себя. Зачем бы ему ее уведомлять? Ей приходилось убеждать себя, что все это не имеет никакого отношения ни к ней, ни к ее отцу – просто ужасная случайность, природное бедствие. Если уж до этого дойдет, она может честно сказать: кто угодно мог пробраться в мастерскую и стащить проволоку. Она не раз замечала, что этот мальчишка, Дэйви Ридман, крутится поблизости, и не раз прогоняла его.

Но с каждым часом тревога за отца все усиливалась. Рука снова скользнула в карман, пальцы нащупали обгорелый клочок бумаги.

Если бы узнать имя этой мертвой женщины. Узнать, кто и зачем дал ей это красивое пальто. Конни взглянула на укрытое простыней тело и вновь отвела взгляд. Набросила поверх простыни одеяло. Отчасти затем, чтобы соблюсти какое-то подобие приличий: тонкий хлопок слишком облегал изгибы влажного тела. А еще, сообразила она, чтобы защитить остывший труп от птиц.

Небо из бледно-голубого сделалось белым.

Конни все острее ощущала за спиной длинные темные коридоры Блэкторн-хаус. Его гулкие пустые комнаты. Она сказала правду – ей не было страшно остаться наедине с мертвым телом. И все же ей не хотелось бы остаться здесь одной, когда стемнеет.

«Я не боюсь покойников и спящих, как нарисованных на полотне…»

Снова все тот же мягкий голос из прошлого, произносящий строки – на этот раз не из стихов, а из пьесы.

Конни вытянула руки перед собой, как недавно отец на террасе. Под ногтями все еще остались следы крови после того, как она сражалась с проволокой, глубоко врезавшейся в шею женщины. Она терла руки карболовым мылом вновь и вновь, но кровь – это то, что труднее всего отмыть.

Шекспир, конечно. Леди Макбет. Молодой женский голос, декламирующий вслух… Конни вдруг увидела себя в детстве – на этот раз воспоминание было ясным. Жаркий летний день, локти на столе, волосы распущены по плечам – она слушает. Она заворожена этой историей.

Этим голосом.

Глава 14. Психиатрическая лечебница округа Западный Сассекс. Чичестер

Доктор Джон Вулстон наклонился вперед и тронул кебмена за плечо.

– Довольно, – сказал он. – Дальше дойду пешком.

Кебмен остановил лошадей и обернулся.

– Точно дойдете, мистер? Дороги-то развезло после дождя.

– Совершенно уверен, – сказал Вулстон. Он выудил из бумажника банкноту, заплатил договоренную сумму и щедро прибавил на чай.

И что это Бруку вздумалось заставлять его тащиться в такую даль, до самого Грейлингуэлла, если они все равно должны встретиться завтра утром? Только мысль о сыне заставила Вулстона проделать этот путь до конца. Он тревожился о будущем Гарольда, не хотел, чтобы тот потерял место, хотя прекрасно понимал, что мальчик ненавидит эту работу и презирает Брука. И в этом он прав, хотя Вулстон и не мог сказать ему об этом. Больше всего на свете он не хотел, чтобы Гарольд узнал, что его отец не тот человек, за которого он его принимал. Не хотел потерять уважение сына.

Солнце тронуло верхушки деревьев в парке. Красота дня являла собой полную противоположность душевному состоянию доктора Вулстона. Он остановился возле лечебницы для душевнобольных округа Западный Сассекс и лишь один блаженный миг тешил себя мыслью, что можно не входить.

Вулстон был членом инспекторского совета – группы джентльменов, в обязанности которых входило инспектирование всех подобных заведений в графстве с целью убедиться, что они работают должным образом. Он никогда не встречался с пациентами и не имел дела ни с кем, кроме высшего медицинского персонала. Работа комитета заключалась в том, чтобы проверять, как ведутся записи и каждый ли пациент получает лечение, показанное при его заболевании. Тем не менее Вулстон необычайно гордился нововведениями в Грейлингуэлле и своим скромным вкладом в них. Никаких неприступных стен, никаких железных ворот, удерживающих пациентов, никаких ограничений. Здесь лечили все виды психических заболеваний – острые маниакальные психозы, меланхолию, эпилепсию, наследственное слабоумие и генетический алкоголизм – современными, гуманными способами. Были пациенты, которые оставались здесь навсегда, но многие со временем избавлялись от своих недугов и возвращались к семьям. Время от времени Вулстон прогуливался по территории лечебницы и размышлял о жизни пациентов. Гораздо чаще, проходя по Норт-стрит или Паллантс, он думал о том, не прошел ли когда-то через его руки – в виде имени на листе бумаги – кто-нибудь из прохожих, встречающихся ему на пути.

И вот теперь, из-за того проклятого случая, все это оказалось под угрозой. Он может лишиться всякой гордости и радости от того, чего достиг. Весь его мир сузился до той ночи десять лет назад.

Вулстон глубоко вздохнул и шагнул в ворота. Перед ним отчетливо рисовались очертания водонапорной башни, построенной, как и большинство зданий здесь, из теплого красного кирпича. Лечебница была почти автономна: две действующие фермы, солидные огороды, скот. Здесь были отдельные палаты для мужчин и женщин, а также помещения для частных пациентов и изолятор. В центре располагались административные здания и театр, куда, согласно указаниям Брука, ему и надлежало явиться.

Вулстон шагал по усыпанной гравием дорожке под бело-розовыми каштанами. В среду после полудня были часы посещения, и в этот погожий день несколько пациентов гуляли по территории с родными или сидели в уютных деревянных беседках во дворе. Санитары и медсестры-стажеры внимательно следили за своими подопечными с почтительного расстояния.

Побеги пациентов случались редко, хотя перед Пасхой кто-то из частных пациентов исхитрился проскользнуть в сад и выбраться с территории. Хотя платные пациенты обитали в бывшем фермерском доме в Грейлингуэлле, далеко от общих палат, меры безопасности там были такими же строгими, как и во всей больнице. Было очевидно, что беглецу кто-то помог. Дежурная медсестра отрицала какое бы то ни было соучастие, но ее все-таки уволили.

Все здесь подчинялось определенным правилам. Все пациенты, признанные душевнобольными, помещались в лечебницу решением мирового судьи и могли выйти оттуда только по распоряжению врача. Однако если кто-то все-таки сбегал и ему удавалось остаться на свободе в течение установленного законом срока в четырнадцать дней, это считалось достаточным доказательством того, что он способен выжить за пределами больницы. Вулстон не знал подробностей недавнего происшествия, но, насколько ему было известно, пациента так и не нашли.

* * *

Вулстон дошел до административных зданий, не встретив никого из знакомых. С облегчением он шагнул в коридор, быстро подошел к входу в театр и вошел через двойные двери.

Зрительный зал был пуст. На мгновение Вулстон замер в тени балкона. Основными цветами в зале были кремовый и бежевый. Все было рассчитано на то, чтобы успокаивать смятенные души. Приятного оттенка обои с повторяющимся рисунком, коричневые с кремовым, а поверх них защитные рейки. Небольшие колонны на окрашенных светлой краской цоколях поддерживали балкон. Современно, чисто, светло. Доктор Вулстон восхищался интерьером Бломфилда так же, как и внешним видом здания. Когда-то он сам лелеял подобные амбиции, и, если бы его отец не настоял на том, чтобы он пошел по его стопам и сделался армейским врачом, он мог бы выучиться на архитектора. Гарольд унаследовал его художественные наклонности, хотя тоже был вынужден согласиться на место с хорошими финансовыми перспективами. Если у него есть настоящее призвание к живописи, он ее не бросит. В конце концов, тому малому из Фишборна, Артуру Эвершеду, ничто не помешало.

Вулстон услышал стук – словно ветка дерева бьется в окно. Взглянул на высокие венецианские окна, но ничего не увидел. Потом догадался, что звук доносится из дальнего конца зала, рядом со сценой. Саму сцену скрывали тяжелые занавесы, сейчас задернутые.

Он вышел из-под балкона на открытое пространство зрительного зала в тот самый момент, когда из-за сцены появилась седая женщина в чепце и фартуке. Уборщица поставила ведро на пол, окунула швабру в воду, постучала по деревянной ручке, чтобы стряхнуть лишнюю воду, и вновь принялась за уборку.

– Тут закрыто, – сказала она, когда он поравнялся с ней.

– Я знаю. – Он помолчал. – У меня встреча. Меня ждут здесь в шесть часов.

– Джентльмен?

Вулстон замялся. Он полагал, что да, поскольку записка была от Брука – однако впрямую в ней ничего такого сказано не было. Вместо ответа он спросил сам:

– Кто-нибудь заходил, пока вы работали?

– Тут закрыто, – повторила она.

Женщина явно была не в курсе дела. Вулстон вдруг ощутил какую-то нелепую надежду. Он выполнил все инструкции, которые были даны в письме. Если Брук изменил свои планы, хоть это и досадно, и время потеряно зря, – это значит, что он, Вулстон, избавлен от всех неприятностей. Он взглянул на карманные часы. Было уже десять минут седьмого. Можно вернуться домой к половине седьмого и с удовольствием выпить виски с содовой. Его рука потянулась к нагрудному карману. Геройства не понадобится. Сейчас он на всякий случай быстренько заглянет за кулисы, и на этом конец.

– Я все-таки взгляну.

Женщина пожала плечами:

– Как хотите.

Вулстон подошел к сцене и медленно поднялся по ступенькам. Звук его шагов эхом разнесся по залу. Он пошарил рукой вслепую, пока не нашел, где раздвигается занавес, и опасливо шагнул на безмолвную сцену.

– Брук?

Запах опилок и нафталина. Всевозможный театральный реквизит; вешалка для костюмов, все еще хранящих на себе отпечаток тех, кто в последний раз надевал эти юбки и пиджаки. Вулстон посмотрел вверх – на вьющихся мух, на свисающие с потолка веревки, на высоко подвешенную люстру. На деревянном столе в самом углу возвышалась шаткая стопка соломенных канотье. Веера и парики. Перья. Черные перья, много черных перьев, разбросанных повсюду. Они всегда напоминали ему, всегда возвращали его в ту ночь.

Вулстон почувствовал, как ноги стали жидкими. Пурпурно-черные, чернильно-синие перья… Картина вновь встала перед глазами, ясная, как день. Футляры, свет свечей, отражающийся в стеклянных колпаках, мгновенный шок от произошедшего. Кровь.

Затем из-за кулис донесся голос:

– Здравствуй, Джек.

Это было невероятно. Вулстон узнал мягкие тона голоса, преследовавшего его в кошмарах – с каждым годом тот слабел, но не уходил. Внезапно он понял: вот что, среди всего прочего, особенно встревожило его в том человеке, что явился к нему в приемную. В человеке, которому, очевидно, было известно все о той ночи десять лет назад. Его голос напомнил Вулстону ее голос, хоть он и знал, что этого не может быть. У той девушки не было родных, они тщательно навели справки.

– Или ты теперь носишь имя Джон? Я бы, пожалуй, так и сделала на твоем месте. Звучит гораздо респектабельнее.

Вулстон обернулся, едва не потеряв равновесие, но не мог понять, откуда доносится голос. Свет погас, и он мгновенно утратил всякую способность ориентироваться на пустой сцене. Вслепую сделал несколько шагов в направлении ближайшего угла, протянул руку, но не нащупал ничего, кроме воздуха.

– Кто ты? – крикнул он. – Чего ты хочешь?

Он услышал вздох.

– Джек, – проговорила она, словно увещевая. – Я дала тебе шанс. Не делай вид, что не помнишь…

Вулстона охватила паника. Он развернулся и бросился было бежать, но тут голову пронзила боль. Пол взметнулся навстречу. Ребра затрещали от удара о деревянную раму люка, и он камнем полетел вниз, под сцену, в подвал, с высоты четырнадцати футов.

Глава 15. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Конни вышла к воротам на звук голосов. Подняла руку, когда перед ней показалось несколько мужчин, среди которых она узнала Пайна, бармена из «Бычьей головы», и мистера Кроутера. О Кроутере она знала мало – только то, что он, по слухам, баснословно разбогател, вложив деньги в медные рудники Трансвааля. В основном он жил где-то в Суррее – в Гилдфорде, кажется, – но большую часть лета проводил в своем дачном домике в Фишборне.

С Кроутером было еще двое мужчин: они тащили широкую деревянную доску. Доктора Эвершеда среди них не было, Гарри тоже.

Конни неожиданно для себя ощутила разочарование.

Группа пересекла последний из трех мостов через ручей и остановилась на тропинке у Блэкторн-хаус.

– Добрый вечер, мисс Гиффорд, – сказал Пайн, дотронувшись до полей шляпы.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы пришли.

– Вы знакомы с мистером Кроутером?

– Да, – ответила она, наклонив голову в знак приветствия.

– А это Грегори Джозеф и Арчи Линтотт.

Она кивнула.

– А доктор Эвершед не с вами, Джозеф?

– А вы его ждали, мисс Гиффорд?

– Я думала, мистер Вулстон пошел за ним.

– Вулстон, стало быть? – переспросил Пайн. – Я так и думал, скажи, Грегори?

– Верно, – подтвердил Джозеф, хотя смотрел не на него, а на Конни.

– Пришел в бар, говорит – беда, мол, случилась. А куда потом девался, не знаю. Может, в Эверсфилд уехал?

– Доктор и миссис Эвершед уехали в Лондон пару дней назад, – сказал Кроутер. – Насколько я знаю, у него там несколько работ на выставке.

Конни переводила взгляд с одного мужчины на другого.

– Думаю, это не имеет значения, – поспешно сказала она. Теперь, когда настал решающий момент, она занервничала. Гарри принял самое простое объяснение без вопросов. Она застегнула на женщине ворот блузки до самого верха, чтобы скрыть следы от проволоки, но, если приглядеться, любой поймет, что она не утонула. Коронер, разумеется, сразу же заметит следы. Внезапно попытки скрыть их показались нелепыми. Но она ведь действовала инстинктивно.

– А с вашим отцом все хорошо, мисс Гиффорд? – спросил бармен.

– А что с ним может случиться? – ответила она резче, чем намеревалась.

– Да просто его уже несколько дней не видно.

– Обычно-то по Гиффорду можно часы сверять.

– Довольно, Джозеф, – сказал Кроутер.

Конни глубоко вздохнула.

– Спасибо, что спросили. Отец и правда был нездоров. – Она поколебалась. – Сейчас он гостит у друзей.

– Не могли бы вы передать ему от меня привет? – сказал Пайн. – Скажите, что мы с радостью встретим его, как только он снова встанет на ноги.

– Передам.

Конни заметила, что Джозеф бросил взгляд на окно отцовской комнаты, и ей стало любопытно: откуда он знает (если знает), что это именно его окно?

– Надеюсь, ничего серьезного? – сказал Кроутер.

– Нет.

Какое-то время все стояли молча. Никто не шевелился.

– Тело, мисс Гиффорд?.. – спросил наконец Кроутер.

– Да, извините, – сказала Конни. – Оно… она… вон там.

Джозеф с Линтоттом взяли импровизированные носилки и двинулись следом за Конни в огород. Галки смотрели на них – черные силуэты на фоне сумеречного неба.

– В этом году их чертова прорва, – сказал Линтотт, – извините за выражение, мисс. Так поздно, а они все сидят. Странно как-то.

Кроутер сделал знак положить доску на землю.

– И что же дальше? – спросила Конни, внезапно почувствовав, что ей не хочется, чтобы они забирали тело.

– Оставим ее на ночь в «Бычьей голове».

– А потом?

Кроутер взглянул ей в глаза.

– Там видно будет. Врач установит причину смерти, разыщет ближайших родственников, а тогда уже решит, что делать дальше. – Он помолчал. – Вы знаете, кто она, мисс Гиффорд?

– Нет.

– Погляжу-ка я у нее в карманах, – сказал Джозеф. – Почти всегда что-нибудь да найдется, хотя зависит от того, сколько она пролежала в воде.

– Там ничего… – начала было Конни, но прикусила язык. Незачем кому-то знать, что она уже обыскала карманы.

Кроутер наклонился и снял с женщины одеяло. Конни почувствовала, как атмосфера накалилась. И это не просто потрясение, что-то еще. Удивление? Она оглянулась, и ей показалось, что Джозеф с Кроутером переглянулись.

Хмурясь, Джозеф ощупал карманы женщины.

– Ничего, – сказал он, поднимаясь на ноги.

Конни вздрогнула. В гаснущем вечернем свете кожа женщины казалась полупрозрачной. С лица пропали все краски, только губы были голубоватые, как мел.

– Кажется, я ее знаю, – сказал Арчи. – Поручиться нельзя после того, сколько она пролежала в воде, но эти рыжие волосы… Наверное, это та самая девушка, которая пропала, а?

У Конни вдруг закружилась голова. Четверо мужчин, женщина, неподвижно лежащая на земле… Все молчат. Она крепко обхватила себя руками вокруг талии, чтобы не видно было, что руки трясутся.

– Вера Баркер – ее все Птахой звали. Она еще птиц кормила по всей Апулдрам-лейн. – Он повернулся к Грегори Джозефу. – Ты ведь тоже ее знал, да?

– Да, пожалуй, ты прав, – сказал Пайн. – Это дочка Томми Баркера. У них были какие-то размолвки – она всегда была чокнутая немного, а Томми не из тех, кто станет такое терпеть. Она была одно время в Грейлингуэлле, по крайней мере, я что-то такое слышал. – Он нахмурился. – Странное же место она выбрала.

Конни поняла: Пайн с Джозефом, как и Гарри, считают, что это было самоубийство.

– Бедняга Вера, – пробормотал Арчи, снимая шляпу.

– Сейчас неважно, – вмешался Кроутер, – как эта несчастная девушка сюда попала и что она здесь делала. Нам нужно забрать ее и дать мисс Гиффорд покой.

Конни с благодарностью кивнула.

– Мы позаботимся о ней, мисс Гиффорд, не волнуйтесь.

– Аккуратно, – сказал Пайн, когда они пытались просунуть под тело деревянную доску. – На счет три.

Двое мужчин подхватили доску и подняли тело. Одна рука Веры выскользнула из-под одеяла. В пурпурном вечернем свете на ладони виднелись отметины, похожие на стигматы. Должно быть, она пыталась сорвать проволоку. Конни почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– С вами все хорошо, мисс Гиффорд? – спросил Кроутер.

– День был тяжелый, но да.

– Хотите, я найду кого-нибудь, кто побудет с вами, раз уж ваш отец нездоров? Миссис Пайн, уверен, будет только счастлива оказать такую услугу.

Конни была благодарна ему за заботу, но ей не хотелось пускать в дом незнакомого человека. Хотелось остаться одной и подумать.

– Хорошенько выспаться до утра – вот все, что мне нужно.

Скорбная процессия двинулась вперед. Джозеф с Линтоттом ловко протащили импровизированные носилки через ворота и молча зашагали дальше. Конни слышала, как хлюпают по грязи их сапоги.

Она сунула бармену в руку монету.

– Спасибо, Пайн. Всем вам. И вам спасибо, мистер Кроутер, вы были очень любезны.

Кроутер приподнял шляпу.

– Приятного вечера, мисс Гиффорд.

* * *

Конни дождалась, пока стихнет последнее эхо их голосов, и повернула к дому.

Зазвучал сумеречный птичий хор. Самка дрозда и ее самец, горлицы и лесные голуби, нежная трель пеночки… Но элегию угасающего дня нарушали крики чаек над ручьем.

Конни продрогла до костей. Ее пугала не сгущающаяся темнота, не одиночество пустого дома, а что-то более грозное, безымянное и зловещее.

Бессвязные речи Гиффорда, потом его исчезновение. Мертвая женщина, чужое пальто, слишком большое для нее, изношенная одежда под ним… Джозеф так шарил по Вериным карманам, словно искал что-то определенное. Мистер Кроутер тоже это заметил, она не сомневалась.

Верины руки. Как там говорил Арчи Линтотт? Она была известна тем, что кормила диких птиц. Царапины на руках и порезы на ладонях. Конни обхватила себя руками. Уж не Вера ли выпустила птиц в церкви? И если да, то зачем? Кто мог склонить ее к такому жестокому поступку?

За лиманом, на полпути между фишборнской церковью и Апулдрамом, Конни увидела свет. В лесу у причала. Одинокий фонарь светился в темноте. Кто-то пробирается домой через поля? С минуту Конни следила за огоньком, а потом он исчез.

Внезапно почувствовав себя совершенно беззащитной в одиночестве на болотах, Конни поспешно ушла в дом. Закрыла и заперла на засов дверь буфетной, затем боковую и переднюю двери и только потом прошла в гостиную – проверить, надежно ли заперта терраса.

Ей не хотелось, чтобы отец, если он вернется домой, оказался перед запертой дверью, но она была так напугана, что не могла оставить дом открытым. Если Гиффорд и вернется ночью, то наверняка наделает при этом достаточно шума, чтобы она услышала.

Конни зажгла лампы и налила себе изрядную порцию отцовского бренди. Отнесла стакан и клетчатый плед к большому окну на лестничной площадке. Села и замотала ноги в одеяло. В груди застрял какой-то твердый комок, сердце словно сжимала в кулаке чья-то рука.

Прошлой ночью здесь же дежурил ее отец. Теперь он исчез. Она не знала, чего он боялся и где он сейчас, знала только, что тоже чувствует в темноте что-то зловещее. Чувствует, что там, за окном, кто-то есть. Присматривается, выжидает.

Она взглянула на обгорелый клочок бумаги и на единственное слово, которое можно было разобрать: «лечебница». Не обретает ли оно новое значение теперь, когда она знает, что Вера (если мертвая женщина – действительно Вера) была пациенткой психиатрической лечебницы? И не похожа ли в точности стеклянная бусина, которую она вытащила из Вериного кармана, на ту, подобранную на кладбище неделю назад? Две черные стеклянные бусины… Тогда это казалось неважным, и бусину она выбросила. Еще один поступок, о котором она теперь жалела.

Конни сделала глоток бренди. И еще одно: Грегори Джозеф, мистер Пайн и Арчи Линтотт были неделю назад на кладбище, как и ее отец, и – теперь она была в этом уверена – злосчастная Вера Баркер в чужом пальто.

Был ли там мистер Кроутер?

Рука Конни потянулась к шраму на правой стороне головы, скрытому под волосами. И тут же прямо сквозь кость, будто чернила сквозь промокательную бумагу, просочился страх, что происходящее уходит корнями не в ту встречу на деревенском кладбище на прошлой неделе и даже не в тот день, когда незнакомая женщина следила за их домом, а в еще более давнее прошлое.

В канувшие дни.

Этот натуралист [Шеффер], сняв с птиц шкурку, удовлетворялся тем, что разрезал ее продольно надвое и заполнял одну половину гипсом; прикрепив шкурку ко дну коробки, глубину которой выбирал в соответствии с размером птицы, он вставлял один глаз, а клюв и когти возвращал на место или рисовал краской; затем осторожно закреплял на этой раме стекло, чтобы предохранить образец от насекомых.

Миссис Р. Ли. Таксидермия, или Искусство сбора, подготовки и монтажа образцов естественной истории. Лонгман и Ко. Лондон, Патерностер-Роу, 1820.

Дело не только в виновности или невиновности, а в том, что наказание должно быть соразмерно преступлению.

Им был дан шанс искупить вину. Признаться в том, что он, точнее они, сделали. Чтобы все знали об этом. Но привычка скрывать правду засела в нем слишком глубоко, и он меня не послушал. Он не видел, что его прежняя респектабельная жизнь построена на песке. Что ей уже пришел конец.

Галка лежал неподвижно. Он был уже мертв – эту милость ему можно было оказать. Его преступление состояло не в действии, а в бездействии. Он заслуживал иного возмездия. Он был трусом и лицемером, но все же виновен менее, чем другие. Но он не остановил их и потом держал язык за зубами.

Не сомневаюсь, что твою душу это омрачит. Не столько сам поступок, сколько метод. Ты спросишь, что было в душе у меня – ужас, отвращение? Но хоть я и знаю, что эти слова еще больше оттолкнут тебя, – нет, этого не было.

Что еще я могу сказать тебе?

Могу рассказать, как лег на его лицо платок, закрывший его мутные, невидящие глаза. Как расстегивались пуговицы одна за другой, чтобы распахнуть рубашку. Как лезвие ткнулось в верхнюю часть грудины, а затем вошло глубже, разделяя сухожилия, мышцы, вены, пока не нащупало идеальную точку.

Тут меня одолело сомнение. На мгновение мой взгляд скользнул вверх, в окно, за которым сгущалась ночь, и пришла мысль о тебе. И эта мысль придала мне мужества.

Теперь нужно было приставить скальпель, навалиться всем своим весом на лезвие и надавить. Сначала ничего. Момент колебания. Затем кончик проткнул кожу. Шипение воздуха, вздох, когда развернулась плоть, как будто Галка тоже почувствовал облегчение от того, что ожиданию конец. Сочащаяся жидкость, характерный медный запах сворачивающейся крови. И вот – ножом и неумелыми пальцами – я начинаю сдирать кожу с его раздробленных костей.

Работа трудная, грязная. Я чувствую сопротивление, ощущаю его руками, пальцами, рукоять скальпеля врезается в ладонь. Этот труд занял несколько часов, а когда он был закончен, ночь уже стерла с неба все краски, и свет забрезжил снова.

Когда все было кончено, вновь пришла мысль о тебе.

А потом о том, кому суждено умереть следующим.

ЧАСТЬ II. Четверг

Глава 16. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота. Четверг, 2 мая

Конни проснулась от громкого птичьего стрекота. Она резко оторвала голову от оконного стекла и выглянула наружу, где брезжил унылый серый рассвет.

Одинокая сорока сидела на воротах в конце дорожки. Pica pica, сорока обыкновенная. Глянцево-черная с белым. Перья на крыльях лиловато-синие, длинный блестящий зеленый хвост. Конни приветственно махнула ей рукой.

– Одна – на беду…

У нее затекла шея, она замерзла и чувствовала себя совершенно разбитой: от облегчения, потому что ночь прошла без происшествий, и оттого, что не выспалась. Тревога, вынудившая ее нести ночной дозор на лестнице, рассеялась с наступлением дня, хоть он и выдался сырым и унылым.

За окном лежали болота – ровные, спокойные в набирающем силу утреннем свете. За ними виднелась подернутая рябью поверхность мельничного пруда. Конни открыла окно, вдохнула запах дождя, почувствовала дуновение ветра на лице.

Она сложила клетчатый плед и потянулась. В спящем доме и в пустом доме атмосфера разная – разная тишина и неподвижность. Конни чувствовала, что отец так и не вернулся, но все же пошла проверить.

Она отперла дверь его спальни и вошла: в спертом воздухе витало все то же затаенное отчаяние. Сегодня она увидела на ночном столике не замеченный вчера стакан с засохшим осадком на дне. Понюхала. Бренди и пепел.

Ее глаза забегали по комнате – вдруг она проглядела записку или еще что-нибудь важное? – но ничего примечательного не обнаружилось. Оставалось только гадать, где отец провел ночь и все ли с ним в порядке.

Правда, Гиффорд нередко уходил из дома без объяснений и предупреждений. В этом не было ничего загадочного – просто темная тяга к саморазрушению, которая заставляла его пить, пока все черные мысли не улетучатся из головы. В детстве Конни это пугало. Теперь же она прежде всего ненавидела свою беспомощность, свое бессилие это предотвратить.

Сорока все так же тревожно стрекотала у ворот. Конни еще немного задержалась в комнате, слыша в голове слабое эхо голоса Гиффорда.

* * *

Новое воспоминание. Или, вернее, старое.

Когда-то отец сочинял такие замечательные истории. Он был не только искусным чучельником, но и прирожденным торговцем, и его бизнес процветал благодаря умению говорить без умолку. Артист! Конни как сейчас видела его – как он стоит у прилавка в большой, хорошо оборудованной мастерской – не здесь, в Блэкторн-хаус, а раньше, – гордый творением своих рук. Сорока сидит в деревянном ящике, небо окрашено в голубой цвет незабудки. Хвост упирается в стеклянную стенку. На обратной стороне карточка отца: «Работа мистера Кроули Гиффорда, чучельника».

В мастерской был покупатель, и Конни подслушивала из-за двери, ведущей из мастерской в музей. Цвет сороки, говорил отец символизирует Творение. Пустоту, загадку того, что еще не обрело форму. Черное и белое, говорил он. Существующее и несуществующее.

Женщина ловила каждое его слово, и Конни это наполняло гордостью. Она видела, что покупательница пытается устоять перед его говорливостью, но невольно поддается. Конечно, сорока еще и обманщица, говорил он, и женщина кивала, соглашаясь с этим определением. Напудренное лицо, круглые глаза, которые едва можно разглядеть под полями широкой летней шляпы. С необычайной ясностью рисовались в воображении серые перчатки, почерневшие на швах. Одежда модная, манеры выдержанные, а перчатки не чищены.

Женщина и не догадывалась, что Гиффорд морочит ей голову. Конни помнила выражение его лица, когда он на мгновение обернулся: смесь алчности и хитрости. И тут она на мгновение осознала, что другие могут счесть ее отца шарлатаном. Обманщиком.

Такая наблюдательная птица эта сорока, продолжал он. Бесстрашная и хитроумная. Отличное украшение для дома, часовой-охранник. Она умерла своей смертью – да, мадам, конечно. Сбита кебом. Жаль было терять такой прекрасный образец.

Все время, пока говорил, отец протирал мягкой тряпочкой поверхность стекла. Он сумел пробудить в женщине жалость к погибшей птице. Конни помнила, как та промокнула глаза платочком.

Конни попыталась изменить ракурс, чтобы увидеть саму себя, но ничего не выходило. Она помнила, как отец позвал ее и велел принести оберточную бумагу и веревку, чтобы завернуть сороку. Она сама отнесла ее к ландо, ожидавшему у обочины. Пара гнедых, один посветлее, другой потемнее.

Она нахмурилась, пытаясь сообразить, сколько же ей тогда было лет. Достаточно большая, чтобы донести тяжелый ящик, или ей кто-то помогал? Да, ящик держали четыре руки, не две.

Она вспомнила, как гордилась тем, что ее попросили записать стишок на обратной стороне футляра. Маленькими аккуратными буковками.

«Одна на беду, две на удачу,

Три – девочка, четыре – мальчик, значит,

Пять к серебру, шесть к золотому…»

Было время, она восхищалась своим отцом. Гордилась им.

Когда это ушло?

* * *

Стук вернул Конни из прошлого. Она подошла к окну, посмотрела вниз и увидела Мэри, терпеливо ждущую у кухонной двери.

Несколько секунд Конни не шевелилась. Застыла неподвижно, как лодка на ручье в безветренную погоду. Вот-вот все вспомнит – или все забудет.

Огромным усилием воли она заставила себя закрыть дверь в комнату отца, в свои воспоминания и его тайны и пошла отпирать замок, чтобы впустить Мэри. Слова из детского стишка все вертелись у нее в голове.

Семь – не раскрыться секрету былому.

Глава 17. Норт-стрит. Чичестер

– Вы уверены, что в его постели никто не спал, Льюис?

– Совершенно уверен, сэр.

Гарри бросил «Таймс» на накрытый к завтраку стол.

– И к обеду он домой не приходил?

– Как я уже сказал, сэр, – отозвался бесцветным голосом дворецкий, – нет.

Гарри взглянул на Льюиса, однако лицо дворецкого ничего не выражало. Весь этот разговор был страшно утомителен, и головная боль все усиливалась.

– И ничего не передавал?

– Нет, сэр. Ничего.

Гарри сделал дворецкому знак рукой – продолжайте, мол.

– В девять тридцать, когда ни доктор Вулстон, ни вы не вернулись, – продолжал Льюис, – мы с миссис Льюис унесли обед и подали холодный ужин. – Он помолчал. – Надеюсь, вы удовлетворены, сэр?

– Да, спасибо, – неловко проговорил Гарри. Второй вечер подряд он радовался тарелке с едой, когда возвращался домой на нетвердых ногах в предрассветные часы, пропустив ужин.

Выбитый из колеи происшествием в Блэкторн-хаус, всем этим вихрем противоречивых эмоций, Гарри отправился из Фишборна в Чичестер пешком, чтобы по пути проветрить голову. Знакомые огни таверны «Замок» на Уэст-стрит были слишком заманчивы, и он зашел выпить рюмку джина, чтобы набраться куража перед разговором с отцом. К этому времени он уже как-то сумел убедить себя, что старик не только будет ждать его дома, как обычно, – с каким-нибудь самым обыденным, скучным объяснением своей незапланированной поездки в Фишборн, – но и отнесется сочувственно к его намерению оставить службу у Брука и целиком посвятить себя ремеслу художника. Отец ведь и сам не может не видеть, что у него нет никакой коммерческой жилки, никакого умения продавать и заключать сделки.

Если уж говорить правду, Гарри все это время всеми силами пытался забыть лицо утопленницы. Бледность ее кожи. Теперь, когда прошло уже несколько часов, он обнаружил, что потрясение от увиденного не только не рассеялось, но еще усилилось.

За одной рюмкой последовала вторая, затем третья. Гарри пришел в возбуждение. Завсегдатаи относились к нему понимающе: у многих из них жизнь вот так же зашла в тупик. После страшных рассказов об отцах, которые связывают молодежи крылья и не хотят ее понимать, после еще нескольких порций выпивки разговор перешел на призраков, которые, как поговаривали, бродят по таверне. Несколько раз здесь видели римского центуриона – что и неудивительно, ведь таверна располагалась у старинной городской стены. Гарри задумался – а есть ли в Чичестере хоть одна таверна без призраков?

Все мысли о противостоянии с отцом ушли на задворки сознания. И туда же отступили наконец ужасные видения распухшего лица и рук, воспоминание о том, как он тащил труп по течению на берег.

Вышел Гарри из «Замка» уже за полночь. Ночной воздух нисколько не отрезвил его – скорее, наоборот. Каждый шаг давался с трудом. Ковыляя на нетвердых ногах мимо собора и хватаясь за ограду, чтобы не упасть, Гарри увидел сержанта Пенникотта – тот стоял у креста на рыночной площади. Однажды Гарри уже пришлось столкнуться с ним. Сержант был поборником трезвости и весьма неодобрительно относился к пьяным в общественных местах. И, как обнаружил, к своему смущению, Гарри, был при этом неподкупен. Только благодаря отцу он отделался предостережением.

Чтобы избежать встречи с полицейским, Гарри заскочил в «Стрелок», рассчитывая выпить там еще рюмку на ночь – это было единственное заведение подобного рода в Чичестере, которое не закрывалось до утра. В конце концов кружным путем (скорее просто по ошибке, чем намеренно) он добрался до дома уже во втором часу ночи. Теперь главной заботой было не разбудить отца.

Поднявшись по лестнице, Гарри бросил свои оксфорды у двери спальни, чтобы их почистили, а затем рухнул одетым в постель и проспал до пяти. Ему снилась Конни: она сидела у него в студии, и в порыве вдохновения он писал с нее самый изумительный портрет за всю свою карьеру. Невыносимая жажда разбудила его и погнала на кухню, где он нашел тарелку с нарезанным на кусочки мясом. Он проглотил его, запив чуть ли не целым галлоном воды, а затем снова улегся в постель, чтобы попробовать прогнать похмелье – впрочем, безуспешно.

– И сегодня от отца все еще нет вестей, Льюис? Никакой телеграммы? Или записки из его конторы?

– Нет, сэр.

Это было крайне необычно. Даже если произошел какой-то несчастный случай, отец нашел бы способ сообщить об этом. По крайней мере, Льюису дал бы знать. Он не любил доставлять слугам лишнее беспокойство.

Гарри нахмурился, и в голове прокатилась новая волна боли. Он подумал – не поможет ли горчичный компресс? Гарри не помнил, чтобы когда-нибудь чувствовал себя настолько ужасно. По крайней мере с тех пор, как вернулся из Оксфорда. Конец летнего семестра, 1907 год. Это был незабываемый вечер, вернее, вся ночь до утра, после бала в честь коронации. Шампанское, танцы на улицах. Он тогда еще целовался с хорошенькой брюнеткой – сестрой соседа по лестничной площадке.

Теперь она, правда, уже не казалась такой хорошенькой по сравнению с мисс Гиффорд – Конни. Интересно, как та себя чувствует сегодня утром, оправилась ли после испытания, которое они вчера пережили вместе? Поразмыслив, Гарри пришел к заключению, что с ней все будет в порядке. Ей мужества не занимать.

– Если вы позволите мне сказать, сэр, – добавил Льюис, прервав размышления Гарри, – я нисколько не сомневаюсь, что отсутствию доктора Вулстона найдется какое-то разумное объяснение.

Гарри поднял глаза, несколько обескураженный тем, что старый слуга пытается его успокоить. Почему-то от этого стало еще тревожнее.

– Без сомнения, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Какое-то недоразумение или что-нибудь в этом роде наверняка. Вот что – зайду-ка я к нему в контору и выясню, как обстоят дела. Посмотрим, что скажет Пирс.

Льюис откашлялся.

– Или… прошу простить меня за такое предположение, сэр, но, возможно, стоит побывать и в окружной психиатрической лечебнице Западного Сассекса? Возможно, коллеги доктора Вулстона ожидают его там.

Гарри кивнул и тут же пожалел об этом.

– Хорошая мысль.

– Вы будете дома к обеду как обычно, сэр?

Гарри бросил салфетку на стол и отодвинул стул. Он подумал – поскольку ему так и не удалось выяснить, где был отец в Чичестере, возможно, стоит еще раз съездить в Фишборн. И, кстати, можно будет зайти в Блэкторн-хаус к Конни, узнать, как она. Никто, даже его отец, не счел бы это неуместным. А заодно можно будет представиться ее отцу. Довольно любопытно, что это за человек.

Гарри встал.

– Нет, меня не будет весь день.

* * *

Гарри шагал по Норт-стрит.

После вчерашнего короткого обещания лета прежняя унылая погода вернулась: стояло сырое, серое весеннее утро. Гарри порадовался, что надел непромокаемый плащ и сапоги. На свежем прохладном воздухе похмелье стало понемногу уходить, и он чувствовал себя уже чуточку получше.

Стекольщик вставлял новое стекло в витрину мясной лавки. Гарри попытался вспомнить, не этим ли путем шел домой прошлой ночью. Он увидел, что в лавке мельтешат какие-то люди, и среди них Пенникотт, и ускорил шаг.

У креста на рыночной площади Гарри свернул направо – на Уэст-стрит. Не слишком ли большое значение он придает исчезновению отца? Наверняка ему найдется какое-нибудь предельно скучное объяснение. С другой стороны, Льюис даже ничего не знает о сцене в кабинете отца и о его лихорадочно-поспешном отъезде из города, однако и он встревожен.

Гарри немного замялся перед дверью, а затем, сказав себе, что все непременно должно вернуться на круги своя, открыл ее.

Сегодня помощник отца сидел, как обычно, за своим письменным столом, обитым кожей. Каждая ручка, промокашка, каждый лист бумаги – в идеальном и симметричном порядке. Гарри вздохнул с облегчением.

– Доброе утро, Пирс, – сказал он. – Прекрасный сегодня денек.

Пирс взглянул на него поверх очков.

– Вы думаете? – спросил он. – Я б сказал, день довольно пасмурный.

Гарри недоуменно уставился на него.

– Это была шутка.

– Понимаю.

– Старик у себя?

Пирс нахмурился.

– Вообще-то нет.

Гарри почувствовал, как екнуло в животе.

– Но вы его ждете?

– Когда я пришел сегодня утром, то обнаружил, что дверь не заперта. Весьма необычно. Я предположил, что доктора Вулстона вызвали куда-то, и он, хотя это совсем на него не похоже, пренебрег мерами предосторожности.

– Полагаю, он не оставил записки о том, куда направляется? – нахмурился Гарри.

– Нет. – Пирс шмыгнул красным носом и вытер его платком. – Что совершенно не в его духе. Всякий раз, когда доктор Вулстон уходит из контры, он непременно уведомляет меня об этом. Весьма методично.

– А вы не заглядывали в его журнал встреч? Возможно, там найдется подсказка, где он?

Пирс ответил возмущенным взглядом.

– Я не могу этого сделать без разрешения доктора Вулстона. Это личные записи.

– Уверен, он не будет возражать, если я взгляну, – сказал Гарри, взлетая вверх по лестнице через две ступени.

– Я бы не советовал…

– Значит скажите ему, что я принудил вас силой, Пирс.

* * *

Беспокойство Гарри усилилось, когда он увидел перевернутый стул.

Он нагнулся и поднял стул, а затем огляделся вокруг: не бросится ли в глаза еще что-то из ряда вон выходящее. Выглянул в высокое георгианское окно, откуда открывался вид на крыши домов, на церковь Святого Петра, потом еще раз окинул взглядом кабинет.

На отцовском столе не было заметного беспорядка, но он был и не в том идеальном состоянии, в каком, как было хорошо известно Гарри, старик оставлял его после каждого рабочего дня. Совершенно очевидно, что отец не возвращался сюда после той перебранки, которую подслушал Гарри. Он взглянул на дорожные часы на каминной полке. Отец заводил их каждый вечер перед уходом из кабинета. А сейчас они отставали.

Гарри заглянул в настольный журнал со скрупулезными записями аккуратным отцовским почерком. Почасовой график встреч и приемов. Ни вчера, ни сегодня ни одной встречи не значилось.

Как ни неловко было копаться в личных вещах отца, Гарри все же выдвинул ящик стола. Там не нашлось ничего примечательного, кроме маленькой серебряной табакерки. Гарри улыбнулся, тронутый этим свидетельством такого обычного, хотя и неожиданного, человеческого порока. Второй бокал кларета за обедом – это была самая большая слабость, какую отец когда-либо позволял себе при нем.

– В журнале есть какие-нибудь записи? – спросил Пирс.

Гарри обернулся и увидел, что клерк стоит в дверях.

– Никаких, – ответил он, задвигая ящик. – Вы не заходили сюда сегодня утром, Пирс?

– Конечно, нет. – Клерк был шокирован таким предположением. – Я никогда не захожу в кабинет доктора Вулстона без приглашения.

– Нисколько не сомневаюсь, – пробормотал Гарри. – Кстати, я забегал вчера в обеденный перерыв, а вас не видел. Вы были здесь днем?

– Вчерашняя необычайно теплая погода, к сожалению, вызвала у меня приступ сенной лихорадки. Доктор Вулстон очень обеспокоился и предложил мне уйти домой. Я, разумеется, возражал, но ваш отец настоял на этом.

Гарри на мгновение задумался, а затем призвал на помощь те же соображения, какими его пытался успокоить Льюис.

– Я уверен, что отсутствию моего отца имеется рациональное объяснение, – сказал он. – И все же – не могли бы вы послать телеграмму тому малому из лечебницы… как его зовут?

– Доктор Кидд.

– Верно, Кидд. Спросите его… – Гарри запнулся. О чем, собственно, спрашивать? – Не было ли вчера днем какого-нибудь внепланового собрания комитета, какого-нибудь экстренного совещания. Вы лучше меня знаете, как это бывает, Пирс, думайте сами, как с ними говорить. Но только все не выкладывайте.

Гарри обошел стоявшего у дверей клерка и начал спускаться по лестнице.

– Да, и, когда пойдете отбивать телеграмму – не могли бы вы заодно зайти в контору через дорогу и объяснить, что вчера днем я отсутствовал по семейным делам. И сегодня тоже.

– Но как же я… – начал было Пирс, но Гарри уже исчез.

* * *

Вначале Гарри вновь отправился на вокзал, рассчитывая разыскать кебмена, который возил отца в Фишборн.

Было всего десять часов утра, а возле таверны «Глобус» уже собралась толпа мужчин. Курят, шляпы сдвинуты на затылок, глаза мутные, настороженные.

Ряд черных пароконных экипажей ждал у привокзальной стоянки, лошади стояли неподвижно в сыром мареве. На мордах у некоторых были торбы, и пахло от них соломой и конюшней.

– Экипаж, сэр?

– Я ищу кебмена.

Кто-то рассмеялся.

– Вы пришли в нужное место.

Гарри пропустил это мимо ушей.

– Я ищу кебмена, который вчера в обед возил одного джентльмена в Фишборн. А возможно, и обратно.

Кебмен пожал плечами:

– Не я.

– За пятьдесят, хорошо одет, в очках.

Поскольку это описание подходило примерно половине мужчин интеллигентных профессий в городе, Гарри оно мало помогло. Так он прошелся по всему ряду, до самого конца.

– Сдается мне, вроде бы Берт вчера катался в Фишборн, – сказал последний кебмен, беря протянутую ему сигарету.

– А кто из них Берт?

– Он в четверг выходной.

Гарри нахмурился.

– Но он возил в Фишборн джентльмена?

– Я сказал – вроде бы, – поправил кебмен. – Запомнил, потому что он хвастался хорошими чаевыми.

Гарри вздохнул.

– Этот Берт будет здесь завтра?

– Должен.

* * *

Гарри решил, что проще заглянуть в соседний Фишборн, чем тащиться до самого Грейлингуэлла. Лечебницу лучше оставить Пирсу. Он знает, как там и что.

Вспомнив, как долго вчера пришлось ждать поезда, Гарри предпочел пойти пешком. Блэкторн-хаус располагался со стороны Чичестера, и добираться туда своим ходом не дольше, чем ехать поездом, а потом идти пешком от станции Фишборн, с другого конца деревни. Заодно он зайдет в «Мешок», спросит, не видел ли кто-нибудь отца, а потом, может быть, в «Бычью голову» – узнать, все ли бармен уладил с вывозом тела. Это повод посетить Блэкторн-хаус, если у него будет что рассказать Конни. Ведь он спрашивал, можно ли ему зайти еще раз, и она хоть и не сказала ничего обнадеживающего, но и не запретила.

Он вышел из города через Уэстгейт и двинулся мимо богословского колледжа к старой магистрали. Вскоре ряды домов сменились полями. Гарри миновал простой памятник на обочине дороги, там, где она пересекалась с Апулдрам-лейн. На этом месте во время мартовской бури перевернулась повозка и погибли муж с женой и трое маленьких детей.

Гарри пытался сохранять спокойствие, не думать о худшем, но что-то новое крутилось в голове, на задворках сознания. Что-то такое, что он заметил, но значения не придал. Гарри наскоро припомнил все, что делал сегодня утром, вызвал в памяти каждый шаг: тревогу Льюиса, то, как отец вчера отослал Пирса домой и оставил контору незапертой, стул, лежащий на боку в отцовском кабинете, письменный стол…

Гарри резко выпрямился. Вот что это было! Вернее, чего не было. Того, что он должен был увидеть в ящике отцовского стола, – его старый армейский револьвер – и не увидел.

Начался дождь.

Глава 18. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Конни смотрела в окно на первые капли дождя.

Надежда на теплую погоду пришла и ушла в один день. Все вокруг вновь погрузилось в бесконечную серость. Черные тучи неслись над самым лиманом, а резкий порывистый ветер так и взрезал поверхность воды. Прилив отхлынул далеко, однако ручьи все еще были переполнены, а на тропе стояли лужи соленой воды.

Поскольку погода, видимо, не собиралась улучшаться, Конни решила сейчас же отправиться в Фишборн. Галка, ожидающая ее под стеклянным колпаком, может подождать еще. Конни хотелось осторожно выведать, не видел ли кто-нибудь отца. Кроме того, поскольку весть о найденном рядом с Блэкторн-хаус мертвом теле должна была уже распространиться, Конни подумала, что лучше знать, какие ходят слухи, и смотреть правде в глаза, чем оставаться в неведении.

Она надела пальто.

– Я иду в Фишборн, Мэри, – крикнула она. – Нужно кое-что купить.

Девушка сейчас же выбежала в холл.

– Вы уверены, мисс Гиффорд? Может, лучше я схожу? Дождь как раз начинается.

– Я возьму зонтик.

– Если вы уверены, мисс, – сказала девушка, теребя в руках кухонное полотенце.

– Я не жду посетителей, Мэри. Но если кто-нибудь все-таки зайдет – может быть, в связи со вчерашними событиями, – прошу передать мои извинения и сказать, что я буду дома после обеда.

– Попросить их подождать, мисс?

Конни задумалась. Ничто не указывало на то, что женщина, которая следила за их домом, может появиться вновь, однако Конни не хотелось бы во второй раз упустить шанс поговорить с ней.

– Да, попросите. Я ненадолго.

– Очень хорошо, мисс. А хозяин?

– Я не хочу, чтобы отца беспокоили, – ответила Конни, надеясь, что отсутствие Гиффорда в доме не обнаружится.

Мэри беспокойно теребила свой фартук.

– Можно мне кое-что спросить, мисс?

Конни потянулась к крючку, на котором висел ее ключ, и тут заметила, что ключа от ле́дника на обычном месте нет.

– Мэри, вам что-то нужно было в кладовой мистера Гиффорда?

– Нет, мисс, но…

– Ключа нет.

Мэри ее не слушала.

– Уже все судачат про то, что мы нашли в реке Веру Баркер, – выпалила она. – Это не я, мисс Гиффорд! Честное слово, я никому не говорила. Ну, правда, мама все-таки вытянула это из меня, а больше я ни одной живой душе не обмолвилась. – Она еще раз глубоко вздохнула. – Мой друг Арчи был среди тех, кто приходил вчера с мистером Пайном. Он-то мне ничего не сказал, он человек добрый, но потом, когда я утром по дороге зашла забрать белье у мисс Бейли, она сказала, что ее подруга миссис Гослин – это Кейт Гослин, у нее еще сестра замужем за мистером Пайном…

Конни вскинула руки, пытаясь остановить поток слов.

– Мэри, я…

– Говорит, по словам мисс Бейли так выходит, что они положили ее в сарае. Потом явился старый Томми, кричал, чтобы ему дали увидеть дочь, а мистер Кроутер…

– Мэри, – громко сказала Конни, – прошу вас, остановитесь.

Девушка примолкла на секунду.

– Но это правда? Это Вера Баркер была? Мама еще говорила, что-то такое в газете было про то, что она пропала. Я-то ее знать не знала. Она давно уехала из Фишборна, еще до того, как мы переехали сюда, но мама всегда знает…

– Мэри, все, что я могу вам сказать, это то, что один из молодых людей, которые приходили с мистером Кроутером вчера вечером, сказал, что это Вера Баркер, и остальные, очевидно, с ним согласны.

– Арчи, – покраснела Мэри. – Я же говорю, мы с ним старые друзья. Но он, правда, мне и не говорил. Мистер Кроутер велел им всем молчать. И я ни одной живой душе не говорила.

Конни вспомнила группу мужчин в сумерках.

– Все в порядке, Мэри. Не беспокойтесь. И все же, я думаю, будет лучше, если мы не станем об этом говорить. Вы же знаете, как распространяются слухи. Подождем, пока не узнаем что-то наверняка.

– Да, мисс.

Конни надела шляпу, приколола ее булавкой покрепче, а затем достала перчатки из кармана пальто.

– И о ключе, Мэри.

– Мисс?..

– От ле́дника, – сказала Конни терпеливо, как только могла.

– Про ключ я ничего не знаю, мисс, но замок прошлой ночью валялся на земле.

– И что же вы с ним сделали?

– Обратно заперла. Должно быть, кто-то оставил его открытым.

– А дверь была открыта?

– Нет. Закрыта, как всегда.

Конни подумала, уж не зашел ли отец зачем-нибудь в кладовую, но тут же отбросила эту мысль. Обычно он там не бывал – говорил, что там все слишком сильно напоминает о потере их прежней жизни. Хотя с другой стороны – в последние дни у них все идет не так, как обычно.

– Где-то должен быть запасной ключ, Мэри, – скорее всего, в каком-нибудь кухонном ящике. Не могли бы вы поискать его, пока я буду в Фишборне?

* * *

Уходя, Конни бросила взгляд на ле́дник, но вид у него был вполне безобидный. Можно пока оставить так. Как только Мэри найдет запасной ключ, она возьмет лампу, пойдет и убедится, что все в порядке. Конни не могла припомнить, когда в последний раз заходила в кладовую – в этом никогда не было необходимости. Однако проверить на всякий случай не мешает.

Она взглянула на небо и поняла, что нужно поторапливаться. Дождь уже не капал, а лил по-настоящему, и черные тучи сгущались над бухтой Делл, предвещая худшее.

Чувствуя, как после бессонной ночи слегка кружится голова, Конни зашагала по тропинке, то есть уже сплошь по лужам и стоячей морской воде. Она шла осторожно, стараясь не поскользнуться в грязи.

Ворота шлюза у Фишборнской мельницы были открыты, и через них хлестала вода. Мельничный пруд плескался у края дороги и медленно приближался к палисаднику Слей-Лодж и дому Пендриллов. Вот беда, если мистера Кроутера опять затопит. В апреле и без того много домов пострадало, все двери были подперты мешками с песком и соломой, а коврики и мебель разложены для просушки прямо на дороге.

Конни услышала шум крыльев, а затем резкий стрекот сорок. Она подняла глаза и увидела пару черно-белых птиц, сидевших на соломенной крыше. Вряд ли это были те вчерашние сороки из сада, но Конни почувствовала внезапный и необъяснимый прилив злости. Знакомое давящее ощущение в висках нарастало, и как Конни ни пыталась побороть его, на этот раз она чувствовала, что выпадает из времени.

* * *

Внезапно Конни перестала чувствовать, что ветер треплет на ней шляпу и выдирает шпильки из волос. Она уже не стояла на Милл-лейн, а смотрела сквозь прутья деревянной клетки.

Стеклянная комната, мерцающий и отражающийся в стеклах свет свечей. Аромат духов и желания. Сигары. Мужские голоса, громкие, спорящие друг с другом.

Галка. Сорока. Грач. Ворон.

Конни помнила ощущение угрозы, опасности. Она была напугана: ее разбудили жуткие и непонятные звуки. Маски, сверкающие отражения, блестки. Перья, запах виски и хереса, разливающихся по старому деревянному полу.

Страх, переходящий в гнев. Потом боль. Босым ногам липко, скользко. Ощущение падения, вращения, полета по воздуху…

А затем ничего.

– Убирайтесь! – кричала она, пытаясь стряхнуть ладонями облепившие ее перья, спастись от злобных острых клювов.

* * *

Конни почувствовала, что ноги промокли. Опустила взгляд и увидела, что стоит в воде.

Она вернулась в настоящее. В Фишборн, где струйки дождя текли ей сзади за воротник, а пруд уже растекался по всей Милл-лейн. Еще не придя в себя, она снова замахала руками, чтобы прогнать птиц. Но когда она подняла голову, сорок нигде не было видно.

Глава 19. Уэст-стрит. Чичестер

– У меня есть сообщение для мистера Брука, – сказал Пирс клерку Саттону. – Мистер Вулстон, к сожалению, вынужден был уехать по экстренному семейному делу. Совершенно неотложному. Он просил меня передать его извинения. – Пирс торопливо поднес платок к носу, чтобы чихнуть. – И, само собой разумеется, он компенсирует эти часы в другое время, на усмотрение мистера Брука.

В выложенном плиткой вестибюле словно бы похолодало.

– Будет значительно лучше, если вы подождете немного и передадите это сообщение сами, – сказал Саттон. – Мистер Брук уже давно ожидает доктора Вулстона. Он очень недоволен.

Пирс пронзил его ледяным взглядом.

– Вы меня неправильно поняли. Сообщение не от доктора Вулстона, а от мистера Вулстона.

– Хм, это еще осложняет дело. Мистер Брук и так уже был очень недоволен тем, что молодой мистер Вулстон не пришел вчера на службу после обеда – мистер Брук великодушно разрешил ему не являться с утра, – поэтому, когда доктор Вулстон тоже не пришел на встречу… ну, вы понимаете.

– Вы, вероятно, ошибаетесь, – холодно проговорил Пирс, возмущенный заговорщическим тоном клерка. – У доктора Вулстона на сегодня не была назначена встреча с мистером Бруком.

– Не хочу спорить, но уверяю вас…

В дальнем конце коридора распахнулась дверь. Запах конторских бумаг, пыли и сигарного дыма выплыл в коридор, цепляясь к полам пальто двух мужчин, вышедших из кабинета.

– Вот и мистер Брук, – быстро сказал Саттон. – Можете сами сказать ему.

Обоим мужчинам было чуть за пятьдесят. Первый – высокий, стройный, с черными волосами и усами, в хорошо сшитом сером деловом костюме и котелке. Пирс узнал в нем одного из крупнейших агентов по недвижимости в Чичестере. Другой, сам Брук, был скроен по совсем другой мерке. Он заполнял собой все пространство, все у него было огромное: уши, руки, нос, усы, даже копна черных волос – настолько равномерной длины и густоты, что вызывала сомнения в ее натуральности. Жилет донегольского твида под охотничьей курткой едва не лопался на животе.

Когда Брук подошел ближе, клерк так сжался, словно хотел втянуть голову в свой дешевый черный костюм.

Пирс, поняв, что ускользнуть не удастся, снял шляпу и прижался к стене.

– Зонтик для мистера Уайта? – проревел Брук с сильным стаффордширским акцентом. – Поторопитесь, старина.

Клерк выскочил из-за стола, бросился к вешалке для шляп и долго шарил на подставке, пока не нашел что-то подходящее.

– Так глупо, что я забыл свой, – проговорил Уайт. – Ужасная погода. Хотя пора бы уже привыкнуть.

– Вы точно не хотите пострелять со мной в Гудвуде?

Уайт покачал головой.

– У меня назначена встреча с клиентом в Апулдраме, – улыбнулся он. – Я возлагаю на нее большие надежды.

Брук кивнул.

– Вы всегда можете подъехать попозже. Мы думаем заглянуть в «Курзал» в Богноре.

– Может быть, и подъеду, – сказал Уайт, а затем понизил голос. – Теперь о другом: вы поговорите с Чарльзом?

Брук кивнул.

– Положитесь на меня.

– Хорошо. – Уайт надел шляпу и перчатки. – Хорошо. Итак, дайте знать, если я вам зачем-нибудь понадоблюсь. И в любом случае пожелайте мне удачи!

* * *

Брук закрыл дверь и двинулся обратно по коридору. Для такого крупного человека двигался он с удивительной грацией.

Саттон выскочил из-за стола.

– У мистера Пирса сообщение от мистера Вулстона, сэр, – быстро проговорил он.

Брук подошел к Пирсу и встал прямо перед ним. Пирс с трудом сдержался, чтобы не отступить назад.

– Вот как? И что же он может сказать в свое оправдание?

Пирс откашлялся.

– Кажется, произошло какое-то недоразумение, – сказал он. – Я личный секретарь доктора Вулстона; однако меня попросили передать сообщение от Гарольда Вулстона. Вчера после обеда ему пришлось уехать по срочному семейному делу.

– Сейчас меня гораздо больше беспокоит, почему доктор Вулстон не явился сегодня утром.

В своих владениях Пирс был хозяином. Здесь же он чувствовал себя мелкой сошкой.

– Я не знал, что у доктора Вулстона назначена встреча с вами, сэр, – проговорил он со всем достоинством, на какое был способен. – Сегодня утром мистер Гарольд Вулстон нанес визит в кабинет своего отца, поэтому, когда пришло известие о… семейных обстоятельствах, я вызвался передать вам сообщение лично.

Брук ткнул Пирса пальцем в грудь.

– Очень хорошо. А что доктор Вулстон может сказать о своем сыне? – спросил он. – Я взял мальчишку только в виде одолжения ему. Не будет справляться – выгоню в шею. Он сказался больным. Я его предупредил.

– Не могу вам сказать, мистер Брук. Я не посвящен в…

– Во что?

Рассказывать что бы то ни было о докторе Вулстоне – это шло вразрез со всеми принципами Пирса, но он чувствовал, что воля его слабеет.

– Я жду, Пирс. Что это за «семейные обстоятельства», из-за которых доктор Вулстон отсылает куда-то сына, да еще и сам не удосуживается явиться? Он что же, думает, дела так ведутся?

– Нет, конечно. – Пирс откашлялся. – Однако доктор Вулстон, против ожидания, не явился сегодня и в свой кабинет.

– В связи с теми же обстоятельствами?

– Нет, – сказал Пирс в последней попытке выгородить своего работодателя.

– Так где же он? Хватит говорить загадками.

– Дело в том, сэр, что в данный момент мне ничего не известно о местонахождении доктора Вулстона.

Глаза у Брука сощурились.

– Что вы хотите этим сказать?

– Доктор Вулстон не пришел сегодня утром на службу. Его сына это обеспокоило, и он попросил меня…

– Есть причины для беспокойства?

– Не могу сказать, сэр.

– А придется, черт побери!

– Я не знаю, – пробормотал Пирс. – Знаю только, что, когда пришел сегодня утром, дверь была не заперта. Из разговора с мистером Вулстоном у меня сложилось впечатление, что его отец домой не приходил. В общем, доктора Вулстона никто не видел со вчерашнего утра.

Брук неотрывно смотрел на него. Его молчание было даже более угрожающим, чем крик. Пирс опустил голову. Он мог думать только о том, какое недовольство вызовут у доктора Вулстона его неосторожные слова. Но что же еще он мог сделать?

Саттон, съежившись в кресле, передвигал бумаги по столу.

– Догоните мистера Уайта, – сказал Брук. – Спросите, может ли он уделить мне еще минуту.

– Как, сейчас? – заикаясь, переспросил Саттон.

– Конечно, сейчас!

Клерк бросился к входной двери, скользя по гладкой плитке, и выбежал на улицу. Через несколько мгновений он вернулся и встал у двери, сжавшись, словно собака, ожидающая побоев.

– Простите, сэр. Я не успел. Я видел, как мистер Уайт садился в экипаж на углу Тауэр-стрит.

Пирс снова вжался спиной в книжные полки, молясь, чтобы Брук не перенаправил свой гнев обратно на него.

– Что ж, тогда отправляйтесь к нему в контору и скажите там, чтобы передали сообщение. Мне нужно срочно переговорить с ним, как только он вернется. Слышите? Немедленно!

– Да, сэр.

По пути обратно в кабинет Брук оттолкнул Пирса с дороги, а потом хлопнул дверью с такой силой, что три книги упали с полки.

На мгновение оба клерка замерли. Затем Пирс потянулся за своей шляпой, а Саттон поднял книги и положил на стол.

– Хорошего дня, – сказал Пирс, пытаясь вернуть самообладание.

Саттон не смотрел ему в глаза.

* * *

Пирс остановился на промозглой улице, весь дрожа.

Дело вышло скверное, совсем скверное, если говорить начистоту. Нужно же оказаться в таком унизительном положении! Мало того, что доктор Вулстон назначил деловую встречу, не сообщив ему об этом, так еще и не явился на нее. Такой ералаш в делах был Пирсу совсем не по душе, хотя он и не знал, что произошло. И то, что его посылают с поручениями от докторского сына-бездельника, будто он рассыльный какой-нибудь, – это тоже не годится. Нужно поговорить с доктором Вулстоном.

И все же, помимо урона, нанесенного его собственной репутации, Пирса одолевала тревога. Все это было совершенно не похоже на доктора Вулстона. За все те годы, что Пирс работал у доктора, он никогда не видел, чтобы тот вел себя так легкомысленно или непрофессионально. Брук, конечно, не чичестерец. Торговец, и этим все сказано, да к тому же родом из Мидлендса. Манеры у него отвратительные, даже, можно сказать, вульгарные. До сегодняшнего дня Пирс никогда не встречался с ним и теперь был крайне удивлен, что доктор Вулстон определил своего сына на службу к такому человеку.

Но доктор Вулстон умеет себя вести. Он всегда поступает правильно.

Краем глаза Пирс заметил сержанта Пенникотта, стоящего у креста на рыночной площади. Пирс помедлил и, вместо того чтобы возвращаться в контору, быстро зашагал мимо колокольни по Уэст-стрит, чтобы поговорить с полицейским.

Глава 20. Мэйн-роуд. Фишборн

Конни стряхнула с зонтика капли дождя и зашла на почту, где располагалась и местная лавка. Женщины, стоявшие в очереди у прилавка, обернулись, увидели ее и замолчали.

– Дамы, – поприветствовала их Конни, вытирая ноги о коврик.

Один из сыновей Леви Натбима стоял за прилавком.

– Я сейчас подойду к вам, мисс Гиффорд.

– Спасибо.

Конни почувствовала, как покупательница, стоявшая в начале очереди, взглянула на нее и тут же отвела глаза. Женщина показалась смутно знакомой, но Конни никак не могла вспомнить, где ее видела.

Крошечная лавка была заставлена товарами от пола до потолка: тут каждый дюйм был на счету. В глубине, рядом с почтовым окошечком, стояли ведра, пакетики с булавками, банки с гуталином и зейдлицким порошком. Боковую стену занимали полки с консервными банками, а на длинном деревянном прилавке лежали кобургские батоны и плоские ковриги; мраморная плита с готовыми к нарезке кубами масла, сала и сыра; здесь же лежал мешок с солью. На полу мешки с сахаром, рассыпным чаем и мукой.

Конни смотрела, как Натбим скрутил из синей бумаги кулек, подогнул кончик и насыпал туда цукатов и изюма.

– Вот, возьми, Полли, – сказал он, протягивая кулек маленькой девчушке, застенчиво уткнувшейся в материнскую юбку.

– А ты что скажешь, Мейси?

Мейси указала на булочки со смородиной, выложенные на деревянном подносе. Натбим кивнул, взял одну из них двумя пальцами, отряхнул от сахара и бросил в коричневый бумажный пакет.

– Скажи же спасибо хорошему человеку.

– Спасибо.

– На здоровье, маленькая леди. Что-нибудь еще, миссис Кристи?

Конни стала прислушиваться внимательнее: она поняла, что эта женщина, должно быть, мать Мэри. Неудивительно, что та показалась ей знакомой. У нее было такое же миловидное открытое лицо, как и у дочери.

– Пять ломтиков бекона.

Ножом с длинным лезвием Натбим отрезал толстые куски, завернул мясо в плотную бумагу, сквозь которую не протекал жир, и уложил прямо в сумку миссис Кристи.

Он пододвинул по прилавку счет, и миссис Кристи отсчитала монеты.

– Спасибо, – сказала она, забирая сдачу. Снова взглянула на Конни. На этот раз Конни улыбнулась в ответ.

– Доброе утро, миссис Кристи.

– Доброе утро, мисс Гиффорд. – Мгновение миссис Кристи смотрела Конни в глаза, а затем повернулась к близнецам и махнула им рукой, чтобы выходили из магазина.

Конни протянула через прилавок свой список.

– Там немного.

У Натбима делали покупки в основном деревенские семьи, жители частных домов, как правило, предпочитали магазин Блэка, поэтому очередь примолкла. Но пока Натбим отбирал продукты по списку Конни, минута шла за минутой, и, наконец, женщины забыли о ней и вернулись к прерванным разговорам.

Конни вполуха прислушивалась, не упомянет ли кто-нибудь о Вере, но они перешли к приходским делам.

– Много вам нести, мисс Гиффорд, – сказал Натбим. – После обеда посыльный будет развозить покупки, может и вам завезти, если хотите.

Конни улыбнулась ему. До сих пор и у Натбима, и у Блэка ее уверяли, что в Блэкторн-хаус телега доставщика не проедет.

– Буду очень признательна, мистер Натбим, это большое облегчение. Я и так уже промокла.

– С удовольствием, мисс, – сказал он.

Она поняла: его великодушие, вероятно, объясняется вчерашним происшествием. Видно, ему стало жаль ее. Конни не хотелось давать пищу для сплетен, однако шанс был слишком хорош, чтобы его упустить. Она отважилась спросить:

– Вы слышали о вчерашней трагедии?

Она почувствовала, как атмосфера в маленьком магазинчике изменилась. И, не оборачиваясь, поняла, что все взгляды устремлены ей в спину.

– Да, мисс Гиффорд, – тихо сказал Натбим. – Большая неприятность для вас, мисс. И, конечно же, для самой юной леди.

– Я хотела бы выразить соболезнования ее семье, – сказала Конни.

– Очень благородно с вашей стороны, мисс Гиффорд. Я уверен, что это будет оценено по достоинству. – Он постучал по коробке на прилавке. – Мы собираем деньги на цветы. Похороны назначены в субботу.

– Так скоро? – Эти слова сорвались у Конни с губ раньше, чем она успела их обдумать. – Коронер уже отдал тело?

– Коронер? Ни про каких коронеров я ничего не знаю, а поминальную службу организует мистер Кроутер. Я слышал, сегодня утром тело Веры передадут ее отцу.

Конни в недоумении смотрела на него. Не мог же, в самом деле, доктор счесть гибель Веры несчастным случаем?

– Освидетельствование проводил доктор Эвершед?

– Нет, мисс Гиффорд. Доктор и миссис Эвершед в отъезде. Пришлось вызывать какого-то малого из Чичестера. Доктора Вулстона, кажется, – мистер Кроутер говорил про него. – Натбим покачал головой. – Вот не научили дочек Баркеров плавать – Томми ни в какую не хотел. И такие трагические последствия.

– Вулстон…

Вчера они с Гарри почти не успели поговорить, так что Конни не знала, родственник ли ему этот Вулстон. Ведь если бы его отец или брат тоже были в деревне, он наверняка упомянул бы об этом? Может, никакой связи и нет, но, с другой стороны, Вулстон – не такая уж распространенная фамилия.

– Что-нибудь еще, мисс Гиффорд?

Конни подняла глаза.

– Нет. Это все, спасибо.

– Записать на счет или сейчас расплатитесь?

– На счет, пожалуйста.

Натбим провел пальцем по гроссбуху.

– Вам удобно будет, если доставят в три часа дня? Если погода позволит. А нет – так завтра прямо с утра.

– И то, и другое устроит, – ответила Конни. – И я вам очень благодарна, правда.

* * *

Конни подняла зонтик и вышла из-под навеса крыльца. Голова кружилась.

Она собиралась зайти в «Бычью голову», узнать, как продвигается дело, но теперь, после того, что услышала, сомневалась, стоит ли. Похороны Веры назначены на субботу? Как такое может быть?

Ведь бармен Пайн был здесь прошлой ночью, и Чарльз Кроутер тоже. Если Натбим прав, то доктор Вулстон подписал свидетельство о смерти в результате несчастного случая, хотя должен был знать, что это неправда. Рана на шее, там, где врезалась проволока, пузырьки кровавой пены в уголках рта…

Конни не могла отрицать, что чувствует отчасти облегчение. Если смерть Веры сочли несчастным случаем, то нет никаких причин втягивать в это дело Блэкторн-хаус… или ее отца.

Но что-то в глубине ее души восставало против такой несправедливости. Убита молодая женщина, и причины ее смерти скрывают. То, что она была бедной и, как считали, со странностями, еще не значит, что ее жизнь ничего не стоит! Так нельзя.

– Мисс Гиффорд?

Сердце у Конни замерло.

– Миссис Кристи! Вы меня напугали.

– Можно переговорить с вами, мисс Гиффорд?

– Конечно.

– Девочки, идите-ка поиграйте с Пипом, – сказала миссис Кристи, указывая на черного с подпалинами терьера, сидевшего возле «Мешка».

Конни вдруг испугалась: как бы миссис Кристи не объявила ей сейчас, что ее дочь увольняется.

– Мэри вчера так храбро себя вела, – поспешно сказала она. – Я бы не справилась без нее.

– Она тоже вас любит, мисс.

Конни была неожиданно тронута.

– Что ж, я считаю, мне с ней очень повезло. Вы можете ею гордиться.

Конни взглянула на небо. Новая гряда черных дождевых туч надвигалась с юго-запада, скользя по верхушкам красных крыш и дымовых труб. На противоположной стороне дороги она увидела мистера Кроутера – тот приподнял шляпу. Три женщины вышли из почтового отделения, остановились было, увидев Конни, затем кивнули и тоже пошли своей дорогой. Всем хотелось успеть домой, пока снова не начался ливень.

Миссис Кристи взглянула Конни прямо в глаза.

– Вы меня узнаете, мисс?

Поскольку после их обмена любезностями не прошло и пяти минут, это был странный вопрос.

– Да. Конечно. Вы мама Мэри.

Миссис Кристи не отводила взгляда, и на мгновение Конни увидела в ее глазах что-то еще. Разочарование?

– Простите, миссис Кристи, я неправильно поняла ваш вопрос?

Женщина опустила глаза.

– Нет, мисс Гиффорд.

Конни не знала, что и думать.

– Могу вам честно сказать, миссис Кристи, что вчера я старалась избавить Мэри от всех неприятных впечатлений. Мне не хотелось бы лишиться ее.

– Я не об этом хотела поговорить с вами, мисс, вернее, не совсем. Но когда я услышала о мистере Вулстоне и о том, что случилось вчера вечером…

Она достала из кармана конверт.

– Мэри не виновата, она была уж очень расстроена.

Конни увидела имя на кремовом конверте.

– Не понимаю, миссис Кристи. Откуда у вас письмо, адресованное мне?

– Вчера утром Мэри нашла его на коврике и подняла, чтобы отдать вам. А потом навалилось это все, она и забыла.

Конни протянула руку.

– Отдайте, пожалуйста.

– Вы откроете? – тихо спросила миссис Кристи. Ее поведение и само вмешательство не в свои дела были совершенно неуместны, и все же Конни чувствовала в ней что-то вызывающее доверие. Искреннюю заботу.

Конни взяла письмо.

– Почему же Мэри просто не взяла его с собой, когда пришла сегодня утром?

– Я не хотела вас тревожить, мисс. Мне просто показалось, что почерк знакомый.

– Тревожить? Что же здесь тревожного? – Конни недоуменно смотрела в упор на взволнованное красивое лицо – почти знакомое, – впервые осознавая, как похожи друг на друга мать и дочь.

– Откройте, пожалуйста, – повторила миссис Кристи. Эта просьба была настолько необычной, что Конни без возражений волей-неволей сделала то, о чем ее просили.

Она посмотрела на конверт в руке. Изящные печатные буквы черными чернилами. Какой-то проблеск в памяти… Неужели этот почерк ей тоже знаком? Она надорвала конверт пальцем, вытащила единственный листок и прочла.

– Что там написано? – спросила миссис Кристи тихим, напряженным голосом.

«Не бойся, – прочитала Конни. – Я слежу за тобой».

Затем края шкурки соединяют: сшивают, как было описано ранее, разделяя перья при каждом стежке. Глазницы набивают рубленой ватой, которую вводят тонкими щипцами, тщательно округляя веки, затем вставляют глаза, вправляя их под веки, а когда внизу покажется часть мигательной перепонки, нужно вытянуть ее кончиком иглы, чтобы глаз держался.

Миссис Р. Ли. Таксидермия, или Искусство сбора, подготовки и монтажа образцов естественной истории. Лонгман и Ко. Лондон, Патерностер-Роу, 1820.

Нож удобно лежит в моей неумелой руке.

Что еще сказать тебе? Пожалуй, вот что: уже после случившегося так легко поймать момент, когда наши глаза открываются и мы видим мир таким, какой он есть. Череда крошечных, несущественных событий – ничем не примечательных, если не сложить их вместе, – или удар, нанесенный в очередной раз. Осознание, что законы и принципы правосудия применимы к одним и не применимы к другим. Что правду можно купить.

Четыре благородных джентльмена.

Ты будешь удивляться, как мне это удалось. Устроить все не составило труда. Главное – тщательно подобрать сообщников, умеющих смотреть сквозь пальцы на все, кроме собственной выгоды. Если у человека есть деньги, со временем можно добиться чего угодно.

Ты спросишь, сожалею ли я о чем-то, и я скажу – да. Я сожалею о том, что пришлось причинить страдания тем, кто мне дорог, хотя у меня и не было выбора. Со временем мотивы моих действий станут ясны. Кроме того, вышло так, что мое стремление к возмездию стало причиной смерти невинного человека. Эта смерть, ненужная и ничем не оправданная, только сильнее убедила меня в справедливости моего дела и правильности выбранного пути.

Наказание должно соответствовать преступлению.

Глава 21. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Конни брела домой, сражаясь с ветром и косым проливным дождем.

В тот самый миг, когда она протянула миссис Кристи записку, чтобы та прочла сама, небеса разверзлись. Девочки с визгом бросились к матери, и разговор оборвался. Конни пригласила миссис Кристи в Блэкторн-хаус к пяти часам, чтобы продолжить разговор.

Миссис Кристи вызывала у нее инстинктивную симпатию: она казалась честной и порядочной женщиной. Конни надеялась, что она придет в назначенный час.

* * *

Придя домой, промокшая до нитки Конни сняла шляпу, выдернув шпильку, бросила мокрое пальто и ботинки на пол, а потом в одних чулках направилась прямо в гостиную и налила себе порцию отцовского бренди.

Она осушила его залпом, затем вылила в стакан все оставшееся содержимое бутылки и уселась в кресло у огня.

В дверях робко возникла Мэри. Конни почувствовала, как взгляд девушки остановился на стакане.

– С вами все хорошо, мисс Гиффорд?

– Замерзла, – сказала Конни, раздумывая, не затронуть ли тему письма. Она сделала еще глоток бренди. Не хотелось, чтобы Мэри подумала, будто ее считают в чем-то виноватой, а кроме того, Конни сама была обеспокоена запиской, и ей нужно было время, чтобы подумать об этом в одиночестве. Она решила подождать с этим.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, мисс.

– Посетители были?

– Нет, мисс, и наверху тоже ни звука.

Конни подняла глаза. Разговор с миссис Кристи ненадолго вытеснил у нее из головы мысли об отце. Теперь казалось как никогда важным поговорить с ним о прошлом. Спросить, знает ли он, кто мог принести такую записку в Блэкторн-хаус. Знает ли кого-нибудь, у кого могли быть причины следить за их домом.

– Хотите, я разожгу камин, мисс? Здесь ужасная сырость, а вы ходили по улице вся промокшая. Или плед хотя бы?

Конни улыбнулась такой заботе.

– Плед был бы очень кстати, и тапочки тоже. И если бы вы принесли сюда мой дневник, тоже было бы замечательно.

– Конечно, мисс. А где он?

Конни попыталась вспомнить, куда дела дневник вчера, когда ушла с террасы. Унесла в мастерскую? Кажется, нет.

– Может быть, в гостиной? Я писала за столиком на террасе.

Конни почувствовала, как жар бренди просачивается в кровь. Наклонила стакан, и последняя капля скатилась в горло. Она посмотрела на буфет – нет ли там еще чего-нибудь, что можно выпить? – но передумала.

Конни сняла чулки, растерла застывшие ноги, потом поджала их под себя в кресле и откинулась на спинку.

Спать она вовсе не собиралась.

* * *

Конни смотрела из окна поезда на шиповник и боярышник, на будру и пурпурноглазую веронику. Овсянка и малиновка красногрудая – обычные садовые птицы.

С ней вместе ехала жизнерадостная улыбчивая девушка, старше ее лет на восемь-девять. Блузка с рюшами и кружевным воротником, длинная черная юбка. Каштановые волосы под простой соломенной шляпкой, украшенной желтыми цветами по краю.

Они купили обед в корзинке на одной из станций по пути. Конни помнила, какой жирной была куриная ножка. Немного холодной говядины и хлеба с маслом. Помнила, как они смеялись и играли в словесные игры, вроде «Купидона» и «Табу». День был скучный, это она тоже помнила. Пришел проводник, чтобы зажечь лампы в вагоне. Или это была уже какая-то другая поездка?

У нее на коленях лежит книга детских стихов. Слишком детских для нее. Она болтает ногами, шаркает подошвами по полу вагона – взад-вперед, а поезд стучит колесами. Во сне к ней вернулись краски, картины и звуки того дня.

В Шорхэм-бай-Си они пересели на стейнингскую линию. Пришлось ждать поезда на сырой платформе, день был все еще пасмурный из-за морского тумана, ползущего из гавани. Маленький вагон, пыхтение паровоза, кочегар разжигает огонь. Они переехали через реку Адур по старому деревянному мосту и вышли в Брамбере. Название станции большими белыми буквами по черной доске на платформе.

Единственная узенькая улица. Крутой холм и руины разрушенного замка, путь по пыльной дороге к невысокому кремневому зданию с двускатной крышей. Возле него на скамейке сидит старик в черном костюме и галстуке-бабочке, в соломенном канотье. Бакенбарды. На фасаде вывеска: «Музей: работает ежедневно». Кто-то (та девушка?) сказал Конни, что этот человек и есть мистер Уолтер Поттер, владелец музея. В красивом саду во внутреннем дворике толпа посетителей ждет своей очереди, чтобы увидеть экспозиции.

Конни не помнила ни ожидания, ни того, как покупали билет. Только парадную дверь с витражами, сверкающими в тусклом послеполуденном свете, будто калейдоскоп, – она вела в вестибюль. Деревянная касса – полированная, а вокруг фотографии и ваза со свежими луговыми цветами. Стеклянный сосуд с поросятами – сиамскими близнецами. Мордочки сплющенные, мягкие. Ножки, крошечные пятачки и ушки. Конни подумала – у них такой вид, будто они улыбаются. Перед сосудом табличка, поясняющая, что поросята-уродцы подарены музею около двадцати лет назад и считаются плодом колдовства.

Что еще? Подвешенное деревянное сиденье для взвешивания жокеев и железный капкан с металлическими зубьями, стиснутыми и покрытыми бурой кровью давно истлевших жертв. Язык церковного колокола из Сассекса.

Держась за руки, они идут дальше, в комнату, полную сокровищ – не знаешь, куда и смотреть. Птичьи гнезда, подвешенные к потолку – спутанные клубки из стеклышек, перьев и меха. Со стропил свисают звериные шкурки. И повсюду витрины, взрослому по пояс, а для Конни – на уровне глаз. Через всю середину комнаты цепочкой, как позвонки, тянутся стеклянные колпаки, а под ними чучела птиц: сова, малиновка, свившая гнездо в чайнике, утенок на четырех лапках. Лисица с лисятами, двухголовый котенок. Мумифицированная рука – обугленная, почерневшая, липкая; увядшие цветы с разграбленной могилы. Уродство и пугающая красота.

Но самыми яркими воспоминаниями того дня были живые картины. Большие стеклянные витрины, а в них чучела животных и птиц, и все изображают какую-нибудь историю. Это все работы мистера Поттера, владельца музея. Крикетный матч морских свинок, им аккомпанирует оркестр с тщательно сделанными инструментами: серебряными трубами и раздвижным тромбоном. Счет застыл на 189:7. Чаепитие котят – с кукольными стульчиками, бело-голубыми фарфоровыми чашечками и блюдцами, и серебряным чайником. Цыпленок и торт на столе слеплены из мастики и клея. И на каждой крохотной кошачьей шейке – голубые или красные ленточки, или медные ожерелья.

Только на одной картине животные были полностью одеты. Котенок-служитель в рясе держит молитвенник. Котенок-невеста в подвенечном платье с фатой, жених в черном. Жемчуга и тюль, цветущая ветка апельсинового дерева, гостьи с нитками красных и синих бус, с серьгами в ушах.

Конни медленно переходила от витрины к витрине, трогая пальцами стекло. Запах пыли и жаркого воздуха, стойкий аромат табака и запах камфары. Волшебный мир воображения. Жизнь, остановленная и сохраненная навеки.

Но самым важным из всего, что запечатлелось в тот день в восприимчивой памяти Конни, была одна из самых больших картин, с полированной металлической табличкой, прикрепленной к витрине: «Смерть и похороны малиновки». Почти сотня птиц (ей, наверное, кто-то назвал цифру?) со стеклянными глазками: снегирь и малиновка, сорокопут-жулан, ястреб и овсянка, воробей с луком и стрелой. Старинные надгробья, вырытые из могил кости, склепы и крошечный синий гробик, чаша с кровью. Каждая строчка детского стишка о малиновке нашла здесь свое отражение. Сова с белыми и золотыми перьями роет могилу киркой и лопатой. Скорбящий жаворонок с черной ленточкой на шее. Грач-священник держит в когтях молитвенник.

Конни неотрывно смотрит витрину, и ей чудится воронье карканье с деревьев вокруг дома. Колокольный звон. И тут, сквозь этот восторг, приходит постепенное осознание, и ее мир разлетается в куски. Как ни мала была Конни, она поняла, что музей ее отца, «Всемирно известный музей Гиффорда – дом диковинок из мира пернатых», – просто копия этого. Некоторые витрины походили друг на друга почти как две капли воды.

Все эти телеграммы и подслушанные слова. Судебные дела и повестки, распродажа имущества с аукциона, телега, приехавшая забрать коробки и ящики. Пару дней они втроем просидели в почти пустом музее с несколькими еще не проданными экспонатами.

Она, Гиффорд и Касси.

* * *

Конни пошевелилась в своем кресле в Блэкторн-хаус. Она услышала женский голос совсем рядом.

– Мисс?

Конни проснулась, словно от толчка, и увидела миловидное лицо, глядящее на нее сверху вниз.

– Касси?

– Мэри, мисс.

Конни моргнула и увидела девушку: та стояла перед креслом, держа в руках плед и тапочки. Ничего не понимающая и смущенная, Конни села.

– Да, конечно. Извините. Я, должно быть, заснула.

Мэри протянула Конни тапочки и плед.

– Я не хотела вас беспокоить.

– Нет, мне сейчас не время спать. Я говорила вам, что Натбим доставит товар в три часа?

Глаза у Мэри округлились.

– Это хорошо, мисс.

– Хорошо, – кивнула Конни. – Вы принесли мой дневник?

– Как раз про это я и собиралась сказать, мисс. Всюду искала, но не нашла.

Глава 22

– Должен же он где-то быть.

– Ваши чернила и перо были в гостиной, как вы и говорили, а дневника нет – я весь дом обыскала и не нашла.

– А в отцовской комнате?

– Там я не смотрела, – призналась горничная. – И в мастерской тоже. А так везде. Простите, мисс.

Конни откинула плед, укрывавший ноги, и встала. Почувствовала, как закружилась голова после выпитого бренди и короткого сна.

– Не волнуйтесь, я сама поищу. Уверена, он найдется. Не могли бы вы принести мне перо и чернила, и еще несколько листов бумаги? Пока этим обойдусь.

– Может, вам поесть чего-нибудь принести? Хлеба с маслом, например? Уже час.

Конни нисколько не чувствовала голода, но понимала, что это разумное предложение.

– Несколько тостов с маслом – это было бы замечательно.

– Может, еще паштета немного? Есть новая банка, а еще со вчерашнего обеда осталось чуть-чуть маринованных яиц.

Конни была тронута такой деятельной заботой.

– Хорошая мысль, спасибо. Принесите сюда поднос.

– Хотите, я и для хозяина поднос соберу?

Конни почувствовала, как сжалось что-то в груди. Часы шли за часами, а отец все не возвращался, и она уже сама не понимала, чего ради до сих пор делает из этого тайну. Все равно правда скоро выйдет наружу. Но, с другой стороны, у нее сейчас не было никакой охоты что-то кому-то объяснять.

– Не будем его тревожить.

Мэри кивнула.

– Еще одно, мисс. Я правда не хотела вас беспокоить из-за этого, но он ничего слушать не хочет. Мальчишка Дейва Ридмана стоит у задней двери. Говорит, хочет что-то вам сказать. Наверняка пустяки какие-нибудь. Ему соврать – раз плюнуть.

Мэри осеклась и покраснела.

– Он сказал, в чем дело?

– Нет. Я ему велела убираться, а он все стоит. Говорит, никому больше ничего не скажет, только вам. – Мэри поджала губы. – Прогнать его?

Конни уже хотела согласиться, но тут ей пришло в голову, что мальчишка может что-то знать о ее отце. Этот Дэйви целыми днями, вместо школы, шатается на болотах, ловит угрей, собирает банки из-под варенья, чтобы продать потом за пару фартингов. Если кто и мог видеть Гиффорда, так это он.

– Нет, впустите его, – сказала Конни. – Давайте послушаем, что он хочет сказать.

* * *

Через несколько минут Мэри ввела чумазого мальчугана в гостиную. На шее у него болтался великолепный бинокль.

Конни понятия не имела, сколько лет Дэйви Ридману – кто их разберет, этих мальчишек, – но навскидку дала бы лет десять-одиннадцать. Его голые коленки, все в струпьях и порезах, казались пестрыми, как лоскутное одеяло. По лицу можно было подумать, что его месяцами не мыли, из-под изъеденного молью воротника виднелась серая полоска грязи. Однако глаза у него были ясные и вид смышленый.

– Кепку сними, – сказала Мэри, отвесив мальчику легкий подзатыльник. – Не будь невежей.

Дэйви сделал, как ему было велено, но Конни заметила, как в его угольно-черных глазах мелькнула дерзкая искорка, и ей это даже понравилось.

– Привет, Дэйви, – сказала она. – Насколько я понимаю, у тебя есть что мне рассказать.

– Наедине, – сказал Дэйви, покосившись на Мэри. – При ней ничего говорить не буду.

Мэри замахнулась, но мальчик увернулся и отступил назад.

– Спасибо, Мэри, – быстро сказала Конни. – Я позову вас, когда вы мне понадобитесь.

Горничная обожгла мальчишку сердитым взглядом, фыркнув, подобрала юбки и стремительно выбежала из комнаты, театрально хлопнув дверью.

– Итак, Дэйви, в чем дело?

– Можно мне присесть, мисс?

Конни скрыла улыбку.

– Можешь сесть вон на тот стул, – сказала она, указывая на деревянный стул со спинкой из перекладин.

Дэйви схватил его, развернул и поставил прямо напротив Конни.

– Так вот, хотелось бы знать, что я за это получу, мисс?

Конни попыталась принять строгий вид.

– Это зависит от того, что ты хочешь сказать.

– Это верно, пожалуй, – признал Дэйви, закидывая ногу на ногу. – Ну тогда давайте сначала поговорим, а потом немножко того… – Он неопределенно поболтал в воздухе рукой.

– Поторгуемся?

Дэйви кивнул.

– Вот да, это то, что надо. Поторгуемся. Знаете, давайте вот как сделаем. Я вам рассказываю, что видел, вы решаете, сколько это стоит, а потом торгуемся и заключаем уговор. – Он плюнул на ладонь и протянул ее Конни. – По рукам?

– Хорошо, – сказала Конни. – Я полагаю, вы человек слова, мистер Ридман, так что нет необходимости обмениваться рукопожатиями. Итак, продолжайте. Вам слово.

Конни с удовлетворением увидела, что мальчишка сел прямо.

– Словом, дело вот в чем, – начал он. – Я вчера был на болотах. Никаких там птичьих яиц не искал, ничего такого, просто ходил по своим делам…

Минут пять Дэйви говорил без умолку, а Конни молча слушала. При всем своем пристрастии к высокопарным оборотам речи и бесконечным оправданиям через слово, историю мальчик изложил ясно и доходчиво. Конни перебила его только один раз: попросила подать ей ручку, бумагу и чернила, которые только что принесла Мэри. Дэйви послушался, и с этого момента Конни стала записывать то, что он говорил.

– Ну вот и все, – заключил Дэйви. – То есть я что хочу сказать: вид у него был как у рабочего, по одежде и вообще, а сам маленький, аккуратный такой. И лица из-за шляпы почти не видать. – Он наклонился вперед. – Что вы скажете, мисс? Стоит это чего-то?

– Давай-ка проясним все как следует, Дэйви. Ты уверен, что вчера утром видел, как какой-то человек следил за Блэкторн-хаус?

– Конечно, уверен, иначе бы мы с вами здесь не сидели.

– Но может, он просто… я не знаю – шел по тропинке? По своим делам?

– Нет, мисс. Он стоял как вкопанный посреди зарослей тростника, в стороне от тропы, и просто смотрел в эту сторону.

Конни нахмурилась.

– И это было вчера утром? Ты уверен? Дни не перепутал?

Дэйви покачал головой.

– Время не скажу, но рано. Где-то с восьми до одиннадцати. Солнце еще не поднялось. – Он помолчал. – Так что вы скажете, сколько это стоит, мисс?

Конни отложила ручку.

– А по-твоему, сколько это стоит?

Впервые у мальчишки не нашлось слов.

– Ну, я точно не знаю… – Он взглянул на нее из-под копны темных, взлохмаченных волос. – Я думаю, ну… может, пенни?

– Мне кажется, это вполне разумно. Но вот что я тебе скажу. Если ты согласен дать мне знать, если вдруг во время своих странствий увидишь где-нибудь моего отца – тогда, думаю, можно поднять ставку до двух пенни.

– А он что, опять пропал, да, мисс?

Конни попыталась принять строгий вид.

– Если увидишь его, дай мне знать, – твердо сказала она, не отвечая на вопрос.

Дэйви плохо удавалось скрыть восторг.

– Я вижу в этом мой гражданский долг, мисс.

– Вот как? – Конни запустила руку в сумочку и достала монету. – Только имей в виду, что это разовый платеж. Я не горю желанием видеть тебя здесь снова.

Мальчик покраснел.

– Конечно нет, мисс. Я не такой, как Грегори Джозеф, чтоб мне с места не сойти. – Он протянул руку. – Хотя он вообще-то тоже ничего себе.

Конни улыбнулась.

– Готова поверить тебе на слово.

Мальчик поставил стул туда, откуда взял, затем не спеша прошел через всю комнату и открыл дверь.

– Мы с мисс Гиффорд закончили переговоры, – крикнул он из коридора, надевая кепку. – А раз уж мы с вами так хорошо поладили, мисс, – добавил он, – я вам скажу еще кое-что даром.

Конни приподняла брови.

– И что же?

– Там за вашим садом полицейский что-то вынюхивает.

Глава 23. Бычья голова. Мэйн-роуд. Фишборн

Гарри стоял с Чарльзом Кроутером под навесом крыльца «Бычьей головы», прячась от дождя. Они встретились случайно, и Гарри вспомнил, что видел этого человека накануне вечером в частном баре.

– Я рад, что это дело улажено, – сказал Гарри, когда Кроутер закончил свой рассказ о том, как вместе с другими опознал и вывез тело Веры Баркер.

– Бедняжка со своим отцом уже давно не виделась, – заключил Кроутер. – Про нее все говорили, что она тронутая слегка – понятно, что для семьи это было нелегко. Жалко ее.

– Баркер живет в Фишборне?

– Всю жизнь, как и его отец до него. Жена скончалась несколько лет назад. Есть две замужние дочери, обе здесь же живут.

– А Вера?

– Она, очевидно, в последнее время жила по большей части в Апулдраме, хотя никто точно не знает, где же она все-таки обитала. Точно известно, что ее раз или два задерживали за нарушение общественного порядка или что-то в этом роде. Все знали, что она кормит птиц, и это не добавляло ей симпатий фермеров. Насколько мне известно, она была в окружной лечебнице, а потом ее выпустили.

– Любопытно, не знакомо ли ее имя моему отцу? – сказал Гарри.

– Не думаю, что члены комитета имели дело с каждым пациентом.

– Да, пожалуй.

– Баркеру прислали какое-то анонимное письмо; он отнес его в «Чичестер обзервер», когда оказалось, что Веру уже неделю никто не видел. Газета сообщила об этом вчера.

– Доктор считает, что она все это время пролежала в воде?

– Не знаю.

– Вы не присутствовали при вскрытии?

Кроутер покачал головой.

– Предоставляю такие дела профессионалам.

Гарри посмотрел на него.

– Прошу прощения, я ведь до сих пор не поинтересовался родом ваших занятий, мистер Кроутер.

– Мне улыбнулась удача с инвестициями, с добычей полезных ископаемых и тому подобным, все это довольно скучно, – небрежным тоном отозвался Кроутер. – Но что привело вас снова в Фишборн так скоро, мистер Вулстон?

Гарри прикинул, о чем можно рассказать, а о чем не стоит. Кроутер казался человеком достаточно симпатичным, пришел на помощь в неприятном деле с утонувшей девушкой и повел себя вполне достойно. И все же Гарри сомневался. Он все еще не знал, где находится отец и чем занят. Он чувствовал, что осмотрительность необходима. С другой стороны, он ведь отправился в Фишборн за информацией, а стало быть, в чрезмерной осторожности тоже смысла нет. Никто в «Мешке» не видел его отца и не знал его имени. Остается расспрашивать дальше, иначе ничего не добьешься.

– Вы хорошо знаете Фишборн, мистер Кроутер?

– Неплохо, – ответил Кроутер. – У меня здесь загородный дом, Слей-Лодж, в нижнем конце Милл-лейн. С конца весны и до середины лета я почти все время провожу здесь. Чудное местечко, даже в такую мрачную погоду.

Гарри предложил Кроутеру сигарету, от которой тот отказался, и закурил.

– Это прозвучит довольно странно…

– Может быть, зайдем внутрь? Будет удобнее.

Они уселись за угловой столик в частном баре. Кроутер был хорошим слушателем, и Гарри решил, что будет полезно изложить те немногие факты, что имелись в его распоряжении.

– Итак, подведем итог, – сказал Кроутер, когда Гарри закончил, – единственная связь между вашим отцом и Фишборном – это слова кебмена из «Даннауэй»? Даже не того кебмена, который, по-видимому, получил деньги за проезд, а кого-то, кто слышал его на стоянке.

Гарри кивнул.

– Звучит и в самом деле довольно глупо, признаю, хотя он действительно куда-то уехал, и притом спешно.

– Но вы не можете сказать с уверенностью, что он поехал в Фишборн.

Гарри сделал паузу, раздумывая, насколько еще можно довериться Кроутеру.

– Не могу, хотя, когда я вчера вечером зашел в общий бар, там один малый говорил, что видел кого-то, похожего на моего отца, неподалеку от Блэкторн-хаус. И поскольку вчера я слышал, как мой отец с кем-то ссорился у себя в кабинете, что совершенно не в его характере, то заподозрил, что это мог быть тот же человек.

– Есть основания так думать?

Гарри поднял глаза, удивленный резким тоном Кроутера.

– Собственно говоря, нет. Если не считать того, что по виду он именно из таких.

– Из таких?

– Я хочу сказать – из таких, кто способен угрожать, – сказал Гарри, сам не до конца понимая, что имеет в виду.

– А вы видели того человека, с которым вышла ссора у вашего отца?

– Нет, я видел только его затылок и сапоги, когда он спускался по лестнице. Хлипкий такой.

– А человек из «Бычьей головы»?

– Этот, должен признать, был крупнее, – неохотно проговорил Гарри. – Выговор местный, голос грубый. – Он помолчал. – Нет, это не он.

Кроутер улыбнулся.

– Простите, я взял на себя роль адвоката дьявола.

Гарри поднял руку.

– Не извиняйтесь. Это помогает взглянуть на вещи с разных сторон. – Он потушил сигарету в пепельнице. – Дело в том, Кроутер, что мой отец никогда ничего не делает под влиянием момента. У него, знаете ли, всему отведено свое место и все разложено по порядку. Я беспокоюсь.

– Ваше беспокойство делает вам честь, – сказал Кроутер тем же ровным голосом. – Вы сообщили кому-нибудь, что он пропал?

– Что? Вы имеете в виду полицию?

Кроутер пожал плечами.

– Полиции или коллегам – кому-нибудь?

– Пирс, его личный секретарь, в курсе, что что-то произошло. Я разговаривал с ним сегодня утром и попросил его навести справки в Грейлингуэлле – вдруг отца по какой-то причине вызвали туда без нашего ведома. А больше никто. – Гарри коротко усмехнулся. – Он ведь, собственно, даже не пропал. Просто это как-то…

– Да, не в его характере, как вы говорите.

Гарри сделал глоток виски.

– Как вы думаете, мне следует обратиться в полицию?

Кроутер поставил стакан на стол.

– Я не знаю вашего отца, Вулстон, но на вашем месте не стал бы. Не уверен, что он скажет вам спасибо за это.

Гарри взглянул на Кроутера и вдруг догадался, к чему тот клонит.

– Я уверен, тут нет ничего подобного. С тех пор, как умерла моя мать, я не замечал, чтобы он обращал хоть сколько-то внимания на прекрасный пол. Он не такой.

– Возможно, вас ждут неожиданности, – мягко сказал Кроутер.

Гарри покраснел: ему претила сама мысль о том, что отец мог завести интрижку.

– Конечно, мне бы не хотелось ставить старика в неловкое положение, хотя я уверен… – Он допил виски и встал.

– Спасибо за виски, Кроутер. Вы весьма щедро уделили мне время. Разрешите оставить вам свою карточку? Если услышите что-нибудь, деревенские сплетни или что-то еще, я буду признателен, если поставите меня в известность.

Кроутер тоже поднялся на ноги.

– Не стоит благодарности. Вы сейчас возвращаетесь в Чичестер?

– Вообще-то я думал зайти в Блэкторн-хаус. Взглянуть, оправилась ли мисс Гиффорд от этого испытания.

Гарри заметил, как в глазах Кроутера вновь мелькнула искорка заинтересованности.

– Я не знал, что вы знакомы с Гиффордами, – сказал он. Эти слова звучали довольно безобидно, и тем не менее Гарри вдруг почувствовал, что сказал лишнее. Ему нравился этот человек, но ему не хотелось обсуждать с ним Конни.

Он протянул руку.

– Спасибо за совет, Кроутер. Такая удача, что я встретил вас.

Кроутер сунул карточку в карман.

– Если что-нибудь услышу, я с вами свяжусь.

* * *

Они вместе вышли из «Бычьей головы».

Кроутер смотрел вслед Гарри, шагавшему по Милл-лейн, пока тот не скрылся из виду, а затем выражение его лица изменилось. Он направился к длинному сараю позади гостиницы, отпер дверь и вошел, даже не взглянув на тело, лежавшее под брезентом.

Он сел за стол и написал две одинаковые записки. Положил обе в конверты, написал адреса и вернулся в таверну.

– Джозеф уже заходил, Пайн?

– Что-то его, кажется, весь день не видно. Первый раз на моей памяти.

– А кто-нибудь еще может доставить это в Чичестер?

Пайн взял конверты.

– Предоставьте это мне.

Глава 24. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Конни навела бинокль на резкость.

– Воняет тут.

– Если ты не можешь сидеть тихо, Дэйви, я тебя прогоню.

– Но правда же, воняет, – сказал мальчик, демонстративно зажимая нос. – Гадость какая.

Конни, стоя у окна отцовской спальни, не сводила взгляда с полицейского, который методично прокладывал себе путь сквозь заросли тростника, тянувшиеся от ручья в конце сада до торцов домов на главной улице. Время от времени он нырял куда-то вниз, скрываясь из виду – только черный плащ развевался на порывистом ветру, словно парус маленькой лодчонки, – а затем вновь появлялся в нескольких футах дальше по берегу.

– Что он там ищет, мисс, как вы думаете? Думаете, еще одна девушка утонула?

Конни не ответила. Если Натбим прав, и тело Веры действительно отдали ее отцу для похорон, назначенных на субботу, – разве не странно, что полиция до сих пор что-то вынюхивает?

– Или, может быть, ее прикончили, а он ищет улики?

– Тсс, – резко оборвала его Конни.

– Он нас не услышит оттуда, – сказал Дэйви.

– Он-то не услышит, а Мэри может.

Мальчик пожал плечами.

– И что? У себя в доме что хотите, то и делаете, так?

Конни не могла ни на что решиться. Если выйти и заговорить с полицейским, это, наверное, будет выглядеть подозрительно? В конце концов, он не на их участке. Или будет еще страннее, если она не выйдет? Конни передала бинокль мальчику.

– Ты его знаешь?

– С чего бы? – огрызнулся Дэйви воинственным тоном, тем самым подтверждая подозрения Конни, что за свою короткую жизнь он уже сталкивался не с одним местным полицейским.

– Знаешь или нет?

Дэйви сделал вид, что присматривается.

– Сдается мне, это Пенникотт. Сержант Пенникотт, если точнее. – Он вернул Конни бинокль. – Да, сдается, он и есть. Строит из себя детектива.

– Что ты о нем знаешь?

Мальчишка засунул руки в карманы.

– С чего это я должен что-то о нем знать?

– Ты, как сам говоришь, мальчик наблюдательный. Думаю, от тебя мало что ускользнет.

Мальчишка приосанился.

– Это точно. Он, этот Пенникотт, свидетельствовал на суде против Грегори Джозефа. Только из-за Пенникотта его и закатали на три месяца – так он говорит.

Конни вспомнила, как Джозеф смотрел на нее в саду. Его расчетливые глаза и деловитость, с которой он обыскивал карманы Веры, лежавшей на сырой траве. Конни ничуть не удивилась, услышав, что он побывал в тюрьме.

– Когда его освободили?

– Пару недель назад.

– Когда мы с тобой только что разговаривали, ты сказал, что ты не такой, как он, Дэйви. Что ты имел в виду?

Мальчик повозил по полу носком незашнурованного ботинка.

– Ничего я такого не говорил.

– Говорил-говорил. Ты сказал, что ты не такой, как он, и еще побожился.

Дэйви покраснел.

– Он все ходит, слушает. Собирает всякое разное про людей, хотя по-своему он еще ничего себе. Хоть руки так не распускает, как некоторые.

– А еще что?

– Он в завязке. Ни капли в рот не берет. И на других, кто пьет, косо смотрит.

– Это Грегори Джозеф-то? – удивленно переспросила Конни.

Дэйви рассмеялся.

– Я-то думал, вы о Пенникотте. Нет, Джозеф вечно торчит в «Бычьей голове», почти как ваш старик.

Конни бросила на него суровый взгляд.

– Простите, мисс, – быстро сказал мальчик. – Я не имел в виду ничего неуважительного. Вечно мой язык вперед меня выскакивает. Матушка Кристи все меня распекает за это. Говорит, язык меня погубит.

Конни улыбнулась.

– Ты хорошо знаешь миссис Кристи?

– Она добрая. Знаете, когда я мимо иду, по делу там какому-нибудь важному, она мне дает горячую овсяную лепешку или стакан молока. Ну, не каждый раз, иногда только.

Конни посмотрела на этого худощавого решительного мальчика и подумала: хоть она и привыкла видеть его то тут, то там, а о жизни его ничего не знает. Где он живет, кто о нем заботится? Если вообще заботится хоть кто-то.

– И это тоже она мне починила, – сказал он, дергая себя за рваные короткие штаны. – На той неделе совсем разошлись, – вздохнул он. – Да, она ничего себе, миссис Кристи.

– Я так и думала, – сказала Конни. Положила руку ему на плечо и отметила про себя, какой он худенький. – Перед тем, как ты уйдешь, Дэйви, мы пойдем на кухню и попросим Мэри дать тебе что-нибудь, чтобы веселее шагалось. У нас есть мясной паштет «Шиппама», если хочешь.

На миг их взгляды встретились. Конни увидела, как настороженность Дэйви на какую-то секунду исчезла. Он кивнул, затем его взгляд сделался жестче, и сам он снова стал бодро-настороженным.

– Это было бы весьма благородно с вашей стороны, – проговорил он в своей странной официальной манере. – Немного хлеба с паштетом пошло бы мне очень даже на пользу.

Конни показала на бинокль:

– Где ты его взял?

Было очевидно, что такая вещь не могла принадлежать Дэйви: слишком хороша для него. Конни чувствовала, что он подбирает слова, чтобы не соврать, и ей вдруг подумалось, что Дэйви с ее отцом могли бы отлично поладить.

– Он, собственно, не совсем мой.

– Не твой?

– Я его не стащил. Нашел.

– Нашел?

– Честное слово, нашел. На старой соляной мельнице есть такая небольшая комнатка наверху, над колесом. Вот там он и лежал, на подоконнике, и глядел наружу. Прямо сюда, а оттуда неплохой вид на этот дом открывается вообще-то.

Бинокль был слишком хорош, чтобы его могли вот так просто бросить. Должно быть, кто-то наблюдал за птицами? Но тут Конни вспомнила, как заметила вчера непонятный проблеск возле старой соляной мельницы, и задумалась.

– Ты когда-нибудь разговариваешь с моим отцом, Дэйви, когда блуждаешь по болотам?

– Время от времени, мисс.

– А, например, вчера? Или сегодня?

Мальчик покачал головой.

– В последние несколько дней, он, так сказать, не почтил нас своим присутствием. Пенникотт идет сюда, мисс.

Конни снова подняла бинокль, и у нее перехватило дыхание. Не потому, что сержант Пенникотт уже открыл черную кованую калитку и шел по дорожке к входной двери, а потому что позади него на дорожке был еще кто-то, видный только наполовину.

Три громких удара дверного молотка эхом разнеслись по дому.

– Коп уже тут, – сказал Дэйви, хотя это и так было ясно. – Я, пожалуй, слинял бы отсюда, мисс, если вы не возражаете.

Глава 25. Коттедж «Фемида». Апулдрам

На восточном берегу ручья, чуть в стороне от группы домов, составлявших деревню Апулдрам, на отдельном участке земли у самой воды стоял небольшой коттедж.

Джеральд Уайт постучал в дверь, отступил на шаг и стал ждать.

На его взгляд, коттедж выглядел довольно мило. Приземистое здание из красного кирпича, соломенная крыша, краска, которую не мешало бы чуть-чуть подновить. Дом был не в его вкусе – ему он казался слишком уж обособленным, одиноко торчащим среди пустоты на много миль вокруг – никого и ничего, только море, – но он понимал, что кто-то может ценить уединение. Над дверью он заметил новенькую вывеску: «Коттедж “Фемида”». Странное название, но клиенты часто находят самые причудливые способы оставить на своих владениях личную печать. Уайт мысленно сделал заметку: сказать в конторе, чтобы сменили название в договоре об аренде.

Уайт перевел взгляд с коттеджа на сад. Прилив захлестывал верхушки травы. Еще один ливень или необычно сильный весенний прилив, и вся лужайка скроется под водой.

Выйдя из конторы Брука, Уайт побывал еще в одном помещении фирмы, затем недурно пообедал в «Анкор блё» в Бошаме, и после этого у него осталось еще достаточно времени, чтобы успеть в Апулдрам к трем часам. Такие дни напоминали ему о том, какое верное решение он принял десять лет назад, когда переехал из Кройдона в Чичестер.

За чашечкой кофе в таверне Уайт размышлял об утреннем разговоре в конторе Брука. Они пришли к полному согласию: то, что Вулстон не явился на встречу – дурной знак. Уайт подумал – уж не запаниковал ли Вулстон после той истории на кладбище? Возможно, он уже не в состоянии держать себя в руках? И если да, то что с этим делать?

Единственное, по поводу чего они не сошлись во мнениях – кто шантажист. Брук был уверен, что это дело рук Гиффорда. Уайт сомневался. Он не понимал, с какой стати человек, который столько лет молчал, вдруг начал действовать против них. Не верил он и в то, что Гиффорд мог устроить этот нелепый трюк с птицами. Он же пьяница.

Уайт снова постучал.

Два глаза уставились на него сквозь узкую щель.

– Да?

– Джеральд Уайт, – сказал он, просовывая карточку между дверью и косяком. – Меня ждут.

Дверь закрылась. Уайт ждал, отчасти внутренне посмеиваясь, отчасти досадуя на такие предосторожности. В его фирме был отдел, занимающийся наймом домашнего и садового персонала. Пожалуй, стоит сообщить клиенту, что они могут помочь ему и в этом деле. Чуть выше комиссия, но ничего существенного. Через несколько секунд цепочка со звоном соскочила, и Уайта впустили в дом.

– Подождите здесь.

Человек исчез, не взяв у гостя ни шляпы, ни пальто. Уайт помедлил, затем сам повесил котелок на подставку, встряхнул зонт и поставил его у стенки. Хорошо, что посчастливилось поймать экипаж на углу Тауэр-стрит, едва выйдя из офиса Брука, иначе он промок бы до нитки.

Уайт стряхнул капли дождя с воротника и рукавов и оглядел холл. Этот дом числился в их списках много лет, задолго до того, как Уайт поступил на службу в фирму. Сам владелец никогда в нем не жил, и большую часть времени он сдавался в аренду. До сих пор Уайт здесь не бывал, но, оглядевшись, с удовлетворением отметил, что описание коттеджа в документах в точности соответствует действительности.

Вестибюль, выложенный красной плиткой, низкий потолок и узкий лестничный пролет прямо перед ним, ведущий к двум спальням наверху. Две деревянные двери с защелками вели налево и направо, в гостиную и салон, если он правильно запомнил расположение. Дверь в конце коридора вела на кухню. Сыровато, но размеры выдержаны идеально.

Уайт никогда не встречался с владельцем и понятия не имел, почему тот вдруг захотел снова завладеть коттеджем сейчас. Все дела велись по переписке, поэтому Уайт совершенно не представлял, с кем ожидает встречи, понимал только, что этот человек хорошо знает, чего хочет, и явно не стеснен в средствах. Когда клиент дал понять, что обстоятельства изменились, в коттедже уже жил арендатор. Однако Уайт отыскал лазейку в первоначальном соглашении об аренде и, хотя и не без хлопот, сумел выселить жильца.

Он сунул руку во внутренний нагрудный карман и вытащил кремовый конверт. Элегантный почерк, хорошего качества черная тушь. Непонятно даже, в сущности, кто этот клиент – мужчина или женщина, хотя почерк наводил на мысли о женской руке.

Напольные часы отсчитывали время.

При любых других обстоятельствах Уайт отложил бы эту встречу и принял приглашение Брука – он всегда был не прочь поохотиться в поместье Гудвуд, пусть и не в сезон, – но с этим клиентом ему было любопытно встретиться.

К Бруку, в конце концов, можно поехать и попозже. Уайт уже знал по опыту, что веселье будет продолжаться до утра.

Уайт снова взглянул на часы. Почти три. Может быть, его пригласят остаться на чай. Следующие час или два обещали быть интересными. Уайт поправил воротник и манжеты, снял пылинку с рукава и снова стал ждать.

* * *

Джозеф неотрывно глядел на посетителя сквозь щель у выгнутого деревянного косяка кухонной двери. После того как он принес известие о смерти Веры Баркер и увидел реакцию, в Джозефе проснулось любопытство. Он спросил, что же такое сделал этот человек – и доктор Вулстон, с которым он имел дело раньше, – и получил ответ.

Этот ответ вызвал у него омерзение.

Джозефу было велено оставить Уайта подождать пятнадцать минут и посмотреть, что он будет делать. А потом проучить. Умеренно, но как следует. А что дальше, его не касается. Он щелкнул пальцами, думая, что мог бы сейчас убить за сигарету, хотя бы для того, чтобы четверть часа пролетела быстрее. Но он был не в обиде. Весь этот план, без сомнения, странный, однако пока он, Джозеф, со своим делом справляется. А такие люди, как Вулстон, как Уайт, заслужили все, что получат.

Он поковырял в зубах широким ногтем большого пальца, потом снова приклеился взглядом к двери и не отводил его до тех пор, пока стрелки часов не пробежали свои пятнадцать минут. Совершенно беззвучно толкнул дверь и выскользнул в холл.

– Я уже начал думать, что вы обо мне забыли… – начал было Уайт, но остановился, увидев, что перед ним всего лишь слуга.

Лицо у него стало жестким.

– Долго мне еще ждать? – спросил он.

– Прошу сюда, сэр.

Уайт прошел мимо него, окончательно утвердившись в своем решении предложить помощь с наймом приличного домашнего персонала. Мужчина отступил назад, чтобы пропустить его в дверь первым.

В последний момент что-то привлекло внимание Уайта, и он обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть летящий ему навстречу, словно бы размытый в воздухе кулак. Половина головы, казалось, взорвалась от боли. Уайт зашатался. Он снова услышал свистящий звук, когда кулак разрезал воздух, ощутил удар в затылок – голову словно проломили внутрь. Оглушенный, Уайт почувствовал, что его схватили за воротник. Он врезался лбом в острый край деревянной дверной рамы, отчего по всему телу прошла ударная волна.

Все вокруг сделалось красным.

Уайт рухнул на землю. Он не понимал, что происходит и почему, понимал только, что нужно убираться. Он попытался подняться на четвереньки, но руки скользили в крови, и он не мог найти опору. Носок тяжелого ботинка врезался ему в бок.

Он услышал, как хрустнуло ребро, и потерял сознание.

Глава 26. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Пенникотт снова постучал. Конни спустилась по лестнице, и как раз в это время из задней части дома вышла Мэри.

– Мэри, – тихо сказала Конни, – не могли бы вы отвести Дэйви на кухню и поискать ему чего-нибудь поесть. Ему нужно кое-куда сбегать по моему поручению, но это ненадолго.

Глаза у Мэри сузились.

– По поручению?

Конни повернулась к мальчику.

– Ты запомнил, что надо сказать, Дэйви? В точности?

– Да, мисс.

– Возвращайся как можно скорее и расскажи мне все, но только не раньше, чем уйдет сержант Пенникотт. Понимаешь?

Мальчишка изобразил насмешливый салют.

Глаза у Мэри тревожно округлились.

– Полиция здесь?

– Беспокоиться не о чем, – сказала Конни. Она предвидела, что девушку непременно охватит обычный для деревенских жителей ужас перед официальными процедурами.

– Мне открыть дверь, мисс?

– Я сама открою.

Мэри помедлила, а затем легонько подтолкнула Дэйви в спину.

– Ну топай, что ли. Только не воображай, что я тебе прислуживать буду.

Конни подождала, пока оба не скрылись из виду, затем посмотрела на себя в зеркало в холле и приколола на место выбившуюся прядь. Расправила свою светло-серую юбку и полосатую блузку, измятые после сна в кресле, а затем взглянула на часы. Уловит ли полицейский запах бренди у нее изо рта? Конни надеялась, что нет.

Она удивилась, увидев, что уже четыре часа. Привезли ли от Натбима продукты или дождь помешал? Как бы то ни было, нужно обязательно спровадить сержанта Пенникотта до прихода миссис Кристи.

Она выпрямилась, расправила плечи и открыла дверь.

Полицейский снял шлем.

– Добрый день. Мисс Гиффорд, не так ли?

– Так.

– Ваш отец дома? Мистер Кроули Гиффорд.

Конни вздохнула с облегчением. Если Пенникотт спрашивает, значит, он пришел не для того, чтобы сообщить плохие вести.

– К сожалению, моего отца дома нет. Могу ли я помочь вам вместо него?

Сержант Пенникотт слегка нахмурился. Конни подумала: неизвестно, насколько он вообще справляется со своей работой. Вид у него был довольно несерьезный.

– Возможно, мисс Гиффорд. Позвольте войти?

* * *

Дэйви прокрался через заднюю часть мастерской, а потом сквозь дыру в живой изгороди из кустов боярышника к полю. Оттуда тропинка вела к ручью, где нашли Веру.

Вера была со странностями, ничего не скажешь, и все-таки Дэйви было грустно оттого, что ее больше нет. Эти ее рыжие волосы, разлетающиеся во все стороны… Но она была добра к нему, и иногда, когда поиски приключений приводили его в поля на том берегу ручья, со стороны Апулдрама, позволяла ему посмотреть, как она кормит птиц прямо из рук. Вьюрков, зябликов, чижей, зеленушек, коноплянок… Больше всего Вера любила певчих птиц, а вот воронов и чаек недолюбливала. Задиры – так она их называла. У нее всегда были полные карманы семян.

Дэйви брел по раскисшему болоту, стараясь ступать на ветки или придавленные к земле стебли тростника, чтобы не заляпать грязью ботинки, и думал о том, что привело Веру на этот берег ручья. Она боялась своего отца, а потому чаще всего старалась держаться подальше от Фишборна. Если слухи о том, что она утонула, правдивы, тогда Дэйви не понимал, как ее могло вынести из Апулдрама сюда, хоть бы и во время прилива. Тело непременно зацепилось бы за что-нибудь ниже по течению. Все это было, без сомнения, очень и очень странно.

Заросшая тропинка огибала Блэкторн-хаус и убегала дальше, вверх по течению. Когда прилив был невысокий, можно было перейти речку вброд и сразу оказаться в деревне, а не тащиться в обход по Милл-лейн. Дальше была небольшая открытая полянка, окруженная камышами, потом еще одна тропа через заросли камыша вверх к дороге. Конечно, это была частная земля, но Дэйви понятия не имел, кому она принадлежит, и не обращал внимания на знаки, предупреждающие нарушителей. Вот здесь он видел того странного малого, который шпионил за Блэкторн-хаус.

Дэйви пригнулся, стараясь стать незаметнее. Мисс Гиффорд особенно подчеркнула: когда он будет передавать сообщение, вокруг не должно быть никого, кто бы мог его услышать. Так, крадучись, он пошел дальше, не обращая внимания ни на брызги черной грязи, шлепающиеся на голые ноги, ни на то, что с камышей, пока он пробирался сквозь них, так и сыпались на рукава капли дождя.

Наконец он увидел этого человека. Тот курил сигарету. Дэйви понаблюдал некоторое время, пока не убедился, что мужчина здесь один, а затем свистнул:

– Мистер!

Мужчина обернулся.

– Вот он я, – сказал Дэйви и свистнул еще раз. – Меня прислала мисс Гиффорд. Есть сообщение для вас.

– Мисс Гиффорд?

Мужчина снова повернулся и стал всматриваться в камыши, пытаясь понять, откуда доносится голос. Вид у него был такой растерянный, что Дэйви расхохотался бы, если бы не был так озабочен тем, чтобы сделать все как надо.

Он выпрямился.

– Она сказала, чтобы вы шли со мной. Пенникотт там, с ней. Она говорит, чтобы вы зашли с черного хода и подождали, пока он не уйдет.

Теперь вид у мужчины стал встревоженный, такой встревоженный, что Дэйви даже усомнился на миг.

– Вы же Гарри, да? Если это не вы, то…

– Я, – быстро сказал мужчина.

Дэйви с сомнением поглядел на него.

– Гарри, а дальше?

– Что?

– Гарри, а дальше как?

– Вулстон, – нетерпеливо ответил мужчина. – Гарольд Вулстон, для друзей Гарри. Доволен?

Мальчик кивнул.

– Если вы не хотите, чтобы вас увидели, то лучше поторопиться.

* * *

– Пройдемте в столовую, сержант? – спросила Конни. Ее взгляд упал на заляпанные грязью ботинки полицейского. – Кстати, не могли бы вы оставить обувь в холле? И плащ, может быть? Вы, кажется, порядком промокли.

Сержант Пенникотт покраснел до кирпичного цвета, и Конни это порадовало. От этого он перестал казаться таким опасным.

Столовой почти никто не пользовался, поэтому тут было сыро и мрачно. Конни зажигала лампы медленно, без спешки: ей хотелось казаться неторопливой и спокойной. На самом деле пульс у нее участился.

– Прошу вас, – сказала она, указывая полицейскому на стул и усаживаясь напротив. – Итак, сержант?..

– Сержант Пенникотт.

– Сержант Пенникотт, – повторила Конни, складывая руки на коленях. – Чем я могу быть полезна?

Пенникотт присел на краешек стула и достал блокнот. Пульс у Конни участился снова.

– Как я уже сказал, мисс, на самом деле я хотел поговорить с вашим отцом. Не могли бы вы сказать мне, где он?

– Не могли бы вы объяснить мне, почему вы об этом спрашиваете, детектив-сержант? – спросила Конни, пытаясь выиграть время. Если Гиффорд объявится во время их разговора, выйдет неловкость. Но если нет, разумнее будет придерживаться того же объяснения, которое она дала Пайну и мистеру Кроутеру вчера вечером. Возможно, полицейский уже говорил с ними.

– Будьте любезны ответить на вопрос, мисс Гиффорд.

– Он нездоров, сержант, и потому сейчас гостит у друзей. Несколько дней, чтобы восстановить силы. Здесь слишком близко к воде, климат влажный, и весна такая ужасная выдалась.

Конни заметила, что увлеклась и наговорила больше, чем следовало бы. Совершенно ни к чему расписывать подробности, объяснять больше, чем необходимо.

– Прежде чем уйти, я позволю себе попросить у вас адрес этих друзей, мисс Гиффорд.

– Это действительно необходимо? – быстро спросила она. – Я бы предпочла, чтобы его не беспокоили.

– Вполне естественно, мисс, – Пенникотт заглянул в свой блокнот. – Я хотел бы узнать – вам, случайно, не известно, знаком ли ваш отец с неким Фредериком Бруком?

– К сожалению, нет.

– А с доктором Джоном Вулстоном, мисс Гиффорд?

– Кажется, он никогда не упоминал о человеке с таким именем, – медленно проговорила она. – Но возможно.

Полицейский посмотрел ей в глаза.

– А вы, мисс Гиффорд? Вы знакомы с доктором Вулстоном?

– Боюсь, я не совсем понимаю, сержант. Я думала, вы пришли из-за той бедняжки, которую нашли вчера.

– Прошу прощения?

– Из-за Веры Баркер.

– Я хочу выяснить, знаком ли ваш отец с доктором Вулстоном и… – Пенникотт снова бросил взгляд на свои записи, – с остальными. Итак, если вы не возражаете, мисс, ответьте на вопрос. Знаете вы доктора Вулстона или нет?

Конни ответила ему холодным взглядом.

– Не знаю.

Полицейский что-то записал в своем блокноте. Конни с трудом удержалась, чтобы не перегнуться через стол и не посмотреть что.

– А его сына?

Конни не знала, что ответить. Поскольку речь, как оказалось, шла вовсе не о теле, обнаруженном в ручье, Конни совершенно не представляла, какие сведения на самом деле хочет добыть полицейский и зачем. Ей ужасно не хотелось говорить с ним о чем бы то ни было.

– Его сына? – еле слышно переспросила она.

– Мистера Гарольда Вулстона. Сына доктора Джона Вулстона.

– Я не знала, что он его сын.

– Значит, вы признаете, что знаете мистера Гарольда Вулстона?

– «Признаете» – это довольно странное выражение, – ответила Конни ровным голосом. – Но если вы спрашиваете о том, знакома ли я с Гарольдом Вулстоном, то да, знакома. Я познакомилась с ним вчера, и он был чрезвычайно добр ко мне в этих, как вы можете себе представить, весьма неприятных обстоятельствах. Насколько мне известно, он друг доктора и миссис Эвершед. Он помог мне с телом Веры Баркер.

– Веры Баркер? – резко переспросил сержант.

– Да, – нетерпеливо проговорила Конни. – Я уже говорила вам, детектив-сержант Пенникотт. На прошлой неделе в газете писали об исчезновении женщины; это та женщина, которую я нашла вчера в реке, за садом. Гарри… мистер Вулстон помог мне вытащить ее тело из воды. Из того, что я слышала в деревне, у меня сложилось впечатление, что вчера вечером доктор Вулстон подписал свидетельство о смерти. Мистер Кроутер мог бы рассказать вам больше.

– Впервые слышу о том, что в Фишборне нашли тело.

Еще какое-то время ушло на то, чтобы прояснить события, связанные с обнаружением тела Веры.

Пенникотта интересовало всё: каждое имя, каждый адрес, каждый временной промежуток, и, помимо прочего, он еще несколько раз спросил о том, где именно гостит ее отец.

– Я до сих пор не понимаю, зачем вам знать, знаком ли мой отец с доктором Вулстоном. Не представляю, какое это имеет отношение к делу.

Пенникотт положил блокнот на стол.

– Я здесь, мисс Гиффорд, в связи с необъяснимым отсутствием доктора Вулстона.

Конни не знала, что и думать. У нее голова шла кругом от всех этих неизвестно как связанных между собой историй.

– Отсутствием? – переспросила она.

Пенникотт взглянул в свои заметки.

– Мистер Пирс, который служит у доктора Вулстона в его конторе на Уэст-стрит в Чичестере, выразил беспокойство в связи с тем, что ему неизвестно местонахождение хозяина. На столь раннем этапе я пока не могу с уверенностью назвать это исчезновением.

– Мистер Вулстон знает об этом?

– У меня пока не было возможности поговорить с мистером Вулстоном, – сказал Пенникотт. – Однако имя вашего отца всплыло в ходе моих расспросов.

– Нелепо даже предполагать…

Пенникотт откашлялся.

– По словам Пирса, – продолжал он, – ваш отец и доктор Вулстон были знакомы несколько лет назад и недавно возобновили общение.

Конни внезапно почувствовала, что ее силы на исходе, и единственное, что она может сейчас сделать, – это закончить разговор и дать себе время подумать.

– Простите меня, сержант, не могу с уверенностью сказать, верна ли ваша информация, но поскольку моего отца здесь нет, а я никогда не встречалась с доктором Вулстоном, то, мне кажется, едва ли еще чем-то могу вам помочь. – Она встала, и Пенникотт, не ожидавший этого, растерялся. – Я, разумеется, сообщу моему отцу о вашем визите и попрошу его связаться с вами, как только позволит его здоровье и обстоятельства.

Не давая сержанту времени возразить, Конни открыла дверь и шагнула в холл.

– Сожалею, что вы напрасно потратили время, сержант.

Пенникотт неохотно встал.

– Я вынужден вновь побеспокоить вас: мне нужно знать адрес друзей, у которых остановился ваш отец, мисс Гиффорд.

– Мне придется долго искать.

– Я готов подождать.

Конни сделала вид, что не слышит.

– Мэри, – крикнула она в коридор, – сержант Пенникотт уходит. Не могли бы вы его проводить?

– Иду, мисс.

– Адрес, мисс?

– Горничная принесет его в участок в Чичестере при первой возможности. Хорошего дня, сержант.

Мэри поспешила по коридору к двери, а Конни зашагала в противоположном направлении. Не хотелось разговаривать, потому что она не ручалась за себя. Она слышала, как закрылась входная дверь, чувствовала, как потянуло сквозь нее влажным воздухом, но все шла и шла, пока ноги не принесли ее в безопасное укрытие.

– Я нашел вашего мистера Вулстона, мисс!

Конни слышала веселый голос Дэйви из кухни, но не остановилась. Она вошла в мастерскую, закрыла за собой дверь и опустилась на стул.

Глава 27. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Джеральд Уайт попытался открыть глаза.

И понял, что не может. Попытался еще раз. Правое веко так и не шевельнулось, но левое удалось чуть-чуть приподнять. Оно было покрыто коркой засохшей крови и болело. Все лицо распухло. Силясь хоть что-то разглядеть, Уайт чувствовал, как натягивается кожа.

Что-то давило ему в спину, как будто там была ветка или корешок книги. Что-то острое. Он попытался пошевелиться, но резкая скручивающая боль пронзила бок. Всеми силами Уайт пытался набрать воздуха в легкие – короткими, неглубокими вдохами, и все они были одинаково мучительными.

Перед мысленным взором мелькнуло лицо слуги. Выражение удовольствия, когда он опускал кулак, мстительный огонек в глазах, когда его ботинок врезался в ребра Уайта.

Уайт лежал неподвижно и не мог понять, почему оказался жертвой такого нападения. Может, его ограбили? Он попытался ощупать пиджак, проверить, на месте ли бумажник, и только теперь понял, что руки связаны ремнями. Как ни онемело тело от боли, он чувствовал, что ремни, стянувшие запястья, врезаются в кожу. Он послал мозговой импульс вниз, к ногам, и понял, что лодыжки тоже связаны.

И еще кое-что понял. Что ему очень холодно. Что между его распухшей от ударов спиной и тем, на чем он лежит, нет слоя ткани. Пока он был без сознания, кто-то снял с него пиджак, рубашку и жилет. Если это грабитель, зачем ему столько лишних хлопот?

Уайта захлестнула волна паники, инстинктивное, животное стремление освободиться, пересилившее боль от ран и открытых порезов на коже.

Но было поздно.

Когда Уайт снова рухнул, задыхаясь, на деревянные доски, шум крови, пульсирующей в голове, сменился осознанием того, что он здесь не один. Уайт замер. Он чувствовал, что тут есть кто-то еще – неподвижный, но совсем рядом.

Затем – легчайшие прикосновения к обнаженной груди, словно перья нежно погладили кожу. Несмотря ни на что, Уайт почувствовал, как в нем что-то отозвалось. Даже сейчас воспоминания о той ночи десять лет назад волновали кровь, вызывали восторг, а не ужас.

Перья, черно-белая маска, горящие свечи. Хлопковая ткань, полоска кружев выше колен. Девушка умоляет их остановиться. Кто-то оборвал ее мольбы. Не он и не Брук. Приступ желания свел судорогой израненное тело. Удовольствие и боль – хорошо знакомое ему противоречивое сочетание.

Когда чувства начали возвращаться, Уайт уловил странный запах. Духи, но с каким-то химическим оттенком спирта или стерилизующей жидкости. Как в операционной. И все то же ощущение легкого колебания воздуха: чьи-то вдохи и выдохи рядом.

– Кто здесь?

Паника начала возвращаться, страх подстегивал желание освободиться. Снова борьба с путами. Не кожа, не шнур – что-то острое. Проволока?.. При каждом движении кожа отслаивалась маленькими кусочками.

Уайт бросил все оставшиеся силы на попытку открыть глаза. Если он будет видеть, то поймет, что происходит.

Теперь, к своему ужасу, он осознал, что глаза не открываются не из-за отеков, а из-за того, что веки зашиты. Он чувствовал, как тонкие стежки натягивают кожу всякий раз, когда он пытается что-то разглядеть.

– Долго пришлось ждать, когда ты очнешься.

Это было невозможно. И в то же время это был именно тот голос, который он ожидал услышать. Он звучал совершенно спокойно и все же с необычайной ясностью напомнил Уайту те перепуганные крики, что придавали привкус наслаждения его ночным кошмарам. Но это невозможно!

– Я не понимаю, – выдавил он сквозь потрескавшиеся губы. – Что ты делаешь?

Тот же легкий смех, что и десять лет назад. Теперь в нем нет страха. На этот раз сила на ее стороне.

– Наказание должно соответствовать преступлению, ты согласен?

Уайт заметался по столу, отчаянно пытаясь ослабить путы. Потом легчайшее прикосновение чего-то пушистого, словно перышко, прошлось по его груди, и он вновь ощутил отклик.

– Кажется, твои вкусы не изменились, – проговорила она, наклонившись к самому его уху. – Сейчас закончу. И тогда мы сможем «перейти к более приятным делам». Что скажешь?

Уайт узнал свои собственные слова, всплывшие из глубины памяти.

– Что тебе нужно? – воскликнул он. – Все, что захочешь, я…

Слова потонули в его собственном крике: игла пронзила веко, острие царапнуло мембрану, и глаз обожгла боль, когда нить протянулась туда и обратно.

– Ну-ну, – проворковала она, – как ты там говорил? «Не глупи»? Помнишь? И еще – «не поднимай шума»?

Уайт почувствовал, как из-под разорванных окровавленных век текут слезы. Снова рев боли, когда игла прошла через носовую перегородку, и нить начала стягивать ноздри.

Боль в груди, когда нож вспорол ее и лезвие ласково провело по грудной кости, стала облегчением.

Глава 28. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

На мгновение в голове стало совершенно пусто. Потом, постепенно, перед Конни вновь проступили знакомые очертания мастерской – деревянная стойка, серебристые инструменты, стеклянные банки, краска, – и она вздохнула. Здесь, по крайней мере, она чувствовала себя в безопасности.

– Мисс Гиффорд?

Конни обернулась в кресле и увидела Гарри, стоявшего в дверях.

– Можно мне войти?

Она выдохнула.

– Да, входите.

– Какой-то мальчик сказал, что вы послали его за мной, – проговорил Гарри, медленно подходя ближе. – Но если я помешал, то уйду. Если вы предпочитаете, чтобы я ушел, просто скажите.

– Дэйви, – улыбнулась она. – Нет, я рада, что вы здесь. Заходите.

Гарри осторожно шагнул в комнату.

– С вами все хорошо?

Она кивнула.

– Я плохо спала прошлой ночью, как вы понимаете, а потом полицейский… – Она запнулась, вновь ощутив захлестнувшую ее тогда волну паники. – Это было уже слишком.

Она взглянула Гарри в лицо и заметила, что он изо всех сил старается не смотреть на вывернутую наизнанку галку под защитным стеклянным колпаком. С сожалением она поняла, что с галкой, вероятно, уже ничего не выйдет. Слишком долго пролежала.

– Я увидела вас в окно, – сказала она, сжалившись над ним и накидывая тряпку на стекло. – Подумала, что будет лучше, если вы не будете заходить в дом, пока сержант Пенникотт здесь.

– Должно быть, у меня был очень странный вид.

– Если учесть, что вы стояли в зарослях камыша, а не на тропинке, – действительно немного странный.

– Я шел к вам, чтобы убедиться, что вы полностью оправились от вчерашнего испытания. Потом увидел Пенникотта и подумал, что лучше не попадаться ему на глаза…

Конни приподняла брови. Гарри покраснел.

– Дело в том, что как-то, раз или два, я слишком безудержно предался веселью – Рождество и тому подобное, понимаете, – а он очень сурово относится к…

– Он трезвенник. Дэйви мне говорил.

Гарри кивнул.

– Я растерялся от неожиданности, когда увидел, что Пенникотт бродит тут поблизости, рыщет повсюду, и, как бы это сказать… подумал, что, если он меня увидит, может выйти неловко. Потребует объяснений, а я не склонен их давать.

– И тогда вы спрятались, – сказала Конни без обиняков.

Гарри покраснел.

– В общем, да.

– Не слишком удачно.

– Как видно, да.

На мгновение их взгляды встретились. Затем оба заулыбались, на лице Гарри отразилось то же самое выражение, что у Конни, и это преобразило их встревоженные лица. Мгновенное чувство простой дружеской близости. Гарри первым отвел глаза и стал с нескрываемым любопытством разглядывать мастерскую. Конни видела, как меняется выражение его лица, и сама удивилась тому, до чего же ей не хочется портить все это разговором о том, о чем говорил Пенникотт. О том, зачем он пришел в Блэкторн-хаус.

– Какое необычное место, – сказал Гарри.

Конни вздохнула с облегчением, благодарная ему за то, что он тоже не спешит брать быка за рога. Сам того не подозревая, он прошел испытание. Если бы он с ходу принялся расспрашивать ее, она восприняла бы это как признак не вполне честных намерений.

– Это одна из причин, по которым мы купили этот дом. Есть где разместить все, что нам нужно. В саду есть еще заброшенный ле́дник, мы – мы с отцом – сделали там кладовую.

Гарри показал на полку с инструментами.

– А все эти штуки для чего? У некоторых вид довольно зловещий.

Конни поняла, что Гарри тоже хочется как можно дольше не касаться той темы, что в первый раз свела их вместе. И от этого он нравился ей еще больше.

– Не более зловещий, чем у медицинских инструментов, – сказала она, расставляя для него еще одну ловушку. – Вы ведь наверняка видели их не раз?

Гарри посмотрел ей в глаза, но не стал спрашивать, откуда ей известна профессия его отца.

– Он не такой врач, – сказал Гарри и постучал себя по голове. – Исключительно вот этим вот работает. Бумаги, методики, никаких пациентов уже давно. – Гарри указал на щипцы. – А это для чего?

Конни провела его вдоль всей стены, показывая по очереди каждый инструмент. Клещами ломают кости, ножницами перерезают сухожилия и мышцы. Она то и дело поглядывала на его лицо, пытаясь угадать, как он относится к тому, что женщина рассказывает все это в таких подробностях. Вид у него был зачарованный – ни намека на неодобрение или отвращение.

– Таксидермия – это искусство. Оно служит прежде всего красоте. Сохранить красоту, показать красоту, найти способ уловить самую суть птицы или животного.

Гарри кивнул.

– Я художник. То есть я пока еще не этим зарабатываю на жизнь, но скоро буду. И я чувствую то же самое, когда работаю над картиной: это не просто краски на холсте, есть еще то, что лежит за портретом. – Он снял ткань с галкиной стеклянной гробницы. – Но это! Это намного сложнее. Как вам удается не повредить то, что вы пытаетесь сохранить?

Конни была в восторге от того, как он все понимает.

– Самое главное – это острый скальпель. Если лезвие тупое, шкурка порвется и ни на что не будет годна.

– Ваш отец работает только с птицами?

– В основном. В молодости он был одним из лучших таксидермистов в Сассексе.

Гарри взглянул на галку, потом на то, что Конни приготовила для работы: древесные опилки, тарелку с чистящим раствором, горку разорванной на мелкие кусочки ваты, газету и краски.

– Изумительный порядок у него на рабочем столе. Отец одобрил бы. Мой старик – ярый сторонник того, что все вещи должны быть на своих местах.

При упоминании об отце Конни почувствовала, что их разговор омрачился легкой тенью. Рано или поздно придется рассказать ему о Пенникотте – уже сейчас пора бы это сделать, – но Конни так радовала их беседа, что обрывать ее не хотелось. Обычно она не чувствовала одиночества, разве что в такие моменты, как сейчас, напоминавшие ей о том, как редко можно встретить человека, близкого по духу. Еще несколько минут.

– Если экспонаты хранить неправильно, – торопливо заговорила она, – их легко погубить. Черви, моль… Вот почему большинство мастеров, и мой отец тоже, держат свои работы в стеклянных витринах или под колпаками.

Она подошла к книжной полке и провела пальцем по корешкам, однако нужная книга не находилась.

– Я хотела показать вам Библию моего отца, если это звучит не слишком богохульно, но, кажется, ее здесь нет. Это книга миссис Р. Ли. Гиффорд на нее просто молится.

– Автор женщина?

Конни ждала, снова всей душой надеясь, что Гарри возьмет и этот барьер. Даже те мужчины, что считают себя прогрессивно мыслящими, иногда склоняются к предубеждению, что женщинам не пристало писать книги по таксидермии, не говоря уже о том, чтобы самим ей заниматься.

– Как интересно, – только и сказал Гарри.

Конни улыбнулась.

– Хотя ходят слухи, что за миссис Ли писал муж, у моего отца есть свои причины ценить эту книгу: она посвящена тому, как совершенствовались методы изготовления чучел животных и птиц, начиная с Реомюра, который мариновал птиц в спирте, чтобы избежать гниения, и кончая Бекером, который изобрел мышьяковое мыло… – Она остановилась, поняв, что слишком уж вдалась в подробности. – Извините, я вас утомляю.

– Ни в малейшей степени, – сказал Гарри, усаживаясь на рабочий стол. – Как я уже сказал, сам знаю, как это бывает – когда что-то тебя захватывает целиком.

– Так вот, как видите, Гиффорд собрал целую библиотеку. В шекспировских «Ромео и Джульетте» есть упоминание о таксидермии, и какое-то время он держал здесь издание этой пьесы. – Она указала на другую книгу. – А вот рукопись конца семнадцатого века – копия, конечно, – в ней описывается, как голландцы первыми привезли в Европу живые экземпляры и шкурки казуаров и других экзотических птиц. А первое настоящее руководство по таксидермии было опубликовано еще раньше, в середине шестнадцатого века.

Она снова остановилась. Оглянулась и увидела, что Гарри смотрит на нее.

– Что такое? – быстро спросила она.

– Ничего. Просто я подумал – может быть, вам тоже стоит написать книгу. Вы прекрасно в этом разбираетесь и так понятно все объясняете. – Он начертил ее имя печатными буквами в воздухе: – «Мисс Констанция Гиффорд, дочь таксидермиста». Хорошо звучит, согласитесь?

Она покраснела.

– Недурно.

– Вы тоже этим занимаетесь? – спросил он, явно не подозревая, как редко на самом деле можно встретить женщину, работающую в этой области.

– Помогаю отцу время от времени. – Конни посмотрела на Гарри и не увидела в его глазах ничего, кроме искренней заинтересованности. – Он был замечательным учителем. Хотя я называла его таксидермистом, сам он предпочитал старинную терминологию. Чучельник – вот как он сам отрекомендовался бы. Считает, что «таксидермист» звучит слишком претенциозно. Мы еще специально выясняли историю происхождения этого слова, чтобы переубедить его.

– И выяснили?

– Оно происходит от греческого «таксис» – «приводить в порядок», и «дерма» – «кожа».

– Ничего оскорбительного, на мой взгляд.

– Соглашусь с вами, хотя, правду сказать, это ему еще больше не понравилось. Он сказал, что такое определение искажает суть его работы.

Гарри скрестил руки на груди.

– И в чем она?

– Рассказывать истории, – просто ответила Конни.

Гарри кивнул.

– Когда работаю над портретом, я всегда думаю не только о том, что видно на холсте, но и о том, что сделало мою модель такой, какая она есть.

– Совершенно верно, – ответила Конни. – Должно создаваться ощущение, что, если бы птица – галка, сорока, грач, кто угодно – могла говорить, она рассказала бы вам историю своей жизни.

– Вижу, – сказал он тихо, – мы с вами понимаем друг друга.

– Очевидно, да, – согласилась Конни, понимая, что для него подобный разговор – такая же редкость, как и для нее. С минуту между ними царило дружеское молчание. Конни поймала взгляд Гарри.

Он глубоко вздохнул.

– Так вы говорите, что ваш отец не признавал слишком претенциозное, по его мнению, название?

– Он говорит, что «чучельник» – как раз более современное слово, оно не восходит к древности. Чучельник – тот, кто набивает чучела. Все просто.

– Разве имеет значение, как он себя называет? Важен конечный результат, верно?

Конни вспомнила долгие дни в музее, когда туда никто не приходил. Вспомнила горечь осознания, что что-то изменилось. Она видела, как отцовское мастерство, искусство и воображение обращались в прах, пока он сам не превратился в ожесточившегося, отчаявшегося пьяницу. В обломок человека.

– Все имеет значение, – тихо сказала она. – У нас когда-то был небольшой музей. Гиффорд делал прекрасные сцены. Потешки, фольклор, песни. Брал тех птиц, что удавалось найти, тех, которых ему дарили, и создавал истории. Целые витрины с сотнями птиц: «Золушка», «Белоснежка», «Грустная история о малиновке».

Гарри улыбнулся.

– Похоже на музей мистера Поттера в Брамбере.

– Значит, вы слышали о нем, – сказала Конни.

– Мальчишкой я его очень любил. К сожалению, никогда не слышал о музее вашего отца. Почему он забросил его?

Конни помолчала. В первый раз ее так тянуло рассказать что-то о себе. Она взглянула в честное, привлекательное лицо Гарри и решилась.

– Он его забросил, потому что… – Она глубоко вздохнула. – Потому что некоторые из наших картин оказались прямыми копиями экспонатов мистера Поттера. Не все, но довольно много. В то время я была еще слишком мала и не все понимала, но был суд – причем подал иск не мистер Поттер, а мой отец, – и мы проиграли. Гиффорду пришлось продать экспонаты и закрыть музей.

– Мне жаль, – просто сказал Гарри. – Наверняка это было тяжело для него. Потерять все, над чем работал.

Конни вспомнила аукциониста, назначенного судом.

Красный бугристый нос, изо рта несет кислятиной от важности. Он расхаживал по музею, постукивая по полу тросточкой, словно Слепой Пью, раздавал своим людям указания – что вносить в опись имущества. Что можно продать, а что не стоит возни. Не только отцовские картины и витрины, но и все прочее: билетная касса, деревянная вывеска над дверью, все сокровища отца свелись к черным закорючкам в бухгалтерской колонке.

– Это разбило ему сердце. После этого он уже так и не стал прежним.

– Можно вас кое о чем спросить? Надеюсь, вы не сочтете это дерзостью.

– Да.

– Я хотел узнать, почему вы называете его Гиффордом?

Конни застыла. Вопрос был самый естественный, а между тем она не могла припомнить, чтобы кто-нибудь спрашивал ее об этом раньше. Она и сама спрашивала себя, почему имя «Гиффорд» легче слетает с губ и почему сам отец часто откликается на него охотнее.

Гарри взял ее за руку.

– Я хочу сказать – вы говорите то «отец», то «Гиффорд».

– Потому что так его звала Касси.

Эти слова сорвались с губ раньше, чем Конни успела осознать саму мысль.

Глава 29

Конни ощутила прилив нежности, а потом какое-то более темное чувство. Чувство утраты. Горя.

Она высвободила руку из пальцев Гарри.

– Касси – это та, о ком вы только что вспоминали?

У Конни все плыло перед глазами.

– Только что? – переспросила она и услышала эхо собственного голоса в голове.

– Вы сказали – «мы выясняли происхождение слова “таксидермист”», чтобы переубедить Гиффорда. Вы и Касси?

Она встала на ноги и отошла в другой конец комнаты, не в силах усидеть на месте, скрестив руки на груди, словно пыталась удержать все свои эмоции в себе.

Она почувствовала, как Гарри встал рядом с ней.

– Извините, я не хотел совать нос не в свое дело.

– Не в этом дело.

Гарри положил руки ей на плечи. Она почувствовала тепло его ладоней сквозь ткань рубашки, и ее пронзил импульс притяжения. Они стояли так близко друг к другу, что она чувствовала запах его крема для бритья и помады на усах, сладкий аромат табака и нотку масляной краски.

– Так кто такая Касси? – спросил он.

Конни расслышала за этими простыми словами неподдельную заботу и интерес. Она подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на нее – по-настоящему смотрит, видя ее такой, какая она есть, с желанием узнать, о чем она думает, узнать ее. В этот миг все, о чем они должны были говорить и не говорили, все, что свело их вместе, словно растаяло. Все стало совершенно неважным в сравнении с этим моментом близости.

– Не знаю, – призналась она.

– Не знаете?

Она покачала головой, не в силах заставить себя говорить. Несколько долгих мгновений они стояли в тишине, связанные всем, чего не знали друг о друге, а затем Конни отошла. Так, словно они пришли к какому-то соглашению, она снова уселась за рабочий стол. Гарри тоже взял себе стул и поставил напротив.

– Мисс Гиффорд… Конни… вы можете мне доверять.

Она взглянула в его встревоженное, ласковое лицо и почувствовала, что это правда.

– Канувшие дни, – сказала она.

* * *

– А есть еще паштет? – спросил Дэйви. Он блаженствовал вовсю.

Мэри повернула голову от раковины.

– Ненасытный маленький паршивец, вот ты кто.

Он ухмыльнулся:

– Мальчишка, который растет, вот кто я.

Мэри вытерла руки, прошла в кладовку, взяла банку с мясным паштетом «Шиппам» и поставила на стол рядом с буханкой свежего хлеба на деревянной доске, с кусочком масла на тарелке с узором из ивовых веток. Дэйви потянулся к паштету.

– Я сама, – сказала Мэри, выхватывая у него из рук хлебный нож. – Так я и позволила тебе нагребать как лопатой. У хозяина деньги на кустах не растут.

– Как это не растут – дом-то вон какой шикарный?

– Доедай уже, – сказала она, хлопнув его по шее кухонным полотенцем, – мне дело делать надо. Пока ты здесь, у меня все из рук валится.

Дэйви помог ей донести доставленные продукты от ворот, и она налила ему стакан шенди. Когда рядом никого не было, они с Мэри совсем неплохо ладили. При других Мэри напускала на себя превосходство и говорила с ним резко. Его это не обижало.

– Тебе нравится здесь работать, Мэри?

Мэри подошла к комоду и начала перебирать вещи в ящике.

– А знаешь, нравится. Никто не указывает, что делать.

– Мисс Гиффорд – хорошая хозяйка?

– У нее приятно работать. Ни к чему не придирается, над душой не стоит. Лишь бы дело было сделано. – Она закрыла один ящик и перешла к следующему. – Понимаешь, она все одна да одна – мама тоже считает, что это нехорошо, а мистеру Гиффорду, похоже, и дела нет.

Дэйви мотнул головой в сторону мастерской.

– А это тогда что такое? Гарри этот?

– А это не твое дело, вот что.

Дэйви откусил кусок хлеба, щедро намазанного паштетом.

– Она без дела не сидит. Помогает хозяину. А по правде говоря, еще больше его делает. И еще все что-то пишет и пишет в своем дневнике.

Мэри на мгновение умолкла, вспомнив, что ей так и не удалось найти дневник. В сущности, это было не так уж важно. Когда у мисс Гиффорд кончалась тетрадь, она все равно откладывала ее и заводила новую.

Мэри закрыла второй ящик и перешла к третьему.

– Пару месяцев назад у нас были кое-какие неприятности, – сказала она. – Кто-то швырял камни в окна хозяйской мастерской, стучал в дверь и убегал… Ты, случайно, ничего об этом не знаешь?

– Я?

– Ты, – отрезала Мэри. – Я просто заметила, что ничего такого не было вот уже несколько недель.

– Ну, если честно, то мог и знать, – он постучал себя пальцем по носу. – Все, что я могу сказать: я переговорил кое с кем, и теперь вас больше никто не будет беспокоить.

Мэри ухмыльнулась.

– Значит, ты не такой уж и отпетый мальчишка, как говорят.

– А кто говорит, что я отпетый?

– Половина Фишборна, – поддразнила Мэри, продолжая рыться в ящике.

– Что ты там ищешь?

Мэри закрыла последний ящик и встала.

– Ключ от кладовой, – сказала она. – Пропал куда-то. Хозяйка попросила принести ей запасной, так я и его не могу найти.

– Хочешь, я гляну?

– Ну давай, – сказала она, отступая назад. – Может, и лучше свежими глазами взглянуть. Он большой такой, серебристый. Я так думаю, его сорока стащила. В последние дни они так и снуют вокруг дома.

* * *

– Канувшие дни, – повторила Конни. – По крайней мере, я про себя их так называю.

Она сделала паузу, чтобы собраться с мыслями, вдруг поняв, что до сих пор никогда и никому не рассказывала эту историю. Да и кому ей было рассказывать?

– В детстве со мной произошел несчастный случай. Весной 1902 года. Мне было двенадцать лет. Отец допоздна работал в музее, заканчивал последние дела перед отъездом. Теперь-то я знаю, что музей был уже продан. А тогда не знала. Я проснулась ночью, испугалась и пошла искать отца. В темноте упала с лестницы и ударилась головой. Я осталась жива только благодаря счастливой случайности: у больного из соседнего дома как раз был доктор, и он мне помог. Мой отец так никогда и не узнал, как его звали.

Гарри нахмурился.

– Я помню, что долго пролежала в постели. Много месяцев. Слышала, как взрослые говорят обо мне: они не знали, что я все слышу. Никто не надеялся, что я выздоровею.

– А кто за вами ухаживал? Ваша мама?

– Нет, она умерла, когда я родилась. Я ее никогда не знала. Наверное, у меня была сиделка. Какая-то добрая женщина.

– А эта Касси? Может, это она и была?

– Эта женщина была старше, – сказала Конни. – Не помню, чтобы я чего-то боялась. Была какая-то отстраненность, что ли. Я помню ощущение доброты и заботы, а больше ничего не могу вспомнить.

– А что же ваш отец?

– Он был рядом, но не рядом, если вы понимаете, о чем я. – Она глубоко вздохнула. – Со временем я выздоровела. Что-то около года – и я снова встала на ноги. Физически все было в порядке, но я потеряла память. Все, что было со мной в первые двенадцать лет жизни, пропало, стерлось начисто. Никаких воспоминаний о людях или местах, о том, как я была маленькой. Ничего. Единственный, кого я помнила, это Гиффорд.

– А Касси?

– Нет, даже ее забыла. Только недавно начала вспоминать. Как будто в голове у меня роятся призраки. Люди, которых я знаю. Они там, внутри, но я не могу ни увидеть их, ни вспомнить.

– А что говорит ваш отец?

– Он не хочет об этом говорить. Рассказал только о самом несчастном случае. Мои вопросы его расстраивают. Он так и не оправился после потери музея, потери всего, ради чего так усердно работал, хоть сам и утверждал, что продал его только потому, что не мог вынести постоянного напоминания о том, как едва не потерял меня.

– Но теперь вы знаете, что это неправда?

Конни кивнула.

– Позже я поняла, что в рассказах моего отца – а это официальная версия, насколько я понимаю, – многое не сходится. Они вроде бы и правдоподобные, и в то же время какие-то безликие.

Она вздохнула.

– Когда мне было восемнадцать, я, не сказав Гиффорду, поехала в Лиминстер, где раньше был музей – посмотреть, не удастся ли мне там оживить свою память.

Гарри подался вперед:

– И?..

– Наш старый дом и пристройка пропали, сгорели при пожаре.

– Поджог?

– Не знаю. Я не смогла найти никого, кто помнил нас: маленькую девочку с отцом, которые там жили. А потом, два года назад, я узнала, что мой отец был объявлен банкротом в марте 1902 года – за несколько недель до несчастного случая. Вот тут я поняла, что объяснение Гиффорда по поводу продажи музея было неправдой – или в лучшем случае полуправдой, – и начала задумываться, сколько еще из того, что он мне говорил, было ложью и… и почему он до сих пор отказывается говорить о прошлом.

Гарри поднял руку и нежно коснулся ее щеки. Конни на долю секунды почувствовала, что у нее остановилось сердце.

– Неужели совсем не у кого спросить? О Касси, я имею в виду?

– Кого же я могу спросить? У нас нет знакомых с тех времен.

По крайней мере, так она думала. После того, что рассказал Пенникотт, стало ясно, что это тоже может оказаться неправдой.

– И вы ничего не помните до несчастного случая, совсем ничего? – спросил Гарри.

– Все эти годы – ничего. Только впечатления, память об эмоциях, но не о событиях и людях. Я страдала – и до сих пор иногда страдаю – petit mal, временными помутнениями рассудка, когда на короткое время перестаю воспринимать то, что вокруг. Самое странное, что, когда эти приступы стали реже, я начала кое-что вспоминать яснее. Что-то такое, о чем раньше не думала, моментальные снимки из моей жизни. Не вся картина, только проблески.

– Ну так это же хорошо, верно?

Конни вспомнила, какой ужас охватывал ее при каждом из этих воспоминаний. Тянущая боль в низу живота, страх, что в ее туманных воспоминаниях скрывается какая-то мрачная тайна.

– Я не уверена. – Она встретилась с ним взглядом. – Я думаю, что тогда произошло что-то еще – не только несчастный случай со мной, а нечто другое. И последствия этого другого сейчас вернулись и преследуют нас.

– Нас?..

– Нас с отцом, Касси, где бы она ни была сейчас, и…

Конни запнулась. Разговор наконец сам собой перешел на тему, которой она пыталась избегать. Больше нельзя было откладывать рассказ о разговоре с сержантом Пенникоттом.

– И вас, Гарри.

– Меня?

Конни кивнула.

– Вас и вашего отца. Вот почему сюда приходил сержант Пенникотт.

Глава 30

Гарри молча выслушал рассказ Конни о человеке, следившем за домом, которого видел Дэйви, о странной записке, которую передала ей миссис Кристи; о том, что Веру, по ее мнению, убили, и о том, как она узнала пальто, которое видела сначала на женщине, стоявшей возле Блэкторн-хаус, а затем, через неделю, на кладбище Фишборнской церкви в канун Святого Марка.

– Я так и знал, что нельзя оставлять вас здесь одну, – сказал Гарри, злясь на себя.

– Я не оставила вам выбора, – сказала Конни, улыбаясь.

– Да, пожалуй, не оставили. Я думал, чем-то обидел вас, раз вы меня так внезапно выгнали.

– Нисколько.

– Однако это странно, – сказал Гарри через мгновение. – Мой старик тоже уходил в тот вечер. Вернулся за полночь, промокший насквозь. И прямиком в свой кабинет.

Конни нахмурилась.

– Почему вы так уверены, что это был тот самый вечер?

– Двадцать четвертое апреля – день моего рождения, поэтому я ждал его дома к ужину, чтобы отметить это событие. Он придает большое значение таким вещам.

– Он крупный мужчина? В плечах широкий?

– Не особенно, а что?

– В ту ночь там было несколько джентльменов. Они выделялись среди местных деревенских жителей.

– А женщины там тоже были?

– Несколько.

Гарри задумался.

– Как вы думаете, та женщина, что следила за вашим домом, – это была Вера?

– Вначале я так и решила, но нет. Думаю, что это два разных человека. Первая женщина была высокая, стройная, элегантная. Пальто сидело на ней безупречно. А Вера была поменьше ростом и коренастее. Кроме того, когда колокола перестали звонить, из церкви вылетела стая певчих птиц, а…

– Вера была известна тем, что кормила птиц – это было единственное, что люди знали о ней, поэтому вполне логично предположить, что она в этом участвовала.

Лицо у Конни стало удивленным.

– Откуда вы знаете?

– Кроутер рассказал, – ответил Гарри. – Я встретил его недавно в деревне. А вы зачем пошли на кладбище в ту ночь? Неужели вы верите в суеверия?

– Нет, – сказала Конни и встретилась с Гарри взглядом. – Я была там, потому что шла за отцом от «Бычьей головы». У него есть склонность иногда выпивать больше, чем следует. В таких случаях неразумно позволять ему пробираться домой через болота без присмотра. Как вы наверняка можете себе представить.

– Могу, безусловно, – вежливо ответил Гарри, и Конни была благодарна ему за то, что он больше ничего не сказал.

– Вы не узнали никого из джентльменов?

– Нет. Но я думаю, что кто-то, должно быть, пригласил их туда. Я не представляю, как они могли случайно попасть на этот деревенский обряд. Они выглядели там совершенно неуместно.

– Кто же их мог пригласить?

Конни покачала головой:

– Не знаю.

– И зачем?

– Всю неделю я пыталась найти какое-нибудь правдоподобное объяснение, но так и не смогла, – сказала Конни.

– А что ваш отец говорит об этом?

Конни глубоко вздохнула и решилась наконец признаться во всем.

– Правда в том, что мой отец всю неделю пробыл, можно сказать, в ужасном состоянии, а вчера днем куда-то ушел. Я не знаю, когда именно он ушел и где он сейчас. Простите, что не сказала вам сразу.

– Не нужно никаких извинений, – быстро сказал Гарри. – У вас не было оснований мне доверять. Простите, что спрашиваю, но такое часто случается?

Конни постаралась тщательно подобрать слова.

– Это довольно обычно для него – при определенных обстоятельствах пропадать, хотя в этот раз его нет дольше, чем обычно. Когда сегодня пришел сержант Пенникотт… – Она помолчала, стараясь собраться с мыслями. – Я думала, что он пришел взять у меня показания о Вере Баркер. А на самом деле, как выяснилось, он даже не знает ничего о найденном теле.

Гарри нахмурился.

– Тогда зачем он приходил?

– Он приходил поговорить с отцом. Хотел узнать, знаком ли он с доктором Джоном Вулстоном.

На лице Гарри отразилось неприкрытое недоумение.

– С моим отцом? Но почему?

– Пенникотт утверждает, что они с вашим отцом раньше были знакомы.

– Что?..

– Ну да. Я ответила ему совершенно чистосердечно, что Гиффорд ни разу не упоминал имени вашего отца.

– Я могу подтвердить то же самое.

– Он упомянул еще одного человека. Фредерика Брука.

Гарри отшатнулся.

– Что за чертовщина…

У Конни удивленно распахнулись глаза.

– Вы его знаете?

– Хуже того, я у него служу. Это мой отец устроил. В виде одолжения от старого друга, как он выразился, хотя это больше похоже на пожизненное заключение. Доставка фарфора из одного конца страны в другой… – Он прервал фразу на полуслове, глаза у него сверкали. – Брук – весьма солидный мужчина…

– Как и тот джентльмен на кладбище, – закончила Конни его мысль.

– Я до сих пор не понимаю, зачем приходил Пенникотт, – сказал наконец Гарри. – Даже если старик знает вашего отца, что с того? В этом нет никакого преступления.

Конни взяла его за руку.

– Гарри, во время этой ужасной беседы с Пенникоттом выяснились две вещи. Я должна была сказать вам раньше, признаю. Просто не знала, как это лучше сделать.

Конни почувствовала, как он крепко сжал ее пальцы.

– Первое… – Она поколебалась. – В деревне ходят слухи – и я уверена, что это только слухи, – будто это ваш отец подписал свидетельство о смерти Веры.

– Но это абсурд, – покраснел Гарри. – Если то, что вы говорите об удавке на шее, верно, от него бы это ни за что не укрылось.

– Я тоже так подумала. Во-вторых, Пенникотт утверждает, будто кто-то – некий мистер Пирс – сообщил об исчезновении вашего отца. Или, скорее, как выразился Пенникотт, его отсутствие вызывает опасения. Вот о чем он пришел поговорить с Гиффордом.

– Пирс! Это клерк моего отца, хотя какое право он имел обращаться в полицию, не представляю, черт возьми, – сердито сказал Гарри.

Конни похолодела.

– Вы хотите сказать, что это правда? Ваш отец тоже пропал?

Он поднял глаза, и на этот раз она увидела в них такое отчаяние, такое смятение, что едва удержалась, чтобы не обнять его.

Он кивнул.

– Это правда. Никто не видел его со вчерашнего обеда. Именно поэтому я приехал вчера в Фишборн.

– Расскажите, – попросила она. Их роли теперь совершенно поменялись.

Глава 31. Мэйн-роуд. Фишборн

Чарльз Кроутер стоял в тесной прихожей маленького домика миссис Кристи рядом с прачечной на главной дороге.

– Вовремя вы пришли, сэр, ваше счастье, – говорила она. – Еще пять минут, и меня бы уже здесь не было.

– Я беспокоился о вас, миссис Кристи. У вас был расстроенный вид, когда вы разговаривали с мисс Гиффорд возле почты. А я как раз оказался на Солтхилл-роуд, вот и решил проверить, все ли в порядке.

– Очень благородно с вашей стороны зайти лично, сэр.

– Чепуха, – махнул рукой Кроутер. – Я все равно не держу в Слей-Лодж большой штат сотрудников. Пара слуг, садовник, повар. Едва ли было бы уместно посылать кого-либо из них.

– Не так много джентльменов на вашем месте проявили бы такую заботу, мистер Кроутер. В свое время я поработала во многих домах – больших и маленьких, – а это учит ценить такие вещи. Правда, может быть, за границей все по-другому.

Кроутер нахмурился:

– За границей?

Миссис Кристи покраснела.

– Прошу прощения, сэр. Я слышала, вы были в Африке.

– А-а. Ну да, был. Трансвааль. Хотя это было уже давно… – Он улыбнулся. – Любопытно, кто же вам об этом сказал, миссис Кристи?

– Вот не припомню точно, – сказала она. – По всей деревне слухи ходили, когда вы купили Лодж, сэр. Он так долго пустовал. Его же то и дело затапливает.

– Как давно вы живете в Фишборне, миссис Кристи?

– С тех пор как у меня муж умер, сэр. Два года уже.

– А до этого?

– Я еще и до него была замужем. Мистер Викенс – отец Мэри – умер молодым. Потом я встретила мистера Кристи, и он взял к себе нас обеих, меня и Мэри. Я служила в домах, чтобы свести концы с концами, но чтобы жить у господ – никогда. Только на день, пришла – ушла. В разных местах, вокруг Боксгроув и дальше. А потом мистер Кристи унаследовал немного денег от своей тетки, и мне больше не нужно было работать. Мы поселились в Лаванте. Очень счастливо жили там.

– Рад слышать.

Лицо миссис Кристи омрачилось.

– Так вы думаете, мне не о чем волноваться?

– Судя по всему, вы уже сделали все, что нужно. Поговорили с мисс Гиффорд и рассказали ей о записке.

– Я не знала, кого еще спросить. После смерти мистера Кристи это нелегко.

Кроутер улыбнулся.

– Я всегда рад вас выслушать.

– Так вы думаете, мне больше ничего не нужно делать?

– Я бы на вашем месте не стал. Незачем огорчать мисс Гиффорд. Она и так вчера пережила сильное потрясение – как, впрочем, и ваша Мэри.

– Но вдруг с мисс Гиффорд что-нибудь случится, а я…

Кроутер добродушно улыбнулся.

– С мисс Гиффорд ничего не случится.

– Прошу прощения, мистер Кроутер, но как вы можете знать наверняка? Кто может сказать, откуда эта записка? Это же угроза, вот что это!

– Напомните мне, что там было написано, – попросил он.

– «Не бойся. Я слежу за тобой». И все.

– По-моему, это мало похоже на угрозу. Скорее, даже напротив. Может быть, это цитата из Библии? – Он помолчал. – На записке не было подписи, инициалов? Никаких намеков на то, откуда она взялась?

– Ничего.

– И ее оставили на коврике в Блэкторн-хаус в среду утром?

– Да, Мэри говорит, на коврике у задней двери.

– Как я уже сказал, уверен, что это не более чем чья-то глупая шутка.

– Отвратительная шутка.

– С сожалением должен сказать, что Блэкторн-хаус притягивает к себе слишком много подобных происшествий, не так ли?

– Это правда, сэр. Мэри говорит, ей не раз приходилось гонять оттуда деревенских мальчишек. То камни бросают, то еще что-нибудь.

– Они боятся непонятного. Невежественные души реагируют единственным известным им способом.

Миссис Кристи нахмурилась.

– Дело в том, что я видела почерк, и он заставил меня вспомнить много нехорошего, сэр. Я уж думала, это осталось в прошлом.

Кроутер все еще улыбался, но глаза у него стали острыми.

– И что же именно, миссис Кристи?

Она тут же прикусила язык.

– Этого я не могу вам сказать.

– Все останется между нами, если на этих условиях вы готовы рассказать больше.

Она покачала головой.

– Сроду сплетницей не была, мистер Кроутер.

– Очень хорошо.

– Я десять лет молчала, сэр. И сейчас не стану его подводить.

– Его, миссис Кристи?

Лицо у нее сделалось кирпично-красным.

– Так, никого. Во всяком случае, – поспешно добавила она, – у меня было время подумать, и теперь я понимаю, что, должно быть, ошиблась. Бывает же у людей почерк одинаковый. Это история с Верой Баркер так на меня подействовала.

Кроутер задумался.

– Вы сказали мисс Гиффорд, почему вас это так потрясло?

Она взглянула на него с возмущением.

– Нет, сэр, зачем же я буду ее расстраивать. Ей сейчас намного лучше, так и ни к чему будить лихо. К тому же как раз в ту самую минуту ливень хлынул – помните, мистер Кроутер, вы тоже под него попали. Вот она и пригласила меня в Блэкторн-хаус. – Вид у нее снова стал встревоженный. – А вы думаете, мне не стоит идти, как договорились? Я не хочу, чтобы мисс Гиффорд обо мне плохо думала.

– Мне кажется, миссис Кристи, если вы расскажете ей еще что-то, это может произвести эффект, обратный желаемому. Она довольно беспокойная юная дама.

– Я бы не сказала, что такая уж беспокойная.

– Извините, я слышал, что она болела временами.

– В детстве. Теперь это все в прошлом.

Мистер Кроутер пристально посмотрел на нее.

– Что ж, хорошо, хорошо. Тем не менее позвольте мне выразиться иначе. Я уверен, что было бы лучше не беспокоить ее снова.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Если вы пойдете с ней разговаривать, особенно в такую ужасную погоду – не кажется ли вам, что это предполагает некоторые основания для беспокойства?

Миссис Кристи нахмурилась, а затем кивнула.

– Понимаю.

Кроутер выглянул в маленькое окошко.

– К тому же погода портится на глазах.

– Но мне неловко, что она будет ждать, а я не приду – без всяких объяснений.

Кроутер кивнул.

– Вот что я вам скажу. Поскольку я пойду домой мимо Блэкторн-хаус – он как раз почти на полпути, – почему бы мне не зайти к мисс Гиффорд и не передать ей ваши извинения?

На лице миссис Кристи явно отразилось облегчение.

– Вы зайдете?

– Буду рад помочь. И вы не промокнете. Приглядывайте лучше за своими очаровательными девочками. В Блэкторн-хаус вы всегда можете зайти и завтра, если погода наладится.

– Значит, вы все объясните, мистер Кроутер? Что там на самом деле и говорить-то не о чем.

– Предоставьте это мне, миссис Кристи.

– Странно, правда, что она ничего не помнит из того времени, когда была маленькой?

– Ничего?

– Ничего. – Миссис Кристи покачала головой. – Удивительно, как разум защищает себя.

«Бычья голова». Мэйн-роуд. Фишборн

Кроутер вернулся к «Бычьей голове».

– Есть сообщения для меня, Пайн? – спросил он.

Бармен вскочил.

– Вы меня напугали, мистер Кроутер.

– Извините, Пайн. Есть что-нибудь?

– Нет, – сказал бармен, придвигая к нему стакан виски по стойке. – Тишина.

Кроутер кивнул в знак благодарности.

– Что вы знаете о семье Кристи?

– Добрая, порядочная женщина, – ответил бармен. – Долго ходила за своим мужем, пока он болел.

– А самого Кристи вы знали?

Пайн покачал головой.

– Слышал о нем. Она переехала сюда уже после того, как овдовела. Второй раз, по слухам. Кажется, из Лаванта. Но она нездешняя.

– Да?

– По-моему, она родом из Слиндона или Кроссбуша, в общем, откуда-то ближе к Арунделу. Может быть, из Лиминстера?

– Вы уверены?

Пайн перекинул полотенце через плечо.

– Так, слышал что-то, но это может быть и неправда. Это было еще до меня.

Кроутер унес свой виски к окну и выглянул наружу. Деревья на противоположной стороне улицы раскачивались на ветру, фронтоны Фишборн-хаус и коттеджа «Уиллоу» были окутаны пеленой тумана и дождя.

Когда Брук рассказал о записке с приглашением на кладбище, Кроутер в тот же миг понял, что происходит. Но теперь начал сомневаться: не ошибся ли он? Записка его тревожила, но поскольку миссис Кристи вернула ее Конни Гиффорд, Кроутер уже никак не мог узнать что-либо из этого источника.

Где же доктор Вулстон? Поставить его имя под свидетельством о смерти казалось идеальным выходом. Убить двух птиц одним выстрелом. Но теперь этот человек исчез. Может быть, он увидел или услышал на старой соляной мельнице что-то такое, что заставило его пуститься в бега?

Сзади до Кроутера доносились звуки будничных разговоров в общем баре. Люди зашли пересидеть дождь. Утопить в вине свои печали на часок-другой.

Кроутер посмотрел на янтарную жидкость в бокале и залпом выпил. Он обещал передать мисс Гиффорд извинения миссис Кристи. А может, и сам Гиффорд уже вернулся.

Кроутер поставил стакан на стойку и направился к Блэкторн-хаус.

Иголку с ниткой пропускают через ноздри, завязывают ее под нижней челюстью, вытягивая нить длиной с саму птицу, чтобы кровь не текла из клюва во время этой операции. Растягивают птицу на столе, повернув голову влево от мастера; раздвигают перья на брюшке справа и слева, тонким пинцетом вытягивают пух, покрывающий брюшко, делают надрез на шкурке от начала грудины до середины брюшка, приподнимают шкурку с одной стороны щипцами и отделяют ее от мышц скальпелем, как можно ближе к крыльям. После этого шкурку и мясо слегка присыпают мукой или хлопковым порошком.

Миссис Р. Ли. Таксидермия, или Искусство сбора, подготовки и монтажа образцов естественной истории. Лонгман и Ко. Лондон, Патерностер-Роу, 1820.

Я не сомневаюсь, что судить меня будут сурово. Те, кто сидит на церковных скамьях по воскресеньям, те, кто изливает свою ханжескую лицемерную чушь на страницы газет. Почтенные граждане будут требовать, чтобы меня повесили. Око за око.

Меня будут судить всеми теми бесчисленными способами, какими мужчины судят женщин.

Но теперь-то ты понимаешь, что это было неизбежно? Что не я, а они сами – кузнецы своего несчастья?

Возмездие должно быть справедливым. Не оголтелая расправа, не вялый призыв к ответу, а точно отмеренная кара. Они не захотели ничего исправить. Они не искали ни прощения, ни искупления. Они не пытались искупить свою вину.

Я тоже не пытаюсь. И если закон не защищает меня, что еще мне оставалось сделать? И хотя я знаю, что в этом мире мне не приходится ждать милости – то, что я делаю, выходит за все допустимые рамки, – наверняка найдутся и те, кто горячо одобрит меня.

Что же касается тех, кто без злого умысла помогал мне, то я заявляю: они не знали о моих замыслах. Они так же, как и ты, придут в ужас, когда узнают, что я сделала.

Решение убить было моим. Убийство и способ убийства – только моих рук дело.

Не бойся.

Глава 32. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Конни с Гарри сидели рядом в угасающем свете дня. Конни услышала какой-то шум снаружи и бросила взгляд на окно мастерской.

– Вы что-нибудь слышали?

– Нет, – сказал он. – Ничего.

– Наверное, просто сороки.

Конни оглядела мастерскую в серой пелене сумерек. Все приобрело странные очертания – удлиненные черные тени, искаженные, острые формы. Стеклянный купол с лежащей внутри галкой ловил последние отсветы сырого, угасающего дня и отбрасывал преломленные блики на деревянную поверхность скамейки. Конни понимала, что птица пролежала уже слишком долго. Придется избавиться от нее, похоронить, как только Гарри уйдет. Она такая красивая, но процесс распада уже начался.

Конни встала.

– Я ждала миссис Кристи к этому времени. Должно быть, уже шестой час.

Гарри взглянул на свои карманные часы.

– Половина седьмого.

– Так поздно!

– Вы ждали, что она придет?

Конни вздохнула.

– В общем, нет. Она волновалась, когда разговаривала со мной утром, и еще больше – когда читала записку. Пришлось уговаривать ее прийти. Может быть, лучше мне самой зайти к ней?

– Хотите, я пойду с вами?

– Думаю, вдвоем мы встревожим миссис Кристи еще больше. – Она вздохнула. – Нет, думаю, нужно действовать как договорились. Я приеду в Чичестер завтра утром, в десять часов. Если к тому времени ваш отец еще не объявится, мы вместе пойдем к сержанту Пенникотту. А там посмотрим.

Гарри кивнул.

– А ваш отец?

Улыбка исчезла с лица Конни.

– Буду ждать дальше. Надеюсь, он вернется, когда ему заблагорассудится.

Гарри поколебался.

– Вы не думаете, что с ним могло что-то случиться?

– Нет. Во всяком случае, не уверена.

Тут послышался стук в парадную дверь.

– Вот и она, – сказал Гарри. – Миссис Кристи все-таки пришла.

– Не думаю, что она пришла бы с таким опозданием, и, во всяком случае, не к парадной двери.

Конни вышла в холл, прислушалась – не раздадутся ли шаги Мэри в коридоре. Никто не вышел.

– Странно, – сказала она.

– Во сколько она уходит домой в конце дня?

– В семь часов, но всегда говорит мне, когда уходит.

– Может быть, на кухне дверь закрыта и она не слышала. Хотите, я пойду вместо нее?

Конни покачала головой. Ей было приятно осознавать, что они так привыкли за этот час к обществу друг друга: настолько, что Гарри забыл, с какой скоростью разлетятся сплетни, если он откроет дверь.

– Думаю, будет лучше, если я открою сама, – сказала она.

В этот долгий день все было так странно. Мир словно бы остался прежним, и в то же время совершенно преобразился. Пожалуй, Конни уже много лет не говорила столько, сколько сегодня, – во всяком случае, о себе. Может быть, никогда. Потом она догадалась, что Гарри не хочется оставаться одному в быстро темнеющей мастерской.

– Почему бы вам не пройти в гостиную? Последняя комната слева, в конце коридора. Я уверена, что на сей раз это не Пенникотт, но на всякий случай вам лучше не попадаться на глаза.

* * *

Дэйви Ридман не мог больше оттягивать возвращение домой. Он тянул свой чай как можно медленнее, однако Мэри уже теряла терпение.

Дэйви нахлобучил кепку на голову, снова повесил на шею краденый бинокль, а затем, к удивлению Мэри, быстро чмокнул ее в щеку.

– Нахал, – упрекнула она, хотя и с улыбкой.

– Спасибо, Мэри.

Мальчик не спеша вышел из кухни и направился через буфетную к задней двери.

– Гляди не влипни в неприятности, – крикнула она ему вдогонку, – а то мама найдет, что сказать по этому поводу.

– Ну да, как же!

– И я тоже, имей в виду!

Дэйви постоял немного в саду, любуясь небом цвета макрели и наслаждаясь редким ощущением набитого живота. Он зевнул. Хороший был день, побольше бы таких. Заработал два пенса, пообедал как король, и никто ни разу не обошелся с ним по-свински. Он смотрел на облака, гадая, скоро ли снова пойдет дождь. Домой идти не хотелось. Промокнуть, оставшись ночевать на улице, тоже не хотелось, хотя это был все же более привлекательный вариант.

И тут он вспомнил про ле́дник. Там есть маленькое кирпичное крылечко – какое-никакое, а укрытие, если ветра нет. Дэйви решил, что там его никто не будет беспокоить. Мэри так и не нашла пропавший ключ от висячего замка, хоть и потратила полдня на поиски. Дэйви ключа не крал, но сейчас подумал, не укрыться ли там на ночь. Вряд ли мисс Гиффорд будет возражать, а Мэри знает, каково ему приходится дома.

Он, крадучись прошел вдоль стены мастерской. Сквозь открытые высокие окна доносились голоса мисс Гиффорд и Гарри, и Дэйви тихонько присвистнул. Столько времени прошло, а они все разговаривают. Он был доволен. Как говорила миссис Кристи, Конни нужно хоть изредка бывать в обществе сверстников.

Дэйви свернул за угол в южную часть сада, затем остановился, ошеломленный тем, сколько птиц собралось на крыше ле́дника. Сороки, а больше грачи. Характерные резкие звуки. Подойдя поближе, Дэйви заметил и пару воронов, сидящих отдельно от остальных на заборе. Блестящие черные падальщики. Забавно, подумал он. Обычно они держатся особняком.

Он двинулся дальше – осторожно, стараясь держаться поближе к забору и не потревожить птиц. Ему не хотелось их спугнуть. Если все сразу взлетят – жуть какой крик поднимут.

Дэйви подошел к двери заброшенного ле́дника, оглянулся через плечо, затем взял в руку висячий замок и осмотрел. Он был заперт. Дэйви поколебался, а потом вдруг решил – лучше уж не взламывать. Не хотелось, чтобы мисс Гиффорд, да и Мэри, если уж на то пошло, плохо о нем думали.

Дэйви свернулся калачиком у двери, скрестил руки на груди и нахлобучил на лицо кепку. Минут десять вздремнуть никогда не повредит.

* * *

Конни сама открыла парадную дверь.

– Мистер Кроутер, – проговорила она с удивлением.

– Простите, что беспокою вас в такой час, мисс Гиффорд, – сказал тот. – Вы позволите попросить вас уделить мне несколько минут?

– Конечно, входите.

Отступив назад, Конни заметила на паркете грязные следы полицейских ботинок.

– К сожалению, мой отец все еще в отъезде, мистер Кроутер, – сказала она, повторяя свою историю. – Вы надеялись увидеть его?

Кроутер снял шляпу.

– Вовсе нет. Я собирался зайти сразу же после вчерашнего трагического события, чтобы убедиться, что вы в полной безопасности в отсутствие вашего отца, но заботы навалились – знаете, как это бывает.

Конни улыбнулась.

– Да, конечно.

– А потом я встретил миссис Кристи. Бедная женщина вся в тревоге из-за того, что не смогла прийти к вам, как обещала: не нашлось никого, кто бы присмотрел за девочками, а приводить их с собой она сочла неуместным, – вот я и пообещал передать ее извинения, поскольку все равно направлялся в эту сторону. Она не хотела, чтобы вы волновались.

– Я бы не возражала против девочек. Мэри за ними приглядела бы.

– Думаю, миссис Кристи не хотела доставлять вам хлопот, – беззаботным тоном ответил Кроутер. – И, конечно, это была бы не слишком приятная прогулка с двумя маленькими детьми в такую погоду.

Конни кивнула.

– Очень мило с вашей стороны, что вы зашли передать мне это, мистер Кроутер.

Оба обернулись на звук, донесшийся из гостиной.

– Простите, мисс Гиффорд, я не знал, что у вас гости. Я не хочу вам мешать.

– Вы нисколько не мешаете, – сказала Конни, открывая дверь. – Полагаю, вы уже встречались с мистером Вулстоном.

Конни заметила, как в глазах Кроутера мелькнул интерес, хотя тот быстро скрыл его.

– Второй раз за несколько часов, – сказал он. – Еще раз добрый вечер, мистер Вулстон.

– Добрый вечер, Кроутер.

– Я думал, вы возвращаетесь в Чичестер, узнать, есть ли новости о вашем отце.

– Верно, хотя я, кажется, упомянул, что вначале намеревался посетить Блэкторн-хаус.

– Да-да, упомянули.

Конни была в недоумении. Гарри с такой теплотой отзывался о доброте Кроутера, а сейчас вид у него был враждебный. Она переводила взгляд с одного мужчины на другого, гадая, почему они держатся так настороженно.

– Мистер Кроутер пришел передать извинения миссис Кристи, – объяснила она. – Позволите предложить вам чего-нибудь выпить?

Кроутер вскинул руку.

– Нет, спасибо, я уже ухожу. Не хочу навязываться.

– Право, это самое меньшее, чем я могу вас отблагодарить после того, как вы проделали такой путь.

Вспомнив, что бренди она уже выпила, Конни налила обоим мужчинам виски.

– Спасибо, мисс Гиффорд, – сказал Кроутер, принимая стакан. – А Мэри сегодня не с вами?

– Я не хочу отвлекать ее от других обязанностей, – сказала Конни, поймав взгляд Гарри. – Так уж вышло, что сегодня у меня было несколько неожиданных посетителей.

– Нижнюю часть Милл-лейн затопило, – сказал Кроутер. – Скорее всего, двуколка не смогла проехать.

Он сделал глоток виски.

– Что касается всех остальных, я впечатлен их упорством. Вода стоит высоко. Кому же, интересно, захотелось рискнуть своими сапогами?

Конни улыбнулась, а затем жестом пригласила всех сесть.

– Спасибо, – сказал Кроутер, устраиваясь в одном из кресел у камина. – Так вы говорите, у вас было несколько нежданных посетителей?

– Сержант Пенникотт, например.

– Вот как? И чего же он хотел?

Конни бросила взгляд на Гарри, потом снова на мистера Кроутера.

– Я знаю, что Гарри… мистер Вулстон поделился с вами своими опасениями за отца. Как оказалось, он был прав. Пенникотт приходил по тому же делу. Он утверждал – не знаю, правда это или нет, – что мой отец и доктор Вулстон были знакомы.

– А это не так? – спросил Кроутер. Тон у него был небрежный, но Конни уловила в нем скрытый интерес.

– Насколько мне известно, нет, – ответила она. – Я никогда не слышала, чтобы мой отец упоминал о докторе Вулстоне. Я объяснила, что мы с Гарри впервые встретились вчера. Боюсь, он мне не поверил. Он все спрашивал, знаю ли я, куда подевался доктор Вулстон, и требовал адрес друзей, у которых остановился мой отец.

– И вы дали ему адрес?

Конни покачала головой.

– Не хочу, чтобы отца беспокоили, пока он не выздоровеет.

– Вы совершенно правы. – Кроутер сложил пальцы домиком. – Я по-прежнему считаю – надеюсь, вы простите, что я повторяюсь, Вулстон, – преждевременным предполагать, что с доктором Вулстоном что-то случилось. В конце концов, он пропал каких-то двадцать четыре часа назад. Если вообще пропал. – Он пристально посмотрел на Гарри. – Но, разумеется, если вы сочли нужным обратиться в полицию, то…

– Это был не я, Кроутер, – сказал Гарри. – Это клерк моего отца, Пирс, сообщил о его исчезновении.

Брови Кроутера взлетели вверх.

– Клерк? – Он уставился на Гарри. – Простите меня, но с какой стати он взял на себя такое решение? Это ведь наверняка выходит за рамки его обязанностей?

– Да.

– И что он сказал?

– Это только что стало известно, так что у меня не было возможности спросить у него.

– Но вы намерены это сделать?

– Разумеется, – сказал Гарри.

Конни заговорила быстро, не в силах смотреть на то подавленное выражение, которое снова появилось на лице Гарри:

– Как я уже сказала Гарри, мистер Кроутер, я совершенно уверена: можно с достаточной долей вероятности предположить, что отец уже ждет его дома.

– Ваш оптимизм – пример для всех нас, – сказал Кроутер.

Глава 33. Уэст-стрит. Чичестер

Пирс бросил последний взгляд на контору, затем вышел на Уэст-стрит и закрыл за собой дверь. Снял очки, протер их носовым платком и снова надел на покрасневший нос. Сенная лихорадка все еще беспокоила его, несмотря на сырость.

Он слышал, как колокола собора бьют без четверти семь – знакомые звуки эхом разносились между зданиями по тихим вечерним улицам. Обычно этот звук успокаивал. Весь день Пирс сожалел о своем порыве – отправиться из офиса Брука на рыночную площадь, чтобы поговорить с Пенникоттом. Полицейский явно решил, что Пирс поднимает шумиху по пустякам, и остаток дня клерк провел, разрываясь между надеждой услышать шаги доктора Вулстона и страхом перед этими шагами. Он боялся, что хозяин взыщет с него за вмешательство не в свои дела. А то и уволит без всяких рекомендаций. И куда тогда идти?

Пирс взглянул на телеграмму в руке. Ответ из окружной лечебницы был недвусмысленным. Экстренное заседание комитета не созывалось, доктора Вулстона никто не видел и не слышал о нем.

Глубоко обеспокоенный, Пирс повернул ключ в замке и потянул дверь на себя, чтобы убедиться, что она надежно закрыта. Он посмотрел на небо, с которого начали падать первые капли дождя, поднял зонтик и отправился в долгий путь домой, в Портфилд, на восточную сторону Чичестера.

Норт-стрит. Чичестер

В элегантном георгианском доме в конце Норт-стрит Льюис в третий раз поправил на столе суповую ложку. Поколебался, затем передвинул льняную салфетку чуть влево.

Два одинаковых прибора по обе стороны обеденного стола из полированного красного дерева. Один бокал для белого вина, другой для красного. Мясник сегодня утром привез баранину вместо курицы – там были какие-то затруднения, вчера лавку взломали, что отразилось на доставке заказов. Льюис полагал, что доктор Вулстон не станет возражать, но все же предусмотрительно присмотрел хороший кларет.

Льюис выглянул из столовой в прихожую, выложенную двуцветной плиткой в шахматном порядке, а затем зашел в гостиную на противоположной стороне дома. Поднос доктора Вулстона стоял возле его кресла. Тяжелый стеклянный стакан с маленькой порцией виски и маленький графин с водой. Все как полагается, исключая тот факт, что самого хозяина не было. От мистера Гарольда тоже не было ни звука, – правда, миссис Льюис считала, что это хороший знак. Если бы были плохие новости, их бы уже кто-нибудь сообщил.

Льюис не был в этом уверен. Он служил у доктора Вулстона уже двадцать пять лет. Сначала в армии, в удушающей жаре и кошмарах Трансвааля, англо-бурских войн и бесконечных бессмысленных смертей. В 1902 году они вернулись домой, в Чичестер, и жизнь пошла уже более спокойная и упорядоченная. Льюис уже даже не претендовал на то, чтобы знать, что думает или чувствует его хозяин, и доктору Вулстону не пришло бы в голову спрашивать мнение Льюиса о чем-то, помимо устройства дел в доме. Тем не менее они хорошо знали друг друга. Каждый знал свое и чужое место.

Миссис Льюис убеждала мужа не волноваться, уверяла, что непременно найдется разумное объяснение, пыталась успокоить его точно так же, как он сам пытался успокоить мистера Гарольда накануне. Льюис не знал, верит ли жена в то, что говорит, больше, чем верил он сам, когда разговаривал с молодым человеком. При всех своих недостатках Гарольд очень привязан к отцу. Льюис не хотел волновать его раньше, чем появится причина для волнения – если появится.

Льюис увидел, как первые капли дождя забарабанили по стеклу. Он подошел к окну и выглянул на улицу, но улица была по-прежнему пуста.

Уэст-стрит. Чичестер

Фредерик Брук вышел, спотыкаясь, из своей комнаты, оставив на столе раскрытую книгу по эротике в искусстве, и двинулся по коридору.

Его широкое красное лицо блестело от пота после выпитого виски, а зрачки превратились в крошечные черные точки в налитых кровью глазах. Пепел с сигары падал на пол, но он этого не замечал.

После неудачной охоты днем обнаружилась ошибочность предположения, что его пригласят остаться на ужин. Все было проделано очень вежливо, со ссылкой на непреодолимые обстоятельства и все такое, но Брук подозревал, что в поместье Уэст-Дин неожиданно объявилась какая-то важная персона, и ради нее своих, местных, решили подвинуть. Или, скорее, что его самого, несмотря на все его влияние и деньги, которые он приносит Чичестеру, не считают тут за своего. С ним такое уже бывало нередко. Акцент и то, что он свое состояние не унаследовал, а сколотил сам, делали его чужаком. Эти люди смотрели на него свысока как на «торгаша».

Взбешенный Брук отклонил приглашение в «Дельфин», вернулся в свой кабинет и открыл новую бутылку «Ашера». Три четверти виски было уже выпито, и его переполнял боевой задор.

– К черту их всех, – пробормотал он, – ничтожные людишки. Нечего было и…

Оставшаяся часть его возмущенного монолога потонула в приступе кашля и клубах сигарного дыма. Где, черт возьми, Саттон? Он звонит уже полчаса, а тот все не идет.

Брук остановился в вестибюле. Лампа не горела, клерка не видно. Стол чисто убран – ни бумаги, ни ручек, только три книги в углу. Брук покачнулся. Он не давал клерку разрешения уйти, так где же его черти носят?

Брук выбросил в сторону свою ручищу, чтобы опереться на книжный шкаф: до него дошло, что он здорово пьян, а время явно более позднее, чем он думал. Он вышел сказать клерку, чтобы ехал к нему домой и привез его вечерний костюм, но тот явно уже ушел. Брук снял свой норфолкский пиджак, но на нем остались бриджи, гетры и шерстяной жилет, а в таком виде едва ли прилично идти на ужин. Он собирался переодеться здесь, в конторе, а потом отправиться в экипаже в Богнор. Ему хотелось побывать в «Курзале», новом дворце увеселений на пирсе. А потом – кто знает? Любые капризы можно удовлетворить, если у тебя есть деньги и ты знаешь, к кому обратиться.

Треклятая погода! Все пропахло плесенью. Брук шагнул в темноте вперед и ударился ногой о керосиновый обогреватель, установленный в холле, чтобы хоть как-то смягчить сырость. Пол, как казалось Бруку, качался под его ногами. Проклиная Саттона и идиота Вулстона-младшего, Брук дохромал до входной двери: может, на улице подвернется какой-нибудь мальчишка, который выполнит для него поручение? Обычно во дворе отеля «Дельфин» их околачивалось немало.

Свет газового уличного фонаря пробивался сквозь стекло над дверью кабинета, и в нем был виден кремовый конверт на коврике. Проклиная клерка за то, что тот не разобрал почту перед уходом домой – еще одно очко не в его пользу, – Брук напряг ноги в коленях, наклонился и поднял конверт.

Колокола собора пробили четверть часа. Пытаясь выпрямиться, Брук задумался, который теперь час: восьмой или уже девятый? Виски притупил чувство времени. Весь вспотевший, Брук разорвал конверт. Там лежало написанное от руки приглашение. Он поднес его к лицу, потом отодвинул подальше, чтобы убедиться, что прочел правильно, и улыбнулся.

– Молодчина, Уайт, – пробормотал он. – Молодчина, черт тебя дери.

Внезапно вечер принял совершенно иной оборот. И этот оборот ему не придется субсидировать из собственного кармана. И лучше того – это частный дом, а значит, неподобающий костюм не будет иметь такого значения. Все равно не очень прилично, конечно, но все-таки он будет среди друзей, и, когда вечер начнется по-настоящему, никому уже не будет дела до того, во что он одет.

Что за манера приглашать в последний момент, однако.

Брук скомкал бумагу и бросил на пол, а затем, шатаясь, вернулся в свой кабинет за сигарами и зажигалкой. Он убрал книгу и запер ящик, на мгновение задумавшись, как это Уайту удалось так быстро организовать такую вечеринку. Обычно он не столь расторопен, а сегодня еще и работал весь день. Что ж, тем лучше.

Через пятнадцать минут Брук уже летел по Стокбридж-роуд в двуконной повозке в сторону Апулдрама. Оставалось убить пару часов до начала вечеринки, но «Корона и якорь» на Делл-Куэй казалась весьма подходящим для этого местом.

Глава 34. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Конни взглянула на часы, потом на лицо Гарри, на котором застыло выражение боли.

Мистер Кроутер был любезен и сердечен, но после их с Гарри минут душевной близости в мастерской Конни сразу заметила, что Гарри его присутствие неприятно. Неприятно отвечать на вежливые расспросы о службе в конторе Брука и о том, как он проводит время в Чичестере, когда – Конни это видела – все его мысли были только об отце.

На самом деле разговор длился минут десять, не больше, но казался бесконечным, и они оба испытали облегчение, когда Кроутер объявил, что уходит.

– Большое спасибо за приятную компанию, мисс Гиффорд, – сказал он, ставя стакан. – И вам тоже, Вулстон. Я уверен, что беспокоиться не о чем. Я даже больше скажу – полагаю, отец будет ждать вас дома, когда вы вернетесь.

– Надеюсь, сэр, – с чувством сказал Гарри.

– Как вы намерены возвращаться в Чичестер?

Гарри бросил взгляд на Конни, хотя и сам понимал, что отъезд неизбежен.

– Увы, я об этом еще не думал.

Кроутер улыбнулся.

– Я с радостью одолжил бы вам свою двуколку, если это вас выручит. Если, конечно, у вас нет какого-то другого плана.

Гарри покраснел.

– Я не могу принять ваше предложение, мистер Кроутер. У меня и в мыслях не было доставлять вам неудобства.

– Чепуха. Я сегодня вечером никуда не еду, а кеба в Фишборне вы, боюсь, не найдете.

– Я отлично могу дойти до станции пешком, – сказал Гарри.

– К сожалению, железнодорожное сообщение в Фишборн-Холт по вечерам плохое, – сказала Конни.

– И я не хочу быть Кассандрой, – сказал Кроутер, – но дождь вот-вот начнется снова, а Милл-лейн и так уже полузатоплена.

– Что ж, если вы уверены, Кроутер. Готов признать, что это очень облегчит дело. Весьма благородно с вашей стороны.

– Я только рад. – Кроутер надел шляпу и пальто. – С вами все хорошо, мисс Гиффорд? Вы ужасно бледны.

Конни моргнула.

– Да, все хорошо. Просто ваши слова… – Она коротко качнула головой, а потом улыбнулась. – Ничего. Все прошло.

Гарри тоже надел пальто и шляпу, и они втроем двинулись по коридору к входной двери.

– Спокойной ночи, мистер Кроутер. Мистер Вулстон.

Кроутер вышел за дверь.

– Вы приедете в Чичестер завтра, как договаривались? – шепнул Гарри. – Обещайте, что приедете.

Конни кивнула.

– Приеду.

– Тогда спокойной ночи.

Двое мужчин вместе прошли по дорожке, открыли задвижку на воротах и вышли на тропинку. Конни смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду, а затем вернулась в дом, все еще пытаясь понять, какие именно слова Кроутера пробудили в голове новое воспоминание.

* * *

Дэйви разбудил звук хлопнувшей рядом двери.

Он мгновенно вскочил, ожидая нахлобучки, и только потом сообразил, где находится. Поднял воротник пиджака. Чувствовалось, что ветер усилился, и, хотя дождя еще не было, его запах ощущался в воздухе. Если все-таки идти домой, то сейчас самое время.

Тут Дэйви услышал за спиной какой-то шум.

Мальчик замер. Большую часть времени он проводил на воле и привык к причудливым звукам болот, к совиному уханью и лисьему тявканью, к тому, как привычные звуки искажаются в сумерках, ночью, на рассвете и звучат таинственно и зловеще. Но тут было что-то другое. Какой-то тихий стон, похожий на стон зверя, зажатого в железных зубах капкана, и шел он из ле́дника.

– Пожалуйста…

Дэйви приложил ухо к деревянной двери, пытаясь разобраться, что же такое он слышит. Все знали, что старый Гиффорд прячет там всякую жуть. Скелеты, голых зверей и безголовых птиц.

Почти нечеловеческий голос:

– Кто-нибудь…

Дэйви не стал больше ждать. Развернулся и побежал обратно к дому, теперь уже не заботясь о том, слышит ли кто-то его шаги. Птицы взмыли перепуганной тучей.

– Мэри, – крикнул Дэйви. – Мэри, иди сюда, скорее!

Мэйн-роуд. Фишборн

Грегори Джозеф прошел мимо пасторских садов, пересек Клэй-лейн и оказался в полях на окраине деревни.

Нога запнулась о черепок из красной глины. Джозеф подобрал его, осмотрел, счел бесполезным и забросил в кусты. Тут то и дело попадались какие-то обломки глиняной посуды.

Путь туда и обратно был долгим, ноги устали и промокли. Из Фишборна в Апулдрам, из Апулдрама в Чичестер, чтобы доставить письмо на Уэст-стрит, и вот теперь, наконец, обратно в Фишборн.

Он криво улыбнулся. Чего бы он не дал за то, чтобы быть мухой на стене завтра, когда Джеральд Уайт явится на работу и попытается объяснить свой синяк под глазом и сломанный нос! Тут уж будет не до его всегдашнего самодовольства. Всегда приятно таких на место ставить.

Джозеф прошел мимо Фишборн-Лодж. Подвигал пальцами. Суставы тоже болели. Он не слишком усердствовал с этим Уайтом. Приказ был четкий: проучить как следует и оттащить на кухню, чтобы пришел в себя уже один. Но если бы он действовал от себя, то уж поусердствовал бы, помня о том, в чем вина этого Уайта. Тем, кто нападает на женщин, любая кара поделом.

Джозеф поравнялся с «Мешком». Это место не для него. Там сидят такие парни, которым лучше на глаза не попадаться. Поэтому он прошел мимо. Он надеялся, что от Уайта не будет неприятностей, когда тот придет в себя. Джозеф предпочел бы остаться до конца, пока дело не будет сделано и Уайт не уберется. Но у него были другие указания, и, как он постоянно напоминал себе, ему платят не за то, чтобы он задавал вопросы.

Бедная Птаха. По крайней мере, он передал весточку о ней.

Эти последние двое суток были необычными, ничего не скажешь. Работы Джозеф не боялся, но то, что люди из «Сэйерс ремувалс» привезли вещи так поздно ночью, было странно. Чуть спину не сорвал, пока тащил здоровенный чемодан в одиночку. Он даже не был уверен, сколько человек поселилось в коттедже. Трудно сказать.

Впереди Джозеф увидел огни «Бычьей головы» и ускорил шаг.

Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Дэйви с Мэри стояли под нависающим небом в дальнем юго-западном углу сада и не сводили глаз с рисующегося во мраке кирпичного ле́дника.

Был уже не день и еще не ночь, но восходящая луна бросала на все какой-то особенный холодный свет.

– А что, если это привидение? – спросил Дэйви.

– Привидений не бывает.

– Тогда почему ты не идешь со мной?

Мэри указала на крышу ле́дника, вновь сплошь усиженную черными птицами. Казалось, что все плитки черепицы заменили черными перьями.

– Погляди, сколько их там.

– Ну пойдем! – взмолился Дэйви.

– Птиц ты слышал, и больше ничего, – сказала Мэри.

– Это была не птица. И уж птицы-то нам точно ничего не сделают, – добавил он храбрым тоном, хотя чувствовал себя вовсе не так храбро. – Они нас боятся больше, чем мы их.

– Ты послушай их, – прошептала Мэри. – Ужасный звук. И почему их так много? Это странно в такое время.

– Я не вру, – сказал Дэйви, дергая ее за рукав. – Я слышал голос. Говорю тебе, там кто-то есть.

– Не может быть, – сказала Мэри. – Я же говорила – ле́дник заперт, и мы не можем найти ключ.

– А если кто-то как раз и взял этот ключ? – возразил Дэйви.

Мэри оторвала взгляд от птиц и посмотрела на него.

– Кто же мог его взять?

Дэйви пожал плечами.

– Я просто так сказал.

В этот миг сквозь крики галок, сорок, грачей и воронов до них донесся отчетливый звук человеческого голоса.

– Ну вот, – торжествующе проговорил Дэйви свистящим шепотом. – Что я говорил?

– Нужно найти кого-нибудь, – прошептала Мэри.

– Я уже нашел, – сказал Дэйви. – Тебя. А кого еще звать? Нельзя же просить мисс Гиффорд выйти сюда, – добавил он как истинный джентльмен, – когда мы сами не знаем, что там.

– Наверняка никого. Скорее всего, лиса попалась. Они могут кричать почти по-человечески, когда хотят.

Дэйви уставился на Мэри. Не позволит же она десятилетнему мальчику спускаться в ле́дник одному!

– Слушай, ты идешь или нет?

– Ладно, – сказала она.

Мэри зашагала прочь от дома. Маленькими, осторожными шагами они прошли по саду под следящими взглядами птиц и, наконец, остановились перед деревянной дверью.

Оба отчетливо услышали стон.

– Там кто-то есть, – недоверчиво проговорила Мэри.

– А я тебе что говорил? У тебя есть шпилька?

– Этого еще не хватало!

– Есть идея получше? – спросил Дэйви, берясь рукой за висячий замок.

Мэри поколебалась, затем вынула из волос шпильку. Дэйви умело взломал замок и снял с петель.

Затем он взялся за дверную ручку.

– Готова?

Сердце у Дэйви колотилось как бешеное, но он не собирался показывать это Мэри. Сосчитал потихоньку до трех, затем медленно повернул ручку и потянул дверь на себя.

Почти бесчувственное тело рухнуло вперед и повалилось на крыльцо, словно мешок с углем. Дэйви отскочил назад. Мэри вскрикнула. Несколько птиц вспорхнуло, испугавшись шума.

Человек почти не шевелился, но Дэйви слышал, что он дышит. Он набрал в грудь воздуха и присел рядом с изможденным телом. Не хотелось прикасаться к нему, но Дэйви отвел от лица прядь влажных волос и увидел, что лицо все в синяках.

– Это хозяин, – сказал он. – И, кажется, еле живой.

В этот миг Гиффорд зашевелился. Дэйви отдернул руку.

– Берегите силы, сэр.

Гиффорд попытался приподнялся на руках, но, видимо, у него не хватало сил удержать собственный вес.

– Как ты думаешь, сколько времени он там просидел? – прошептал Дэйви.

Мэри покачала головой.

– Не знаю.

– Мисс Гиффорд просила меня приглядываться, не увижу ли его. Я так понял, что он пропал. Когда ты его видела в последний раз?

– Может быть, во вторник, – не сразу ответила Мэри. – Вчера днем его не было дома, как обычно, но по словам мисс Гиффорд я поняла, что еще утром он был в своей комнате.

– Не очень-то сходится, правда?

Слабый голос Гиффорда прервал их рассуждения.

– Мальчик…

– Я здесь, сэр. Не волнуйтесь.

Вдвоем Мэри с Дэйви сумели перевернуть его и наполовину посадить, прислонив спиной к кирпичной стене. От Гиффорда шел кислый запах, одежда заскорузла от пота, кожа была липкой.

– Посиди здесь с ним, – прошептала Мэри. – Я позову мисс Гиффорд.

– Принеси ему чего-нибудь попить. Он от жажды высох весь.

* * *

Дэйви сидел и смотрел на Гиффорда. Тот то приходил в себя, то снова терял сознание, что-то бормотал и возражал сам себе, не осознавая, где он и что с ним произошло. Дэйви было не впервой иметь дело с последствиями пьянства, ему частенько приходилось глядеть в оба, чтобы не попасться в такое время под руку своему отцу или деду. Он полагал, что Гиффорд в конце концов придет в норму. Губы у того были разбиты, правый глаз заплыл. На щеке следы засохшей крови и грязи. Еще кожа на кончиках пальцев содрана, но признаков каких-то серьезных травм Дэйви не увидел. Видимо, Гиффорд, пьяный до бесчувствия, упал с лестницы и не смог выбраться.

Глаза Гиффорда внезапно распахнулись.

– Кто здесь?.. Кто?..

Дэйви придвинулся ближе, охваченный одновременно ужасом, любопытством и жалостью.

– Это я, сэр. Дэйви Ридман.

Гиффорд, казалось, не слышал его. Глаза у него закатились, и на мгновение в полосе света, падающего от дома, Дэйви увидел, что даже в белках его глаз дрожит страх.

– Нужно увести ее, мальчик. Нужно ее спасти.

Дэйви помедлил, потом положил руку Гиффорду на плечо, тут же заметив, что пиджак у того весь в пыли и соломе.

Хотел бы он знать, что могло понадобиться Гиффорду в заброшенном ле́днике. Его тянуло пойти и посмотреть. То, что могло быть там внизу, тревожило и в то же время вызывало любопытство. Но Дэйви не считал себя вправе бросать Гиффорда одного.

– Это все пройдет, – сказал он, повторяя слова миссис Кристи, которые та говорила ему, когда дома было совсем невмоготу. Дэйви сам не знал, верит ли он ей. В своей короткой жизни он видел мало обнадеживающих признаков того, что завтра будет лучше, чем сегодня, но слова миссис Кристи все-таки утешали, давали чувство безопасности на час-другой.

– Завтра будет уже не так плохо. Это пройдет.

– Что еще…

– Мэри уже пошла за мисс Гиффорд, – сказал Дэйви, надеясь, что старик его слышит.

Гиффорд внезапно попытался сесть.

– Надо сказать ей… предупредить. Никому верить нельзя. – Мускулы у него задрожали от напряжения, и он опять повалился на спину. – Береги ее. Уходите…

Дэйви крепче сжал плечо Гиффорда.

– Да не волнуйтесь вы так, сэр. С мисс Гиффорд все в порядке, за нее можете быть спокойны.

* * *

Конни вылетела в сад через боковую дверь, Мэри за ней – с фонарем и стаканом воды.

Конни увидела мальчика, сидевшего рядом с отцом на земле. Он вскочил, когда она подошла.

– Я не знаю, сколько он там пробыл, мисс.

Конни пришла в ужас, увидев отца таким изможденным и грязным, однако голос у нее не дрогнул. Она не хотела тревожить его.

– Отец, ты меня слышишь? – проговорила она спокойно, таким тоном, будто он был ребенком, а она – его матерью. – Это я, Конни.

Попытки говорить отняли у Гиффорда последние силы. Теперь он лежал на мокрых кирпичных ступенях обмякший, с закрытыми глазами.

– Он не так плох, как выглядит, – сказал Дэйви. – Я так думаю.

Конни взяла у Мэри чашку и, приподняв голову Гиффорда, влила немного воды в его пересохший рот. Он закашлялся, хватая воздух, но в конце концов смог сделать глоток. Конни продолжала поить его, пока чашка не опустела.

– Отец, сейчас мы попробуем отвести тебя в дом. Сможешь встать, как ты думаешь?

Гиффорд ничего не ответил, и Конни придержала рукой его голову, чтобы помочь ему сесть.

– Скажи Дженни забрать ее, – прохрипел Гиффорд. – Уведите девочку…

Конни взглянула на него.

– Он рассказал, что случилось?

Дэйви покачал головой.

– Правду сказать, я ничего не разобрал, мисс. Не в обиду.

Гиффорд вдруг завалился на бок.

– Не верь ему… Хуже всех…

– Отец, – проговорила Конни твердым голосом, четко выговаривая слова. – Гиффорд? Ты можешь встать? Нужно отвести тебя в дом.

Дэйви чувствовал, какая роса на траве и какая сырая земля. В воздухе ощущался резкий соленый привкус.

– Лучше поторопиться. Снова дождь надвигается.

Конни выпрямилась.

– Мэри, просуньте руку ему под мышку слева, а я с той стороны, и посмотрим, сможем ли мы его поднять.

Гиффорд, как ни исхудал после двухнедельного голодания и последних суток в ле́днике, все же был слишком тяжел для двух девушек. Они несколько раз повторяли попытки, Конни подбадривала отца, но ничего не выходило.

– У меня есть идея, мисс, – сказал Дэйви. – Давайте положим его на одеяло или на что-нибудь такое и дотащим до дома. Может, там будет легче поставить его на ноги, когда ему будет на что опереться.

– Это разумная идея. Мэри, в буфетной, за дверью, есть брезент. Можете принести?

Мэри бросилась обратно к дому.

– Как ты его нашел, Дэйви?

– Вы меня простите, я никогда раньше такого не делал, чтоб мне с места не сойти, но собирался дождь, подумал, что нужно где-то спрятаться, вот и…

– Ничего страшного, Дэйви, и хорошо, что ты здесь оказался.

Мэри вернулась – запыхавшаяся, с большим прямоугольным куском коричневого брезента в руках. От него пахло сыростью и затхлостью. Вместе им удалось закатить Гиффорда на брезент и уложить как надо.

Стали падать первые капли дождя. Две девушки по бокам и Дэйви посередине поволокли Гиффорда по скользкой траве к дому. Он лежал мертвым грузом и, казалось, не осознавал, что с ним происходит, но все же мало-помалу им удалось одолеть путь от ле́дника до боковой двери.

Вдалеке Конни услышала раскат грома. Следом наступила тишина, будто сама ночь затаила дыхание, потом знакомый звук дождя, хлынувшего сильнее – будто открыли кран. Он барабанил по листьям, по крыше кладовой, по трубам и по красной черепице крыши.

Капли дождя на лице и свет лампы над дверью привели Гиффорда в сознание. Неожиданно он закрыл глаза рукой и в тот же миг приподнялся и сел. Он был похож на марионетку без ниток – так же бессильно клонился вниз. Конни почувствовала знакомую смесь жалости и досады при виде того, до чего он дошел.

– Все деньги, но сейчас они уже ни к чему. Ни к чему. Она умерла.

– Не пытайся разговаривать, – сказала Конни. – Побереги силы. Мне нужно, чтобы ты встал. Мы с Мэри и Дэйви поможем тебе дойти. Только до гостиной. Недалеко.

Гиффорд моргнул, глядя на нее мутными глазами, но, кажется, понял указание. Вытянул руку, чтобы опереться на косяк. В желтом свете лампы над дверью лицо у него было болезненно-серое. С помощью Конни и Мэри он поднялся на ноги. Дэйви стоял у него за спиной на случай, если Гиффорд повалится назад. Но тот стоял, хотя ноги у него дрожали.

– Доказательство, – проговорил он, отчаянно жестикулируя. – Я его сохранил. Береги ее. – Он посмотрел на Конни. – Дженни поможет. Дженни можно доверять.

– Он все время это твердит, мисс, – сказал Дэйви. – Про то, что вас надо беречь. Кажется, это его больше всего беспокоит.

Конни не ответила. У нее не было уверенности, что отец сейчас думает именно о ней. По крайней мере, не только о ней.

ЧАСТЬ III. Пятница

Глава 35. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Фредерик Брук пристально смотрел на узкую тропинку, ведущую от Апулдрам-лейн к коттеджу «Фемида».

На мгновение он задумался, не ошибся ли местом. Он понимал необходимость предосторожностей – держаться подальше от посторонних глаз и ушей, – но это, даже с учетом всех соображений, было чересчур. С другой стороны, эти частные собрания нередко устраивались в разных необычных местах, и указания Уайта в приглашении были четкими. К тому же по переулку тянулись колеи, свидетельствующие о том, что здесь недавно проехала телега или повозка.

Брук двинулся дальше, пошатываясь после нескольких часов возлияний в «Короне и якоре», осторожно ступая по раскисшей от дождя и морской воды тропе. Голова кружилась – и от предвкушения, и от виски с элем. Теперь он был даже рад, что остался в охотничьем костюме. В темноте Сассекской ночи, предчувствуя веселье впереди, Брук так взбодрился, словно и в самом деле отправлялся на охоту. Стоило только представить, какой вечер ожидает его за закрытой дверью, как желание охватило его, переборов даже действие виски. Каких там девиц сумел заманить к себе Уайт?

Снова пошел дождь, на этот раз сильнее.

В темноте под навесом ветвей Брук достал из кармана зажигалку и поднес к глазам. Подарок благодарного клиента, которому Брук предоставил выгодные условия в обмен на кое-какую информацию о поставщиках-конкурентах. Пламя быстро гасло, поэтому он держал большой палец на колесике, чтобы снова и снова высекать искры из кремня.

Буки шумели высоко над головой, пока он шел, шатаясь под тяжестью собственного веса и увязая в грязи с каждым тяжелым шагом.

Он слышал шум ветра в верхушках крон и едва уловимый теперь шорох гальки, и шум моря. Пламя вновь погасло и теперь уже ни в какую не хотело оживать.

Наконец, пройдя еще с полмили, Брук добрался до поворота и, к своему облегчению, увидел одинокий свет в окне коттеджа впереди, стоявшего в большом саду.

Насколько он мог разглядеть, других домов поблизости не было. По звуку прибоя он понял, что стоит у самой кромки воды.

Он шагнул с грязной тропинки на мощеную дорожку, призрачную в лунном свете. Она вела к входной двери коттеджа. Брук сразу же успокоился. Сунул негодную зажигалку в карман, отчистил о скребок большую часть грязи с ботинок, а затем постучал – с нарастающим радостным предвкушением. Он уже думал о том, какие будоражащие воображение сюрпризы могут ждать его в этот вечер.

Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

– С ним все будет в порядке, правда же, мисс?

Конни положила руку Дэйви на плечо.

– Думаю, да.

Только что миновала полночь. Конни сидела в своем привычном кресле, а мальчик на ковре рядом с ней, скрестив ноги. Мэри тоже отказалась идти домой, хотя и так уже задержалась надолго сверх своего обычного времени, и Конни была ей благодарна. И хотя это было нелепо – она ведь знала его меньше двух суток, – ей все же хотелось, чтобы Гарри тоже был здесь.

Она чувствовала себя виноватой. Весь день проболтала с Гарри вместо того, чтобы исполнить свой первоначальный план: проверить кладовую, как только вернется из деревни. Если бы она так и сделала, то избавила бы своего отца от нескольких часов страданий.

– Вам неоткуда было знать, мисс, – сказал Дэйви, заметив, как изменилось выражение ее лица.

– Счастье, что ты оказался здесь, Дэйви.

– Это пустяки, мисс. Рад помочь.

Вдвоем им удалось стянуть с Гиффорда грязную одежду. Конни промыла и обработала раны – они, как и говорил Дэйви, оказались не столь ужасными, как могло показаться на первый взгляд. Гиффорда уложили на ночь в гостиной: подняться по лестнице ему было бы не под силу. Он выпил чашку бульона, съел немного хлеба и теперь спал на кушетке под одеялом. Мэри сидела в кресле рядом с ним, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми.

– Тебе не обязательно здесь оставаться, – сказала Конни. – Мы с Мэри справимся вдвоем.

– Ничего. Не хочу думать, как вы тут одна.

– Я привыкла, – сказала она, протирая глаза.

– Но теперь-то совсем другое дело? Ситуация изменилась.

Конни с интересом взглянула на него.

– Почему ты так сказал?

– Я не хотел сказать ничего грубого. Это матушка Кристи так говорит.

– А ты не пересказывай то, что один человек говорит про другого, – вставила Мэри. – Если это что-то личное.

– Это не личное, я просто учусь. Расширяю словарный запас – так твоя мама говорит.

– Не дерзи при мисс Гиффорд.

– Я ничего не имею против, – улыбнулась Конни. – Мне интересно знать, что он думает. Продолжай, Дэйви.

Мальчик поерзал на ковре.

– Ну, во-первых, полиция. А во-вторых – то, что бедную Птаху здесь нашли.

– Птаху? – переспросила Конни.

– Веру. Мы все ее так называли. То есть я знаю, мисс, что она была не на вашем участке, но совсем близко. И Грегори Джозеф что-то затевает, расхаживает с важным видом, самодовольный такой. – Он помялся. – А теперь вот еще и хозяин. Я знаю, что он любит заложить за воротник, но, по-моему, в этот раз его что-то выбило из колеи. Сильнее, чем обычно.

– Продолжай, – сказала Конни, искренне заинтересованная.

– Мэри говорила – она ничего плохого не хотела сказать, просто разговор зашел, – что мистер Гиффорд никогда не ходит в кладовую. Итак, мой вопрос: почему он пошел туда сейчас?

Как ни обессилена была Конни, слова мальчика задели в ней какую-то струнку. Дэйви прав. Она была так занята вопросом, как долго ее отец просидел запертым в кладовке, что даже не подумала о том, с какой стати он вообще там оказался. У него должна была быть очень веская причина, учитывая, в каком он был состоянии. Что заставило его спуститься вниз, найти ключ на крючке, пробраться к ле́днику и войти внутрь?

– Ты был внутри, Дэйви?

Дэйви покачал головой.

– Я бы не возражала.

– Я не думал, что вам понравится, мисс, если я зайду без приглашения. Если вы понимаете, о чем я.

– Дэйви, – предостерегающим тоном проговорила Мэри.

Он покраснел.

– Ну ладно, скажем так, на чуток заглянул, – признался он. – Но там было темно, и я ничего не увидел. Вниз не спускался.

Конни взглянула на отца. Ярость и стыд, вечно написанные у него на лице, когда он бодрствовал, исчезли. Пока что он спал спокойно. Весь в синяках, усталый, но на короткое время освободившийся от мучивших его тайн. Жертва он или кузнец собственных несчастий – этого Конни еще не знала. Но, как сказал Дэйви, времена изменились.

Почему именно сейчас?

Может быть, Гиффорд что-то искал там? Или что-то прятал?

Конни встала.

– Хочешь посмотреть как следует?

Глаза у мальчика широко распахнулись.

– Сейчас?

– Мой отец не проснется еще по меньшей мере несколько часов. Мэри за ним присмотрит.

– А если проснется, мисс? – с тревогой спросила Мэри.

– Мы ненадолго.

– А не слишком темно, ночью-то? – спросил Дэйви.

Конни улыбнулась.

– Фонарь возьмем. Тебе не обязательно идти, если не хочешь. Можешь остаться здесь.

Дэйви поднялся с пола.

– Нет, я пойду. Как вы думаете, что вы там найдете, мисс? Что вы ищете?

– Не знаю, – снова сказала Конни. – Но надеюсь, что пойму, когда увижу. Как ты сам сказал, Дэйви, без причины мой отец туда бы не пошел.

– Я принесу фонарь.

Коттедж «Фемида». Апулдрам

Брук постучал. Никто не ответил, не поприветствовал его. Никто не спросил его имени, но дверь открылась.

Он быстро закрыл ее за собой и шагнул вперед – лицом прямо в черную занавеску, задернутую перед ним. Раздраженно отодвинул ее и вошел в маленькую прихожую.

Он нахмурился. Странно, что его до сих пор никто не встретил. Он был удивлен, что Уайт не устроил все как следует и что его самого здесь нет. И в то же время Брук ощущал, что все его чувства – зрение, обоняние, осязание – начинают воспринимать окружающее как приятный шок.

Сотни крошечных огоньков свечей, расставленных на всех поверхностях. Они отражаются в красной напольной плитке, в зеркале, пляшут на стенах и на низком потолке. Запах ладана от двух горелок на подоконнике, шипение и треск граммофона, играющего в другой комнате. Воздух был горячим и сухим. У Брука стало покалывать кожу от предвкушения.

Прямо перед ним был узкий лестничный пролет, вьющаяся полоска красного бархата вела наверх, в темноту. Две деревянные двери с защелками слева и справа, обе закрыты. Прямо впереди была еще одна тяжелая черная драпировка, вроде тех, что вешают за кулисами в театре. Она наполовину скрывала еще одну дверь.

Затем откуда-то донесся звук женского голоса. У Брука перехватило дыхание. Сердце, казалось, отсчитывало секунды в такт высоким напольным часам. Хотя он никого не видел, теперь он был уверен, что здесь, рядом, есть люди. Он улыбнулся, гадая, где же прячется Уайт, но не стал окликать его. Не хотелось все испортить. Он надеялся, что сейчас начнется игра – какая-нибудь серия заданий или вопросов, на которые нужно ответить, прежде чем его допустят к остальным, – и это вполне отвечало его ожиданиям.

Он любил побороться за свою награду.

Стоя в ослепительно освещенном зале, Брук различил за благовониями другие запахи. Пьянящий, знакомый аромат духов и желания, дамских снадобий и порошков. Парижский будуар, как он себе его представлял, здесь, в лесах Апулдрама.

Когда глаза привыкли к дрожащему свету, Брук заметил, что на деревянном столике у подножия лестницы стоит серебряный поднос. Он снял шляпу, скинул после минутного колебания заляпанные грязью ботинки и куртку, расстегнул воротник. Верхняя одежда сковывала, а он намеревался тут задержаться.

Брук шагнул вперед. На подносе стоял единственный бокал для хереса, доверху наполненный густой темной жидкостью. Брук взял его, понюхал, сделал глоток. Вкус не был неприятным: смесь чего-то вроде портвейна с черной смородиной. Не коктейль, по консистенции скорее настойка или крепленое вино. Брук предположил, что напиток предназначен для него. Рядом с подносом лежала маска для глаз. Из черного бархата с перьями, на ремешке. Брук помял материю между пальцами, читая инструкцию на лежащей рядом карточке – что делать дальше. Он вспомнил, что как-то раз уже надевал такую же маску.

Предвкушение нарастало. Брук допил остатки аперитива и почувствовал, как жар ударил в желудок. Затем, с маской в руке, он направился к двери в конце коридора и вошел в комнату, скрывавшуюся за ней.

Глава 36. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

– Давай я возьму? – предложила Конни, когда они остановились у дверей ледяного домика.

Дэйви настоял на том, что он понесет фонарь и пойдет первым, но по тому, как дрожало пламя, Конни понимала, что он перепуган.

– Он не тяжелый, мисс. Я удержу.

– Я знаю, – согласилась Конни, не желая смущать мальчика. – Но поскольку из нас двоих я выше ростом, будет разумнее, если фонарь будет у меня. Так лучше видно.

– Ну разве что так…

Они поменялись местами.

– Готов? – спросила Конни твердым голосом, хотя на самом деле ее не меньше, чем Дэйви, пугало то, что могло обнаружиться внизу, в темноте.

– Как никогда, мисс.

Держа фонарь высоко над головой, Конни начала медленно спускаться по узкой кирпичной лестнице, а Дэйви двинулся следом за ней.

Навстречу пахнуло запахом крови и сырой соломы, затхлым духом подземелья, где почти никогда никто не бывал. Конни повесила фонарь на железный крюк, вбитый в крышу у подножия лестницы. Бледно-желтый свет отбрасывал изломанные тени вдоль длинного узкого помещения. Конни попыталась вспомнить, когда в последний раз заходила в кладовую.

Пожалуй, много лет назад. Когда они только переехали.

* * *

Тогда тоже была сырая весна. Апрель 1905 года.

Все коробки, сундуки и толстые куртки грузчиков промокли насквозь, пока они мотались туда-сюда по тропинке между Блэкторн-хаус и повозкой от «Сэйерс ремувалс», ожидавшей в конце Милл-лейн. Это длилось так долго, что лошади уже не в силах были стоять спокойно.

Гиффорд купил дом вместе с мебелью, так что крупных вещей они не перевозили. Несколько ящиков с книгами, которые не сочли достаточно ценными, чтобы продать с молотка, и два или три сундука с одеждой, в которых спрятали отцовские инструменты, чтобы уберечь от судебного пристава. Затем деревянные ящики с оставшимися экспонатами, плотно запечатанные, чтобы внутрь не пробралась моль и паразиты. Все лучшие экспозиции с чучелами птиц были проданы, чтобы покрыть долги и, как позже догадалась Конни, ее медицинские счета. Лишь несколько отдельных экземпляров – самые заурядные птицы, которыми никто не захотел украсить свои дома, – пережили аукцион и отправились с ними в Фишборн.

Лебедя не было. Его кто-то купил.

Люди из «Сэйерс» унесли деревянные ящики в ле́дник. Гиффорд подготовил его заранее: выстелил земляной пол соломой, чтобы та впитывала влагу из воздуха, и зажег керосиновые обогреватели, чтобы обеспечить нужную температуру. Когда грузчики ушли, получив на дорогу стакан пива каждый и пачку сигарет на троих, Гиффорд взглянул на ящики, тоскливо стоявшие у стены – все, что осталось от его когда-то успешного предприятия, – а затем повернулся к ним спиной и ушел, сказав, что с ними можно разобраться позже.

Больше он никогда об этом не упоминал. Никогда не просил Конни помочь. Его взгляд, в котором читалось осознание поражения, краха честолюбивых замыслов и репутации, преследует Конни до сих пор.

* * *

Испуганно-восхищенный голос Дэйви вернул ее в настоящее.

– Как в пещере Аладдина!

Конни огляделась, увидела то же, что и мальчик, и с трудом поверила своим глазам. Не было больше унылого склада с ящиками, которые не открывают, потому что это слишком больно. Все содержимое было извлечено, приведено в безупречный порядок и выставлено, будто напоказ. Неужели это сделал Гиффорд? Один? Вдоль стен длинной прямоугольной кирпичной комнаты висели птицы: куропатки, лесные голуби и пара кольчатых горлиц, самка черного дрозда и ее самец. На упаковочных ящиках стояли витрины. Куполообразные стеклянные колпаки и квадратные коробки с узнаваемой этикеткой отца, приклеенной сбоку: «Работа мистера Кроули Гиффорда, чучельника».

На глаза Конни навернулись слезы. В какой-то момент, без ее ведома, отец распаковал свои сокровища и попытался воссоздать свой музей с немногими оставшимися экспонатами. Даже вывеска, что когда-то висела над дверью, была здесь: «Всемирно известный музей Гиффорда – дом диковинок из мира пернатых». На нее никто не позарился.

Конни протянула руку и дотронулась до ближайшего футляра. Кулик-сорока, еще одна черно-белая птица с длинным красным клювом на фоне нарисованной береговой линии. Этикетка уже отставала от дерева, готовая рассыпаться в пыль.

– Вот не думал, что тут такое, мисс, – приглушенным голосом проговорил Дэйви. – Потрясающе! Вы только посмотрите, – он указал на крошечную лазоревку. – А вон там, наверху, что!

Конни взглянула на гнездо, подвешенное к потолку.

– Должно быть, это был замечательный музей, мисс.

– Был, – сказала Конни, вытирая слезу. – Тогда он был в десять раз больше. Люди приезжали со всего Сассекса.

Почти сразу же ее мысли сменились другими, мрачными. Почему отец воссоздал музей втайне? Хотел вспомнить славные дни своего прошлого? Или это какое-то жуткое святилище? Свидетельство нечистой совести после какого-то его поступка?

– И вот еще, посмотрите, мисс, – сказал Дэйви. – Они, наверно, знали, вот эти-то, на крыше. Потому, наверно, и слетелись. Вон сколько их.

В тусклом свете Конни разглядела, что дальний конец ледника занят одной большой витриной. Даже с такого расстояния она поняла, что этой экспозиции никогда раньше не видела.

Она сняла с крюка фонарь и медленно двинулась к витрине. Эту работу Гиффорд не привез из музея, ее он создал здесь. И опять втайне от нее.

Конни поставила лампу на витрину, встала рядом с Дэйви и стала рассматривать чучела птиц. К верхней части витрины была прикреплена большая этикетка: «Клуб врановых». Почерк отцовский.

Она заметила следы в пыли – там, где витрину недавно открывали. Пригляделась и увидела, что из-под нее что-то торчит.

– Ты не мог бы достать мне это, Дэйви?

Мальчик просунул тонкие пальцы под витрину и вытащил сложенный лист бумаги. Когда он протягивал его Конни, что-то упало ей в руку.

– Вид у них злодейский, – сказал Дэйви.

Конни взглянула на обрывок желтой ленты, потом на четырех красивых блестящих птиц: сначала серая галка; за ней сорока во фрачном оперении, с радужными перьями на хвосте; потом черный, как сажа, грач с острыми глазами и толстым деревянным клювом. Corvus frugilegus.

Внезапно, как молния, мелькнуло воспоминание о том, как она учила все эти латинские наименования птиц, повторяя наизусть, пока они не закрепились в голове. Это Касси учила ее.

– Касси, – сказала она. – Кассандра.

– Кто такая? – спросил Дэйви.

– Моя подруга, – услышала Конни собственный голос.

Наконец-то, через десять лет, Касси вышла из тени ненадежной памяти Конни на свет. Теперь Конни ясно видела ее. Высокая энергичная девушка с каштановыми волосами и ясными блестящими глазами, с мелодичным голосом, – девушка, которая учила Конни стихам, пьесам и детским потешкам. Она стала осиротевшему ребенку и гувернанткой, и компаньонкой, и старшей сестрой. Это она, Касси, называла отца Гиффордом – привычка, которую подхватила и Конни. На восемь лет старше Конни, она сама была еще девочкой, когда приехала к ним.

Девочка с желтой лентой в волосах…

Они с Конни писали для Гиффорда все этикетки для музея на латыни, а некоторые и на греческом – для исторических экспозиций, где каждая птица изображала мифический персонаж: неясыть, заказанная в качестве подарка на годовщину свадьбы, – Афина, богиня разума и мудрости; пустельга, подарок человеку, уезжавшему в Бар, – Фемида, богиня божественной справедливости.

Конни закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Чтобы остановить наплыв воспоминаний, затопляющих разум. Они с Касси росли вместе. Касси заботилась о ней, любила ее и научила ценить дружбу. Конни с трудом заставляла себя держаться на ногах, а Дэйви все говорил и говорил не умолкая.

– Знаете что, – сказал он, постукивая по стеклу перед четвертой птицей, – я бы не хотел как-нибудь случайно перейти ему дорогу.

– Corvus corone, – машинально проговорила Конни, разворачивая клочок бумаги, который все еще держала в руке, и читая: «галка, сорока, грач, ворон».

Четыре названия. Четыре птицы.

– Что-нибудь интересное? – спросил Дэйви, глядя на листок.

– Не знаю, – честно ответила Конни.

На минуту мальчишка примолк.

– А во́роны ведь тоже летают стаями? – спросил он наконец. – Я знаю, что это нечасто бывает, но, когда они собираются вместе, это к чему?

Конни снова взглянула на витрину: четыре птицы. Они должны символизировать четырех человек? Членов Клуба врановых?

– К покойнику, – сказала она. – Стаи воронов слетаются на мертвые тела.

Глава 37. «Бычья голова». Фишборн

Было два часа ночи. Последние посетители давно ушли, и Грегори Джозеф остался единственным на весь бар.

То, что Вера лежит рядом в сарае, его не смущало. Завтра поможет отнести гроб в церковь, и все дела. Он понятия не имел, кто ее убил – эти следы на шее, – но предполагал, что это кто-то из тех, кто был на кладбище. Он видел, как она несла клетки в церковь. Она была еще жива и здорова в одиннадцать часов, когда надевала пальто, а после он потерял ее из виду.

Ему было жаль, что так вышло. Птаха всегда была слегка тронутой, разве что после лечебницы в Грейлингуэлле на какое-то время пришла в себя, однако вреда от нее никогда никому не было.

Он взглянул на свои ободранные костяшки пальцев. А не мог ли Уайт иметь к этому какое-то отношение? Он ведь был там, под дождем, той ночью. Учитывая то, что Джозеф теперь знал о нем, вполне возможно. И Гиффорд тоже там был, что еще подозрительнее. Вера не могла пролежать в воде неделю, это очевидно, и если ее прикончили в ту ночь, то где держали тело? И если это не связано с Гиффордом, то как она оказалась так близко к Блэкторн-хаус? Концы с концами никак не сходились.

Джозеф выпустил в воздух последнее кольцо дыма и погасил сигарету. Затем откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и попытался уснуть.

Через несколько секунд глаза его распахнулись.

Кто-то ходил в зале для чистой публики внизу. Джозеф тут же вскочил на ноги. Сторожем он не нанимался, но Пайн разрешил ему спать здесь в обмен на то, что он будет присматривать за помещением, пока не найдет другую работу.

Теперь до него донесся безошибочно узнаваемый звук стакана, снятого с полки над насосами. Вряд ли грабитель стал бы околачиваться по бару в поисках выпивки. Джозеф неслышно прокрался по половицам и вниз по лестнице – босиком, держа ботинки в руках. Задержался у подножия лестницы только на минуту, чтобы снова обуться.

В свете луны Джозеф увидел, что никаких признаков взлома на входной двери нет. Все окна закрыты; вроде бы ничего не сломано и не повреждено. Единственным звуком, который он слышал, был стук дождя по стеклу – словно мелкие камешки бросают.

Джозеф протянул руку и, не показываясь из укрытия, толкнул дверь. Ничего. Он выпрямился и заглянул в комнату.

У стойки стояла одинокая фигура со стаканом в руке.

Джозеф с облегчением вздохнул и вошел в салон.

– Все в порядке, сэр?

Кроутер не оглянулся.

– Где вас весь день носило, Джозеф?

– Извините, – сказал он, удивленный недружелюбным тоном Кроутера. – Я не знал, что я вам нужен.

– Важная работа?

– Работа, за которую платят. Неподалеку от Апулдрама, – сказал Джозеф: он не видел необходимости что-то скрывать. – Помогаю одной леди с переездом в новый коттедж.

– Леди? Как ее зовут?

– Не знаю, – ответил Джозеф, глядя Кроутеру в глаза. – Разговор об этом не заходил, а я не спрашивал.

Он наблюдал за тем, как Кроутер допивает последний глоток, идет за стойку и наливает еще стакан.

– Почему вы, Джозеф? Как она узнала о вас?

Джозеф помолчал.

– Точно не знаю, мистер Кроутер. Частная рекомендация, должно быть. – Он прищурил глаза, не понимая, что происходит и почему Кроутер, обычно любезный, сегодня в таком гневе. – Что-то не так с моей работой, мистер Кроутер? – спросил он. – Все, что вы просили меня сделать, я сделал.

Кроутер глотнул из стакана.

– Вы знаете, где доктор Вулстон? Выяснили что-нибудь?

– Никто не знает. Ни тот малый, его клерк, ни кто другой.

Кроутер продолжал тем же усталым голосом, будто Джозеф ничего не говорил:

– И вы не знаете, почему наш приятель Пенникотт без конца что-то вынюхивает?

– Пенникотт? – искренне удивился Джозеф.

– Да, Пенникотт. Сегодня днем он был в Блэкторн-хаус. Что вы могли бы заметить сами, если бы следили за домом, а не обдирали какую-то таинственную леди в Апулдраме. – Он выдержал паузу. – Очевидно, выясняет, где находится доктор Вулстон. Пирс сообщил о его исчезновении.

У Джозефа чуть сердце не выскочило, хотя голос остался ровным.

– Да?

– Это все, что вы можете сказать, приятель? – В полумраке бара Джозеф ощутил всю силу гнева Кроутера. – Советую вам говорить правду. Джозеф, вы знаете, куда подевался доктор Вулстон?

Джозеф сумел выдержать его взгляд.

– Нет, сэр. Не видел его с тех пор, как он ушел со старой соляной мельницы в среду днем.

– Он сказал, куда направляется?

– Нет.

– А Гиффорд? Вы выяснили что-нибудь о его местонахождении?

Джозеф нахмурился.

– Вроде бы его дочь сказала, что он отдыхает после болезни где-то у друзей?

Кроутер рассмеялся.

– И вы поверили? Одним словом, в итоге, несмотря на весьма щедрое вознаграждение, вы так и не сумели ничего выяснить.

Джозеф почувствовал, как в нем вспыхнул гнев, однако сумел придержать язык.

Кроутер осторожно поставил стакан на стойку.

– Я хочу знать, где Вулстон. Я хочу знать, где Гиффорд. Понимаете?

– Да, сэр.

Кроутер повернулся и вышел. Джозеф слышал, как открылась и снова закрылась дверь гостиницы. Он глубоко с облегчением вздохнул. Впервые его охватило дурное предчувствие, заставлявшее усомниться, правильно ли он поступает. А что было бы правильно?

Грегори Джозеф задумался еще на мгновение, а затем отогнал от себя укоры совести. Что выгодно, то и правильно. По этой философии он жил уже давно, и в целом она недурно ему служила. Заботься о себе любимом, а другие пусть сами о себе позаботятся.

Но, поднявшись наверх, он понял, что что-то изменилось.

Глава 38. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Три часа утра.

Конни сидела все в том же кресле, слушая, как дождь барабанит в окно. Тяжелый, нестихающий, равномерный. Ветер выл, налетал порывами и свистел в трубе, нагоняя в гостиную холод и сырость. Серебристый полумесяц бросал призрачный свет на бурную воду, бегущую в ручей с приливом.

Конни окинула комнату взглядом. Дэйви спал, свернувшись калачиком на диване и закрыв лицо тонкими руками. Мэри дремала на стуле с прямой спинкой возле кушетки, на которой тихо и мирно лежал Гиффорд. По крайней мере, на какое-то время он освободился от тревожного, мучительного прошлого.

Конни вытянула шпильки из прически и распустила волосы. Хотелось отдыха, но беспокойные мысли не давали покоя. К тому же ей было зябко, хотя она подозревала, виной тут не температура в комнате: холод идет изнутри. Мэри разожгла огонь в камине, но он уже давно погас.

Конни прислушалась и услышала отдаленный раскат грома. Дождь усилился, сильный порыв ветра ударил в угол дома, отчего он, кажется, заскрипел и закачался. Вдалеке, над морем – вспышка молнии.

Конни ждала, когда же ночь откроет свои тайны. Пыталась услышать разгадку того, что кроется в темноте.

* * *

В полусне к ней вновь пришел тот кошмар, который уже раза два посещал ее в прошлом. Только теперь она знала, что это был не кошмар. Не игра воображения. Это была правда, воспоминание о чем-то ужасном и реальном, чему она стала свидетельницей.

Белая кожа, синие губы, волосы цвета осени веером раскинулись по деревянному полу…

Кровь, кожа, кости.

Стеклянная комната, свет свечи мерцает, отражается, преломляется. Аромат духов, мужского желания и сигарного дыма.

Черные маски, одна черно-белая: галка, сорока, грач, ворон. Вокруг сверкающее стекло и блестки, перья, бусы и аромат хереса, разлитого по старому деревянному полу.

И что-то еще – крещендо шума, запахов и дикости.

Жар, кровавый след на полированном дереве. Обладание. Плоть к плоти. Насилие, жестокость, зверство.

Конни вспомнила себя, двенадцатилетнюю – она тогда уже все понимала, и все-таки не понимала. Вспомнила, как глядела вниз поверх перил на темный полумесяц – полукруг из пальто и мужских спин. Выходные туфли, лакированная кожа. Касси кричит, колотит руками по воздуху, пытается остановить их.

Оглушительная, внезапная тишина – жизнь угасла. Задушена. Желтая лента в руках мужчины.

Страх, переходящий в гнев. Конни понимала, что так нельзя, что она должна помочь. Должна спасти подругу от этих черных бровей и клювов, от желтой ленты, туго стянувшей шею Касси.

Кожа, кости, кровь.

Конни кричит и бежит вниз. Срывается с лестницы в темноте, и следом – долгое, долгое, долгое падение. Свободное поначалу – просто полет. В невесомости.

Удар головой о каменный пол у подножия лестницы. И больше ничего. Все исчезло в один миг.

Невинность, любовь, дом, безопасность. Все исчезло.

* * *

Конни сама не помнила, как очутилась на ногах. Резко, неожиданно ее согнуло пополам от горя. Судорогой скрутила память о Касси, подруге и наставнице. Память о том, что когда-то о ней заботились, берегли и лелеяли. Осознание того, что она потеряла. Что у нее отняли.

После света – тьма. После любви – молчание. Лишь тоскливое биение ее детского сердца, оставшегося в одиночестве. Конни крепко обхватила себя руками. Это чувство утраты было привычным. Часто оно подкрадывалось к ней в предрассветные часы – подразнить видениями того, какой могла бы быть ее жизнь. Она всегда думала – может быть, это все из-за того, что она никогда не знала своей матери?

Теперь она знала, кого оплакивала, – Касси.

Как это жестоко – вспомнить наконец через столько лет. Вспомнить только для того, чтобы понять, как много она потеряла.

Касси мертва. Убита на глазах у Конни. Уже десять лет как мертва.

– Ты здесь?

Она резко вздрогнула от громкого голоса Гиффорда, раздавшегося в спальне. Штормовой ветер за окном набирал силу. С треском ударял в стены домов, свистел вокруг, дребезжал оконными стеклами. Конни сразу же подошла к отцу.

– Это я, Гиффорд, – тихо сказала она. – Всего лишь я.

Его мутные глаза скользнули по залитой лунным светом комнате, а затем остановились на Конни. К ужасу своему, она увидела у него на лице слезы.

– Ты цела, – выдохнул он. – Ты хорошая девочка, Конни. Хорошая. Ты присмотришь за своим бедным старым отцом. Ты никогда меня не бросала.

Конни хотелось еще немного задержаться в прошлом. Побыть с Касси. Вспомнить побольше об их жизни вместе и не сдаваться горю. Но, как и много раз до того, она заперла свои личные чувства на замок, чтобы они не мешали заботиться об отце.

– Ты помнишь, что произошло? Ты зашел в кладовую что-то поискать и, наверное, упал? Ударился головой? Ты помнишь?

– Доказательства, – сказал он, постукивая себя по носу. – Имена, улики. Я сдержал слово, девочка. Я ничего не сказал.

– Клуб врановых. Так, да? Ты сделал витрину. Красиво, я видела. Ты за этим и ходил в кладовую?

Но Гиффорд уже погрузился в свои мысли и не слышал ее. Замотал головой.

– В конце концов, это ничего не изменило. Она мертва. Все зря; она все равно умерла. – Он вдруг поднял голову и посмотрел ей в глаза. – Касси мертва, понимаешь?

Она кивнула. Они скорбели вместе, признав наконец ту утрату, что отдалила их друг от друга на десять лет.

– Я знаю, теперь вспомнила. Я помню ее.

– Все эти годы… – Он покачал головой из стороны в сторону. – Все эти годы я держал слово. Ничего не говорил. Пытался сделать лучше для нее. А теперь? – Он пожал плечами, руки у него безжизненно повисли. – Умерла. Мне даже о похоронах не сказали. Почему так? Разве я не имею права знать, когда ее опустят в могилу?

Мэри вдруг проснулась и резко выпрямилась на жестком деревянном стуле. Дэйви тоже зашевелился. Не говоря ни слова, Конни жестом велела им обоим выйти. Обеспокоенная Мэри притянула мальчика к себе и увела из комнаты.

Конни положила руку на плечо Гиффорда.

– Не растравляй себя.

– Мне показалось, я видел ее. На кладбище. Волосы, синее пальто – я думал, это она. – Он глубоко вздохнул. – Призрак.

Он вдруг взвыл, и от этого звука, полного боли, Конни пробрало холодом до костей.

– Это был не призрак, – попыталась объяснить она. – Это была живая женщина – Вера Баркер, она была похожа на Касси. По крайней мере, мне так кажется.

– Призрак, – повторил Гиффорд. – Я знал, что этого не может быть. Они мне сказали. Написали. Уже неделю как умерла.

– Касси умерла давно, отец, – сказала Конни так мягко, как только могла.

– В апреле, вот когда. Мы как раз только-только подготовились. Дождались подходящего момента. – И вновь посреди своего бессвязного бормотания он вдруг посмотрел Конни в глаза ясным взглядом. – Грипп – так было сказано в письме. Почему мне не говорят, когда ее будут хоронить? У меня есть право, верно ведь, Конни? Я имею право знать.

Она видела: Гиффорд вот-вот доведет себя до такого состояния, что до него уже будет не достучаться, что бы она ни говорила и ни делала.

– Конечно, ты имеешь право, – сказала она, пытаясь вникнуть в суть его путаных речей. – Я им скажу.

Он кивнул.

– Скажи, скажи. Я столько лет ждал. Оплачивал счета. В лечебнице должны сказать мне. У меня есть право.

Конни похолодела.

– В лечебнице Грейлингуэлл?

Гиффорд вдруг расхохотался, а потом приложил палец к губам и прошептал: «тсс!»

– Мы держали это в секрете, – сказал он, наклоняясь к Конни. – Они должны были так думать, для ее безопасности. Все оставалось между нами. – Он приложил палец к губам Конни. – Даже Дженни не знала.

– Дженни?

Но глаза у него были мутные, непонимающие. Короткий проблеск осмысленности, прояснения сознания угас. Гиффорд положил худую руку на плечо Конни.

– И тебя тоже нужно было уберечь.

Глава 39. Норт-стрит. Чичестер

Четыре часа.

Дождь барабанил по крышам домов на Норт-стрит, рикошетом отскакивал от красной черепицы и серого сланца, отмывал все начисто. Паллантс и Малый Лондон, Лайон-стрит и Чапел-стрит.

Гарри не мог уснуть. Несколько часов подряд, с тех пор как вернулся домой, он расхаживал взад-вперед, прислушиваясь, не раздастся ли звук отцовского ключа в замке. Думал, где же он, жив ли, здоров ли и что может принести завтрашний день. Один вид лица Льюиса, словно беспомощно стекшего вниз, когда дворецкий вернулся и увидел, что Гарри один, способен был разорвать сердце. Дворецкий ничего не слышал, никого не видел. Единственное, что произошло за этот день, – принесли записку для доктора Вулстона лично.

Гарри закурил еще одну сигарету и позволил себе вернуться мыслями к Конни. Уезжать от нее было ужасно тяжело, а остаться никак нельзя. Его присутствие в доме ночью наверняка не осталось бы незамеченным.

Потом пришлось еще выдержать натянутый разговор с Кроутером, пока они быстро катили по размокшей тропинке к Милл-лейн, и все мысли Гарри были заняты только одним: что с отцом? Это тоже далось ему нелегко. Конечно, Кроутер – человек порядочный, и очень великодушно с его стороны было отвезти Гарри в Чичестер в собственном экипаже, и все-таки было в нем что-то, наводившее на мысль, что этот человек всегда только наблюдает со стороны, а не участвует в происходящем.

Гарри вновь тупо уставился на холст. Затем, не в силах больше видеть свидетельство своего провала, подошел к мольберту и перевернул картину лицом к стене. Утром примется за что-нибудь новое.

Он покачал головой.

Нет, не завтра. Сегодня! Уже сегодня они с Конни должны встретиться и обменяться добытой информацией. Гарри сказать нечего, но у нее, возможно, что-нибудь да есть. А он поговорит с Пирсом. Спросит, какого черта тому понадобилось разговаривать с Пенникоттом.

А потом, если от отца – и от отца Конни – по-прежнему не будет никаких известий, они сами отправятся к Пенникотту. Выложат ему все и попросят о помощи. Ни он, ни Конни не хотели связываться с полицией, но с каждым часом узел ледяного ужаса в животе у Гарри затягивался все туже.

Гарри посмотрел на дождь, струящийся по оконному стеклу, и услышал вдали первые раскаты грома. Ему подумалось о том, что сейчас делает Конни. Спит? Или не может уснуть и мучается тревогой, как и он?

Приедет ли она? Или в сером свете дня передумает? Может быть, она сочла его опасения нелепыми? Таких происшествий просто не бывает в таких местах, как Чичестер. Это абсурд, все это – абсурд. Или было бы абсурдом, если бы не непреложный факт: двое мужчин пропали без вести, а молодая женщина погибла. Убита, если Конни не ошибается.

Гарри налил себе стакан на ночь. Колокола собора пробили четверть часа. И вдруг Гарри понял, что нужно делать. Есть только один способ заполнить часы до приезда Конни в десять утра.

Он нашел чистый холст размером примерно десять на восемь дюймов, а старый швырнул на кресло. Не тратя времени даже на то, чтобы надеть рабочий халат, достал из банки кисть, обтер ее о тряпку и приготовил палитру. Ему не нужен был эскиз, не нужно было, чтобы она сама сидела перед ним. Мысленным взором он видел каждый дюйм, каждый оттенок ее изменчивого лица, ее манеру держать голову. Он закрыл глаза, вспоминая, как она хмурит брови, когда задумывается, вспоминая цвет ее волос, оттенок кожи.

Когда изображение стало четким, он открыл глаза и принялся рисовать.

Мало-помалу черты Конни начали проступать на холсте. Вскоре она уже смотрела на него прямо с картины, бережно держа в руках галку.

Он [Бекер] вскрывал птицу обычным способом, то есть посередине брюшка, с легкостью вынимал тушку через это отверстие, не отрезая конечностей, затем удалял мясо с помощью скальпеля, приняв меры предосторожности, чтобы не повредить связки. Затем он смазывал шкурку и вставлял на место скелет, тщательно расправив перья с каждой стороны. Протыкал голову железной проволокой, на которой делал колечко на расстоянии почти трети от ее длины; короткий конец проволоки проходил в крестец таким образом, чтобы концы проволоки соединились, пройдя сквозь колечко. Он загибал эти концы внутрь и прикреплял ниткой к крючку в центре позвоночного столба. Он набивал шкурку льном или рубленой ватой, зашивал птицу, ставил ее на ноги или на деревянную подставку и придавал ей нужное положение, что не составляло трудности, поскольку птица, набитая таким образом, могла принять только естественную позу.

Миссис Р. Ли. Таксидермия, или Искусство сбора, подготовки и монтажа образцов естественной истории. Лонгман и Ко. Лондон, Патерностер-Роу, 1820.

Он оказался самой трудной задачей.

Такой крупный мужчина, громоздкий. Я понимала, что единственный способ – заставить его прийти ко мне по собственной воле. Это было несложно устроить. Записка была столь недвусмысленной, что ее невозможно было неверно истолковать. Перед таким приглашением он устоять не мог.

Я убила его сама. Мне помогли только купить свечи и портьеры. Настойку было нетрудно приготовить по Птахиному рецепту. Она знала все растения, все экстракты и дала мне все, что могло понадобиться. Я ждала, когда она вернется, – теперь я знаю, что она мертва. Не знаю, кто из них это сделал, но знаю, что они убили ее. Вера была простой и добросердечной, когда-то она помогала за мной ухаживать. А потом я ухаживала за ней.

Ее смерть на моей совести.

* * *

Я вслушиваюсь в ожидании шагов мужских ботинок на дорожке, стука мужских кулаков в дверь. Думаю, мне уже недолго осталось жить. Я чувствую, как они кружат вокруг меня, будто чайки в небе, раз за разом сужая круги.

Мне хотелось, чтобы Брук понимал, что с ним происходит. Такой жестокий человек, безжалостный. Пусть смотрит, как нож взрезает ему живот, пусть при этом будет бессилен остановить меня. Справедливое возмездие. Хотелось, чтобы он видел, как я стряхиваю с лезвия его жир и плоть. Но он слишком силен, его было бы слишком трудно одолеть, и я понимала, что рисковать нельзя.

Белладонна в напитке. Недурной ход, тебе не кажется?

Сначала я вынула его сердце – красное, все еще бьющееся, пульсирующее. Смотрела, как оно медленно-медленно останавливается и умирает. Затем легкие и желудок, бесконечная серая веревка кишок, по консистенции напоминающих сырое тесто. Я раздвинула кожу, слой за слоем, и мои руки прошлись по его груди.

Когда нож стал бесполезен, я взяла пилу, украденную из мясной лавки. Терла, скребла, давила, пока не проделала полость, достаточную для моих целей. Когда не боишься что-то повредить, большого мастерства не требуется.

Когда я уже устанавливала крючки, дождь хлынул сильнее. Заколотил по крыше и по мощеной дорожке, ведущей к двери. Даже сейчас я все еще слышу шум и рев моря, шевелящего гальку с каждым накатом волны. Оно поднимается все выше и выше, и вот уже начинает казаться, будто прибой бьется прямо о стены.

Едва закрепив первую проволоку, я услышала первые предостерегающие раскаты грома над морем и поняла, что начинается шторм. Вонзила проволоку под кожу, уже начинающую твердеть под моими ласковыми прикосновениями. Протянула проволоку сквозь плечи и запястья в зияющие дыры на животе и шее. Два отдельных витка проволоки с каждой стороны.

Свечи догорали, а я все работала.

Следом мелкая стружка и перья, чтобы заполнить пустоты – так матрас набивают соломой. Новая жизнь, как у восковой фигуры мадам Тюссо, только лучше. На полу вокруг – клочки окровавленной ваты, запах меди, одновременно резкий и сладкий, оседает в горле.

Наконец я взялась за вязальную иглу и саднящими от многочасовой работы пальцами начала зашивать. Втыкала иглу в остывающую плоть и снова вытягивала, подбирая рваные лоскутья кожи. У меня всегда была легкая рука прирожденной вышивальщицы.

Наконец луна вновь скрылась под землю, и я довела дело до конца. Измученная, едва способная держаться на ногах и думать, но довольная своей работой.

Вот и утро, хотя небо еще темное. Огромные черные гряды облаков надвигаются на лиман, несут с собой новые, еще более сильные ливни. На мгновение зигзаг молнии освещает очертания старой соляной мельницы посреди канала и дома вдоль Фишборн-Крик.

Я думаю о вас обоих. Вы спите?

Прилив все выше. Я вижу, как волна разбивается о дамбу, и думаю о том, долго ли еще продержатся шлюзовые ворота. Хочется отдохнуть, но мысли не отпускают.

Скоро, уже вот-вот. Скоро это закончится.

Еще одного осталось призвать к ответу. И тогда я наконец обрету покой.

Глава 40. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Конни смотрела, как мир уходит под воду. Пурпурное небо, черное море, деревья и заросли травы, вязы и плакучие ивы – всё как будто слилось воедино. Волны бились о шлюзовые ворота и взметали высоко в воздух яростную белую пену. Даже сквозь закрытые окна слышался бешеный грохот колеса на старой соляной мельнице: оно вращалось и стучало все быстрее и быстрее.

– Когда следующий прилив? – спросила Конни, глядя на болота. По оконным стеклам струились потоки дождя, не давая ничего как следует разглядеть.

Дэйви подошел и встал рядом.

– Часов в пять. Сейчас вода спадает, хотя разницы почти не видно – что прилив, что отлив. – Он помолчал. – Как вы думаете, мисс, шлюз выдержит?

– Мельник сделает все, что нужно, – ответила Конни с напускной уверенностью. Мальчик не хуже нее знал, как это опасно, когда сходятся вместе полнолуние, высокие весенние приливы и проливной дождь. – Он откроет ворота, и вода уйдет обратно в море.

– В январе наводнение сдержать не смогли, – напомнил Дэйви. – Вода дошла аж до конца Солтхилл-роуд. Мэри рассказывала, что матушке Кристи пришлось загнать малышей наверх, когда вода хлынула под дверь. У них же плавать никто не умеет, даже сама Дженни. Пришлось ждать, пока подойдет лодка и заберет их через окно второго этажа.

– На этот раз мы лучше подготовлены, – сказала Конни, не до конца веря собственным словам. – Мы знаем, чего ждать. Фишборн стойко держится в битве с морем уже сотни, а то и тысячи лет. Эта земля выдерживала и не такие бедствия.

Конни видела, как у истока ручья прилив накатывает на кирпичную ограду сада Солт-Милл-хаус. Море отвоевывало землю. Ближайшие к берегу поля уже были наполовину затоплены. И дальше будет только хуже.

– Мне остаться с вами, присмотреть тут, пока Мэри не вернется? – спросил Дэйви.

– Спасибо, – сказала Конни, понимая, что мальчик напуган. Что-то из сказанного им засело занозой у нее в голове, но она не могла понять, что именно.

– Блэкторн-хаус пережил бури в марте и в апреле, – сказала она. – И эту переживет. Нужно только молиться, чтобы дождь не усилился.

– Придет прилив, и будет еще хуже.

Конни опасалась, что он прав. С моря снова подступали тучи. И даже если сейчас дождь стихнет (а он и не думал стихать), следующие несколько часов будут весьма опасными.

Она взглянула на кушетку, где спал отец. Их долгий ночной разговор утомил его.

Конни не спала, ожидая рассвета. Думала, размышляла и пыталась вспомнить.

Когда Гиффорд проснется, они поговорят еще. Как бы болезненно это ни было для отца, правду нужно признать. Другого способа завершить эту историю нет.

И нет другого способа понять, что происходит сейчас. Конни сама не знала, чего боится, но в душе понимала, что что-то еще ждет впереди.

Она снова взглянула на отца. Гиффорд проспит, наверное, еще много часов – за это время можно успеть добраться до Чичестера и обратно. Несмотря на угрозу наводнения, Конни была полна решимости сдержать их с Гарри уговор – встретиться в десять утра. Теперь нужно рассказать ему столько всего, хоть она и боялась причинить ему боль. Он явно любит своего отца не меньше, чем она сама любит Гиффорда.

Конни продолжала твердить себе, что, придя в дом на Норт-стрит, найдет там доктора Вулстона. Что все это просто недоразумение. Но на самом деле она знала, что выдает желаемое за действительное.

Она взглянула на часы, прикидывая, сколько у нее времени. Единственный подходящий момент, чтобы отправиться в путь – прямо сейчас, пока в тучах появился небольшой просвет. Дождь слегка утих, ветер, хоть и по-прежнему сильный, стал спокойнее. Теперь впереди несколько часов передышки, прежде чем прилив вернется и новый шторм налетит вместе с поднимающейся водой.

Дэйви побудет тут за старшего, пока Мэри не вернется. Конни отправила девушку домой в шесть часов. Миссис Кристи ужасно встревожилась бы, если бы дочь не пришла домой вечером. В Чичестере Конни пробудет какой-нибудь час или два, не больше. Кроме того, мысль о том, что Гарри будет смотреть в окно на Норт-стрит, ждать ее и, наконец, с тоской поймет, что она уже не придет, была невыносимой.

– Мне придется ненадолго отлучиться в Чичестер, – сказала она. – На тебя можно положиться?

Глаза у Дэйви испуганно распахнулись.

– Но ведь тропинка уже почти под водой, мисс Гиффорд. Даже если вы доберетесь туда – что, если не сможете потом вернуться домой, к нам?

– Пока меня не будет, поставь, пожалуйста, у дверей мешки с песком, – сказала Конни, тронутая тем, что мальчик сказал о Блэкторн-хаус «домой». – Мэри скоро вернется, и пусть тогда сразу проверит ведра на чердаке. Начни с ле́дника, он в самом уязвимом положении, а потом подопри боковую и заднюю дверь. – Она посмотрела на него, усомнившись, понятны ли ему слова «уязвимое положение». – Я хочу сказать, ле́дник вероятнее всего затопит.

– Я знаю, что значит «уязвимый», – с гордостью отозвался Дэйви. – Матушка Кристи мне объяснила.

Внезапно Конни поняла, что зацепило ее в словах Дэйви. Во время январских наводнений, сказал он, миссис Кристи пришлось увести близнецов наверх, потому что никто из них не умеет плавать – «даже сама Дженни».

Дженни.

Ночью Гиффорд сказал, что Дженни можно доверять. Потом, позже, – «этого даже Дженни не знала». Конни отметила это имя и сохранила его в памяти.

– Как зовут младших сестер Мэри? – быстро спросила она.

– Мейси и Полли. Они двойняшки, хоть и не похожи друг на друга.

– А Дженни?

Дэйви принялся разглядывать свои ботинки.

– Я ничего неуважительного не хотел сказать.

Конни взяла Дэйви за подбородок и повернула к себе лицом.

– Неуважительного по отношению к кому?

– К миссис Кристи, – все еще смущенно проговорил Дэйви. – Она же взрослая, и все такое. А я ее назвал просто по имени.

В памяти всплыло круглое, уютное лицо, глядящее на нее сверху вниз, когда кто-то выхаживал ее во время болезни. Не Касси, женщина постарше.

Дженни Кристи?

Нет, не так. Фамилия была другая. Не Кристи.

Конни вспомнила их встречу на почте. Странный вопрос миссис Кристи и то, как она вдруг показалась ей знакомой, хотя они никогда раньше не встречались.

Норт-стрит. Чичестер

Гарри отступил назад и взглянул на холст.

Руки у него дрожали после бесконечных чашек кофе с добавлением виски, который он пил всю ночь. Одежда и комната пропитались дымом сигарет, зажигавшихся одна от другой. Это был единственный способ не поддаться мрачным ночным страхам за отца – пить, курить и рисовать.

Лишь бы не думать.

Он был небрит, и костюм на нем был все еще вчерашний, но работу он закончил. Картина – портрет – была прекрасна. Идеальный образ Конни.

Гарри склонил голову набок. Волосы – та самая смесь осенних коричневых оттенков. Удалось ли уловить ее прямой, умный взгляд? Кажется, да. И текстуру кожи?.. Единственным недостатком, если уж искать недостатки, была птица. Перья у галки вышли слишком черными, глаза слишком тусклыми. Но это неважно. Конни была идеальна.

Он не спеша отложил кисть, вытер руки и подошел к окну.

А если она не придет?

Он положил руки на раму и на мгновение прислонился лбом к холодному, запотевшему стеклу. Потоки дождевой воды бежали по Норт-стрит, плескались о ступени отеля «Уитшиф». Время от времени мимо проезжала карета, и из-под колес летели на мостовую брызги, будто искры с наковальни.

Мысли беспорядочно крутились у Гарри в голове, в животе словно стягивался тугой узел. Одна тревога вытесняла другую. Попытки не отчаиваться, не терять надежды, что отец сам вернется домой, снова вызывали мысли об отце Конни, а потом и о самой Конни. И вновь все сначала по тому же кругу.

Как она вообще доберется сюда? Как он может эгоистично желать, чтобы она решилась на такую попытку? Нельзя же рассчитывать, что она выйдет из дома в такую погоду, это было бы безумием.

– Вам не кажется, что следовало бы чего-нибудь поесть, сэр?

Вздрогнув, Гарри обернулся и увидел Льюиса, стоящего в дверях. Лицо у старого слуги было серое, как будто он тоже всю ночь не спал.

– Есть новости, Льюис?

– Нет, сэр. – Он сделал паузу. – Миссис Льюис могла бы приготовить яичницу.

– Мой желудок к этому не готов.

– Может быть, подсушенный хлеб и чай?

Гарри покачал головой.

– Который час? – спросил он.

– Без четверти семь, сэр.

Голова Гарри сама собой повернулась обратно к окну. Так рано! Слишком рано. Еще почти три часа до прихода Конни. Если она вообще придет.

– Я попрошу миссис Льюис подать завтрак в столовую, – сказал Льюис.

Гарри хотел было возразить, но потом понял: Льюису тоже нужно что-то делать, чтобы отогнать тревогу. Порядок, соблюдение приличий – чем еще ему себя занять, пока они ждут вестей?

– Спасибо, Льюис, – сказал Гарри. – Без четверти семь, вы сказали?

– Да, сэр.

Гарри зажег еще одну сигарету, докурил до самого конца, обжигая пальцы, и направился в столовую.

Письмо, адресованное отцу, лежало нетронутым на столе в холле, на подносе.

Гарри остановился. В обычных обстоятельствах ему и в голову бы не пришло вскрывать частную переписку отца. Но сейчас обстоятельства были необычные.

Он разорвал конверт. Это было краткое, недвусмысленное требование, датированное вчерашним утром, чтобы отец немедленно вышел на связь. Взгляд Гарри перескочил на подпись внизу страницы. Он прочитал имя и похолодел.

Не может быть?

Он взглянул на дату, нацарапанную торопливым почерком в верхней части письма. Двенадцать часов, четверг, второе мая. До того, как Гарри вернулся в Фишборн, до разговора в «Бычьей голове», до того, как сержант Пенникотт нанес визит в Блэкторн-хаус.

Как это письмо могло быть написано раньше?

Гарри ахнул, внезапно осознав правду. Они с самого начала истолковали все неверно. Его похитили. Их всех похитили! Гарри схватил свою шляпу и макинтош.

– Льюис! – крикнул он.

Вчера они с Конни хотели избегать разговора с Пенникоттом, пока сами не разберутся во всем, что им известно. Но теперь времени терять нельзя. Этот сержант – честный полицейский, у Гарри была возможность в этом убедиться. Для Пенникотта добро есть добро, а зло есть зло. Он будет доискиваться правды, какой бы неприятной она ни оказалась.

Вопрос о том, почему его отцу вообще могли прислать такое письмо, Гарри постарался выбросить из головы.

– Льюис!

Дворецкий выбежал в холл.

– Есть новости, сэр?

– Надеюсь, скоро будут, – торопливо сказал Гарри. – Мисс Гиффорд должна приехать в десять. Я собираюсь вернуться задолго до ее прихода. Но если не вернусь, попросите ее дождаться меня. Она должна меня дождаться.

Уик-роуд. Чичестер

Десять минут спустя Гарри стоял в свете голубого фонаря у скромного домика полицейского на Сент-Панкрас, и дождь стекал с его шляпы и пальто.

– Пенникотт? – крикнул Гарри, задыхаясь после беготни по городу. Он снова постучал в дверь, не заботясь о том, что может кого-то побеспокоить.

Полицейский открыл дверь в одной рубашке, без пиджака.

– Мистер Вулстон?

– Сержант, вчера мы были с вами не совсем откровенны.

Пенникотт вытер с подбородка остатки крема для бритья, а затем перекинул полотенце через плечо.

– Кто это «мы», сэр?

– Мисс Гиффорд и я. Мы…

Гарри запнулся, не зная, с чего начать. Конни пыталась защитить своего отца, помня о его дурной репутации. Гарри чувствовал на себе холодный оценивающий взгляд Пенникотта, однако видел в этом взгляде и сочувствие.

– Вчера днем я был в Блэкторн-хаус, когда вы заходили. Мисс Гиффорд рассказала мне о вашем разговоре, и я думаю… – Он снова умолк. Если довериться Пенникотту сейчас, пути назад уже не будет. Он взглянул в честное лицо полицейского. – Мы должны вам кое-что сказать.

Пенникотт выглянул на залитую дождем улицу.

– Мисс Гиффорд с вами?

– Пока нет. Мы с ней договорились встретиться в десять. Просто… – Он сунул письмо в руки Пенникотту. – Когда я увидел, от кого оно, я не мог не прийти немедленно. Видите? Он не мог знать. Когда он писал это письмо моему отцу, он еще не мог знать. Если только это не его рук дело.

Пенникотт пробежал глазами письмо, увидел подпись внизу страницы и отступил назад.

– Вам лучше войти, мистер Вулстон.

Глава 41. Милл-лейн. Фишборн

Конни шагала так быстро, как только могла, ботинки скользили по грязи. Что бы она ни говорила Дэйви, она за всю жизнь не помнила такого ужасного наводнения. Через первый мост на ручье хлестала вода. Невозможно было даже понять, в чем причина – в огромном количестве дождевой воды, стремящейся с меловых холмов в море, или в мощном приливе, гонящем соленую воду на сушу.

Ручей, где нашли тело Веры, теперь превратился в реку, разбухшую от ночного дождя и прилива. От рогоза виднелись только верхушки, все остальное скрылось под поверхностью бушующего моря. С каждым накатом волн бурлящая соленая вода поднималась все выше и выше, заливая траву.

Деревянные перила второго моста были скользкими, позеленевшими, и Конни едва не упала, но ухватилась покрепче и осторожно перешла на другую сторону.

Третий мост был весь устлан листьями и сломанными ветками. Вода с ревом извергалась из ворот шлюза Фишборн-Милл. Проезд к Солт-Милл-хаус уже ушел под воду на дюйм. Слей-Лодж тоже вот-вот затопит. Конни взглянула на дом Пендриллов, где вчера видела сорок. Сегодня крыша была пуста, птицы попрятались.

В третий раз Конни остановилась и оглянулась туда, откуда пришла.

Не повернуть ли ей назад? Если Блэкторн-хаус отрежет, что будет с Гиффордом, в его-то состоянии?

Но тут же она вновь набралась решимости. Она надеялась, что на Дэйви можно положиться. В конце концов, она ненадолго. Это единственный шанс успеть до следующего прилива.

Она глядела сквозь туман и дождь и думала о Гарри, который ждет ее. Она должна рассказать ему о том, что узнала.

Слей-Лодж. Фишборн

Из окна верхнего этажа в Слей-Лодж Чарльз Кроутер мельком увидел спину Конни Гиффорд, прежде чем та свернула за угол на главную дорогу и пропала из виду.

Он беспокоился об этой девушке. На ее плечах лежала нелегкая ноша, и Кроутер мог только догадываться, что выгнало ее из дома в такую ужасную погоду. Какие-нибудь новости об отце?

Кроутер быстро спустился вниз и двинулся следом за девушкой на Милл-лейн, держа макинтош над непокрытой головой.

– Мисс Гиффорд! – крикнул он, но его заглушил свист ветра.

Уэст-стрит. Чичестер

Колокола собора пробили восемь, когда Саттон возился с ключами, пытаясь открыть дверь. Дождь стекал ему за воротник, а пальцы замерзли и не гнулись.

Он неловко ввалился в прихожую. Шаркнул ногой по коврику, стряхнул зонтик на Уэст-стрит, прежде чем раскрыть его и поставить сушиться. При мысли о еще одном рабочем дне его охватило привычное уныние. Опять на него будут кричать, угрожать, давить, понукать, заставлять чувствовать себя идиотом.

Повесив промокшее пальто на вешалку для шляп и надеясь, что с него не натечет слишком много воды (иначе мистер Брук не обрадуется), он поднял с пола мятый комок исписанной бумаги. Удивился, как это не заметил его вчера вечером, когда уходил домой.

Саттон открыл стеклянную дверь и вошел в вестибюль. Сморщил нос, учуяв запах виски и сигарного дыма, и сердце у него упало еще больше. Судя по этому запаху, стоявшему в сыром воздухе, мистер Брук возвращался из Гудвуда в контору. Саттон ушел домой в обычное время, ни минутой раньше, и тем не менее Брук наверняка пришел в ярость, увидев, что контора осталась без присмотра.

Саттон вздохнул. Лучшее, на что он мог надеяться, – это то, что Гарольд Вулстон соизволит явиться сегодня. Если он это сделает после двух дней самовольного отсутствия, то мистер Брук, возможно, выместит гнев на нем, а о клерке забудет.

Саттон бросил испорченную бумагу в корзину, достал журнал визитов и бухгалтерскую книгу, разложил на столе карандаши, ручку и чернила. В какое бы время ни приехал мистер Брук, дожидаться его лучше в полной готовности.

Мэйн-роуд. Фишборн

– Тебе незачем идти со мной, мама, – убеждала Мэри. – Я только на минутку забежала сказать тебе, что со мной все в порядке. Что подумает мисс Гиффорд, если я притащу с собой мать? Буду выглядеть как дурочка.

– Ничего подобного, – сказала миссис Кристи. – И если хоть что-то из твоих рассказов о вчерашней ночи правда, то мисс Гиффорд будет рада меня видеть. Я должна была прийти еще вчера, но позволила себя отговорить. – Она сунула руки в рукава пальто. – А что до него, то кто-то должен держать его в руках.

– Его? – Мэри недоверчиво посмотрела на мать. – Но ты же не ладишь с мистером Гиффордом. Ни богу свечка, ни черту кочерга – так ты про него говорила.

– И все равно считаю, что нельзя в трудную минуту поворачиваться спиной к ближнему, – резко отозвалась миссис Кристи, поправляя перед зеркалом шляпку. – Ну, так ты со мной или мне одной идти?

– А как же девочки? – спросила Мэри, предпринимая последнюю отчаянную попытку остановить ее. – Не оставлять же их одних.

– Кейт Бойз за ними присмотрит. – Миссис Кристи воткнула в волосы шляпную булавку. – Ну вот. Так что, ты готова?

– Готова, – сдалась Мэри.

По правде говоря, несмотря на все возражения, она была рада, что мать рядом с ней. После всех событий прошлой ночи Мэри с тревогой думала о том, что еще могло произойти в Блэкторн-хаус за те часы, пока ее не было, и о том, что она найдет там, когда вернется.

Глава 42. Саут-стрит. Чичестер

Конни стремглав выбежала с Чичестерского вокзала.

Из-за отвратительной погоды на стоянке ждала всего пара кебов. Лошади вели себя беспокойно, дрожали на ветру.

– Подвезти, мисс?

– Такса умеренная, – сказал другой. – Куда пожелаете. Поберегли бы ботиночки-то.

Конни покачала головой.

– Мне недалеко.

Было всего девять утра, но у гостиницы «Глобус» уже собралась горстка мужчин – они прижимались к стене, прячась от шквального ветра. Вид у них был вполне мирный, хотя в местной газете каждую неделю публиковали список тех, кто предстал перед судом за драку и отправился под арест ради сохранения порядка. Если Дэйви говорил правду, то именно здесь Грегори Джозеф влез в потасовку из-за чего и попал в тюрьму. «Защищал даму», – добавил Дэйви с оттенком восхищения. Как бы то ни было, его упрятали за решетку на три месяца.

Конни торопливо прошла мимо, не обращая внимания на летящие ей в спину комплименты или оскорбления (в обоих случаях тихое бурчание звучало одинаково), и двинулась по Саут-стрит. Мимо клуба «Регнум» и главпочтамта, мимо табачной и рыбной лавки. Все это были знакомые ориентиры, но она их почти не замечала.

Цветочница и пирожник, прижимающий к себе свою маленькую печку, прячутся от дождя под крестом на рыночной площади. Два-три молодых человека в черных костюмах из чичестерских контор – юридических фирм, врачебных практик, компаний по управлению недвижимостью, – они каждое утро встречаются под часами, чтобы передать письма из рук в руки. Конни знала, что сержант Пенникотт частенько останавливается тут, надеясь подслушать какие-нибудь сплетни.

Сегодня его не было.

Конни взглянула на часы и увидела, что еще рано, хотя едва ли Гарри будет возражать. И чем скорее они поговорят и решат, как лучше поступить, тем скорее Конни сможет вернуться в Фишборн, к отцу.

Вдали от Блэкторн-хаус ее дурные предчувствия еще усилились. Сейчас как никогда она жалела, что не довела вчерашний разговор до конца. Но отец говорил так сбивчиво и был так измучен, что она не могла на него наседать.

Конни подошла к георгианскому дому в самом начале Норт-стрит. Она замерзла и промокла, но чувствовала, что пульс у нее участился.

Дверь открыл высокий седовласый слуга. Он отступил, чтобы дать ей пройти на крыльцо и укрыться от дождя. Вид у него был усталый, изможденный.

– Меня зовут Констанция Гиффорд, – сказала она. – Не могли бы вы сказать мистеру Вулстону, что я здесь?

– Он ожидает вас, мисс, – сказал дворецкий. – Сейчас мистера Вулстона нет дома, но он просил вас дождаться его.

Конни оглянулась на улицу.

– Полагаю, вы не знаете, куда он ушел… – Конни запнулась. – Извините, не знаю вашего имени.

– Льюис, мисс. Мистер Вулстон не сказал, куда идет. Сказал только, что скоро вернется.

Очевидно, имело смысл подождать. Они уговорились встретиться в десять часов. Конечно, Гарри не нарушит этот уговор. Может быть, он решил съездить в Грейлингуэлл, проверить, что там удастся выяснить.

– Есть какие-нибудь новости, Льюис? О докторе Вулстоне?

Она увидела, как лицо старого слуги дрогнуло.

– Нет, мисс, к сожалению, нет.

– Мне очень жаль.

Конни взглянула на капли дождя, стекающие с ее пальто на пол, и ее вдруг одолела усталость. Череда открытий, вернувшиеся воспоминания, недостаток сна – она почувствовала, что все это выжало ее досуха. Сил не осталось.

Дворецкий указал на гостиную.

– Прошу вас, мисс Гиффорд, чувствуйте себя как дома. Позвольте принести вам поднос с кофе?

Конни взяла себя в руки. Сейчас не время падать духом.

– Благодарю вас, Льюис, – сказала она, протягивая слуге шляпу и пальто. – Я подожду.

Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Гиффорд переворачивал свою спальню вверх дном. Искал везде, стягивал простыни, перетряхивал все книги, обыскивал карманы одежды, висевшей в шкафу.

Кто-то – скорее всего, Конни – делал уборку в комнате, это было видно. Все бутылки исчезли, пепельницы пусты. Но не могла же она взять письмо? Гиффорд метался по комнате из одного конца в другой. Несмотря на все перенесенные испытания, на ногах он стоял твердо. Письмо должно быть где-то здесь. Он должен перечитать, что именно там написано. Почтовый штемпель, адрес – все детали, на которые в прошлый раз не обратил внимания.

Гиффорд заставил себя остановиться. В тишине слышалось только завывание ветра в трубе. Совсем темно, хотя было уже девять часов утра. Он заново проверил карманы брюк, пытаясь восстановить последовательность событий.

Куда же он его положил?

Письмо из лечебницы пришло в апреле. В среду. Так? Кто же его принес? Этого он тоже не мог вспомнить. Помнил лишь, что с той самой секунды, как он прочел эти строчки, у него было такое чувство, будто ему рассекли ножом грудь и вырвали сердце.

А потом? Потом он пил. Пытался утопить в вине свое горе – горе, которым ни с кем не мог поделиться. Даже с дочерью.

Гиффорд остановился. Вот Дженни бы поняла. На мгновение он позволил себе вспомнить о женщине, которую когда-то так любил, затем покачал головой и продолжил поиски.

Остаток апреля он пил, чтобы забыться, пил, пока не улетучатся мысли о том, кем он был и кем стал. Но всякий раз боль рано или поздно возвращалась. Виски, эль, бренди – ничто не могло стереть из памяти жестокую правду о смерти Касси.

А через неделю – еще одна записка. Большими печатными буквами. Без подписи. Приглашение – вернее, приказ – явиться на кладбище в канун Святого Марка. Ужас, когда он увидел тех – по крайней мере троих из них – там же. Боль за всех этих крошечных птичек, бьющихся о надгробия и растоптанных ногами.

И она.

Призрак, подумал он тогда. В синем пальто Касси. Позже, когда он выглянул из окна своей спальни, перед ним предстало ее загробное видение в ручье. Всюду, куда ни взгляни, его преследовал образ Касси. Дух, эхо. Но прошлой ночью Конни сказала, что это был живой человек. Девушка по имени Вера. А позже, когда заря прогнала тьму, он вспомнил, что Касси знала девушку по имени Вера в Грейлингуэлле. Девушку с волосами того же цвета, что у нее.

Кто еще, кроме Касси, мог подарить Вере это пальто?

Что, если письмо пришло вовсе не из лечебницы?

Гиффорд приподнял матрас, пошарил в щели между рамой кровати и половицами. На чем же оно было написано – на стандартном бланке?

Если Касси умерла три недели назад – от гриппа, как было сказано в письме, – то почему ему до сих пор не сообщили о похоронах? Раз в месяц Гиффорд забирал почту до востребования на главпочтамте в Чичестере и оплачивал ежемесячный счет из лечебницы. Конни об этом не знала. Никто не знал.

Может быть, сообщение о погребении ждет его здесь?

Он должен найти письмо. Найти конверт. Должен убедиться точно.

Гиффорд приподнял стеклянную пепельницу. И тут вдруг вспомнил. Он же сжег то письмо. Он ясно увидел, как стоит посреди комнаты и дрожащими руками пытается зажечь спичку. Подносит ее к уголку бумажного листа и смотрит, как слова превращаются в дым.

Он подошел к окну, не осмеливаясь еще полностью доверять своим рассуждениям, зная, какие злые шутки играют с человеком раскаяние и горе. Как разум защищается от правды, слишком горькой, чтобы ее принять. Протер влажное стекло рукавом.

В ручье вода под порывами ветра все выше и яростнее хлестала в основание старой соляной мельницы. Черные тучи между Фишборном и Апулдрамом нависали так низко, что Гиффорд не мог разглядеть дальний берег лимана.

Коттеджа видно не было.

Но Гиффорд знал, что коттедж там. И если он прав (и молил Бога, чтобы он оказался прав и Касси не умерла), то где же еще ей быть, как не там?

Норт-стрит. Чичестер

Конни стояла перед портретом.

Голова кружилась от недосыпа, и ей казалось, что она смотрит на себя в зеркало. Она узнала себя в этом прямом взгляде, в этом наклоне головы. Когда же Гарри его написал?

– Вот, прошу вас, – сказал Льюис, появляясь в дверях с подносом.

– Я почувствовала, что не могу сидеть на месте. Дверь была приоткрыта, вот я и вошла. Не думаю, что мистер Вулстон станет возражать.

– Нет, мисс. – Льюис взглянул на мольберт. – Если вы позволите мне такую дерзость, я бы сказал – большое сходство.

Конни улыбнулась.

– Да. Я не очень-то разбираюсь в живописи, но мне кажется, он умеет видеть. Самое главное.

Льюис кивнул.

– Доктор Вулстон гордится им, – сказал он, – хотя и…

Дворецкий осекся, явно в ужасе от того, что позволил себе забыться и высказать свое собственное мнение.

– Я еще не имела удовольствия познакомиться с доктором Вулстоном. – Конни помолчала. – Полагаю, от мистера Вулстона до сих пор нет вестей?

Льюис покачал головой. Конни взглянула на часы на каминной полке, потом на окно.

– Погода портится, – сказала она, глядя на дождь. – Я надеялась, что буря утихнет.

Если шторм разразится раньше, чем Конни предполагала, она рискует не добраться до деревни, не говоря уже о Блэкторн-хаус.

– Мистер Вулстон настаивал, чтобы я непременно довел до вашего сведения, как сильно он надеется, что вы дождетесь его возвращения, мисс Гиффорд.

Конни кивнула. Послышался еще один раскат грома, все еще где-то далеко. Она даст ему еще полчаса. Но если он не приедет к половине одиннадцатого, то, как бы отчаянно ни хотелось ей с ним встретиться – а ей и правда отчаянно хотелось, особенно теперь, когда она увидела картину, – у нее не останется выбора: она будет вынуждена уйти.

Дворецкий поставил поднос на столик и вышел.

– Ну же, Гарри, – пробормотала Конни, снова глядя на стрелки часов. – Ну же, поторопитесь.

Глава 43. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

– Дэйви, – сказала Мэри, – ты что это? – Она потрясла его за плечо. – Ну-ка, вставай.

Мальчик проснулся и вскочил на ноги, выставив перед собой кулаки, прежде чем Мэри успела снова встряхнуть его.

– Все в порядке, мальчик, – тихо сказала миссис Кристи. – Бояться нечего.

Затуманенными глазами Дэйви взглянул на нее, потом на Мэри. Вспомнил, где находится, и опустил руки.

– Простите, миссис Кристи. Я сначала не…

Она обняла его.

– Понимаю, дружок. Здесь тебя не обидят.

Дэйви сунул руки в карманы.

– Который час?

– Почти десять, – ответила Мэри, – хотя и не скажешь. За окном темно, хоть глаз выколи.

– Десять! – повторил Дэйви. – Мисс Гиффорд велела мне разложить мешки с песком, но я, должно быть, задремал. И еще она хотела, чтобы я тебе сказал проверить ведра на чердаке.

Мэри приподняла брови.

– И с каких это пор ты мне раздаешь указания? Подожду, пока мисс Гиффорд сама не скажет.

– Хорошо, что она еще спит. Это ей на пользу.

Дэйви покачал головой.

– Она не спит, миссис Кристи. Она уехала в город.

– Господи, да зачем же?

Дэйви взглянул на Мэри: он не знал, что она уже рассказала своей матери о том, что произошло в Блэкторн-хаус. Он ко всем взрослым относился с долей здорового скептицизма, но Мэри еще не очень-то и взрослая.

– Я рассказала матушке о том, что случилось прошлой ночью, – сказала Мэри.

– Все? – спросил Дэйви.

– Почти все.

– И что же ты от меня утаила?

– Ничего, матушка.

Миссис Кристи перевела взгляд с Мэри на Дэйви.

– Честное слово, – сказал Дэйви, скрестив пальцы на груди.

– Почему она уехала в такую погоду? Это отец ей что-то сказал?

Дэйви покачал головой.

– Ничего он не сказал толкового.

– Не дерзи, – упрекнула Мэри.

– Как есть, так и говорю.

– Зачем мисс Гиффорд поехала в Чичестер? – повторила свой вопрос миссис Кристи.

– Они так договорились заранее. С Гарри.

Миссис Кристи немного помолчала, потом взглянула на смятую кушетку.

– А где же Гиффорд? С ним все в порядке?

– Вроде бы, – сказал Дэйви. – Пару часов назад он поднялся наверх. Проснулся часов в восемь, где-то так. Спросил, где мисс Гиффорд. Я сказал. Тогда он захотел узнать, не приходил ли кто-нибудь в дом. Я сказал, что никто, кроме мистера Кроутера – тот еще ни свет ни заря заходил справиться о мисс Гиффорд. Вот и все. Хозяин ушел наверх. С тех пор его не видно и не слышно.

– Не отнести ли мне ему поднос? – сказала Мэри.

– Я бы на твоем месте не стала, милая, – тихо сказала миссис Кристи.

Мэри скрестила руки на груди.

– У тебя сегодня на все свое мнение, матушка.

– Я вам еще кое-что скажу, бесплатно, – сказал Дэйви, повернувшись к миссис Кристи. – Мисс Гиффорд из меня тут всю душу вынула из-за вашего имени.

– Ну да? И что же в моем имени такого интересного?

Голос у нее был спокойный, но Дэйви с Мэри уловили в нем настороженную нотку.

– Я-то почем знаю, – сказал Дэйви. – Я говорил о январских наводнениях и назвал вас по имени – ничего неуважительного в виду не имел, – а на мисс Гиффорд вдруг что-то нашло. Стала допытываться, кто такая Дженни, а когда я ей сказала, сразу замолчала. Кажется, мистер Гиффорд упоминал при ней раньше какую-то Дженни, вот ее и задело.

– Упоминал, значит? – тихо переспросила миссис Кристи.

– Чудно́, – продолжал Дэйви, – потому что раньше – не подумайте только, что я подслушивал, – когда он разговаривал с мисс Гиффорд, то называл другое имя. – Он нахмурился. – Касси, кажется, вот какое.

Миссис Кристи побледнела.

– Так я и знала.

К удивлению дочери, она опустилась в кресло.

– Матушка, – настойчиво сказала Мэри. – Встань! Что, если хозяин войдет?

– Пусть войдет, – ответила миссис Кристи, – пора бы уже. Судя по всему, он не удивится, когда увидит меня.

– Что ты такое говоришь?

Миссис Кристи глубоко вздохнула, придвинула поближе еще одно кресло и похлопала по сиденью. Мэри оглянулась на Дэйви и села рядом с матерью.

– Мы с Кроули Гиффордом знаем друг друга давным-давно, – сказала миссис Кристи.

– Он никогда ничего не говорил, – сказала Мэри с еще более растерянным видом.

– Ему и незачем знать, – ответила ее мать с полуулыбкой. – Это было очень давно. Тогда я была еще Дженни Викенс.

Дэйви уселся на пол, скрестив ноги, и тоже стал слушать, совершенно забыв про мешки с песком.

Норт-стрит. Чичестер

От громкого раската грома чашка с кофейником заплясали на подносе.

Было без пятнадцати одиннадцать. Гарри все еще не вернулся. Конни снова вышла в холл, надеясь найти Льюиса, но дворецкого нигде не было видно.

От постоянного недосыпания ей казалось, что все время и пространство, все часы и минуты сливаются в одно сплошное настоящее. Теперь, когда рухнула стена в ее голове – стена, которая десять лет отделяла ее настоящее от прошлого, – к ней стали возвращаться воспоминания, сцены из детства, образы, звуки, запахи.

Чаще всего вспоминалась Касси.

Она появилась в доме, когда ей было двенадцать лет, а самой Конни четыре. Касси воспитывалась у тетушки, а потом, когда тетушка умерла, приехала в Лиминстер. Жизнерадостная, умная, все ее любили. Отец Конни нанял Касси в качестве гувернантки, старшей сестры-помощницы, подруги – чтобы было кому присматривать за Конни, пока Гиффорд работает в музее.

Именно Касси научила ее читать и писать, рассказывать стихи и разучивать пьесы. Теперь она вспомнила – это Касси рассказала ей о том, что лебеди образуют пары на всю жизнь, Касси повязала желтую ленточку на шею чучелу лебедя-самца в вестибюле музея, чтобы показать Конни, какой он красивый, совсем не страшный. Может, это та самая желтая ленточка, которую Гиффорд прятал в ле́днике все эти годы?

Перед ней всплывали мимолетные образы тех лет, когда они росли вместе. На Касси модная блузка с рюшами и длинная черная юбка, волосы заколоты в узел. Они были счастливы тогда. Отец, при всех своих торгашеских уловках, шарлатанстве и легкомыслии, был добрым человеком. Он хотел заплатить за Касси, чтобы она могла пойти учиться на учительницу, как только Конни подрастет и сможет обходиться без нее.

Улыбка исчезла с лица Конни. Она не могла поверить, что Гиффорд мог тронуть хотя бы волос на голове Касси. Но если то воспоминание о ночи в музее было правдивым, то он по меньшей мере участвовал в заговоре, чтобы скрыть обстоятельства ее смерти.

Неужели он мог?

Конни не верила в это. Он сделал бы все, что в его силах, чтобы привлечь виновных к ответственности.

Всё – слова отца, его ужасное состояние в последние несколько недель и секреты, которые начали просачиваться наружу после долгих лет молчания, – всё вело к одному и тому же выводу.

Колокола собора стали бить одиннадцать.

Конни бросилась в мастерскую Гарри. Нацарапала короткую записку на клочке шершавой бумаги – просьбу приехать к ней в Блэкторн-хаус как можно скорее – и вылетела обратно в холл. Она боялась за доктора Вулстона, боялась за Гарри. Но сильнее всего был тошнотворный страх за отца.

– Льюис?

Дворецкий так и не появился. Конни бросила записку на поднос, стоявший на столике в холле, схватила с вешалки шляпку и пальто и выбежала навстречу буре.

Дождевые потоки неслись по Норт-стрит. Мужчины таскали мешки с песком, подпирали бревнами и досками дверные проемы. И все равно дождевая вода хлестала через каменные ступени георгианских домов, через пороги магазинов и гостиниц. Конни надеялась, что Дэйви сделал то, о чем она его просила.

Возможно, жизни отца угрожает опасность. Если он больше не видит причин хранить тайну, то что может помешать им заставить его замолчать? Кто-то убил Веру Баркер и скрыл обстоятельства ее смерти. Конни была уверена, что это член – или члены – Клуба врановых. Четыре чучела, четыре птицы, каждая из которых, по-видимому, представляет одного из участников событий той ночи. Они убийцы. Свидетели убийства.

Конни бросилась бежать, не заботясь о том, видит ли ее кто-нибудь.

Глава 44. Окружная лечебница Западного Сассекса. Чичестер

– Я же вам говорю, – повторила уборщица. – Доктор Вулстон зашел, когда я убирала в театре. Сказал, что у него назначена встреча с каким-то джентльменом в шесть часов. Я ему говорю: «Закрыто». Он поднялся по ступенькам и прошел через занавес на сцену. После этого я его не видела. И больше ничего не знаю.

Пенникотт методично занес очередную заметку в свой блокнот. Гарри переводил взгляд с полицейского на главного врача и обратно. Ему хотелось задать свои вопросы, но полицейский позволил ему присутствовать на допросе только при условии, что он не скажет ни слова и никоим образом не будет вмешиваться.

– Вы говорите – «с джентльменом», – осторожно сказал Пенникотт. – Так сказал доктор Вулстон?

– Не совсем, – призналась уборщица.

– Значит, он мог встречаться не только с мужчиной, но и с женщиной?

Она пожала плечами.

– Может быть.

– И он не сказал, кто этот человек – пациент или посетитель?

– Сколько вы меня ни пытайте, а что я знаю, все уже рассказала.

– Ни к чему такой тон, – сказал доктор Кидд.

– Нужно все прояснить. – Пенникотт вернулся к своим записям. – Итак, доктор Вулстон вошел за кулисы, а вы вышли из театра и начали работу в коридоре. Это верно?

– Верно, – угрюмо сказала уборщица.

– И больше ничего не слышали?

– Нет.

– И не видели, как доктор Вулстон выходил?

– Нет. – Она повернулась к главному врачу. – Можно я уже пойду, сэр? Кое-кого из нас работа ждет.

– Сержант?.. – вопросительно сказал Кидд.

Пенникотт кивнул.

– Можете идти. Спасибо.

Он вернулся к своим записям. Доктор Кидд терпеливо ждал.

Гарри удивило то, с какой готовностью пришел им на помощь главный врач. Получив телеграмму, которую Пирс отправил от имени Гарри, с вопросом, вызывал ли кто-нибудь доктора Вулстона в лечебницу в среду, Кидд уже успел навести осторожные справки и мог ответить на многие вопросы.

Он объяснил, что из-за хорошей погоды в среду во второй половине дня на территории больницы пациентов и посетителей было больше, чем обычно. Один из старших санитаров, знавший доктора Вулстона в лицо, заметил его, когда он шел к административным корпусам. Дальнейшие расследования показали, что уборщики работали в театре примерно в то же время. Однако до сих пор не нашлось никого, кто бы видел, как он выходил с территории лечебницы.

Пенникотт открыл новую страницу.

– За кулисами вы смотрели? – спросил Кидд.

Полицейский кивнул.

– Смотрели.

Гарри обыскал все. Костюмы, расписные балетки, несколько выпавших шляпных перьев – и никаких следов отца.

Раздался стук в дверь.

– Войдите, – откликнулся Кидд.

Слуга протянул ему лист бумаги и удалился. Доктор быстро пробежал глазами страницу.

– Вы были правы, Пенникотт, – сказал он. – Вера Баркер лечилась здесь несколько лет назад. За это время она познакомилась с одной из наших частных пациенток, хоть я не представляю как. Платные пациенты размещаются отдельно, далеко от основных женских отделений. Упомянутая дама была одной из наших давних пациенток. Весьма обаятельна, но одержима бредом. Не способна отделить правду от вымысла. Из тех, кто вечно кого-то в чем-то обвиняет.

– В чем именно?

Кидд махнул рукой.

– Боюсь, это конфиденциальная информация, сержант.

– Могу я узнать ее имя, сэр?

Кидд снова заглянул в записку.

– Мисс Кассандра Кроули.

– Кроули, – пробормотал Пенникотт. Гарри взглянул на него, но лицо полицейского ничего не выражало. – Может быть, с ней можно поговорить? Или при ее… болезни это невозможно?

Гарри заметил, как изменилось выражение лица доктора Кидда.

– С сожалением должен сказать, что мисс Кроули – один из наших редких беглецов, сержант, – сказал он.

Гарри не удержался:

– Она сбежала?

– Мы не хотели бы называть это так, мистер Вулстон, – упрекнул его Кидд. – У нас не тюремное учреждение.

– Да. Прошу прощения. Но ее здесь нет?

– Нет. – Доктор Кидд посмотрел на листок бумаги. – Я хотел уточнить все детали, прежде чем говорить с вами. Мисс Кроули поступила к нам десять лет назад. Призналась, что покушалась на собственную жизнь, и ей поставили диагноз «общая бредовая мания». Здоровье у нее хорошее, и другие пациенты ее любят, то есть любили.

– Кто оплачивает счета? – спросил Гарри.

Доктор Кидд вновь сверился со своими записями.

– Анонимный жертвователь.

– Это обычное дело? – снова вставил Гарри.

– Довольно обычное, – осторожно ответил Кидд. – Даже в наши дни существует предубеждение по отношению к тем, кто так или иначе связан с этим заведением. Поэтому некоторые предпочитают это скрывать. А в данном случае родных у пациентки нет. Насколько мне известно, у нее никогда не было посетителей.

– Когда мисс Кроули скрылась? – спросил Пенникотт.

– В начале апреля. Перед пасхальными каникулами. Правила у нас очень четкие. Если пациенту удается покинуть лечебницу и остаться на свободе в течение четырнадцати дней, то он автоматически вычеркивается из наших учетных записей.

– И часто такое случается?

– Очень редко, – ответил Кидд. – Очень- очень редко.

– А отсюда легко сбежать? – спросил Гарри. – Когда мы вошли, я заметил, что здесь нет ни высоких заборов, ни ворот, как я ожидал.

Кидд улыбнулся.

– Часть нашей философии – создание естественной, успокаивающей обстановки. Мы гордимся нашим современным подходом. Но ответ на ваш вопрос – нет, нелегко. Я бы даже сказал, что мисс Кроули наверняка кто-то помог, хотя никто не признался. И, как я уже упомянул, она пользовалась общей симпатией. Помогала тем, кто не умел читать и писать. Писала за них письма и тому подобное. Если другие пациенты или даже медсестры знали о ее намерениях, они держали это при себе.

Пенникотт закрыл блокнот.

– Спасибо, сэр. Не будем больше отнимать у вас время. Вы очень помогли.

Кидд показал им дверь.

– Я уверен, что вам не о чем беспокоиться, Вулстон, – сказал он, протягивая Гарри руку. – И все же – вы дадите мне знать, если будут новости?

* * *

Гарри с Пенникоттом вернулись в экипаж.

– Когда Кидд назвал имя той женщины, – тут же сказал Гарри, – вы нахмурились. Почему?

– Разве вы не обратили внимания, сэр?

– На что?

– На ее фамилию. Кроули. Это имя мистера Гиффорда. – Гарри почувствовал на себе взгляд полицейского. – Странное совпадение, вам не кажется?

* * *

Грегори Джозеф был не единственным, кто прятался от бури под крестом на рыночной площади.

Говорили, что, если встать там, рано или поздно мимо пройдут все обитатели Чичестера. Джозеф поднял воротник. Это отлично, если ты готов ждать.

Его терпение было вознаграждено. Он увидел, как Констанция Гиффорд бежит с Норт-стрит на Саут-стрит. Из дома Вулстона, как он предположил. Джозеф шел за ней до самой станции, где она взяла кеб, и он потерял ее из виду.

Он вернулся на свой пост на площади как раз вовремя, чтобы успеть заметить сержанта Пенникотта и Гарольда Вулстона, выходящих из конторы Джеральда Уайта. Эх, хотел бы он быть мухой на стене, когда Уайт пытался объяснить свой синяк под глазом и сломанный нос.

Затем Пенникотт с Вулстоном запрыгнули в экипаж, стоявший у обочины, и направились к конторе Фредерика Брука на Уэст-стрит. Теперь Джозеф знал, что опасения Кроутера были не напрасными. Полицейский сумел сложить два и два. Сообразил, что Брук, Уайт и Вулстон как-то связаны.

Джозеф быстро выскользнул из своего укрытия и помчался следом по Уэст-стрит, чтобы проследить за тем, что они будут делать. Притаился в дверях церкви Святого Петра, почти напротив конторы Брука, и стал ждать.

Грегори Джозеф не обольщался по поводу самого себя. Дебошир, мелкий воришка, человек, не гнушающийся извлечь максимальную выгоду из подвернувшихся сведений. Иногда не прочь помахать кулаками, но только с теми, кто сам напросился. Он был готов к тому, что у райских врат его перспективы окажутся сомнительными.

Но это? Это уже совсем другое дело. Когда она попросила его о помощи и рассказала о том, что сделали те люди, Джозеф впервые в жизни поверил, что сражается на стороне ангелов. Орудие правосудия против того, на что закон закрывает глаза. Так всегда было – для богатых свои правила, для бедных свои. Джозеф не сомневался, что Пенникотт не согласится с таким взглядом, но он просто восстановил естественную справедливость.

Он гордился тем, что смог помочь. Тем, что наказал зло.

Джозеф потопал ногами, чтобы вытряхнуть воду из ботинок. Одно его начинало беспокоить – непонятное место Гиффорда в общей схеме. Он предполагал, что Гиффорд был раньше связан с Бруком и остальными, а потом по какой-то причине с ними разошелся. Вот почему его, Джозефа, приставили шпионить за ним со старой соляной мельницы.

Но так ли это?

И как сюда вписываются Конни Гиффорд и Гарри Вулстон?

Внезапно Джозеф увидел, что Вулстон и Пенникотт снова вышли на улицу и направляются прямо к нему. Он стрелой метнулся через улицу и нырнул в дверной проем колокольни. Он слышал, как они громко переговариваются, стараясь перекричать шум ветра. Выждал пару секунд, вышел и двинулся за ними следом по Уэст-стрит в обратном направлении.

* * *

– Ну что? – спросил Гарри. – Что он сказал?

Они договорились, что будет лучше, если Гарри – учитывая его отношения с Бруком – не станет показываться тому на глаза.

– Мистер Брук сегодня тоже не пришел, – сказал Пенникотт. – Утром клерк нашел письмо на полу в холле. Клянется, что его не было там, когда он уходил домой вчера вечером.

– Если Саттон так говорит, значит, знает. Он никогда ничего не оставляет на волю случая.

Пенникотт протянул Гарри лист бумаги. Ветер едва не вырвал его из пальцев.

Гарри взял бумагу и нахмурился.

– Это не тот адрес, который, если верить конторе Уайта, был указан в его журнале встреч за вчерашний день?

– Тот.

– Что будем делать? Поедем туда или будем ждать подкрепления?

– Нет никаких доказательств того, что было совершено какое-либо преступление, – сказал Пенникотт.

– Не говорите чепухи! – возмутился Гарри. – Четыре человека пропали без вести, Пенникотт. А Вера Баркер?

– В данный момент у меня нет ничего, кроме ваших слов.

– Кто-то подделал подпись моего отца в ее свидетельстве о смерти, – продолжал Гарри. – Наверняка есть способ выяснить кто.

Колокола собора начали бить двенадцать. В удивлении Гарри посмотрел на часы.

– Черт, – сказал он, – я и не думал, что уже так поздно. Мисс Гиффорд, должно быть, ждет уже не первый час. Надо идти домой и рассказать ей, если она все еще там… боже, надеюсь, она все еще там… о том, что мы выяснили. Вы дождетесь меня? Нас? Я хочу пойти с вами. Если есть шанс, что мой отец… Я хочу быть там.

Пенникотт положил тяжелую руку на плечо Гарри.

– Вот теперь лучше предоставьте это мне, сэр, – твердо сказал он. – Вы мне помогли, я не отрицаю, но официально это дело полиции. Как вы сами говорите, четверо пропавших без вести, и, очевидно, они как-то связаны между собой.

– Вы не можете мне помешать, Пенникотт, – сказал Гарри, словно не веря тому, что услышал. – Я имею право быть там.

– При всем уважении, мистер Вулстон, нет.

– Пенникотт, я настаиваю.

– Идите домой, пересидите бурю. Поговорите со своей мисс Гиффорд. Расскажите все, что считаете нужным, но постарайтесь не волновать ее еще больше.

– В последний раз – я иду с вами.

– Простите, сэр.

Гарри внезапно понял, что Пенникотт упирается не только из приверженности правилам, но и чтобы защитить его, Гарри.

– Вы думаете, что мой отец на стороне преступников, так ведь?

Пенникотт выдержал его взгляд.

– Теперь это дело полиции, сэр.

– Мой отец не может быть замешан в… – Гарри услышал, как его голос сам собой взлетел вверх. – Как вы смеете даже думать, что такой человек, как он…

– Идите домой, – сказал Пенникотт, на этот раз со стальной ноткой в голосе. – Позаботьтесь о мисс Гиффорд.

– Вы должны сообщить об этом, Пенникотт. Вы не сможете сделать это в одиночку.

– Мистер Вулстон, учитывая то, что нам теперь известно – какие люди в этом замешаны, – не кажется ли вам, что будет лучше как можно дольше держать это в секрете? Как только у меня в руках будут необходимые доказательства, я приступлю к делу.

– Но…

– Идите домой, мистер Вулстон.

Глава 45. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

– Дела все хуже и хуже, – сказал Дэйви, вбегая обратно в комнату. – Мэри, найдутся еще какие-нибудь мешки для песка? Из-под муки, может?

– В кладовой, – сказала Мэри, не повернувшись к нему. Миссис Кристи молчала.

Мальчик посмотрел на них, затем повернулся на каблуках.

– Ладно, сам справлюсь. Хотя дождь льет как из ведра, между прочим.

– Я приду через минуту, – сказала Мэри.

Она сжала руки на коленях, разжала снова. Она была взволнована и не знала, что делать. Только теперь, выслушав рассказ матери, Мэри поняла, что никогда раньше не задумывалась о том, что за женщина ее мать и какой она была в молодости.

– Я ни на миг не жалею об этом, – сказала миссис Кристи. – Если бы вернулась в то время, то поступила бы так же.

Своего настоящего отца Мэри не помнила. Ее самые ранние воспоминания были о жизни в Лаване, с мамой и новым отцом. Через несколько лет родились близнецы. Потом мистер Кристи заболел, а когда он умер, они переехали в Фишборн. К сорока годам ее мать уже похоронила двух мужей.

Мэри взглянула на мать и увидела, какое напряженное у нее лицо.

Трудно было свыкнуться с мыслью, что ее мать и мистер Гиффорд были друзьями – близкими друзьями, судя по всему, – а она до сих пор никогда не упоминала об этом.

– Ты собираешься сказать ему?

– Посмотрим, – сказала миссис Кристи. – Десять лет – большой срок.

Мэри прошла через всю комнату и обняла мать.

– Я горжусь тобой, мама, – сказала она. – Ты сумела устроить так, чтобы о ней было кому позаботиться. – Она помолчала. – А мисс Гиффорд тебя не помнит?

– Нет. – Миссис Кристи покачала головой, но потом задумалась. – По крайней мере, мне так показалось – она догадывается, что мы уже встречались раньше, но и только.

– Но ты же спасла ей жизнь, мама.

– И доктор, – сказала она. – Он сделал только самое необходимое для того, чтобы она могла выжить. Очень беспокоился о том, чтобы его имя не упоминали.

– Почему?

– Не знаю, голубушка. – Миссис Кристи слабо улыбнулась. – Вот почему меня насторожило, когда ты пришла домой и заговорила о мистере Вулстоне. Это мне сразу напомнило. – Она вздохнула. – Бедная крошка. Столько времени пролежала больная, а потом, когда поправилась, память к ней так и не вернулась. Оно и к лучшему, как оказалось.

– Почему к лучшему?

– Гиффорд нанял ту девушку учить мисс Гиффорд. Ничему такому особенному, не как гувернантка, только самые азы. Она была скорее членом семьи, старшей сестрой для Конни. Он был очень добр к этой девушке. Но когда он лишился музея, а мисс Гиффорд заболела, она уехала. Бросила их на произвол судьбы.

– Неблагодарная, значит? – спросила Мэри.

Ее мать нахмурилась.

– Правду сказать, Касси была славная девушка. – Она поджала губы. – Но она уехала и бросила их. Если бы Конни помнила, это разбило бы ей сердце. Так что в каком-то смысле так даже лучше.

– Ты сказала – Касси?

– Да, так. Сокращенно от Кассандры. Дурацкое имя, я всегда так считала. – Она помолчала. – Что с тобой, голубушка? У тебя такое лицо, как будто ты увидела привидение.

– Хозяин все время говорил о ней ночью, мама. Я была в полусне, не подслушивала, ничего такого, просто слышала, понимаешь? Мистер Гиффорд сказал, что она умерла.

– Умерла?

– Он так сказал.

– Когда? Он не сказал когда?

Мэри нахмурилась.

– Нет, но упомянул, что ничего не знал о похоронах, значит, недавно, наверно.

Мэри видела, как мать глубоко вздохнула, а потом вдруг разрыдалась.

– Ну что ты, матушка, – поспешно сказала она. – Незачем принимать это к сердцу.

Миссис Кристи достала из рукава носовой платок. Тут же обе оглянулись, услышав шум у двери.

– Извиняюсь, конечно, – сказал Дэйви с порога, – но этих мешков с песком будет маловато. Глядите.

Мэри сжала руку матери, а потом подошла к окну и протерла стекло рукавом.

Черные тучи неслись над полями и над ручьем, гонимые свирепым юго-западным ветром. Было уже не отличить, где море, где суша. Коса посреди ручья исчезла, вода пробила дыру в ограде сада Солт-Милл-хаус. Сама мельница, казалось, в любой момент готова была пошатнуться, рухнуть и исчезнуть под бурлящей водой.

– Еще чуть-чуть, и нас совсем отрежет, – сказал Дэйви.

Мэри подбежала к боковому окну и увидела, что морская вода уже хлынула на берега, заросшие боярышником и терновником. Время от времени она отступала, и затопленная тропинка появлялась снова, но было ясно, что нижние уголки сада вот-вот зальет.

– Мисс Гиффорд сказала, когда вернется, Дэйви? – спросила миссис Кристи.

Он покачал головой.

– Сказала только, что постарается обернуться как можно быстрее. Еще до прилива. – Он помолчал. – Она уже опоздала.

– Ты только погляди, – прошептала Мэри.

Миссис Кристи двинулась к двери.

– Я разбужу хозяина, – твердо сказала она. – Это дом Гиффорда. Пусть скажет нам, что делать.

Мэри почувствовала, как тонкие пальцы Дэйви ухватили ее за руку.

– Смотри, – сказал он, указывая сквозь стекло. – Там, на болотах, кто-то есть.

Мэри снова протерла стекло, а затем, не сумев ничего толком разглядеть, побежала вверх по лестнице к большому окну, откуда было видно лучше. Дэйви поднялся за ней. Сквозь проливной дождь, поверх воды, можно было разглядеть маленькую темную фигурку, тяжело бредущую вдоль волнолома на другом берегу ручья, со стороны Апулдрама.

– Мама! – позвала Мэри. – Мама! Это он.

Миссис Кристи подошла к ним. Ее руки сами собой взметнулись вверх и зажали рот.

– Ты же говорила, что у Гиффорда даже встать сил не хватит, не то что спуститься по лестнице и дойти до самых болот?

У них на глазах Гиффорд внезапно изменил направление, повернул прочь от моря и пропал за стеной дождя и брызг.

– Мисс Гиффорд просила меня побыть тут за нее! – вскричал Дэйви. – Присмотреть за ним.

Мэри положила руку ему на плечо.

– Ты не виноват.

– Виноват. Она оставила меня за старшего.

Миссис Кристи повернулась к Дэйви.

– У тебя есть шанс загладить свою вину. Нужно пойти за ним, дружок. Не пускать его. Сможешь?

– Куда не пускать, мама? – тихо спросила Мэри.

– Не знаю, не знаю, – ответила миссис Кристи, и голос у нее от испуга взлетел вверх. – Но я хочу, чтобы он вернулся сюда целым и невредимым. Нечего ему там делать, когда вода поднимается. Да еще вокруг такое творится.

– О чем ты? Думаешь, ему что-то угрожает?

Миссис Кристи не ответила.

– Ты сможешь догнать его, мальчик? Привести домой?

Дэйви посмотрел на Мэри, та кивнула.

Через пару минут он уже мчался по опасной тропинке к Милл-лейн. Вода плескалась по щиколотку, но он знал самые безопасные пути по этой зыбкой, ненадежной земле. Знал, где трясина самая глубокая, самая опасная.

– Верни его домой целым и невредимым, – крикнула ему вслед Мэри. – И сам тоже остерегайся. Слышишь меня, Дэйви?

Милл-лейн. Фишборн

Дождь хлестал Дэйви по лицу, ветер отвешивал одну оплеуху за другой. Над ручьем – вспышка и раскат грома. Дэйви взглянул на дорогу и увидел на углу у «Бычьей головы» Грегори Джозефа, выходящего из таверны. Повернув голову в другую сторону, он увидел приближающуюся и замедляющую ход рессорную двуколку. Узнав возницу, Дэйви кивнул, но не остановился: ему никак нельзя было задерживаться.

– Сэр.

– Напрасно ты бродишь тут в такую погоду. Новый шторм надвигается, дома надо сидеть.

– Но там мистер Гиффорд, сэр, – сказал Дэйви, с трудом переводя дыхание. – У дамбы. Миссис Кристи послала меня привести его домой. Беспокоится за него.

Дэйви утер нос рукавом. Дождь стекал по его лицу, и он чувствовал, что с каждой секундой, пока он тут стоит и ведет разговоры, мистер Гиффорд уходит все дальше. Один раз он уже не сумел выполнить свой долг. Ему не хотелось оплошать снова.

– Мне нужно идти. Я слово дал.

– А если я подвезу тебя в двуколке?

Глаза у Дэйви широко распахнулись.

– А можно?

– Забирайтесь сзади, молодой человек. Мигом домчим.

Такой способ, когда центральная проволока пропускается через шейку уже после набивки, предпочтительнее всех прочих не только из-за своей простоты, но и потому, что позволяет сохранить цилиндрическую форму шейки. Даже шею лебедя набивают до введения проволоки.

Миссис Р. Ли. Таксидермия, или Искусство сбора, подготовки и монтажа образцов естественной истории. Лонгман и Ко. Лондон, Патерностер-Роу, 1820.

Это последние слова, которые я напишу. Мое последнее распоряжение – вернуть тебе твой дневник.

Дело почти закончено.

Дождь все льет, ветер завывает над лиманом. Если он – последний из моих четверых гостей – не придет в ближайшее время, боюсь, что путь от дороги к морю будет перекрыт.

У меня пропал вкус к этой игре. К подготовке, планированию, исполнению. Важно одно – чтобы она закончилась.

Говорила ли я уже, что кое о чем все-таки сожалею? О том, что бедная милая Птаха погибла из-за этой мерзкой истории. О том, что мы с тобой так и не встретились – и не могли встретиться. О том, что я причинила тяжкое горе человеку, который искренне пытался сделать для меня все, что мог. Но если бы он знал о моих намерениях, то попытался бы остановить меня, а этого нельзя было допустить.

Я куда раньше его поняла, что утешения не найти нигде. Все эти годы терапевтических бесед, доброго отношения, залитых солнцем террас и бело-розовых конских каштанов в парке… Все, чем только можно умиротворить помутившийся разум. И все это в итоге ничего не изменило.

Потом я увидела одного из них – Галку – среди мужчин в цилиндрах и во фраках, членов попечительского совета, выносивших вердикт. Никогда раньше не испытывала таких ярости и гнева – и тогда я поняла.

Нельзя забыть и простить, пока они разгуливают на свободе.

Преступление, наказание, правосудие.

Кажется, я слышу что-то за шумом бури? За грохотом приливных волн? Звук шагов на дорожке? Стук кулаков в дверь? Или время еще не пришло?

Глава 46. Апулдрам-лейн. Фишборн

Начало Апулдрам-лейн полностью затопило. Конни видела, как бурлящая бурая вода заливает дорогу и плещется о фундаменты домов. Маленький самодельный памятник семье, погибшей во время мартовского наводнения, когда опрокинулась их двуколка, весь ушел под воду. За памятник цеплялись потрепанные цветы, их лепестки уже оборвало течением.

Кебмен остановился и повернулся на сиденье.

– Простите, мисс, – прокричал он сквозь ветер, – дальше никак. Не могу рисковать лошадью. Даже если там не слишком глубоко – никакой гарантии, что я потом проеду обратно.

Придерживая шляпку одной рукой, Конни порылась в сумочке, вытащила монету и сунула ее в руку кебмена. Он приложил руку к кепке.

– Удачи, мисс.

Конни видела, как он развернул экипаж, щелкнул кнутом и погнал лошадь обратно в сторону Чичестера.

Раскаты грома над головой. На этот раз ближе.

Конни быстро оценила обстановку. На месте Клей-лейн образовалось озеро, и, как сказал кебмен, невозможно было понять, какая там глубина. Конни быстро зашагала по тропинке, ведущей мимо коттеджа Клейтон к заливным лугам. Эти луга так и не оправились полностью от разрушительных весенних паводков, но они, по крайней мере, были рассчитаны на то, чтобы пережить затопление. С дороги воде некуда было стекать, и Конни боялась, что Милл-лейн окажется непроходимой.

Она шла навстречу ветру, отчаянно желая увидеть Блэкторн-хаус на дальнем берегу ручья. В животе поселился неприятный холодок. Страх за отца, тревога о том, почему не пришел Гарри.

Сколько Конни ни пыталась отогнать от себя мрачные фантазии по этому поводу, ничего не выходило.

Она тяжело брела вперед. Лицо было мокрое, поля шляпы хлопали на ветру, будто крылья огромной птицы. Наконец она сняла шляпу, убрала в сумку и упрямо двинулась дальше.

Вера, доктор Вулстон, отец, Касси…

Тут Конни заметила что-то вдали: оказывается, она была не единственной, кому хватило безрассудства выйти из дома. Примерно в полумиле, ближе к воде, еще кто-то сражался со штормом и приливом. Она видела, как этот кто-то упал, затем поднялся и двинулся дальше спотыкающейся походкой, вдоль исчезающей на глазах береговой линии к Апулдраму, словно не замечая препятствий на пути.

Снова упал, снова поднялся.

На этот раз что-то в его движениях, в том, как он брел, шатаясь, по грязи, показалось знакомым. Мгновенное облегчение тут же вытеснили страх и паника. Что он здесь делает?

– Отец! – закричала Конни, но ветер отнес ее голос в сторону. – Гиффорд!

Отбросив все мысли о собственной безопасности, Конни бросилась по болотам вслед за отцом.

* * *

Дэйви сел и выплюнул соломинку изо рта. Он никак не мог понять, что произошло.

Последнее, что он помнил – как он сидит в двуколке. Сидит, сжавшись в комок, на полу, чтобы спрятаться от ветра, и тут замечает кое-что под сиденьем. Большую мягкую черную шляпу с перьями. Интересно, что это тут делает шляпа Веры Баркер?

А дальше – ничего.

Дэйви потрогал затылок и поморщился, нащупав шишку величиной с яйцо. Размял плечи и встал.

Он был в какой-то конюшне или в загоне для скота. На земле валялись старые тряпки, вокруг птичий помет и штабель деревянных птичьих клеток. На перевернутом ящике – единственная свеча в простом латунном подсвечнике.

Где он? Как он сюда попал?

* * *

– Отец! – закричала Конни.

Она поразилась тому, как быстро он идет. Как ни слаб он был, он, казалось, уходил от нее все дальше. В голове у него явно была какая-то четко определенная цель.

Тяжелые юбки липли к ногам Конни, мокрое пальто сковывало движения. Она почти не чувствовала под собой ног и с каждым тяжелым шагом, казалось, все глубже увязала в грязи, а морская вода поднималась все выше и выше над землей.

Затем, к своему облегчению, Конни увидела впереди Апулдрамский лес. Она надеялась, что Гиффорд найдет там укрытие.

– Отец!

Ответа не было. Конни ринулась в гущу деревьев. Деревья мотались взад-вперед, будто необъезженные лошади, но навес листьев все-таки защищал от дождя. Конни выдохнула, дожидаясь, когда стихнет звон в ушах. Гиффорда по-прежнему не было видно.

Конни шагала, огибая стволы ясеней и дубов. Она потеряла счет времени, но видела, что прилив поднялся пугающе высоко. Так она шла, пока не увидела вдалеке за деревьями очертания небольшого одноэтажного коттеджа. Трава в конце сада уже ушла под воду, но по тропинке еще можно было пройти.

Она выскочила из леса на дорожку и подбежала к двери. Вывеска гласила: «Коттедж “Фемида”». Конни нахмурилась: в голове ожило еще одно воспоминание, связанное с Касси. Рукописная этикетка. «Фемида, богиня справедливости».

Она постучала в дверь.

– Здравствуйте! Впустите меня. Пожалуйста!

Новый порыв ветра ударил в спину, едва не сбив ее с ног. Она забарабанила громче.

– Есть тут кто-нибудь? Отец?

Никто не ответил, и тогда Конни дернула за ручку и обнаружила, что дверь не заперта.

Она вошла.

Глава 47. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Дэйви услышал, как кто-то загремел засовом. Он уже хотел позвать на помощь, но тут ему пришло в голову – ведь тот, кто ударил, может и вернуться, чтобы прикончить.

Грегори Джозеф? Дэйви покачал головой; тот был слишком далеко. Может, двуколка перевернулась? Его выбросило, и он разбил голову при падении? Но если так, то как он оказался заперт здесь? И где мистер Кроутер? Он тоже расшибся?

Дэйви понятия не имел, за что ему все это, но когда это кого-то волновало? Он поднялся на ноги. За свою короткую жизнь успел выучиться этому – подниматься, когда тебя собьют с ног. И еще тому, что иногда лучше не лезть на рожон. Выжить и дать бой в следующий раз.

Сейчас был как раз такой день.

Дэйви огляделся, ища, где бы спрятаться. Единственный выход – забраться на стропила в надежде, что никто не догадается посмотреть наверх. Кто бы ни был этот «никто». Когда дверь откроется, есть шанс спрыгнуть и удрать. Дэйви считал, что за ним мало кто угонится.

У стены стояла металлическая кормушка. Дэйви забрался наверх, встал и, балансируя, дотянулся до нижней балки. Руки соскользнули. Он ухватился еще раз, на этот раз покрепче, и подтянулся. Теперь он был достаточно высоко. Задыхаясь от натуги, он вжался спиной в стену и старался не дышать слишком громко.

Апулдрам-лейн. Фишборн

Гарри смотрел на узкую заболоченную тропинку, ведущую от Апулдрам-лейн к морю. Он вздрогнул от очередного удара грома над головой, натянул шляпу на самые уши и двинулся в путь.

Тут же он провалился глубоко в грязь. Черная вода лимана набралась в ботинки. Правильный ли это путь к коттеджу «Фемида»? Кебмен сказал, что вчера вечером возил кого-то в Апулдрам.

Гарри побрел дальше. Он не мог понять, куда, черт возьми, подевался этот Пенникотт. Абсолютно никаких признаков активности полиции. Сержант сказал, что ему нужно собрать больше доказательств, но ведь никто ему не мешал приехать в Апулдрам, чтобы навести справки. И Уайт, и Брук как-то связаны с коттеджем, Пенникотту это уже известно.

Зигзаг молнии расколол небо, а через несколько секунд снова грохнул раскат грома. Гарри поднял взгляд, размышляя, где сейчас безопаснее – под деревьями или на открытом воздухе.

Расставшись с Пенникоттом и вернувшись домой на Норт-стрит, он обнаружил, что Конни ушла, прождав больше часа. Потом увидел записку, которую она оставила ему на подносе в холле: она просила его как можно скорее приехать в Блэкторн-хаус. Писала, что должна ему что-то сказать. Под этой впопыхах нацарапанной запиской стоял постскриптум, даже в такой мрачный момент заставивший его улыбнуться.

«Очень красиво. Вы, без сомнения, настоящий художник». И внизу: «Спасибо. К. Г.».

Он намеревался выполнить ее просьбу, но, добравшись до окраины Фишборна, понял, что лучше сначала побывать в коттедже «Фемида». Ему отчаянно хотелось увидеть Конни, но коттедж «Фемида» был их единственной зацепкой, и, если Пенникотт не собирается действовать, значит, действовать будет Гарри. Он никак не мог бросить сейчас своего старика.

Он знал, что Конни поймет. Она ведь тоже любит своего отца.

К своему удивлению, он заметил, что по дороге катит двуколка без возницы. Кроутеровская? Гарри увидел белки глаз лошади, обезумевшей от грома и свиста ветра, и схватился за поводья. Лошадь встала на дыбы, но Гарри удержал ее и долго возился со сбруей, пока не распряг. Как, черт возьми, эта лошадь до сих пор не покалечилась? Гарри толком не умел обращаться с животными и не знал, как будет лучше: привязать лошадь и поискать кого-нибудь, кто ею займется, или отпустить на волю. Прямо над головой грохнул еще один удар грома, и решение было принято за него. Лошадь вновь встала на дыбы и вырвала у него из рук поводья. Он не смог их удержать. Теперь можно было только надеяться, что лошадь сама найдет обратный путь в Фишборн.

Гарри поскользнулся в грязи и чуть не упал. Он тяжело брел по тропинке, и с каждым шагом ботинки увязали все глубже. Наконец он с облегчением увидел впереди, в конце дороги, маленькое здание на большом участке земли. Справа лес, прямо впереди море. Гарри предположил, что это, должно быть, и есть коттедж «Фемида», хотя для столь скромного домика такое название казалось слишком вычурным.

Он убедил себя, что отец там. Теперь, добравшись на место, он не знал, как лучше поступить. Если старик здесь и его удерживают против воли (несмотря на все невысказанные инсинуации Пенникотта, это было единственное объяснение, которое Гарри был готов принять), то ни в коем случае не следует вваливаться туда с риском все испортить. Гарри подумал, что, вполне возможно, Пенникотт уже здесь, хотя никаких следов его присутствия не заметил.

Сильный порыв ветра едва не сбил его с ног. Промокшая насквозь одежда тяжело облепила руки и ноги. Гарри понимал, что долго оставаться снаружи невозможно. Он огляделся в поисках места, откуда можно было бы наблюдать за домом. Поднял воротник, пригнулся пониже и побежал к чему-то похожему на угольный погреб в дальней части коттеджа. Сгодится пока.

Едва укрывшись там, он снова подумал о Конни. Он надеялся, что, какие бы неприятные факты ни всплыли о ее отце, она сумеет с этим справиться. Гарри твердо решил, что будет рядом с ней, как бы ни сложились обстоятельства.

Милл-лейн. Фишборн

Мельничный пруд вышел из берегов. Вода хлынула через дорогу, к тем домам, что стояли внизу, поднялась на крыльцо и стала просачиваться в щели между дверьми и каменными порогами Пендриллс и Солт-Милл-хаус.

Плащ Пенникотта развевался на ветру. Он поднял руку и снова постучал в дверь Слей-Лодж.

– Сэр? – крикнул он. – Откройте дверь, пожалуйста. Это полиция.

Дом, казалось, молча смотрел на него. Все окна были плотно закрыты. Никаких признаков жизни. Пенникотт проклинал ту отсрочку, которая понадобилась ему, чтобы получить нужные доказательства. Когда имеешь дело с людьми, надежно защищенными своим состоянием и положением в обществе, промахи недопустимы, поэтому Пенникотт скрупулезно придерживался правил. Он взглянул на часы. Его коллеги уже должны бы прибыть в коттедж «Фемида», если Апулдрам-лейн еще проходима.

– Сэр? – крикнул он снова.

На этот раз, снова не получив ответа, Пенникотт отступил. Подозвал молодого полицейского, ожидавшего поодаль.

– Придется выломать, – сказал он.

Они навалились плечами на дверь.

– Еще раз, – скомандовал Пенникотт. – Еще!

Мало-помалу петли затрещали и начали подаваться. Наконец, после очередной попытки, дверь отлетела от косяка, и они оказались внутри.

Пенникотт бросился в дом и увидел огромного лебедя, стоявшего в коридоре.

Он сразу понял, что здесь никого нет. Дом выглядел пустым.

– Проверьте наверху, – приказал он.

Сам Пенникотт прошелся по кабинету и гостиной и заметил, что все ящики письменного стола открыты. Оставалось надеться, что остальным, тем, кто отправился в коттедж «Фемида», повезет больше.

– Нашли что-нибудь? – спросил он, когда молодой человек появился снова.

– Только это, – сказал тот и протянул Пенникотту моток проволоки, какой обычно пользуются таксидермисты.

Глава 48. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Конни, пошатываясь на усталых ногах, вошла в вестибюль, где можно было наконец укрыться от бури, а затем кое-как закрыла мотавшуюся на ветру дверь.

Первым чувством было облегчение. Кожа у нее задубела от соленой воды, принесенной с моря. В коттедже стояла полная, абсолютная тишина.

– Отец?..

В воздухе висела странная смесь ароматов. Свечи, благовония и еще что-то неприятно сладкое. Давний, привычный запах, хорошо знакомый ей по мастерской.

Кровь.

– Гиффорд?

Он ведь прячется здесь? Куда ему еще идти?

Из холла вели две двери по бокам, а третья была впереди, в конце коридора. Все они были закрыты. Конни зашла сначала в комнату справа. Небольшая гостиная. Она была пуста, хотя и хранила следы чьего-то недавнего присутствия. Тарелка, нож, стопка газет и несколько книг на невысоком столике. Конни уже хотела вернуться в холл, когда заметила название самой верхней книги в стопке. Она взяла ее в руки.

«Миссис Р. Ли. – прочла она. – Таксидермия, или Искусство сбора, подготовки и монтажа образцов естественной истории. Лондон: Патерностер-Роу, 1820».

Судя по всему, то же лонгмановское издание, что и у ее отца. Потом Конни вспомнила, что не могла найти его, когда они с Гарри были в мастерской. Она открыла форзац и увидела на внутренней стороне обложки отцовский экслибрис: «Мистер Кроули Гиффорд, чучельник».

Отец принес книгу сюда? Одолжил кому-то?

Взгляд Конни упал на книгу, придавленную руководством миссис Ли. Но это оказалась не книга, а ее дневник. Тот самый, пропавший еще в среду. Неужели отец и его взял? И тоже принес сюда? Едва ли. В тот день он был в ужасном состоянии, пьян почти до беспамятства.

Конни перелистала страницы, сама не зная, что ищет, – страница за страницей, исписанные собственным знакомым почерком. Одна страничка выпала из тетради. Потом Конни увидела, что некоторые страницы исписаны другими чернилами. Не синими, а черными.

Почерк узнаваемый – но не ее.

Конни покачала головой. Это немыслимо. Касси мертва. Она не могла сделать эти записи.

Конни снова вспомнила об отце. Он был не в себе, мысли у него путались, но он сам сказал, что Касси умерла. Когда Конни заговорила о Клубе врановых, пытаясь вытянуть из него признание, что он знал, как они убили Касси десять лет назад, он ничего не возразил.

Опять крупица сомнения.

Конни вспомнила о женщине, которая следила за Блэкторн-хаус, о мужчине, которого Дэйви видел на том же месте. «Маленький, аккуратный такой», – сказал Дэйви. И еще – что что-то в нем было не так. То же самое Гарри сказал о человеке, который, как он слышал, ссорился с его отцом. Она вспомнила о письме, которое дала ей миссис Кристи – доставленном прямо в дом, написанном знакомым почерком, – и о том, как безутешно горевал Гиффорд. Рана была свежая, открытая, не десятилетней давности.

– Касси? – услышала она собственный голос.

Но никто ей не ответил. Никто не вышел.

С колотящимся сердцем Конни взяла дневник и прошла через холл в комнату напротив. Она была пуста, если не считать груды черных портьер, похожих на театральные занавесы, и мясницких инструментов на полу. На зубцах пилы бурые пятна.

Кровь, кожа, кости…

Оставалась последняя комната. Все еще держа дневник перед собой, как щит, Конни медленно двинулась по коридору.

Здесь ли отец? Здесь ли Касси? Или кто-то, кто пытается выдать себя за Касси?

Каждый мускул ее тела твердил ей – не ходи, но теперь уже поздно было поворачивать назад. Десять лет она жила среди тайн, отравляющих все вокруг. Лучше взглянуть в глаза правде, какой бы она ни была и как ни тяжело будет с ней справиться. Лучше знать, чем гадать и сомневаться всю жизнь, как все эти десять лет.

Конни положила дневник на столик в холле и подошла к закрытой двери в конце коридора.

* * *

Дэйви спрыгнул с балки на солому за спиной у фигуры, стоявшей в дверях. Хотел удрать, но Джозеф бросился на него, схватил за куртку, швырнул обратно на солому и загородил дверь своим телом.

Дэйви бросился на него. Джозеф схватил мальчика и приподнял его над землей.

– Ну-ка, уймись. Он нас услышит, – прошипел он.

– Где мистер Гиффорд? Что вы с ним сделали? Если вы его хоть пальцем тронули…

– Гиффорд?

Удивление в голосе Джозефа прозвучало так явственно, что Дэйви перестал отбиваться.

– Слушай, я тебя отпущу, но клянусь, если снова начнешь шуметь – пристукну. Ясно?

Дэйви кивнул. Джозеф выпустил его.

– Где мы?

– А ты разве не знаешь?

– Нет. Матушка Кристи послала меня за мистером Гиффордом. Он шел сюда, но я… Честно говоря, я не уверен.

Джозеф покачал головой.

– Что Гиффорд здесь делает? Что за игру он затеял?

– Двуколка, должно быть, перевернулась, – проговорил Дэйви, размышляя вслух. Он посмотрел на Джозефа. – Это вы меня сюда засунули?

– Нет, конечно. Стал бы я тогда тебя выпускать.

Дэйви подумал и решил, что это похоже на правду.

– А кто же тогда?

На мгновение их взгляды встретились, и Дэйви вспомнил.

– Верина шляпа, – сказал он. – Я нашел ее в двуколке Кроутера.

* * *

Конни не могла понять, что перед ней. По крайней мере, сначала.

В комнате было темно, если не считать трех свечей, горевших за тремя креслами, которые отбрасывали тени ей навстречу. Она подождала. Дала глазам привыкнуть к полумраку. Вгляделась еще раз.

В креслах в стиле Людовика Четвертого сидели три манекена в натуральную величину. Похожи на Пьеро, только одеты в черное, а не в белое, и одежда расшита всевозможными узорами. На каждом была красивая маска в виде птичьей головы: галка с шелковистым серым капюшоном; сорока с блестящими пурпурно-зелеными перьями в хвосте; у третьей маски был тяжелый, будто деревянный клюв и угольно-черные грачиные перья.

Это была какая-то жуткая копия той витрины, которую ее отец сделал и спрятал в ле́днике: галка, сорока, грач. Четвертое место пустовало.

Ворона не было.

Конни ощутила слабость во всем теле, когда начала понимать, что перед ней на самом деле. Она заставила себя не отводить взгляд. Она должна знать правду. Конни сделала несколько неглубоких вдохов, стараясь, чтобы от горячего, тошнотворного воздуха не запершило в носу и горле, в ожидании, когда пульс станет ровнее. Наконец к ней вернулись последние недостающие воспоминания о той ночи, когда умерла Касси.

* * *

Четверо мужчин сидят в музее на креслах, которые в ее детских глазах выглядят настоящими тронами. Она заглядывает в комнату сверху, притаившись за деревянными перилами на лестничной площадке первого этажа.

Свечи, дым, перья. Шум, мужские голоса.

Ее отец и Касси спорят в холле. Может, это ее и разбудило? Гиффорд упрашивает Касси развлечь гостей, пока он сходит в деревню и выяснит, почему их до сих пор нет.

Касси скрестила руки на груди.

– Кого?

– Танцовщиц, – сказал он, отводя взгляд. Не мог смотреть ей в глаза. – Увеселительная программа, ничего тут дурного нет. Он дал мне слово.

– Танцовщицы! – презрительно проговорила Касси. – Скорее уж падшие девицы. Как не стыдно, Гиффорд, при дочери-то.

– Все законно, он дал мне слово джентльмена, – сказал Гиффорд. – Я всего на пять минут, Касси. Он сам все устроил, но они уже должны были быть здесь. Нужно пойти и узнать, что с ними. Заблудились, скорее всего. Я прошу тебя побыть здесь за меня всего пять минут. Проследить, чтобы у них бокалы не пустели. Вот и все.

Конни смотрит и ждет, и наконец Касси кивает.

– Пять минут. Не больше.

Звук захлопнувшейся боковой двери.

Конни отступает в тень, понимая, что у нее будут неприятности, если Касси узнает, что она не в постели. Голоса мужчин становятся все громче и нетерпеливее. Конни прислушивается в ожидании шагов отца, но он все не возвращается.

Касси останавливается в холле, держа в руках поднос с напитками. Вид у нее не встревоженный, а сердитый. Потом она изображает на лице улыбку и входит в комнату. Дверь остается открытой. Конни хватается за перекладины лестницы, вжимается в них лицом, чтобы все видеть.

Касси все еще улыбается, пытается улыбаться, когда к ней уже тянутся руки. Толкают ее, дергают за одежду. Конни понимает, что Касси злится.

А потом пугается.

Звук разбитого стекла. Поднос падает на пол. Запах бренди и виски. Шум становится все громче, переходит в крики. Одна из самых больших витрин опрокидывается и разбивается. Певчие птицы вылетают из нее, словно ожили вдруг. Всех маленьких птичек, юрков, зябликов, чижей, зеленушек, коноплянок – всю чудесную работу ее отца топчут ногами.

Черные перья масок. Четверо мужчин в масках.

Один из них говорит Касси, чтобы она не глупила и не поднимала шума. Они просто веселятся. Когда она бьет его в ответ, его это, очевидно, забавляет. Он начинает еще сильнее дергать ее за юбки, теперь уже совсем грубо. Сжимает в руках ее запястья, хочет поцеловать.

Касси пытается уйти. Человек в маске галки сам ничего не делает, но и не останавливает их. Касси бежит к двери, но человек в маске сороки преграждает ей путь и хватает за горло. Звук рвущейся материи, ослепительная белизна голой кожи. Касси отбивается, пытается вырваться, но человек в маске грача бьет ее, она падает с отчаянным криком, и он снова бьет. И вот уже он навалился сверху и делает с ней что-то такое, что она кричит – от гнева, а потом от боли. Он делает ей больно. Осыпает бранью. Лицо Касси в крови.

Но она не перестает отбиваться и кричать.

Человек в маске ворона смотрит, скрестив руки на груди, потом наконец делает шаг вперед и хватает Касси за волосы. Выдергивает из них желтую ленту, крутит в руках, а потом склоняется над Касси и затягивает ленту. И снова затягивает.

Конни не понимает, что они делают и зачем, не знает, почему отец так долго не возвращается.

А потом резко наступает тишина.

Касси больше не кричит. Не издает ни звука. Она лежит на полу.

Белое лицо, синие губы…

– Жаль, – говорит мужчина в маске ворона, глядя на нее сверху вниз, держа в руке желтую ленту. – Избавьтесь от нее.

У Конни перехватило дыхание от резкого удара памяти. Пыль на голых половицах, перья…

Касси мертва. Конни сама видела, как она умерла.

Тогда Конни ничего не понимала, знала только, что это что-то плохое. Что-то страшное. Пусть ее бранит отец, пусть Касси тоже бранит, но она не могла больше молчать. Она закричала во все горло и бросилась вниз по лестнице, к Касси.

Полет по воздуху. Падение. Она врезается плечами, локтями, ладонями в стену, в лестничные ступени, ударяется головой о каменный пол внизу. Ночной холод на лице, ощущение, что кто-то несет ее на руках.

Больше она Касси никогда не видела.

Глава 49

Конни поднесла руки к лицу и поняла, что плачет. Сознание отходило от увиденного в прошлом, готовя ее к встрече с ужасным настоящим.

Она слышала, как тикают часы в такт с биением ее сердца. Постепенно она вновь оказалась в душной комнате и заставила себя снова взглянуть на жуткую картину. На кресла, на манекены, сидящие в них, на расшитые мантии и маски.

Галка, сорока, грач. Четвертое кресло пустое.

Первый костюм был самого простого покроя. Только черные и серые перья – ни драгоценных камней, ни стекла. Второй – более замысловатый. Изящный веер из черно-белых перьев, переливающиеся перья из сорочьего хвоста, длинные, причудливого вида, нашиты на ткань. Третий костюм был самым экстравагантным из всех: буйство перьев всех цветов – красных, белых, черных, серых, коричневых – рассыпающихся на груди костюма как фейерверк.

Наконец сознание вынудило Конни принять то, что подсознание знало с самого начала. Она узнала этот запах сразу, как только вошла в коттедж, хоть и пыталась делать вид, что не чувствует его. Приторно-сладкий запах плоти, тронутой разложением.

Это не манекены. Они не предназначены для другой жизни. Процесс разложения в душной комнате уже начался. Не манекены, люди.

Не изысканно украшенные костюмы – перья вставлены прямо в грудь, между костями, под кожу. Глазницы, виднеющиеся сквозь прорези в бархатных масках, не инкрустированы ни рубинами, ни агатами. Это засохшая кровь вокруг глазниц, заполненных теперь стеклом и эмалью.

Конни зажала рот рукой. Пол словно бы закачался и стал уходить из-под ног. Она не позволила себе упасть. На этот раз – нет. Больше никогда. Она боялась, что если выскользнет из времени сейчас, то может навсегда остаться в ловушке, наедине с этим ужасом.

Она шагнула вперед и стянула маску с лица первого мужчины – Галки.

Лицо у него было серое. Она закрыла ему глаза. Даже после смерти видно было сходство между его чертами и чертами Гарри.

Дрожащей рукой Конни сняла маску с второго мужчины – Сороки. Блестящие черные волосы. Веки зашиты, окрашены по краям засохшей кровью. Безобразные черные швы стягивали ноздри. Этот был ей незнаком.

Зато она узнала крупного дородного мужчину на третьем кресле – она видела его на кладбище. Фредерик Брук, у которого служил Гарри. Она медленно сняла с него маску.

Рот Брука был зашит, в окровавленных глазницах сидели черные шарики. На место носа вставлен кусок дерева, вырезанный в форме грачиного клюва. Он был весь в засохшей крови. А из шеи и горла торчали витки проволоки, крепившие тело в вертикальном положении к спинке кресла. Он тоже был набит перьями, но Конни видела, что, в отличие от Сороки, туловище у него выпотрошено и ребра отпилены.

Клуб врановых. Псевдонимы участников, прозвища, выбранные для каждого. Галка – отец Гарри. Сороку она не знала. Брук – грач. На короткий миг у Конни мелькнула мысль о Гарри и о том, что она пошла бы на что угодно, лишь бы избавить его от этого зрелища. Но как? Его мир вот-вот рухнет, и никто не в силах это предотвратить.

Она заставила себя отбросить мысли о Гарри и стала думать о четвертом мужчине. Маска ворона была готова, ждала на последнем кресле. Ждала того, кто сначала смотрел, как двое мужчин нападают на беззащитную девушку, а потом затянул ей ленту на шее и задушил ее, чтобы она не кричала, задушил хладнокровно и равнодушно. Место убийцы было пустым.

Мысли Конни переметнулись с отца Гарри на ее собственного. Она вздрогнула: вера в его невиновность вновь пошатнулась. Кроули. Похоже на карканье ворона?..

Она покачала головой. Гиффорда не было там, когда убили Касси. Конни слышала, как он вышел из музея, и не вернулся. Но все ли она вспомнила? Что еще затерялось в памяти, вытесненное потрясением и страхом? Ее подсознание очень многое скрыло от нее. Может, и это тоже?

Наконец она почувствовала, что колени у нее подгибаются. Попятилась назад, внезапно поняв, что не в силах больше оставаться ни секунды в этой живой могиле. Она бросилась к двери. Руки тряслись, и она не могла ухватиться за ручку, чтобы выбраться отсюда.

К своему ужасу, она услышала шум в коридоре, за дверью. Отчаянно заозиралась, ища, где бы спрятаться, где на нее не будут смотреть окровавленные и зашитые глаза мертвецов, – но прятаться было некуда.

Шаги приближались. Конни отступила на шаг. Если он войдет в комнату – возможно, таща за собой четвертую жертву, – успеет ли она убежать и выскочить из дома, прежде чем он ее поймает?

Он? Кого она ожидала увидеть? Она слышала звук крови, пульсирующей в ушах.

Шаги замерли.

Конни неотрывно смотрела на ручку, всеми силами желая, чтобы она не поворачивалась, но она повернулась. Дверь начала открываться. Затем Конни с облегчением услышала знакомый шепот сквозь щель.

* * *

– Что вы такое творите? – спросил Дэйви.

– Заткнись, – прошипел Джозеф. – Ты что, хочешь, чтобы он нас услышал?

– Кто?

– А ты как думаешь? – спросил Джозеф, стараясь, несмотря на бурю, удержать дверь приоткрытой. – Я думал, Гиффорд впутал в это дело Веру, а потом убил ее, чтобы не рассказала никому.

Дэйви ошарашенно уставился на него.

– Мистер Гиффорд убил Веру? Чушь-то не порите.

– Что ты знаешь? Я думал, он шантажирует всех остальных – так мне сказали. Это было похоже на правду. Он наверняка в этом замешан.

– Шантажирует?

Джозеф его не слушал. Просто продолжал, как будто Дэйви ничего не говорил.

– Конечно, теперь я понимаю, что он сам это сделал с Верой, а потом подбросил ее труп к Блэкторн-хаус, чтобы бросить подозрение на мистера Гиффорда. А я до сих пор видел все шиворот-навыворот.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Она еще так разволновалась, когда я ей сказал, – продолжал Джозеф. – Все твердила, что у нее на руках невинная кровь. Что этого не должно было случиться.

– Но мисс Гиффорд даже не знала Птаху, – перебил Дэйви. – При чем тут она?

– Я говорю не о мисс Гиффорд.

– Тогда какого черта?..

– Тихо! – прошипел Джозеф, предупреждающе опуская руку на плечо Дэйви. – Там кто-то есть.

Дэйви попытался выглянуть в щель между деревянными планками, но за стеной дождя не было видно ничего дальше нескольких футов. Джозеф оттолкнул Дэйви.

– Ты видел, куда подевался мистер Гиффорд? В дом зашел?

– Я даже не знаю, здесь он или нет, – огрызнулся Дэйви. И запнулся. – Погодите, а вы-то как так быстро здесь оказались? Я вас видел на Милл-лейн.

Джозеф резко развернулся, и Дэйви инстинктивно отскочил назад.

– Перестань задавать глупые вопросы и делай, что тебе говорят.

Дэйви нахмурился. Он всегда боялся Джозефа. Старался держаться от него подальше. Но сейчас? Непонятно. Он был какой-то другой.

– Вы уже бывали здесь раньше, Джозеф? – медленно спросил он. – Поэтому и знали, куда идти?

Джозеф, поколебавшись, кивнул.

Дэйви выдержал его взгляд.

– Вы знаете, кто здесь живет?

– Одна леди, – не сразу ответил Джозеф. – Она тут недавно. Много страдала, если ты понимаешь, о чем я. Я ей немного помог кое в чем.

Дэйви не знал, что и думать. Ясно было только, что Грегори Джозеф открылся ему с какой-то незнакомой стороны.

– А мистер Гиффорд? Он бывал здесь раньше?

– Насколько я знаю, нет.

– Но теперь он здесь.

Джозеф кивнул.

– Я в нем ошибался. Не отрицаю. Хочу исправить. Ты как, будешь помогать или нет?

Дэйви еще немного поколебался, затем плюнул в ладонь и протянул ее Джозефу. Он заметил, как в глазах Джозефа на мгновение вспыхнуло раздражение, но тут же угасло.

– Ладно, – сказал он, пожимая руку Дэйви.

Дэйви кивнул.

– Что нужно делать?

* * *

– Гарри, – проговорила Конни, выскользнув в холл и закрыв за собой дверь.

– Конни! Боже мой!

Она видела, как на лице у него отразилось изумление и восторг, замешательство и облегчение, а потом его фиалковые глаза тревожно потемнели.

Она приложила палец к губам.

– Тсс.

– С вами все хорошо? – спросил Гарри, понизив голос до шепота. – Вам не следует здесь быть, это небезопасно. Как вы здесь оказались? Из-за вашего отца?

– Мы нашли Гиффорда прошлой ночью. Он был все это время заперт в кладовой, по несчастной случайности. Никакой связи с… – Она осеклась. – Я не знаю, зачем он ушел из дома и пришел сюда. Я увидела его за лугом и пошла следом, но теперь нигде не могу его найти.

Конни увидела, как свет в глазах Гарри погас.

– Что с вами?

– Я боюсь, что… – Он умолк, явно обдумывая то, что собирался сказать. – Вы не видели сержанта Пенникотта?

Конни нахмурилась.

– Нет.

– Этот адрес всплыл в связи с Бруком и еще с одним человеком по имени Джеральд Уайт.

– Уайт, – повторила она. – Да, конечно.

Так вот кто сидел во втором кресле, в костюме сороки. Конни еле удержалась, чтобы не оглянуться на дверь. Она была уверена, что Гарри заметит ее взгляд и захочет войти.

Вид у Гарри был озадаченный.

– Я только сегодня услышал об этом Уайте, – сказал он. – А вы знаете его имя?

Конни покраснела.

– Возможно, его упоминал сержант Пенникотт.

– Пенникотт не хотел, чтобы я сюда приходил. Пытался меня удержать. Я думал, он беспокоится, как бы я ему не помешал, дело официальное и так далее, хотя утром он взял меня с собой в Грейлингуэлл.

Конни замерла.

– Что вы узнали?

– Что мой отец действительно отправился в лечебницу в среду днем, после того как побывал в Фишборне. Никакого собрания там не было, но его видели, когда он входил в театр. Никто не видел, как он ушел.

– Хотел встретиться с кем-то?

Гарри кивнул.

– Да, хотя мы не знаем, состоялась встреча или нет. И с кем. Главный врач очень старался помочь. Он высокого мнения о моем отце, ясно дал это понять. Кидд еще рассказал нам о некой частной пациентке, которая дружила с Верой, когда они лечились там вместе. У нее нет родственников, все счета оплачивает какой-то анонимный фонд.

– Гарри, – перебила Конни, повысив голос, чтобы перекрыть завывание ветра. Ей отчаянно хотелось увести его подальше от этой комнаты. – Вы поможете мне найти Гиффорда? Внизу я уже искала, а наверх одной подниматься не хочется.

Гарри уставился на нее.

– В чем дело? – спросил он. – Что случилось?

– Я беспокоюсь об отце, – торопливо проговорила Конни. – Вы же знаете.

– Конечно, но тут есть еще что-то. Я по вашим глазам вижу. – Он бросил взгляд через ее плечо на закрытую дверь. – Что там?

Конни почувствовала, как краска схлынула с лица, и знала, что он это заметил. И чем дольше они разговаривали, тем выше становилась вероятность столкнуться здесь с хозяином коттеджа – и с кем угодно.

– Пожалуйста, не надо.

Он осторожно снял ее руку со своего плеча.

– Вы там уже смотрели?

Он шагнул к двери мимо Конни.

– Вам туда нельзя.

– Почему?

– Лучше не надо, – сказала она, и голос у нее вновь взлетел вверх в отчаянии.

– Мой отец здесь, Конни?

Гарри был очень бледен.

– Пожалуйста, Гарри. Не входите, – повторила она.

Гарри взглянул ей в глаза, а затем повернул ручку и вошел.

Конни крепко обхватила себя руками, готовясь к тому, что вот-вот должно было произойти.

Сначала была тишина. Конни представила, как он смотрит, и увиденное не умещается у него в голове, – так же, как это было с ней самой. Затем, когда гротескная картина предстала перед ним в своем истинном свете, Конни услышала дикий вопль горя и ужаса.

Она подняла голову, когда Гарри вновь вышел в холл, закрыв за собой дверь. Четкие, обдуманные движения человека, пытающегося сохранить над собой контроль. Он весь посерел. Лицо от пережитого потрясения потеряло все краски жизни, глаза остекленели.

Конни сняла его пальцы с дверной ручки.

– Кто это сделал? – проговорил он тихим голосом. – Ваш отец?

– Нет!

– Вы уверены?

– Он не стал бы… он не мог…

Конни умолкла. Гарри лишь озвучил ее собственные невысказанные страхи. Она не винила его. Вскоре он еще узнает, почему его отец умер такой смертью, и это будет новое горе для него.

– Это не Гиффорд, – твердо сказала она.

Гарри стоял ошеломленный, глядя прямо сквозь нее. Затем внезапно, будто по щелчку выключателя, протер глаза и, кажется, пришел в себя.

– Боже, Конни, нет. Простите меня. Я не хотел обвинять вашего отца. Но кто… кто мог сделать такое? Такое отвратительное, невообразимое…

– Гарри, послушайте меня. – Она взяла его за руки, пытаясь заставить услышать ее голос. – Доктор Кидд назвал вам и сержанту Пенникотту имя пациентки, которая подружилась с Верой в Грейлингуэлле?

– Да, – ответил он так тихо, что Конни едва расслышала. – Там еще было какое-то совпадение, но я не могу вспомнить, какое. Конни! Мой отец! Что они с ним сделали?

Она с трудом удержалась, чтобы не обнять его, и вновь попыталась заставить его напрячь память.

– Как звали эту пациентку? – спросила она. – Вы должны вспомнить.

Гарри закрыл глаза. Конни ждала.

– Ее звали Кассандра Кроули.

У Конни задрожали руки.

– Касси.

– Она сбежала, – проговорил Гарри мертвым голосом. – Так сказал Кидд. В апреле. Ее так и не нашли. Никто не знает, где она… – Он замолчал, когда до него дошел смысл слов Конни. – Вы сказали – Касси?

Она взглянула на дневник, лежавший на столике в холле, где целые страницы были теперь исписаны чужими словами, черными чернилами. И наконец осознала то, во что до сих пор боялась поверить. Она быстро взяла дневник и сунула в карман.

– Думаю, она здесь, Гарри. – Конни оглядела комнату. – И она еще не довела свое дело до конца. Осталось еще одно кресло.

Их взгляды встретились: оба вдруг подумали об одном и том же.

– Где Гиффорд? – сказал Гарри.

Глава 50. Апулдрамский лес

Притаившись в подлеске между дубами, Гиффорд, как мог, пытался отдышаться. Прилив поднимался все выше и выше, а порывы ветра становились все сильнее. Гиффорду был немного виден отсюда фасад коттеджа, но внутрь он не заходил.

С трудом пройдя через болота, он добрался до тропы, но тут услышал стук копыт и колес по раскисшей земле и отступил за деревья, не зная, кто это может быть. Он видел, как подъехала двуколка, как мужчина в тяжелом деревенском пальто и шляпе достал что-то из этой двуколки сзади и унес в сарай.

Гиффорд шевельнулся, мужчина обернулся и увидел его. Недолго думая, Гиффорд бросился обратно в лес и затаился там.

Теперь он услышал сквозь воющий ветер треск веток и повернулся на звук. Он увидел дуло пистолета: тот самый мужчина прочесывал заросшие тропинки в лесу. На нем был толстый черный шарф, закрывавший подбородок и нос, так что лица было почти не видно.

Похоже, инстинктивное решение Гиффорда спрятаться был верным.

– Гиффорд? Я знаю, что ты здесь.

Сколько времени прошло? Полчаса? Больше? Мышцы Гиффорда все еще ныли после отчаянного бега по затопленным полям, а руки дрожали, хотя он и не знал от чего – от напряжения или от холода.

Где Касси? В доме? Быть так близко и не видеть ее – это пытка.

Методично расхаживает взад-вперед, ищет его. Пока Гиффорду удавалось избежать столкновения, но он не знал, сколько еще продержится. Голос был знакомый, но ни лица, ни имени Гиффорд вспомнить не мог.

За все десять лет Гиффорд ни разу не приходил в этот коттедж. Он оплачивал счета и тешил себя мыслью, что коттедж там, на дальнем берегу, ждет того момента, когда Касси оправится достаточно, чтобы приехать.

Прав он или не прав? Здесь Касси или нет?

– Я видел тебя. Я знаю, что ты здесь.

К облегчению Гиффорда, человек стал удаляться. И все же Гиффорд попятился еще глубже в спасительную тень полузатопленного леса.

Десять лет подряд его преследовали воспоминания о той ночи в музее. Он оставил Касси всего на несколько минут, ни на миг не предполагая, что ей угрожает какая-то опасность. Эти люди были джентльменами. Они ждали приезда танцовщиц, девушек, вполне способных за себя постоять. Он отсутствовал недолго. Сначала ждал в конце улицы танцовщиц, которые так и не появились, потом увидел экипаж, несущийся на головокружительной скорости через Лиминстер, и ощутил предчувствие катастрофы. Охваченный необъяснимым страхом, он бегом бросился обратно в музей и увидел, что все мужчины, кроме одного, исчезли, а Касси лежит мертвая на полу. Со временем он выяснил имена троих из четверых, бывших у него в тот вечер: Джон Вулстон, Джеральд Уайт и Фредерик Брук. А четвертый так и не снял маску, даже в конце.

Несчастный случай, сказали ему. Несчастнее некуда.

Ситуация проста, продолжал тот человек. Он, Гиффорд, сейчас в незавидном положении. Могут счесть, что смерть девушки на его совести. Ведь об их импровизированной вечеринке никто ничего не знал. Девушка работала у него. Однако если Гиффорд готов прийти к некому соглашению, то неприятностей можно избежать.

Слишком поздно Гиффорд понял, с кем имеет дело. С людьми без совести, без представления о ценности жизни. Смерть Касси для них ничего не значила. Их заботила только собственная шкура.

Но когда ему предложили эти гнусные условия, он понял, что жизнь Касси еще можно попытаться спасти. Смерть была для него привычным делом. Он знал, как кожа меняет цвет, когда жизнь уходит. Из розовой становится белой, а потом синей. Ему случалось подбирать птиц – оглушенных после столкновения с каретой или ударившихся в оконное стекло, – которые на вид были совсем как мертвые, а потом оживали под его руками в мастерской. Конечно, это совсем не то, но, когда его взгляд метнулся к телу Касси, лежащему на полу, а затем снова к мужчине в маске, Гиффорд понял, что она еще может выжить. Если только как-то унести ее отсюда, возможно, ее еще удастся спасти.

Он тотчас согласился на все условия. Обещал содействие, понимая, что каждая секунда на счету.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мужчина повернулся и ушел, даже не взглянув на тело на полу. Гиффорд немедленно отправил Касси в Арундел, к врачу, готовому принять на веру его рассказ о том, что его племянница, мисс Кассандра Кроули – первое имя, которое пришло ему на ум, – пыталась покончить с собой. Она нуждается в заботе и понимании. Ее репутация не должна пострадать; никто не должен знать, что с ней случилось.

Сельский врач, постоянный посетитель музея, не стал ни о чем расспрашивать. Он охотно согласился отправить Касси в окружную лечебницу, где, как знал Гиффорд, о ней позаботятся. На какое-то время она станет невидимой под защитой вымышленного имени. Никто не сможет причинить ей вред.

Гиффорд сдержал свое слово. Он понимал, что единственный способ уберечь Касси от опасности, чтобы эти люди не начали преследовать ее снова, – продолжать делать вид, что она умерла в ту ночь. Десять лет он оплачивал больничные счета из тех денег, которые ему платили за молчание о том, что произошло в музее. Это данное второпях обещание (хоть у него и не было другого выхода) омрачало его душу. Прошли годы, прежде чем Гиффорд узнал, что перенесла Касси в ту ночь. Насилие на глазах у всех, жестокость этого насилия. Ужас всех этих птичьих масок и перьев. Не безобидный клуб для совместной выпивки, а люди с порочными и извращенными наклонностями. Но к тому времени Гиффорд уже не мог отойти от принятого плана, и ему нужны были деньги на ее лечение.

Все делалось через Брука, хотя Гиффорд всегда знал, что этот человек просто исполнитель.

Укрывшись в глубине леса, Гиффорд вытер капли дождя с лица рукавом пальто. Он спас тогда Касси, но какой ценой? Физически она окрепла, однако дух ее так и не знал покоя. Беззаботная, жизнерадостная девушка исчезла навсегда. Она погибла в ту ночь. Вымышленная меланхолия и потребность в одиночестве со временем стали реальностью.

Гиффорд уронил голову на руки, вспомнив о своей дочери, которой в то время было всего двенадцать лет. Он даже не знал, что Конни не спит мирным сном в своей постели – только на следующее утро Дженни Викенс, их ближайшая соседка, пришла сообщить ему весть о несчастном случае и заверить, что его дочь почти наверняка выживет. Это она, Дженни, рассказала ему, как Вулстон нашел Конни без сознания у подножия лестницы, выбежал с ней из дома и позвал на помощь Дженни. Гиффорд не знал, много ли Дженни знает и о чем догадывается, но их дружба пала еще одной жертвой той ночи. Дженни выхаживала Конни, пока он был раздавлен горем и молчаливой виной. Вынужденный хранить тайну исчезновения Касси, он потерял еще одну возможность счастья. Последнее, что он слышал о Дженни, – что она вышла замуж и уехала.

– Я знаю, что ты здесь.

Гиффорд вскинул голову. Человек был совсем близко. И он узнал голос – через столько лет. Тот человек, который думал, что убил Касси, и платил Гиффорду за сокрытие убийства.

Кровавые деньги.

– Гиффорд! – снова крикнул он.

Гиффорд попятился в гущу деревьев, надеясь, что рев бури заглушит звук его дыхания. Этот человек блефует. Пытается выманить его из укрытия. В такой ветер и дождь, как думалось Гиффорду, мало что можно было разглядеть сквозь туман и дымку, висящую меж дубов.

В апреле Гиффорд был уверен, что Касси умерла. Уйдя в свое горе и жалость к себе, он не видел, что творится у него под носом. Кто еще, как не Касси, мог прислать письмо из Грейлингуэлла? Кто еще, как не Касси, мог собрать на кладбище тех, кто был виновен перед ней? Гиффорд нахмурился. Было ли это предупреждение о том, что должно произойти, или шанс на искупление для них?

Почему Касси не доверилась ему? Зачем прислала ему письмо с сообщением о своей смерти?

Теперь он хотел только одного: спросить ее, почему она через десять лет отвернулась от него. Он должен успокоить ее, заверить, что позаботится о ней. Они с Конни позаботятся. Теперь уже он никому не позволит ее обидеть.

Она здесь?

Он услышал, как хрустнула ветка под ногой. Человек подошел еще ближе, с трудом продираясь сквозь залитый водой подлесок.

– Все знают, что ты сделал. Тебе это не сойдет с рук.

Гиффорд не понимал, о чем он, знал только, что пришла пора положить всему конец. Тайны и ложь источили его изнутри, отравили все, что ему когда-то было дорого. Только вопрос времени, когда этот человек тоже поймет, что Касси не умерла, и попытается заставить ее замолчать.

Гиффорд вспомнил маску ворона: острый черный клюв, блестки вокруг глаз. Вспомнил, как мужчина вертел в пальцах желтую ленту Касси, будто какую-то безделушку. Как будто сама она – мертвая девушка, лежавшая у его ног, – была всего лишь безделушкой. Гиффорд видел только один способ покончить с этим, и вместе с пониманием этого пришло молчаливое спокойствие, какого он не мог найти все эти годы.

В эти последние минуты Гиффорд вспомнил о своей дочери – смелой, принципиальной, доброй. Конни заботилась о нем и любила его, хоть он сам и сделал все, чтобы оттолкнуть ее. Он гордился ею – ее характером и терпением, ее мастерством и ловкостью. С первого дня, когда он пустил ее в свою мастерскую, он знал, что в мастерстве она далеко превзойдет его. Его чучела были точными копиями, но у Конни был редкий дар улавливать живую сущность птицы или животного. В сложенном птичьем крыле, в наклоне головы чувствовался намек на грядущую жизнь, еще более прекрасную. Не эхо смерти – совершенство. Все эти годы Конни поддерживала его. Теперь пришло время закончить эту историю, освободить ее – и Касси – от прошлого.

Гиффорд опустил глаза и увидел, что руки больше не дрожат. Он перевел дыхание и улыбнулся. Улыбкой торговца, как в старые добрые времена, когда он готовился очаровывать покупателя.

– Я здесь, – сказал он, выходя из укрытия.

* * *

Преступление, наказание, правосудие.

Все сделано. Последняя часть ее плана готова к завершению. Ничто не оставлено на волю случая, и смелости закончить то, что начала, у нее хватит.

А потом покой. Тишина.

Ее признания – показания – тоже закончены. Из них будет ясно, что она сделала, как и почему. В конце концов, все просто. Пока они живут, не выказывая ни угрызений совести, ни раскаяния, ей не найти покоя. Она знала, что воспоминание о насилии, совершенном над ней той ночью, никогда не отпустит ее. С каждым годом ее душевное состояние становилось не лучше, а хуже. Мысль о том, что они будут жить дальше без каких-либо последствий после того, что сделали, причиняла не меньшие, а большие страдания.

Оставался только один путь. И она решилась.

Теперь оставалось только привлечь к ответу последнего – худшего из них. Он с удовольствием смотрел, как они терзают ее, словно звери, а потом испытал наслаждение, когда убивал ее. Отнял у нее жизнь так, будто она была какой-нибудь птицей или мухой у него под сапогом. Она никогда не сомневалась, что он придет, как не сомневалась и в других. Семена их гибели заложены в их характере. Каждому по его желанию: репутация, аппетит, насилие, власть.

Грегори Джозеф оказался стойким, хорошим и верным слугой. Последнее приглашение он доставил на Милл-лейн сегодня днем, пробившись сквозь ветер и бурю. Джозеф понятия не имел, каким ужасным деяниям он положил начало – так же, как и Гиффорд.

Гиффорд так и не оправился от чувства вины за то, что оставил ее той ночью наедине с такими людьми. Она не винила его, он сам себя винил – за то, что поверил им на слово, за свою наивность, за то, что жажда денег затмила ему рассудок.

Она всеми силами старалась щадить Гиффорда, даже когда написала ему о своей смерти на украденном бланке лечебницы, хотя и знала, что это разобьет ему сердце. Выбора не было. Он попытался бы остановить ее, не смог бы понять, что для нее не может быть жизни после лечебницы, пока они на свободе. Теперь, спустя десять лет, ей бы никто не поверил. Женщине, да еще без состояния и поддержки, да еще и бывшей пациентке лечебницы для душевнобольных. К тому же она не хотела, чтобы вину возложили на него. И на Конни тоже. Последним поручением Джозефу было вернуть дневник Конни в Блэкторн-хаус, чтобы она прочитала то, что написала Касси.

Все было готово. Жуткая картина предназначалась только для глаз ее последней жертвы. Ей хотелось, чтобы он увидел, как страдали его сообщники, увидел пустое кресло и маску на нем и понял.

Она понимала, что рисковать нельзя. Он был умнее других. В этом последнем акте убийства не было места соблазнительным приманкам и тонким расчетам. Она намеревалась вывести его из строя с помощью револьвера Джона Вулстона, а затем приступать к работе.

Но разразилась буря, и все пошло вкривь и вкось.

Она видела, как подъехал его экипаж, но вместо того, чтобы подъехать к коттеджу, как предполагалось, он вытащил что-то из задней части двуколки и отнес в сарай. Обернулся, словно вдруг что-то заметил, и побежал к лесу, отделявшему дальний конец сада вокруг коттеджа «Фемида» от болот.

Она ждала. Он так и не появился, и ей оставалось только идти на поиски. Нельзя допустить, чтобы он сбежал. Его сообщники ждут его. Он последний.

Прошло какое-то время, хотя она не знала сколько. Она неслышно скользила по лесу, от дерева к дереву, за завесой тумана и дождя, пока не увидела его в просвете между двумя рядами дубов. Метрах в пятидесяти, а то и больше. В руке у него был пистолет, и она поняла, что он охотится на кого-то, укрывшегося в лесу.

Он крутил головой из стороны в сторону, не подозревая о ее присутствии. Вот он снова повернулся к ней лицом, стоя вдалеке.

Она вздрогнула при виде черного шарфа, натянутого на лицо. Узкая полоска голой кожи вокруг глаз… Ей хотелось, чтобы он страдал, как страдала она. Маска ворона ждет его, кончики перьев еще теплые от крови. Ей не будет покоя, пока он не умрет.

Время от времени она слышала его крики. Слова уносил ветер, заглушал рев моря. Она подобралась поближе.

* * *

– Я здесь, – повторил Гиффорд.

Он вышел из-за деревьев. Человек стоял в нескольких шагах от него. Между полями его шляпы и краем темного шарфа почти ничего не было видно. Знаком ли он Гиффорду?

– Осел ты, Гиффорд, – сказал он, направив пистолет ему в грудь. – Повернись и иди вперед. Положи руки на голову.

Гиффорд сделал, как ему было сказано.

– Куда идем?

– Шагай себе.

Ветер гудел в верхушках деревьев, раскачивал стволы, срывал ветки. Гиффорд оглянулся на коттедж «Фемида». Сад был уже почти полностью затоплен водой. Если они не доберутся до возвышенности, их отрежет от суши. Однако человек вел его в противоположном направлении, к волнолому.

– Тебе ведь недурно платили за молчание. Что изменилось?

– Она умерла.

– Это было десять лет назад, – нетерпеливо сказал мужчина.

Гиффорду нечего было ответить. Неужели этого человека так мало затронуло то, что он совершил в ту ночь?

– Где они?

Они? Гиффорд не понимал, что имеет в виду этот человек, поэтому ничего не сказал. Он просто хотел увести его подальше от коттеджа. Подальше от Касси, если она там. Об остальном он не думал.

– Где Уайт? Где Брук и Вулстон?

Гиффорд нахмурился, но обернуться не осмелился. Он спотыкался на ветру, плечи устало ныли оттого, что приходилось держать руки поднятыми. Он почувствовал, как пистолет ткнулся в спину.

– Где Вулстон? – снова спросил мужчина. – Отвечай.

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Врешь.

Искренне недоумевая, Гиффорд попытался урезонить его.

– Я не разговаривал с Вулстоном уже десять лет.

– Уайт и Брук тоже пропали. Ты вызвал их на кладбище, а через неделю они все исчезли. Я не верю в совпадения, Гиффорд.

Гиффорд лихорадочно думал. Он был уверен, что это Касси заманила их на кладбище, но этот человек обвинял его.

– Ты был там, Гиффорд. Даю тебе последний шанс рассказать, что с ними случилось.

Гиффорд полуобернулся, но удар стволом пистолета в висок заставил его идти дальше. В ушах зазвенело, однако он сумел выговорить:

– Я не знаю. Клянусь, не знаю.

– Я тебе не верю.

Гиффорд помолчал. Этот человек, очевидно, тоже был в церкви. Гиффорд наверняка видел его там, но не связал с прошлым.

– Это ты убил Веру? – спросил он.

– Она не хотела мне говорить, зачем она это устроила. С этими птицами. Кто-то же подбил ее на это.

– И только? – спросил Гиффорд, не в силах скрыть омерзения в голосе. Он почувствовал, как напряглись переплетенные на затылке пальцы.

– Шагай давай.

Гиффорд чувствовал, как по щеке стекает струйка крови. Последовал еще один резкий тычок в спину.

Они побрели дальше, к стоящей под ударами шторма дамбе.

– А твоя дочь? Что она знает?

– Она не имеет к этому никакого отношения. Не касайся ее.

– Значит, еще одно совпадение – что в последние дни она почти не расстается с сыном Вулстона?

Это правда? Конни знает сына Вулстона? Она никогда не упоминала о нем. Впрочем, может быть, и упоминала. Гиффорд почти никогда не мог вспомнить, что ему говорили и кто был вокруг. Целые часы, а бывало, и дни пропадали, будто их и не было. Пьянство лишило его памяти, лишило понимания того, что происходит вокруг.

Гиффорд глубоко вздохнул. Всякий раз он неизменно делал неправильный выбор. Он поднял голову, когда на него обрушился порыв ветра, и увидел, что они уже вышли из укрытия леса и приближаются к дамбе. Коттедж остался далеко позади. Теперь Гиффорд ясно видел его за изгибом дамбы, и нижняя часть сада уже ушла под воду.

Он догадывался, куда его ведут, и понимал, что его жизнь кончена. Единственный вопрос заключался в том, удастся ли прихватить этого человека с собой? Вода уже прорвалась через шлюзовые ворота, рокочущий поток сносил все на своем пути.

Если удастся, то Касси будет в безопасности. Его дочь будет в безопасности. Возможно, они позаботятся друг о друге, когда его не будет.

– Она знает, откуда у тебя деньги, Гиффорд? Знает, как охотно ты брал их за то, что держал рот на замке? Что ты покрывал убийство?

Десять лет копившаяся ярость нахлынула разом и придала Гиффорду сил. С ревом он развернулся и ринулся вперед сквозь дождь и ветер. Первая пуля пролетела мимо. Гиффорд увернулся, затем попытался обхватить противника за ноги и сбить его на землю. Оба рухнули в черную болотную грязь. Гиффорд ухватился за шарф, скрывающий лицо противника, и сорвал его.

– Ты! Ворон…

Пистолет выстрелил снова.

Глава 51. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Конни с Гарри распахнули дверь.

– Вон там! – крикнула она. – Там, на дамбе.

Они вместе выбежали в бурю. Поток воды хлынул через крыльцо и залил холл. Неудержимое черное море, ил и грязь ринулись под плохо пригнанные двери и понеслись дальше, поверх впитавших кровь трещин на плитке, сшибли книги со столика в гостиной и опрокинули сам столик. Дальше и дальше, через весь холл к той комнате, где сидели мертвецы.

– Скорее! – крикнула Конни, указывая на две фигуры, которые едва можно было разглядеть сквозь проливной дождь. Затем она увидела третьего мужчину, невысокого и худощавого – тот неожиданно выскочил из укрытия леса и быстро приближался к ним. Новый шквал пронесся над лиманом, мужчина потерял равновесие и упал на четвереньки. Ветер едва не сорвал с его головы шляпу, и из-под нее на миг показалось облако каштановых волос.

Никакой это не мужчина. Касси.

– Их смоет в море! – крикнула Конни. – Нужно бежать к ним.

Деревянное колесо старой соляной мельницы посреди Фишборн-Крик содрогалось и трещало так, что даже сквозь грохот грома было слышно.

Вдруг раздался ужасный стон. Конни с ужасом видела, как мельничное колесо сорвало волной прилива и швырнуло в поток, словно какой-нибудь детский волчок.

– В нескольких ярдах севернее к восточной дамбе ведет лестница, – крикнула она. – Если мы сможем до нее добраться, у нас есть шанс.

Она повела Гарри через лес, по колено в поднимающейся воде. Стволы деревьев уже все были затоплены, поля за лесом скрылись под бурлящим, бушующим морем. Блэкторн-хаус на противоположной стороне превратился в остров. Мили и мили воды. Реки и ручьи, испещрившие местный ландшафт, вышли из берегов и стали сливаться друг с другом, пока долина и болота не превратились в одно огромное озеро.

Крыша старой соляной мельницы еще едва виднелась, хотя волны уже накатывали на нее, срывая черепицу и внешние деревянные лестницы. Наконец мельница пала в этой борьбе, и ее тоже унесло волной прилива.

Конни зажала рот ладонями.

– Спускайтесь! – закричала она. – Дамба вот-вот рухнет!

Касси никак не могла услышать ее за воем ветра, однако остановилась и обернулась. На мгновение Конни показалось, что Касси смотрит прямо на нее.

– Касси! – закричала Конни. – Это я. Прошу тебя…

Она протянула руку. Касси задержала взгляд еще на мгновение, но затем повернулась и вновь побежала к двум мужчинам на дамбе. Отец упал на колени.

Конни тоже побежала.

За спиной она услышала крик Гарри и обернулась. Гарри упал в трясину и сильно увяз. Чем больше он барахтался, тем глубже погружался.

– Не двигайтесь, – сказала Конни, опускаясь на колени у края трясины и просовывая ладони под локти Гарри. – Так вас только быстрее утянет вниз. Лежите тихо.

Она огляделась в поисках чего-нибудь подходящего. Нашла обломанную штормом ветку и протянула ее Гарри. Тот ухватился за нее, и Конни стала тянуть. Держать ветку мокрыми, озябшими руками было трудно. Конни тянула, пока Гарри не оказался достаточно близко, чтобы можно было ухватить его за пальто. Собравшись с остатками сил, он приподнялся и выбрался на твердую землю.

– У меня нога сломана, – сказал он. – Оставьте меня. Помогите Гиффорду.

Конни помедлила, а затем побежала. Сначала вниз, хлюпая по затопленной земле, потом вверх по каменным ступеням. Перебирая руками, она карабкалась на дамбу, стараясь удержать равновесие на ветру. На мгновение согнулась пополам, чтобы отдышаться, а затем подтянулась на последние несколько ярдов.

Наконец она могла ясно разглядеть потрепанную штормом группу. Она увидела, что их уже не трое, а пятеро. Касси – высокая, красивая, в мужском костюме, с распущенными волосами. Конни шагнула ближе.

– Дэйви? – не веря своим глазам, проговорила она.

Мальчик бросился к Гиффорду, который осел на землю, схватившись за бок.

К удивлению Конни, рядом с Касси каким-то образом оказался Грегори Джозеф и закрыл ее собой от мужчины с пистолетом.

Конни вздохнула с облегчением, когда последние остатки сомнений относительно отца исчезли.

Ворон – не Кроули, а Кроутер.

На мгновение Конни застыла на месте. Затем заговорила Касси.

– Я знала, что ты придешь, – сказала она.

И, несмотря ни на что, Конни улыбнулась звуку любимого голоса. На мгновение она вернулась в классную комнату, в счастливые и невинные дни. Канувшие дни. И даже зная о том, что сделала Касси, зная, что память о пережитых страданиях толкнула ее на такую страшную месть, Конни все же была рада, очень рада увидеть ее снова.

– Касси, – тихо сказала она.

Жизнь, которую Касси вынуждена была вести все эти годы, отражалась в морщинах на измученном лице. А над воротником белой мужской рубашки Конни увидела красный шрам – от желтой ленты, которая когда-то чуть не задушила ее.

Конни взглянула на Кроутера, затем на отца, лежавшего без сознания на земле.

– Он ранен, мисс, – сказал Дэйви. – Нужно отвезти его к врачу.

– Ты не причинишь вреда Гиффорду, – сказала Конни, обращаясь к Касси. – Он любит тебя.

– А я его. – Касси взглянула на Гиффорда. – Я не хотела делать ему больно. – Глаза у нее сузились. – Это не его вина, но они должны были заплатить. – Она посмотрела на Кроутера через плечо Джозефа. – И он тоже.

Конни подошла к отцу. Резкий голос Кроутера остановил ее.

– На вашем месте я бы не стал этого делать, мисс Гиффорд. В любом случае, если даже ваш отец и выживет, он попадет в руки палача. Он убийца. Он убил одну девушку десять лет назад, и теперь еще одну. Веру Баркер.

– Врешь, – сказал Дэйви.

– Он шантажировал нас всех годами. Тянул из нас деньги за преступление, которое он совершил. Пытался впутать нас. Вулстона, Уайта и Брука. Все они были связаны с Гиффордом, и все исчезли. Не так ли, Джозеф?

Со смесью изумления и отвращения Конни догадалась: Кроутер так до сих пор и не понял, кто такая Касси. Девушка, которую он, как он думал, убил, так мало ему запомнилась, что он даже не узнал ее, когда она стояла в нескольких футах от него, необъяснимым образом воскресшая из мертвых.

И Касси, видимо, это поняла.

– Джек тоже не сразу узнал меня, – сказала она, глядя Кроутеру в глаза. – Уайт и Брук быстрее сообразили. У них, правда, и времени было больше.

Кроутер нахмурился.

– Опустите пистолет, сэр, – сказал Джозеф. – Ни к чему это, чтобы кто-то еще пострадал.

Решив, что Джозеф пока отвлечет Кроутера, Конни отключилась от всего происходящего. Перестала слышать шум моря за спиной и неумолкающие раскаты в небе, и для нее осталась только Касси.

Ветер ненадолго утих. Конни подошла ближе.

– В коттедже… – тихо сказала она. – Я понимаю, почему ты это сделала, но… Как ты могла?

Как бы она ни старалась это скрыть, в ее взгляде читался ужас перед тем, что она видела. Отвращение. На мгновение в глазах Касси мелькнула грусть: она поняла, что Конни была в той комнате и видела мертвецов. Но все проблески вины или раскаяния исчезли почти сразу же.

– Правосудие свершилось, – проговорила она спокойно, словно речь шла о каких-то будничных вещах. Самых обычных. Ощутив прилив жалости, а затем ужаса, Конни поняла: Касси так долго жила вдали от мира, так долго строила планы мести тем, кто разрушил ее жизнь, что чудовищное и гротескное сделалось оправданным. Нормальным.

– Но это же… – прошептала она.

– Наказание должно соответствовать преступлению. Кровь за кровь. Я все записывала, – сказала Касси. – Воображала, что рассказываю тебе историю. Они и музей погубили, ты же понимаешь? Запачкали грязью. Я взяла книгу, чтобы разобраться, что делать. Это казалось единственно правильным. – На мгновение ее глаза затуманились слезами. – Хотелось бы, чтобы мы снова стали друзьями. Как в старые добрые времена. Но уже слишком поздно. Слишком поздно.

– Мы можем быть друзьями, – в отчаянии сказала Конни.

Касси негромко рассмеялась.

– Думаю, ты понимаешь, что это совершенно невозможно. – Она вздохнула. – Гиффорд так гордился тобой. Каждый месяц мне писал. Он никогда не подписывал свои письма, нам нужно было держать это в секрете, но всегда рассказывал мне, как у тебя дела.

Конни взглянула на Гиффорда и с ужасом увидела, какой он бледный. Дэйви зажимал своими тонкими пальцами рану на боку, но кровь все еще сочилась.

– Почему вы мне не сказали? Ни ты, ни он? Я могла бы помочь.

Касси не ответила.

– Гиффорд не знал о том, что я собиралась сделать, – спокойно сказала она. – Ты не должна думать, что он к этому причастен.

Конни кивнула.

– Поэтому ты и написала из Грейлингуэлла, что ты умерла?

Лицо Касси озарилось счастьем.

– Вот видишь! – сказала она. – Я знала, что ты поймешь. Джозеф тоже ничего не знал, хотя и помогал мне.

По выражению лица Джозефа Конни поняла, что Касси не лжет. Она надеялась, что то же самое относится и к ее отцу, хотя о том, что совершила Касси, скоро узнают все. Разве можно скрыть такое преступление?

Выражение лица Кроутера резко изменилось. Он наконец понял, кто такая Касси.

– Ты умерла, – сказал он. – Я видел твой труп.

– Опусти пистолет, Кроутер, – снова сказал Джозеф, делая еще один шаг к нему.

Конни видела: Кроутер все еще размышляет, что делать. Ему было бы нетрудно бросить подозрение на Гиффорда. Затем она увидела, как его глаза стали жесткими. Джозеф внезапно бросился на него – и Касси тоже, с ножом в руке.

– Касси! – закричала Конни.

Кроутер выстрелил. Джозеф метнулся в сторону и оказался между Касси и пистолетом. Лезвие ножа вошло в шею Кроутера сбоку. Он снова выстрелил.

– Нет! – снова закричала Конни.

Джозеф какое-то время стоял неподвижно, по груди у него расплывалось звездой кровавое пятно. Затем он рванулся вперед и обхватил Кроутера.

Касси пыталась оттащить его, но Джозеф, навалившись всем телом, теснил Кроутера к краю дамбы. На мгновение все трое сплелись в яростных кровавых объятиях.

А потом полетели вниз.

– Касси! – закричала Конни, подбегая к краю. Дэйви подскочил и схватил ее, чтобы она не упала.

Касси, Джозеф и Кроутер рухнули в бурлящие черные воды лимана. На мгновение Конни увидела, как три фигуры подбрасывает и швыряет на волнах. Затем их разметало в стороны и отнесло течением.

Касси погрузилась в пучину последней. Мелькнуло облако каштановых волос, разметавшихся по поверхности воды, – и исчезло.

Конни упала на колени. Она снова потеряла ее.

Эпилог. Год спустя. Апрель 1913 года

Церковь Святых Петра и Марии Фишборнские болота. Четверг, 24 апреля 1913 года

Три часа дня.

На кладбище при церкви Святых Петра и Марии, под ласковым солнцем, собрались люди – женщины и мужчины. Смотрят, ждут.

Море сегодня так же неподвижно, как поверхность мельничного пруда, а болота покрыты ковром весенних цветов. Сине-зеленая вода с белыми барашками от легкого бриза сверкает на солнце. Головки рогоза – словно изнанка бархотки. Терновник и боярышник красуются белыми цветами. В зарослях кустов вокруг мелькают красная лебеда, дикий серпник и золотистый ранний чистотел.

Превосходный весенний полдень.

* * *

В церкви все окна украшены нежно-зеленым мхом, букетиками диких первоцветов и колокольчиков и фиолетовыми южными болотными орхидеями. Деревянные скамьи недавно отполированы. Запах пчелиного воска носится в воздухе. Плиточный пол отмыт. Нет никаких следов разрушений, оставленных прошлогодними бурями, насилия и смерти, обрушившихся на эту мирную живописную деревню.

Рука Конни тянется к Гарри и касается его пальцев. Он поворачивается к ней и улыбается, а затем снова переводит взгляд вперед.

Две маленькие подружки невесты ерзают и переминаются с ноги на ногу, держа перед собой букеты цветов. Белые ленты, красивые юбочки из тюля и кружев, завитые волосы. Их рано разбудили утром, к тому же они слишком переволновались и к торжественному моменту так устали, что уже не в силах радоваться.

– Мейси, стой смирно, – шипит Мэри.

Пастор улыбается мужчине и женщине, стоящим перед ним. На лице жениха – следы пережитых горестей, но выражение спокойное, глаза ясные. Невеста в фате и кружевах безмятежно сияет. Это не первая свадьба, которую настоятель проводит в этой уютной деревенской церкви, но до сих пор еще ни одна не доставляла ему такого удовольствия.

Он начинает церемонию.

– Возлюбленные о Господе, мы собрались здесь в храме Божьем, чтобы свидетельствовать о соединении в браке…

В Фишборне нет никого, кто не знал бы, что несколько человек погибло во время сильнейшего за сотни лет наводнения, обрушившегося на деревню. Немногие остались равнодушными. Знают они и о том, что что-то еще произошло на дамбе неподалеку от Апулдрамского леса.

И вот теперь, через год, пришло время закончить эту историю.

Конни оглядывает церковь и видит улыбающиеся лица тех, кого она любит, и тех, кто любит ее. Дэйви, который вытянулся уже на добрых три дюйма, стоит, неловко ежась в пиджаке и накрахмаленном воротничке, рядом с сержантом Пенникоттом, готовясь встать в коридор почета, когда молодожены будут выходить.

Свадебный прием пройдет в Блэкторн-хаус, отремонтированном и выкрашенном, готовом к новой жизни в качестве семейного гнезда.

Конни снова смотрит на Гарри: она понимает, что он думает о своем отце и жалеет, что того нет рядом. Он, очевидно, чувствует ее взгляд, потому что оборачивается и улыбается ей. Конни вздыхает. Конечно, он догадывается, о чем она думает: о несчастной, так несправедливо погубленной Касси. Она тоже жалеет, что Касси нет рядом.

Конечно, на самом деле это к лучшему, что их нет. То, что они сделали, их такие разные преступления слишком громко говорят сами за себя. Даже теперь Конни все еще не может совместить то, что предстало перед ней в коттедже «Фемида», с той умной, живой девочкой, которая смеялась, пела и танцевала в классной комнате. Только им с Гарри известны истинные масштабы того, что совершила Касси. Коттедж, стоявший у самой кромки воды, снесло наводнением до основания. Поэтому, хоть там и обнаружили три трупа, перья и маски были уже сорваны, а тела так изуродованы волнами, бушевавшими на нижнем этаже, что их было трудно даже опознать, не говоря уже о том, чтобы определить характер травм.

В тот день погибло много людей – в Селси, Пагаме, Бошаме, и в Фишборне тоже. Лучше других погибших был известен Чарльз Кроутер, владелец большого поместья в Суррее и дачного домика в Фишборне. Его тело выбросило на берег Делл-Куэй, но нашли его только через несколько дней. К тому времени вороны – по крайней мере, такие ходили слухи – ободрали всю плоть с его костей и выклевали ему глаза. Огромная стая птиц, как говорили – целая черная туча над водой.

Они всегда слетаются на мертвые тела.

Конни прочитала то, что написала Касси в ее дневнике, и нашла там обещанное объяснение. Не история мести, а история торжества правосудия. Конни до сих пор не может примириться с тем, как Касси вершила свое возмездие, но она понимает почему.

Кровь за кровь.

Смерть Касси подкосила Гиффорда, но Конни уничтожила те страницы из своего дневника, чтобы отец не узнал самого страшного. Все лето и осень они вели долгие разговоры до поздней ночи. Иногда вместе с Гарри. Пока, наконец, в преддверии Нового года, не собрали все свои воспоминания в одно целое. Теперь Касси может упокоиться с миром.

* * *

– Согласно гражданским законам и установлениям Церкви Христовой…

Голос пастора возвращает Конни в настоящее. Она вздыхает. Этот день не для мрачных воспоминаний, это день счастья и начала новой жизни.

– Я объявляю вас, Кроули и Дженнифер, мужем и женой, во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Пусть тех, кого соединил Господь, никто не разлучит. Отныне вы вместе идете по жизненному пути, и пусть Отец наш милосердный, по милости Своей призвавший вас к этому священному браку, свяжет вас истинной любовью и верностью и дарует вам свое благословение.

Глядя на сияющее лицо отца, на котором написана гордость за стоящую рядом невесту, Конни чувствует, как слезы наворачиваются на глаза.

– Да проживут они вместе много лет, и в смертный час да расстанутся в блаженной надежде праздновать вечно со всеми угодниками Божиими брак Христа и Церкви, которую Он возлюбил.

Прихожане стоят, а новоиспеченные мистер и миссис Гиффорд идут по проходу и выходят навстречу послеполуденному солнцу. Хор начинает петь, и искреннее воодушевление певцов возмещает недостаток репетиций.

Конни оборачивается и видит, как в арке церковного входа сыплется дождь из белого риса и розового конфетти. Раздается колокольный звон.

Наконец прихожане оказываются за дверью, и их толпой встречают те, кто пришел пожелать счастья молодоженам.

Конни смотрит на отца. Остался еще один, последний сюрприз, который он приготовил для своей невесты. Конни смотрит на Дэйви и подает ему знак. Мальчик скрывается за углом церкви, затем неторопливо возвращается и поднимает большой палец вверх.

Две белые птицы вспархивают с крыльца. Все аплодируют, а миссис Кристи – Дженни, как Конни должна теперь называть ее, – краснеет от удовольствия. Мейси с Полли визжат и роняют корзины с цветами. На этот раз даже Мэри смеется.

Конни смотрит, как голуби парят над тополями, а потом поднимаются все выше, пока не исчезают из виду. Она чувствует, как Гарри подносит ее руку к губам и целует.

– Пойдем домой? – говорит он.

Она смотрит на болота. Шипастый птицемлечник в этом году рано расцвел на лугах. Живые изгороди пестрят пурпурноглазой вероникой и колокольчиками. На дальнем берегу Фишборн-Крик красуется на солнце Блэкторн-хаус.

Конни не может представить себе ни одного места в мире, на которое она могла бы все это променять.

Слова благодарности

Эта история является художественным вымыслом. В 1912 году не было череды ужасных убийств, Фишборн никогда не затапливало, и дамбу (построенную позже) не прорывало. Блэкторн-хаус, Слей-Лодж, коттедж «Фемида» и Апулдрамский лес – вымышленные названия. Надеюсь, местные жители прошлых и нынешних времен простят меня за вольности с географией, топографией, а временами и с флорой и фауной!

Все ошибки исключительно на моей совести.

Однако нельзя не сказать о множестве людей, которые воодушевляли и поддерживали меня, и помогли сделать этот роман таким, какой он есть.

Это агенты LAW Араминта Уитли, Элис Сондерс и главный агент-редактор Марк Лукас. Неутомимые и увлеченные своим делом, вы всегда оказываете ценнейшую и безотлагательную поддержку, и я благодарна вам за все, что вы делаете для меня (и для всех остальных ваших авторов).

В «Орионе» это Сьюзен Лэмб (и как же тут не вспомнить о временах Tappit Hen), Марк Рашер, Габи Янг, Софи Пейнтер. Спасибо моему издателю Джону Вуду и редактору Женевьеве Пегг за их блестящее, вдумчивое редактирование. Спасибо Лауре Джеррард, моему редактору Джейн Селли, Люси Стерикер, Синем Эркас, Мариссе Хасси (за трансформацию моего цифрового мира), Ханне Аткинсон, Малкольму Эдвардсу, Дэвиду Янгу, Далласу Мэндерсону и Джо Карпентеру, а также Прине Гадер, Анвен Хусен, Лорен Эйс и потрясающей команде Riot Team.

Идея романа была навеяна моим давним увлечением таксидермией, которое началось еще в 1970-е годы, когда я влюбилась в Музей редкостей Уолтера Поттера в Арунделе. Я очень благодарна таксидермисту Жазмин Майлз-Лонг и художнику-таксидермисту Роуз Робсон, которые делились со мной своими профессиональными знаниями и терпеливо отвечали на мои вопросы, а Роуз к тому же научила меня снимать шкурку с вороны (и спасала положение, когда у меня это выходило криво); Гильдии таксидермистов, которая любезно отвечала на мои дилетантские вопросы; Джону Куперу и сотрудникам замечательного Музея Бута в Брайтоне, где мы снимали фильм, а также Музея Хорнимана в Лондоне.

Я хотела бы поблагодарить всех сотрудников архива Западного Сассекса, и не в последнюю очередь – Аманду Далус и Корин Бернанд, но в особенности – Кэтрин Слей, бесценного и неизменно жизнерадостного гида по архивам, которая находила все нужное в мгновение ока и не жалела для меня времени. Некоторые книги оказались просто бесценными, в частности «История таксидермии: искусство, наука и дурной тон» Пэта Морриса и «Уолтер Поттер и его Музей курьезов», а также местные справочники, в том числе «Книга Фишборна» под редакцией Мэри Хэнд, «Чичестерская гавань» Лиз Сагес, «Фишборн: история деревни» Риты Блейкни и «Чичестерский сборник» Фила Хьюитта.

Мы, писатели, – никуда не годные друзья (либо от них не отделаться, либо они исчезают, как только книга подходит к концу), и я благодарна судьбе за то, что у меня все-таки есть такие отзывчивые друзья и соседи, в особенности Джон Эванс, Рэйчел Холмс, Питер Клейтон, Тесса Росс, Клэр Парсонс, Тони Лэнгэм, Люсинда Монтефиоре, Роберт Дай, Боб Пулли, Марайя Пулли, Энтони Горовиц, Джилл Грин, Сэнди Токсвиг, Дебби Токсвиг, Шами Чакрабати, Джули Пембери, Кэт О’Хэнлон, Патрик О’Хэнлон, Лидия Конуэй, Пол Арнотт, Алан Финч, Элисон Финч, Дейл Рукс, Дженни Рэмзи, Джанет Сэндис-Рентон, Майк Харрингтон, Харриет Хастингс, Маржена Баран, Фил Хьюитт, Аманда Росс. Спасибо также старой компании друзей моих родителей из Фишборна 1960-х и 1970-х годов, особенно Джин и Иану Грэм-Джонс, Кейт и Барри Гудчайлд, Хелен и Уильяму Нотт, Дереку и Энн Анналс.

Имена «героя» и «злодея» из «Дочери таксидермиста» мы выставили на аукцион в пользу проекта Святого Петра, чтобы внести свой вклад в строительство нового церковного зала в Фишборне. Огромное спасибо за щедрость Дженни Кристи и Грегу Слею, а также всем, кто пришел на благотворительное мероприятие, особенно Хелен Фрост, Алану Фросту и Нику Вестакотту. Спасибо также преподобной Мойре Викенс, настоятельнице церкви Святых Петра и Марии в Фишборне, за то, что она позволила мне дать волю своей фантазии, когда речь шла о церковном кладбище.

Моя любовь и благодарность семье: моей замечательной матери Барбаре Мосс и моему отцу Ричарду Моссу, которого мне так не хватает, – за то, что они создали такой замечательный дом и всегда гордились нами. Моим сестрам Бет Хаксли и Кэролайн Мэтьюз, которые поделились со мной воспоминаниями, вдохновившими меня на написание этого романа, а также Кэрри – за великолепный альбом с записями птичьего пения (бесценно!) и консультации по поводу того, чем питаются птицы. Моим братьям и невесткам, в том числе Бенджамину Грэму, Миш Грэм, Рэйчи Данк, Марку Хаксли и Крису Грейнджу. Моей волшебной свекрови Рози – за вязаных воронов и бодрящие вечерние чаепития. И огромное спасибо художнику Джеку Пенни – не только за его великолепные иллюстрации, но и за кормушку для птиц, благодаря которой галки, сороки, грачи и вороны теперь слетаются в наш сад (прости, мама!).

И, наконец, я бы ничего не достигла без моего любимого мужа Грега – моего первого читателя, первого редактора, моей первой (и последней) любви – и наших замечательных, уже взрослых детей – Марты и Феликса. Ваш энтузиазм, ваша помощь, приготовленная вами еда, ваша поддержка и готовность терпеть все эти разговоры о птицах несколько месяцев подряд (не говоря уже о помощи с #taxidermyselfies) делают меня самой гордой и счастливой матерью в мире.

Без вас троих все это не имело бы никакого смысла.

Кейт Мосс. Чичестер, май 2014 года

Об авторе

Кейт Мосс – автор мировых бестселлеров с тиражом более пяти миллионов экземпляров на 42 языках. В число ее произведений входят романы «Лабиринт», «Гробница», «Зимние призраки» и «Цитадель», а также нашумевший сборник рассказов «Невеста с омелой и другие рассказы о привидениях», три научно-популярные книги и три пьесы.

Кейт – соучредитель и председатель правления женской премии Baileys в области художественной литературы (ранее премия Orange), а в июне 2013 года она была удостоена ордена Британской империи и внесена в список почетных гостей на торжестве в честь дня рождения королевы за заслуги перед литературой. Она живет в Сассексе.

Content

Кейт Мосс
Дочь таксидермиста

Пролог. Апрель 1912 года. Церковь Святых Петра и Марии. Фишборнские болота. Сассекс. Среда, 24 апреля

ЧАСТЬ I. Неделю спустя. Среда

Глава 1. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота Среда, 1 мая

Глава 2. Норт-стрит. Чичестер

Глава 3. Блэкторн-хаус Фишборнские болота

Глава 4. Старая соляная мельница. Фишборн-Крик

Глава 5. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 6. Солтхилл-роуд. Фишборн

Глава 7. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11. Старая соляная мельница. Фишборн-Крик

Глава 12. «Бычья голова». Фишборн. Мэйн-роуд

Глава 13. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 14. Психиатрическая лечебница округа Западный Сассекс. Чичестер

Глава 15. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

ЧАСТЬ II. Четверг

Глава 16. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота. Четверг, 2 мая

Глава 17. Норт-стрит. Чичестер

Глава 18. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 19. Уэст-стрит. Чичестер

Глава 20. Мэйн-роуд. Фишборн

Глава 21. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 22

Глава 23. Бычья голова. Мэйн-роуд. Фишборн

Глава 24. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 25. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Глава 26. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 27. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Глава 28. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 29

Глава 30

Глава 31. Мэйн-роуд. Фишборн

Глава 32. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 33. Уэст-стрит. Чичестер

Глава 34. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

ЧАСТЬ III. Пятница

Глава 35. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Глава 36. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 37. «Бычья голова». Фишборн

Глава 38. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 39. Норт-стрит. Чичестер

Глава 40. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 41. Милл-лейн. Фишборн

Глава 42. Саут-стрит. Чичестер

Глава 43. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 44. Окружная лечебница Западного Сассекса. Чичестер

Глава 45. Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Глава 46. Апулдрам-лейн. Фишборн

Глава 47. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Глава 48. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Глава 49

Глава 50. Апулдрамский лес

Глава 51. Коттедж «Фемида». Апулдрам

Эпилог. Год спустя. Апрель 1913 года

Церковь Святых Петра и Марии Фишборнские болота. Четверг, 24 апреля 1913 года

Слова благодарности

Об авторе